# Заметки конструктора

Владимир Александрович Быков

Книга о жизни и работе конструктора по проектированию прокатного оборудования.

ПРЕДИСЛОВИЕ


Много лет на моем рабочем столе лежали блокноты под названием «Дневной план работы». По указанию администрации они регулярно печатались в заводской типографии и заботливо вручались нам перед каждым очередным годом. Планы были разбиты на месяцы, недели и дни с напоминанием руководителям что им делать, кого вызывать, какие и кому давать поручения, что просить и куда звонить в указанные там часы с 8 до 19 (считалось, что позже мы могли обходиться без них).

Не помню, использовал ли я когда-нибудь их по прямому назначению, однако в конце года «план» оказывался заполнен всевозможной чепухой – реакцией на то, что я называю «возмущениями» по разным случаям работы и жизни. Аналогичные блокноты я держал дома. Там сохранились записи более общего философского характера.

Сейчас, по прошествии достаточно длительного периода, мне показалось, что они могут представлять определенный интерес и я решил подготовить их к публикации, предпослав главному содержанию труда некоторые сведения о себе и своей работе.

Для нормального человека нет ничего сложнее усвоения общеизвестных истин. Хорошо подготовленный, при небольшом желании и кое-каких способностях, к восприятию абстрактных знаний в области точных наук, литературы, искусства, он не может даже самые элементарные из них перенести на собственную персону и познаёт сие, как правило, через свершенные ошибки. Кто из нас не испытал неудобств только оттого, что не внял своевременно совету старшего? Кто не был обманут, обведен вокруг пальца по моментам давно известным и не раз проверенным другими? Кто не сказал, не сделал чего-либо, не подумав об очевидно нежелательных для него последствиях? А кто не верил, не надеялся там, где была сплошная демагогия или явная ложь?

Житейские мудрости обычный человек осознаёт лет в шестьдесят, когда нет ни сил, ни стремления. Но и тот, кто взял их на вооружение в молодые годы, проходя по жизни, совершал практически те же, только более масштабные, ошибки, и не столько от незнания, сколько от нежелания знать, похоже, простейших, но несколько другого класса истин.

Вместе с тем не будь их – не было бы и никакого движения вперед. Крупицы полезного выносятся на поверхность в неослабевающем потоке не только неосознанной, но и сознательной глупости.

Так шли и продолжают идти люди по жизни. Так шли по ней и мы.


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. АВТОБИОГРАФИЧЕСКАЯ


ВЫБОР ПУТИ


Я принадлежу к поколению, становление которого проходило в военные и последующие также не

очень легкие годы и поэтому не испытало, по крайней мере, в знакомой мне среде, тургеневской проблемы «отцов и детей».

Мы росли среди людей старой дореволюционной закваски, сохранивших самобытность и человеческую индивидуальность. Делаю решительную скидку на свое возрастное восприятие, и тем не менее могу сказать, что сейчас нет ни таких дворников и милиционеров, ни продавцов и парикмахеров, ни сапожников и точильщиков ножей, какие были в предвоенные и даже в первые послевоенные годы.

Многие из нас еще не осознали огромной инерционности социальных систем. А ведь именно в силу этой характеристики наше столь мощное движение в 30 – 40-ые годы, особенно, связанное с индустриализацией страны, явилось следствием того, что занималось ею первое поколение советских инженеров и рабочих, воспитанных в недрах прежней системы. Они умели и знали как работать на конечный результат и с максимальной пользой. Люди впитали в себя нужные навыки с молоком матери и выбить их тогда не смогли никакие катаклизмы тех лет. Сказалось унижение и оболванивание людей и, по тому же закону, стали убывать их потенциальные возможности уже в следующих поколениях. Не сразу теряли мы культуру, приобретали беспринципность и прочие негативные качества. Шел медленный процесс разрушения личности. Результат его, а ничего другого, есть наша действительность. Также, а не в какие несколько лет, если к тому будет желание, пойдет и ликвидация её последствий. Тем более что строить – не разрушать. Дело много более трудоемкое.

Думаю, и всё остальное положительное того периода поддерживалось старыми кадрами первого и отчасти второго поколения. В стратегическом же плане реальный социализм был прямо ориентирован на растление людей, низведение их до серой массы потребителей, что особо стало проявляться в следующих поколениях, подготовленных полностью вне благотворного опыта дедов и прадедов. Дети воспитываются отцами и матерями, а в наши школьные и студенческие годы они были вполне правильными родителями.

В июле 41 года я, окончивший 6-ой класс 13-летний паренек, вместе с группой таких же мальцов и с нашим молодым учителем физики Михаилом Михайловичем поехал собирать ягоды. Мы прожили в лесу неделю, никаким современным образом не экипированные, без сапог и антикомарина, и под лозунгом: всё для фронта, в который свято верили, набирали по 15-20 стаканов черники. Каждый день уходили за 5-6 километров. К вечеру, нещадно изъеденные комарами, возвращались к месту стоянки с тем, чтобы, сдав до последнего стакана собранное, получить кусок хлеба и чашку супа. Чем питались утром и днем? Наверное, оставшимся от ужина хлебом и кипятком. Не помню ни родительских охов и ахов при проводах, ни окриков учителя. А ведь были мы, привыкшие к свободе, не пай-мальчиками и лезли в воду и разбредались кто куда в лесу, и вечером на стоянке.

Переживали и беспокоились ли за нас? Вероятно. Но у старших того времени было одно глубочайшее понимание – в деле воспитания человека требуется предоставление максимума самостоятельности, уважительное отношение к личности. Это знали тогда, кажется, все взрослые.

Несколько раз меня, спрыгнувшего с подножки трамвая на Уралмашевском кольце, ловил милиционер и лишь грозил при этом пальцем, а один однажды отдал честь, спокойно сказав, что так не должно делать. Позже, уже в послевоенные годы, в центре на улице Ленина можно было почти постоянно видеть милиционера, солидного, с отличной выправкой и с мужественным бронзового загара лицом. Иногда, будучи в городе, норовил под каким-либо предлогом подойти к нему специально и получить исключительно четкий сверх вежливый ответ на свой вопрос. Создавалось впечатление, что я самый уважаемый и любимый гражданин Свердловска. Тогда я относил подобное к советской власти. Сейчас уверенно знаю, оно шло от старого городового.

В учебном 41 – 42 году мы разболтались до невозможного. Что только не устраивали: выключали свет, стреляли из рогаток, играли во всё, что можно было придумать или позаимствовать у соседей. Однако отец нашего физика, учитель математики Михаил Иванович, в ответ на подобные действия не заводился, не выскакивал из класса, а с уважительной на лице улыбкой призывал нас к спокойствию и порядку. Производило ли впечатление такое обращение? Нет. Но как оно сказалось потом, через два, может три года. Он великий учитель, по-другому его не назовешь, прекрасно понимал – добро не может остаться без оплаты.

Лет 25 спустя вызывают меня в школу. Прихожу в учительскую и вижу чернильные физиономии двух своих парней. Разбили случайно чернильницу. Боже, какое возмущение молодой, воспитанной комсомолом и партией учительницы: хулиганы, преступники и, почему-то… лодыри. Стоял растерянный, не знал, что сказать и вспоминал милых Михаилов. Или, в то же примерно время, 10-летняя дочка приятеля рассказала как-то нам про учительницу, поставившую одной девочке двойки по всем предметам за плохое ее поведение на уроке пения. Раз десять переспрашивали: может она перепутала, не так, а иначе было. Нет, говорила, так и было. Не поверил, а через пару лет мой старший сын, после, удивившей даже меня, сверх тщательной подготовки к экзамену по математике, не был допущен к нему из-за не сданного зачета… по физкультуре. В 1946 году весной и тоже после первого курса я четырежды бессовестно эксплуатировал преподавателя математики, чудесную женщину, которая при каждой очередной попытке сдать зачет лишь покачивала головой и, наконец, поставила его, обратив мое внимание на не очень достойный и не столь эффективный способ изучения нужного мне предмета.

Насколько тесно судьба человека связана с его деяниями – трудно сказать. Но едва ли взгляд из будущего на с любовью и душой им сотворенное, равно как и на что-то доброе, сделанное для него, не принес бы ему дополнительных минут удовольствия, гордости или благодарности. А если наоборот? Не связана ли трагически закончившаяся жизнь сына с тем первым потрясением от допущенной тогда по отношению к нему несправедливости?

1943 год был тяжелым. И как-то осенью, за разговорами о жизни, мама предложила мне попробовать поступить в техникум. Поехал во Втузгородок, напросился на прием к директору политехнического и был любезно принят. Получил одобрение и приглашение на второй курс. Однако что-то мне в нем не понравилось и, вернувшись домой, объявил: пойду работать, поступлю в вечернюю школу, а затем сразу в институт. Тут, вроде, не обошлось без протекции. На следующий день отправился на завод Уралэлектроаппарат.

Приняли меня в инструментальный цех учеником-разметчиком. Освоил я профессию быстро. Уже через месяц стал разметчиком 5-го разряда, и впервые почувствовал полезность полученных в школе знаний по математике и геометрии. Снова я оказался среди интересных людей – виртуозов-инструментальщиков, специалистов по изготовлению крупных штампов для вырубки фигурных пластин из электротехнического железа. Штампы были настолько сложны и многоэлементны, что и сегодня не представляю, какой точностью движений и каким терпением нужно обладать для обеспечения сопряжения двух главных их узлов (матрицы и пуансона) по доброй сотне поверхностей с равномерным зазором в сотые доли миллиметра. Однако кое-чего из более простого все же нахватался, и потому с благодарностью вспоминаю те два года за предоставленную судьбой возможность поработать непосредственно на производстве.

Вечерняя школа тоже оставила след в памяти. Или голодные годы войны, или возрастные изменения резко на мне отразились и я настолько потерял память, что произвел удручающее впечатление на своих новых учителей. С гуманитарными предметами дело было конченное, а вот по точным дисциплинам сумел в их глазах исправиться, догадавшись на контрольных работах просить дополнительное время и выводить все формулы и зависимости, начиная с самых азов. В результате школу я закончил с четким разделением предметов, открыв себе дорогу в технический вуз.

Война закончилась. Школьный аттестат получил. От отца, пропавшего без вести в 42-ом году, пришло первое письмо. Я решил увольняться с завода и поступать на дневное отделение Уральского политехнического института.

Мне показалось, что самой модной и определяющей мощь страны была металлургия, и я подал заявление на механический факультет по специальности – «Оборудование металлургических заводов». Так состоялся выбор моего дальнейшего жизненного пути.


ИНСТИТУТ


В институте вавилонское столпотворение. Опаленные войной взрослые мужи, поработавшие на производстве юноши, наивные мальчики и девочки – вчерашние школьники. После военного институтского застоя армия абитуриентов. Только на одну нашу кафедру шестьдесят желающих попробовать вкусить студенческую стезю. Именно попробовать, потому что уже после первого семестра нас осталось ровно половина, а ко второму и того меньше – всего двадцать человек. Они уже и дотянули до конца.

Что такое институт в 45-50 годы? Это годы Сталинских предначертаний, борьбы с космополитизмом, особых разрешений на получение из библиотеки иностранных журналов, разносных по персональным делам комсомольских собраний, начетничества и догматизма на занятиях по политэкономии и основам марксизма-ленинизма. И на фоне форменного насилия над личностью чудо – преподаватели.       Директор института инженер Качко, о котором ходили легенды, связанные со строительством института. Это он на каком-нибудь новогоднем вечере считал долгом поздороваться и непременно пожать руку доброй сотне студентов.

Математик Малышев настолько увлекался своей лекцией, ничего и никого не видя, что студенты по своей надобности свободно покидали аудиторию и возвращались обратно.

Физик Кикоин удивил всех на первом экзамене, разрешив пользоваться любыми пособиями и учебниками, а тем, у кого не было последних, даже порекомендовал сходить в библиотеку. Затем удалился на все время нашей подготовки и, наконец, после короткой беседы с каждым поставил точно такие оценки, какие мы заслуживали в нашем собственном, а потому безошибочном, представлении.

Заведующий кафедрой Пальмов окончил гуманитарный и технический вузы и являл собой пример утонченной вежливости. У него была необыкновенная способность найти в каждом из нас то, что можно похвалить, одобрить. – Вы как всегда абсолютно точны, я к сказанному Вами ничего не могу добавить. – Просмотрел Ваш проект. Необычное решение задачи. – Вы применили оригинальный прием. Я вам этого не читал. Изумительно.

В отличие от Пальмова, читавший нам спецкурс Грузинов, бывший начальник конструкторского бюро Уралмашзавода, был на слова скуп, но ценил в студентах изобретательность и самостоятельность. Он мог поставить пятерку только за одну эту способность. – Сознайтесь, – говорил он, – Вы этого не знали и придумали только сейчас. Студент в ответ мямлил нечто малопонятное, так как и признаться, что ничего не читал по сему поводу неудобно и отказаться от действительно им тут придуманного нелегко. Получал ее, желанную, и выскакивал окрыленный собой, своим учителем и, похоже, на всю оставшуюся жизнь.

Теплотехника – предмет, который мы механики не очень жаловали, сохранилась в памяти по другому. Читавший ее седовласый человек покорил нас регулярным посещением филармонических концертов.

А мода тогда, в конце 40-х годов, на них была необыкновенная и вполне объяснимая. В свердловчан были влюблены, кажется, все знаменитости. Выступления Гилельса и Ойстраха, Иванова и Лисициана, да и собственного оркестра филармонии под управлением Павермана пользовались громаднейшим успехом. Царило послевоенное воодушевление. Вошло почти в норму после второго – третьего выступления на «бис» всем в зале вставать и слушать стоя. На фортепьянном концерте в то время мало известного пианиста Мержанова, бывшего в неописуемом угаре очарованности не то кем-то персонально, не то всем Свердловском, зал стоял целый час. На Лисициана мы бегали смотреть за кулисы и он демонстрировал нам, расстегнув рубашку, работу своей диафрагмы. Не меньшее восхищение у меня осталось от свердловских театров с Глазуновой, Китаевой и Вутирасом, Емельяновой и Мареничем, Ильиным и Максимовым. Посещение любого спектакля с их участием воспринималось большим событием. В помещениях театров чистота и порядок, обслуживающий персонал сверх любезен, публика празднично одета. В буфетах самое лучшее, что можно сыскать в городских магазинах.

Масса поучительного, радующего душу и сердце человека, заставляющего быть лучше, красивее и добрее. Но главное – много хороших умных людей. Учились ли мы у них? Да, но не всему. Становились на ноги, но не так как они. Не обо всем они с нами разговаривали, не все свои знания и опыт могли нам передать. Люди жили двойной жизнью. На трибуне – одни, в служебном кабинете – другие, дома – третьи. Но и дома, даже отец не полностью открывался перед сыном, скрывал свои сомнения, свой взгляд на жизнь либо из собственной боязни, либо боязни за свое чадо: дабы не знал, не проговорился, где не следует. И только мы, одержимые, как все молодые, не знавшие, а только слышавшие о репрессиях да к тому же больше о тех, которые кончались благополучно и где просматривалась вроде и справедливость, говорили то, что думали, и не признавали черное белым, по крайней мере, значительно чаще, чем это могли себе позволить старшие товарищи.

Наша студенческая группа была аполитична и потому из нее никто не вышел ни в партийные работники, ни в крупные руководители, от которых требовалось думать одно, а говорить убежденно другое. Кстати, одна из причин того, почему со временем огромное число способных и талантливых людей оказались за бортом управления хозяйством и страной и у власти становились главным образом одухотворенные не стремлением вершить полезные дела, а болезненным нетерпением подъема по ступенькам ее иерархии. Мы же руководствовались естественным природным принципом здравого смысла. Его часто критикуют как нечто неопределенное, схоластическое. Я же лично им всегда руководствовался и мало, когда не достигал цели. Окончательно утвердился в его правильности много позднее на одном из совещаний и самым неожиданным образом. Зная о моей приверженности данному принципу и постоянном моем упоминании о нем во время споров, видимо, в аналогичной ситуации, один из моих доброжелателей вытащил из ящика стола английский стандарт, открыл его на какой-то странице и в конце приведенных в нем четких и точных требований к изделию зачитал: «и далее – по здравому смыслу».

Что же такое здравый смысл? Да свод неписаных, законом не установленных, но здоровым большинством общества принятых норм и правил. Интуитивное следование накопленному в природе опыту, возможно быстрому и с минимальным числом нежелательных возмущений движению. В любом деле, а что касается поведения человека и принимаемых им решений – тем более, и не только на бытовом уровне, а и в области абстрактного познания.

Так вот мы, руководствуясь здравым смыслом и в силу своей аполитичности, за что не раз были биты, уже тогда, хотя и с юношеской наивностью и верой во всякие святости, нередко давали верную оценку окружающей нас действительности. Знали многое и имели собственное мнение. Другое дело, что знали с определенными сомнениями, ибо в плане реальной оценки фактов были лишены полной информации – величайшего преступления управителей тоталитарной системы, потому что вершилось оно не по ошибке, не по недомыслию, а сознательно для подчинения своим интересам страны и народа. Вершилось нагло и сверх масштабно.

Знали и гордились мощной индустрией, способностью построить за 10 лет гигантские заводы. Восхищались гениальностью Сталина, верно оценившего исходные позиции для своего возвеличивания: что у нас масса талантов для решения поставленной задачи; что в стране огромные запасы золота, скопленного за 300 лет империи Романовых; что подавляющая часть населения страны воспитана на вере в царя – батюшку. Знали, что тридцатые годы никакие в партии не идеологические разногласия и не предательство, а элементарная борьба за власть и нужное ей искусственное создание соответствующей обстановки. Спорили, и пришли к выводу, что партийные догматизм и дисциплина с их демократическим централизмом при 10-ти миллионной партийной армии есть средство держать народ в узде и, при необходимости, послать его без усилий на любое дело: хоть на войну, хоть на стройку. Больше в них нет никакого проку. Издевапись над высказыванием Сталина о марксизме-ленинизме, как науке, без знания которой не могут двигаться вперед все остальные. Смеялись над инспирированной им борьбой с космополитизмом (хотя и усматривали в ней определенный смысл и целесообразность, если бы они не сопровождались доведенными до идиотизма глупостями). Его старческим увлечением вопросами языкознания. Чувствовали и догадывались, что наши обратные потоку официальной пропаганды представления о Марксе и его школярской философии не могли не разделяться другими людьми и если они не известны нам, так только в силу их запрещенности. А теперь, читая Бердяева, Франка, Бакунина, Короленко, убеждаемся, что мы в оценке нас возмущавшего были даже лояльнее, чем наши предшественники.

Естественно, после таких представлений мы не могли не задавать себе вопрос: что делать? Но среди нас не было ни героев, ни борцов, ни способных на диссиденство. Видимо, для этого нужен особый склад характера, какой-то другой более высокий уровень возмущений. Мы же принадлежали к той прослойке не совсем безыдейных, думающих и жаждущих реализовать свои возможности с пользой для себя и общества, не конфликтуя с системой, используя ее слабые стороны, но не кривя особо душой, не вступая в противоречие с собственной совестью. Также , чтобы реализовать себя без лишних ограничений и не быть вне коллектива, вне обсуждаемых кем-то проблем, а отнюдь не по идейным соображениям, мы вступали в партию. Потом обращались в ее высшие органы по вопросам, не имеющим никакого отношения к политике, а только по тем, что считали нужными и важными для дела, для страны и народа. Короче, использовали систему в общечеловеческом плане, и в то же время критиковали ее между собой вдоль и поперек. Мы не пропагандировали партийные лозунги, не агитировали за разные глупости, но и не сопротивлялись им активно, голосовали безмолвно «за» и, не имея за плечами исходного багажа, которым обладали наши отцы и деды, гробили себя, а тем более следующее за нами поколение своей беспринципностью и готовили базу для того, что должно было в конце концов случиться.

В 1950 году я пришел на Уралмашзавод. Направление на него получил необычным способом. На четвертом курсе меня избрали председателем факультетского научно-технического общества. С обществом, кроме поступления на завод, связано еще одно событие. Я позволю себе в порядке отступления рассказать о нем. Оно как-то характеризует общую обстановку того времени и те остатки неформальной свободы, что сохранялись от привнесенного с дореволюционной поры.

В конце учебного года мы выпросили у дирекции института порядка 10 тысяч рублей на 15-ти дневную ознакомительную экскурсию из расчета денег на проезд и пяти рублей суточных. Задумали побывать на заводах Каменска-Уральского, Челябинска и Белорецка. Затея чисто экспромтная без предварительной с их руководством договоренности.

Составил я список желающих и включил туда кроме механиков двух приятелей: Калинина и Бенина. С первым, эвакуированном из Ленинграда, я познакомился еще в школе. Он поступал в институт вместе со мной и учился на энергофаке. С другим, студентом театрального института, нас свело трамвайное знакомство. Оба большие эрудиты, знавшие много того, что не знал я. Конечно, приглашение их в нашу группу, особенно Бенина, являлось с моей стороны нарушением финансовой дисциплины, но чего не сделаешь ради друзей. Лев к тому же горел желанием проверить артистические способности и сыграть роль студента техника.

Накануне договорились о встрече: с приятелями – у меня дома, с остальными – на вокзале. Утром получил пачку денег, каких ни разу не держал в руках. По дороге, вспомнив о приглашении, заехал на день рождения к знакомой. У нее засиделся и прибежал домой, когда друзья уже метали молнии. До отхода поезда оставалось чуть больше часа, а надо с Эльмаша еще доехать до вокзала. Там такая же реакция. Народ возмущен, требует денег. Говорю:

– В вагоне. – Нет. – Кричат. – Давай сейчас.

Раздал быстро без каких-либо расписок и в вагон. Поезд трогается, а вижу только человек пятнадцать – не больше. Начинаю беспокоиться. Слышу в ответ:

– Так деньги же получили – какая забота, можно и по домам.

Экскурсия для половины приглашенных была лишь поводом для небольшой компенсации к их летней стипендии. Единственное успокаивает – мало знакомые люди. Наши все в полном сборе.

Приехали в Каменск-Уральский, и сразу на завод. Узнаем, – для посещения требуется специальный допуск. У нас его, естественно, нет. Все усилия напрасны: барьер первого отдела оказался не пробиваемым. Впрочем, таким он оставался и на все последующие годы.

Погода отличная. Чтобы как-то подпудрить реноме повел ребят на Исеть. Отдохнули, искупались, посмотрели на только что построенный сверкающий свежей краской прекрасный одноарочный железнодорожный мост. Неприятности забыты. Надо двигаться дальше.

На вокзале говорят, что вечернего поезда на Челябинск нет, но можно уехать с соседней станции ночным. До нее восемь километров. Принимаем решение – идти, и по совершенно незнакомой дороге с приключениями добираемся туда в полной темноте. По пути придумываем изменить программу и, дабы улучшить свое финансовое положение, сократить ее до пяти дней и ограничить заводами Челябинска. Суточные моментально увеличиваются до пятнадцати рублей, плюс появляется экономия от поездки в Белорецк.

На следующий день в Челябинске быстро устраиваемся в общежитие одного института. По новому плану к двум заводам (металлургическому и трубному) добавляем посещение тракторного. На каждом принимают с большой благожелательностью. Оформление не больше часа, как будто нас ждали. Видимо, действует необычность команды, ее самостоятельность. Да и можно ли должностному лицу вести себя в подобной ситуации по иному. Клиент обезоруживает и заставляет действовать не стандартно: настолько необычно его поведение. Испытал это не раз, был рад каждой подобной встрече и старался сделать все от меня зависящее, как можно быстрее и с максимальным вниманием.

Группа в Челябинске разделилась еще раз. Теперь уже по другим интересам и вкусам. Одна часть вела себя нормально по-студенчески. Завтракали в институтской столовке, обедали на заводе и после экскурсии возвращались в общежитие. Наша же компания оказалась сборищем сибаритов и гурманов. По утрам мы голодали, в обед обходились парой пирожков. С очередного завода шли гулять по городу, а вечером на ужин отправлялись в ресторан. Конечно, в центральный – «Южный Урал».

В предпоследний день посмотрели как делают разные трубы и отправились в кино. Идем разглагольствуем, впереди в том же направлении двигаются две симпатичные девушки. Наши артисты, а Калинин одно время до поступления в институт тоже подвязался на театральной сцене, во всей красе: завели разговор о литературе, искусстве, музыке. Специально для девчат. Они не могут не слышать их громких голосов. Приходим в кинотеатр. Он соответствует настроению. Перед сеансом играет симфонический оркестр с великолепной программой из популярных произведений, в какой-то части из тех, о которых только что говорили. Усаживаемся за знакомыми, не перекинувшись с ними до сих пор ни единым словом. Также безмолвно расстаемся. Чувствуем, впечатление на них произведено и оно не должно остаться без внимания. Случайность – великолепная штука, но ее надо готовить.

В день отъезда идем втроем по центру города. Вдруг… с верхнего этажа высокого челябинского дома слышим звонкий девичий голос:

– Саша!

Почему он? Понятно. Самый у нас видный, самый авторитетный и его имя в ходе вчерашней болтовни упоминалось чаще остальных. Останавливаемся, ждем. Через минуту выскакивает наша знакомая и приглашает в дом. О, юношеская непосредственность! Как она прекрасна.

Поднимаемся, нас встречает ее подруга. Обе веселые, жизнерадостные. Только окончили школу, собираются поступать в институт и влюблены в весь большой мир и в нас. Угощают чаем. Рассказываем о себе. Мы им, они нам. Сообщаем, что сегодня уезжаем. Обещают обязательно проводить.

Покупаем на оставшуюся пятерку конфет, бежим в общежитие и всей командой едем на вокзал. Ждем провожающих. До отхода поезда остаются минуты, а обещавших всё нет. Мы на втором пути. На первый прибывает поезд из Харькова. Нашему дается отправление, и снова чудо. Они бегут. Протягиваем им с подножки конфеты и машем руками.

Вагон общий. Ресторан при наших доходах не позволяет другого. Забираемся на полки.

– Хотите я расскажу о том, как всё было? – раздается хорошо поставленный, выделяющийся голос Бенина. И он начинает отличную трехчасовую импровизацию с мельчайшими подробностями о всех случившихся с нами перипетиях – образную, превосходно построенную. В вагоне тишина, слышен только стук колес и голос Бенина. Ни одной реплики, ни одного восклицания и обычного в такой ситуации желания что-то подправить или дополнить. В два часа ночи он заканчивает рассказ. Тишина прерывается. С разных сторон несется вопрос:

– А откуда они появились? – кричат и наши, и совсем посторонние пассажиры.

– Из под вагона, – отвечает кто-то, – пришедшего на первый путь поезда.

Люди не спали и безмолвствовали три часа. Эффект соучастия. Много я слышал известных чтецов, но ни один из них не произвел такого впечатления, как Л. Бенин, заведенный на желание доставить удовольствие тем, с кем случайно на пять дней свела его судьба.

На том же курсе весной, прочитав о пуске на Нижнетагильском меткомбинате первого отечественного рельсобалочного стана, поехал на Уралмашзавод пригласить инженера проекта рассказать нам о своем детище. Приглашение было принято. После, провожая Г. Л. Химича домой (жил он недалеко от института на улице Ленина), поинтересовался: нельзя ли диплом делать у них в конструкторском отделе. В ответ не очень определенное:

– Наверное, можно.

Осенью, будучи на заводе, зашел к нему и договорился о теме дипломного проекта и месте практики, на которую поехал как бы от института, но с конструкторской рекомендацией, подчеркивающей важность задания и заинтересованность в нем завода.

Зная, что инициатива не только наказуема, но и поощряется и что с первыми лицами иметь дело приятнее и полезнее, на заводе «Азовсталь» начал не с управления кадров и учебного отдела, а с главного инженера. С его резолюцией отправился прямо в цех, где был принят не бедным студентом, от которого только и есть, что забота о нем, а как представитель флагмана отечественного машиностроения. Установились добрые отношения с начальником цеха, была оказана помощь в ознакомлении с оборудованием и получении всех нужных данных. Вместо положенных на практику двух месяцев свернул ее за 20 дней и предстал перед своим протеже готовым приступить немедленно к дипломному проекту и, как мне по наивности казалось , важному для завода заданию.

Опыт работы в СНТО не пропал даром. И может от него, а может и по другим случаям, я уже тогда пришел к выводу о желательности обращать на дело даже самое казалось бы бесполезное и бюрократическое мероприятие и получать от него хоть маломальскую пользу. Выполнять интереснее и в полного барана себя можно не превращать.

Официальным руководителем проекта был назначен мой будущий начальник – заведующий группы И. И. Кривоножкин, конструктор старой школы и невообразимой дотошности. Он проверял чертежи подопечных вне исключений скрупулезно до последней гайки. Однако меня то пока не касалось. Был предоставлен сам себе, пользовался консультациями и советами всех, к кому считал возможным обратиться с тем или иным вопросом. Особую признательность и уважение я испытывал к Г.Н. Краузе. Конструктору от Бога, с величайшей интуицией на правильное и быстрое решение. Его нестандартные обращения: «Голова, ну разве так можно? – Голова, а не сделать ли нам так?» – и теперь еще с благоговением вспоминаются всеми, кто с ним работал.

Диплом подвигался, пришло время подумать, как в отделе закрепиться и получить направление на Уралмаш. Написал проект письма на имя директора своего института и понес показать Краузе. Тот посмотрел, произнес полувопросительное – «Голова?», взял чистый лист бумаги и за три минуты накатал такую просьбу о направлении меня к ним, что не удовлетворить просителя было просто невозможно. Ни в школе, ни в институте нас писать не учили и науку эту как постигали на службе, так постигают ее и сейчас.

Итак, сомнений нет. Диплом защищен. Жду направления. Обычно распределение происходило за закрытыми дверьми. Но тут, не знаю по какой причине, либо в силу необычности просьбы, либо из любопытства к ее субъекту, вызван я был на комиссию. И вот при мне, не моргнув глазом, председатель комиссии зачитывает письмо и называет кроме моей еще фамилию сокурсника О. Соколовского. Это был удар по моей наивности. Мне казалось, что лгать можно только в одиночку, а тут в присутствии многих, у которых письмо на руках, его можно взять и прочитать. Хотя самому направлению Соколовского был весьма рад. Парень он был самобытный, талантливый и проявил себя впоследствии отличным конструктором с огромными способностями на всевозможные свинтопрульные, как он называл, идеи. К тому же он слыл заядлым рыбаком и непревзойденным вралем.       Вот одна история общей продолжительностью лет, наверное, в двадцать.

Году в 1960-ом во время лодочного похода, после выпитой стопки под уху, Олег рассказал, как будучи в Китае он ловил там необычную рыбу. Поймав первую надо было потрясти ее хвостом над поверхностью воды, его мертвой хваткой заглатывала вторая, хвост последней – третья и так далее. После удочка была не нужна и рыба вытаскивалась из воды как якорная цепь. Учуяв наши сомнения, он в подробностях описал диковинную рыбу, необыкновенные особенности ее хвоста и зубов, приспособленных для самозацепления. Рассказ был настолько убедительным, что не поверить не то что было невозможно, но как-то не хотелось в благодарность за доставленные минуты удивления.

В 1968 году мне довелось самому побывать в Китае. Там на одном из чифанов я задал китайским товарищам вопрос насчет этой рыбки – есть ли она на самом деле в Китае? Китайцы посоветовались, пошептались и сказали: они о такой рыбке ничего не слышали, но позвонят в Пекин ихтиологам и попробуют узнать у них. В конце ужина (удивительная китайская обязательность и оперативность) сообщают:

– С ихтиологами связались, – подобной рыбы в Китае нет.

Заметьте, только в Китае, но может быть есть где-нибудь в другом месте?

Прошло еще несколько лет. Приезжает из Череповца один наш конструктор и показывает небольшую заметку из газеты «Череповецкий рабочий». Оказывается в их Шексне такая рыбка есть и ловится она так, как поведал нам Соколовский, а я вам. Но был ли он в Череповце? Вспоминаю, был. Через некоторое время после возвращения из Китая, в начале 60-ых годов. В «Череповецком рабочем» заметка появилась в конце 70-ых. Сколько же раз рассказывалось об этой рыбке в Череповце, пока не попала она в руки местного корреспондента?

С Олегом мы проработали на Уралмаше наши лучшие молодые годы и сделали немало совместных проектов. Он рано умер. Умер по причине безалаберности. Под тем самым Белорецком на реке Белой мы построили плот. Погрузились на него и Олег, раздевшись и приготовившись к купанию, прочитал нашим детишкам, которых в тот раз мы взяли с собой, получасовую лекцию по технике безопасности на горной быстрой реке. Не прыгать в воду, не опускаться с плота ни спереди, ни с боков, а только сзади, не находиться близко от плота, подплывать к нему по течению и т. д. в том же духе с образными примерами возможных последствий от действий наоборот. Прочитал, и не успели мы оглянуться, как видим – летит Соколовский в воду… Почти прямой удар головой о валун на глубине всего полуметра. Молчал Соколовский два дня. Но какова натура? Первые его слова были обращены к мальцам:

– Ну теперь, надеюсь, вы поняли насколько я оказался прав.

Болезнь развивалась медленно. Слабые головные боли, потом все сильнее и сильнее. Появилась опухоль. Позднее уже перед смертью, разговаривая с врачом, узнал, что трагический конец – результат особой физиологической предрасположенности организма и, что примечательно, свойственных Соколовскому, хорошо известных, черт его натуры: увлеченности и названного выше свинтопрулизма, отсутствия чувства страха и самоконтроля.


УРАЛМАШ


Пятидесятые. Лучшие годы советской жизни. Последствия войны чувствуются все меньше и меньше. Не везде, но во многих городах изобилие продуктов – качественных деликатесных, своих отечественных. В центральном гастрономе на улице Вайнера за 30 минут к праздничному столу приобретается все, что нужно для услады самых привередливых гостей. О Москве, Ленинграде не говорю. Правда, на фоне магазинов с кетовой икрой и красной рыбой стоят еще очереди за мукой, но это скорее отголоски войны. Поезда ходят – можно проверять часы. Билеты покупаю только на вокзале или в аэропорту. В командировке закончил работу и сразу на транспорт, не теряя ни одного лишнего часа. В гостиницу устраиваюсь по звонку с автомата. Вхожу в любую самую респектабельную хозяином, без направления и пропуска. В Магазине на Столешниковом в Москве добрый десяток только одних грузинских сухих вин. Хлеб на улице Горького около «Националя» можно не спрашивать и не тыкать вилкой – свежайший в любой час дня. В небольшом магазине под гостиницей «Москва» продается такое разнообразие колбас, сыров, рыбы, кондитерских изделий и прочей снеди, что до сих пор не могу представить как это все там размещалось. Мало, не везде, но зато есть эталон торговли – можно учиться. Уважительное к тебе отношение не исключение, а почти правило, во всяком случае знаешь много мест, где можно уверенно на него рассчитывать. Заявка в завком на грузовик для коллективной поездки на природу не сопровождается сбором денег, и шоферу, с нами отдыхающему, никто не помышляет даже вручить дополнительную мзду за его труд. Субботники как субботники, а не направления с метлой и лопатой в служебное время, зато билет на елку для детишек – бесплатно. В театре встречают с улыбкой, начиная с кассира и контролера и кончая гардеробщицей. В ресторане обслуживают вежливо, вне зависимости от тобой заказанного. На фоне беспросветной партийной демагогии много от настоящей человеческой жизни. Той, что соответствует и отвечает общепринятым нормам.

Почти каждый день новые положительные эмоции. Во всем стабильность, уверенность. Не все хорошо, но хорошего много. Хрущевские начинания уже видны, но в силу инерции огромного хозяйства еще мало сказываются. Работает отлаженный войной и дисциплиной механизм. Новые заказы. Прокатные станы проектируются и изготовляются одновременно чуть не для десятка заводов сразу. Нормальная работа почти каждый день до 10-11 часов вечера. Партийно-комсомольское управление само по себе, как неизбежное зло, как обязательный налог, – не больше. В работе только дело и дело, даже если ею занимается партком. Нет еще разных функциональных служб, а потому мало справок, отчетов и планов. План один – государственный, и все подчинено его выполнению. Инженер и ученый занимают в обществе достойное положение. В целом рациональность и целесообразность, конечно, если без частностей.

В отделе идет проектирование серии блюмингов, толстолистовых, трубопрокатных станов. Соколовский посажен на детали и выдает по 30 листов чертежей в месяц. Мне с первого дня, учитывая мое почти годовое пребывание в бюро, поручают разработку узлов, а вскоре и машин. За пять лет прохожу весь круг конструкторской практики, на которую сегодня нужно было бы затратить в два-три раза больше. В 1955 году участвую в первом крупном пуске толстолистового стана 2800 на Коммунарском метзаводе, где установлены первые изготовленные по моим чертежам вполне приличные радующие взгляд машины для правки и резки листового металла.

Далее напряженная, прекрасно организованная работа над оборудованием для вновь строящегося по контракту с Индией металлургического завода в Бхилаи. Я инженер по рабочему проектированию рельсобалочного стана. Чертежи по нему в качестве исходных данных для разработки следующих частей проекта высылаю нашим многочисленным смежникам точно по согласованному графику в конце каждого месяца, позволяя себе задержаться максимум до 12 часов следующего дня. Также четко и в соответствии с новыми для нас требованиями экспортной поставки в тропическом исполнении идет изготовление оборудования в цехах завода и у наших субпоставщиков.

Чем можно объяснить такое понимание чувства долга и ответственности всеми участниками работы? Временем? Внешними обстоятельствами? Возможно. Они налагают отпечаток на поведение людей. Но не только и далеко не только. На моей памяти много примеров, когда ясная постановка задачи, подкрепленная сознательным пониманием исполнителями важности и необходимости ее осуществления (а для этого руководителю надо уметь поработать и обратить всех в свою веру), заставляет людей трудиться самоотверженно, не считаясь со свободным временем.

Тогда в 1956 году таким руководителем явился для нас министр тяжелого машиностроения К. Д. Петухов, который привез с собой команду специалистов человек с двадцать. Им то и предстояло вместе с нами разработать развернутый план проектирования и поставки оборудования данного объекта.

Насколько мне помнится, министр за три дня пребывания на заводе произнес не более десяти слов. На предварительном совещании он отметил важность правительственного задания и поручил составить план, обеспечивающий выполнение задания в срок. Представленные ему первый и второй варианты плана он забраковал, сказав, что они не удовлетворяют поставленному им условию, и оба раза попросил подумать и поработать еще раз. Третий вариант был принят.

Что примечательного в этой истории? То, что на совещание привез специалистов (тех, каких нужно) сам министр, ранг которого соответствовал важности задания и его величине. Что министр обратился к высокому уровню сознания специалистов и полностью доверил им практическое решение поставленной задачи, не подвергая их мелочной опеке и не вмешиваясь в технические споры. Что разработанный план поэтому стал собственным планом специалистов, а не выполнять собственные обещания куда труднее и постыднее, чем планы руководства, да еще с неувязками, с тобой не согласованными. Что вся процедура проведения совещания просто не позволяла кому-либо усомниться в нереальности задания.

Готовлюсь на монтаж в Индию. Но неожиданно открывается другая оказия. Принято решение о строительстве Баотоусского завода в Китае и меня назначают уже полным инженером проекта нового стана.

Накопленный опыт позволяет нам со своими молодыми коллегами произвести кое-какие нововведения. Во многом пересматриваем подходы к проектированию и изготовлению оборудования. Сокращаем объем техдокументации по стану почти в два раза. Делаем его на 5 тысяч тонн легче. Проводим большую работу по унификации оборудования и запуску в производство крупными заказами. Обеспечиваем тем однократную подготовку производства по всем однотипным или имеющим какие-либо общие признаки деталям и узлам. Характер изменений сразу ощущается в цехах завода. Оборудование изготавливается быстрее на более индустриальной основе и принципах серийного производства с меньшим объемом подгоночных работ.

Но предоставленная нам со стороны начальства почти бесконтрольная свобода в действиях не могла не привести к нежелательным последствиям. В частности, мы непомерно увлеклись облегчительством оборудования, бездумно бросились выполнять кем-то брошенный лозунг: «Сделаем самые легкие машины». Сделали, а потом долго плевались, возвращаясь на прежние позиции там, где был проигнорирован специфический эксплуатационный опыт. Однако на ошибках учатся и, кажется, прочно и не так уж неэффективно.

Много в те годы было интересного, масштабного, значительного. Высокая стабильность производства. Постоянный его рост, расширение номенклатуры разрабатываемой продукции, повышение ее качества, увеличение мощностей и производительности агрегатов и, главное, практически неизменные в течение 10-ти лет цены. Корректировки касались лишь принципиально новых машин, названия которых отсутствовали даже в прейскурантах.

В этих условиях рентабельность производства можно было поддерживать только за счет планомерного снижения себестоимости изготовления изделий и физического роста объемов производства. Действовал социалистический принцип работы на общий котел. И он неплохо кипел. Кипел до тех пор, пока… Но об этом – позже.

А сейчас несколько слов об отдыхе, которому не мешала сверхнапряженная работа. Тогда царил еще высокий дух коллективизма. Не было индивидуальной разобщенности, что стала наблюдаться позже. Продолжал дуть ветер социалистического равенства не на словах, а на деле. И, как ни странно покажется, падение свойственных тому времени положительных качеств жизни было в какой-то степени задержано предвоенной волной насилия, которая прошлась не только по настоящим людям, но и по большому числу разного рода действительно преступных элементов, а оставшиеся из них пребывали в состоянии, не позволяющем открыто проявлять свои низменные страсти.

Да, было совсем другое время. Но кроме того мы были молоды, молод был завод и это также налагало соответствующий отпечаток на нашу жизнь. Увлекались театрами, классической музыкой. Регулярными были вылазки на природу: зимой на лыжах, летом в лес, на воду. Часто собирались большими и малыми компаниями. Несколько больше, чем нужно, проявляли интерес к вину. Но в компаниях почти постоянно участвовали наши старшие товарищи по работе и потому такие встречи никогда не превращались в попойку. Как по Пушкину, юноша скромно пировал и шумную Вакхову влагу с трезвой струею воды с мудрой беседой мешал. Было прекрасно и голова никогда не перегружалась вином, а только добрыми впечатлениями поучительных разговоров.

Наиболее же сильные воспоминания от свободного времени тех лет связаны с почти ежегодными речными походами во время летних отпусков. Начальство знало нашу слабость к такому отпускному времяпровождению и в порядке признания, видимо, неплохой нашей работы шло навстречу.

Мы не были настоящими туристами и не занимались разработкой маршрутов. Специально к ним никогда не готовились и решали вопрос о предстоящем пути следования буквально накануне отправления, используя в качестве главного пособия политическую карту Советского Союза и что-то случайно прочитанное или услышанное. Вместо же основного туристского документа использовали письмо за подписью директора завода с просьбой ко всем органам партийной и советской власти оказывать нам всяческое содействие. Текст письма был составлен нами один раз и затем многократно перепечатывался с изменением время от времени только фамилии его подписывающего.

Письма эти, правда, почти никогда не использовались по прямому назначению и обычно вручались на память при подходящем случае кому-нибудь из местных жителей, а так как добрых людей на Руси много, то мы со временем стали забирать с собой по нескольку экземпляров и, передавая их, прославляли мощь и величие нашего завода. Должен сказать, что подобный подарок производил ничуть не меньшее впечатление, чем отдаваемая в дар лодка или другая туристская принадлежность.

Цель походов – оторваться от цивилизации, всех ее режимных, бюрократических, прочих прелестей и обрести не придуманную, а настоящую свободу наедине с природой, с ее не критикуемой разумной рациональностью и красотой. Поскольку мы не вооружались должной экипировкой, то выбирали такие пути, которые соответствовали нашим возможностям по безопасности и вместе с тем были бы достаточно экзотическими и пролегали вне организованных, а потому казенных, маршрутов, по крайней мере, в тот период, когда мы по ним следовали.

Первый наш поход состоялся в августе 1953 года по рекам: Пышме, Туре, Тоболу от Талицы до Тобольска. Участвовали в нем Мальков, Краузе, Нисковских, Валугин, Муйземнек. Всего 11 человек и пес Аргон.

Стояла изумительная абсолютно безоблачная и жаркая погода. Места в то время еще были дикие, путешествующих людей мало, а рыбы и дичи вполне достаточно. Шутки и смех, различные истории сопровождали нас на всем 700-кило-метровом маршруте. Закончился он тем, что мы привезли с собой в Свердловск целую машину мамонтовых костей и затем не поленились часть из них даже передать в городской краеведческий музей.

Этот поход заразил нас, и в течение последующих двух десятков лет проводили отпуск только таким образом. Мы плавали по Уфе; Нице и Туре; Юрюзани; Сары-Кокше и Бие; Кизиру, Тубе и Енисею; Пелыму и Тавде; Белой; Чулыму; Сылве; Косьве и Тыпылу в составе почти постоянной команды, в которую входили: Нисковских, Соколовский и Вараксин.

В разные годы к нам присоединялись и другие товарищи, когда кто-нибудь из постоянной группы не мог принять участие, но всегда старались поехать вчетвером: мобильно и выгодно (такси – одна машина, одно купе в поезде, одна лодка), благоприятно и чисто психологически.

Походы – это ни с чем не сравнимая удовлетворенность и удовольствие, активный насыщенный бодростью и силой отдых, поднимающие жизненный тонус очень добрые и, в отличие от других событий, сверх крепкие до мельчайших подробностей воспоминания на долгие годы, а может и на всю жизнь.

Мне нравилось в них всё. Часы подготовки с авантюрным прожектерством и несусветными планами. Транспортные коллизии. Ловля рыбы и охота. Вечерние костры с пустой болтовней и серьезными разговорами. Встречи и беседы с местными жителями, с их довольно часто удивительно краткой и верной оценкой политических и других событий жизни. Даже те случаи, когда мы хотя и не совсем тонули, но были близки к этому.


РЕЛЬСОВАЯ ПРОБЛЕМА


Начинались шестидесятые годы. Работа шла полным ходом и мы ежегодно запускали в эксплуатацию не менее двух спроектированных отделом прокатных комплексов. Росли объемы производства, расширялся завод, пускались новые цехи. Но уже стали появляться возмущения далеко не тактического порядка. Раскрученный в первые послевоенные годы маховик, под воздействием болтливо организованных и плохо продумываемых решений Хрущевского руководства, начал заметно снижать обороты. Больше всех, конечно, жал на тормоз сам Н. Хрущев, однако со временем, как положено, ему стали помогать его ставленники. Организованные и вовсю разрекламированные ими совнархозы в условиях тесно взаимосвязанного единого хозяйственного механизма страны оказались недееспособными. В первую очередь это коснулось новой сложной техники и в том числе нас.

Вопросы пришлось решать одновременно во многих центральных организациях. Различные комитеты, наделенные правами координирующих органов, начали не приказывать, а просить. К такой форме никто не привык и потому любое дело требовало многократных обращений в центр, а в порядке арбитража даже выхода непосредственно на отраслевые отделы ЦК КПСС. Резко увеличился поток командированных в Москву и билет на транспорт уже приходилось покупать заранее. Прикрываясь совершенно не свойственным системе словом демократия, в экономику стали втаскивать чисто партийные методы управления, что немедленно проявилось в постановке нереальных задач и таких же нереальных сроков их исполнения.

В 1961 году министр путей сообщения Бещев вышел в ЦК и правительство с предложением о коренном улучшении дел в области путевого хозяйства и таком же повышении качества рельсов. Проблему тут же раскрутили до партийных оборотов. Я и мой непосредственный начальник – заместитель главного конструктора по станам горячей прокатки К. Корякин – были вызваны в Госплан. Перед заводом поставлена задача создания в 1963 году сразу трех цехов по производству термически обработанных рельсов в объеме 2-2,2 миллионов тонн ежегодно. Наши доводы о том, что еще не проведены необходимые и абсолютно обязательные для сего экспериментальные работы, не дана оценка целесообразности внедрения при этом трех различных технологий, на одном заводе нет свободных площадей и что вообще в такие сроки мы ничего еще не строили – не были приняты во внимание. Через несколько дней завод получил подписанное распоряжение.

Потерпев фиаско на организационной стадии, мы тут же наметили контрудар с упором на техническую часть проблемы. Жаркие споры вокруг уточнения программы и придания ей надлежащего вида продолжались почти два года. Дошло до того, что мы вынуждены были, убедившись в безрезультативности письменных и устных доводов, разработать по одной из предложенных технологий проект специально для центра. И только, написав тушью на кальках чертежей о недопустимости его промышленной реализации, сумели доказать Москве необходимость предварительного строительства опытного агрегата. С мнением конструктора пока еще считались. Аппарат уже научился его насиловать, но не взял на себя, как это случилось позже, функции проектантов. Помнил слова зампредсовмина В. Малышева, который, рассказывали очевидцы, внушал своим министрам не руководить проектированием и не мешать конструкторам, а, выслушав их, уметь быстро выполнить то, что они попросят. Авторитет конструкторской подписи возымел действие.

В 1963 году ничего построено не было, а только подготовлено новое постановление ВСНХ с уточненными объемами строительства и новыми сроками.

Однако проблемы этим не закончились и, чтобы завершить данную эпопею скажу, что головное термоотделение для объемной закалки рельсов на Нижнетагильском меткомбинате мы пустили в 1966 году. Второе по такой же технологии на Кузнецком меткомбинате – в начале 70-х годов, предварительно построив для этого новое отделение по отделке рельсов. А намеченный тем «уточненным» постановлением пуск последнего на комбинате «Азовсталь» состоялся спустя еще более десятка лет уже в годы Горбачевского правления.

Конечно, решена огромной важности задача: Россия и Украина получили возможность производить почти в полном объеме рельсы в 1,5-2 раза более долговечные. Но как же безобразно она решалась? Ведь всё можно было закончить лет в 8-10, а не в 25. У меня же на нее ушло более половины сознательной жизни, хотя было немало и других забот.


ПОЕЗДКА В КИТАЙ


В 1968 году, когда отношения с Китаем вконец испортились, меня неожиданно и необычно быстро командировали туда для разбора предъявленной нам рекламации по оборудованию упомянутого рельсобалочного стана, поставленного в Китай в начале 60-х годов. О судьбе его мы ничего не знали и вот первая весточка. Не очень приятная, но все-таки говорящая о некоем движении, а для меня лично сделать что-либо и не видеть результата – нож острый. Никогда не удовлетворялся процессом работы, считал ее завершением только конечный итог и всегда критиковал своих младших коллег, особенно представителей от науки, среди которых удовлетворенность движением в последние десятилетия советской системы с ее непомерной формализацией труда и такой же отчетностью получила особо болезненное распространение. Научные труды, диссертации, первые этапы работ кроились настойчиво и быстро, а дальше без сожаления всё бросалось на полдороге и начинались с такой же заинтересованностью разговоры о новой теме.

В загранкомандировку лететь ли ехать в те времена позволялось только через столицу, министерство и ЦК. Прочитал в Москве показанную мне китайскую рекламацию и заявил, что в ней оборудование не только Уралмаша, а и наших смежников и что по их браку я в Китае никаких вопросов решать не буду. Нужно немедленно дополнительно командировать соответствующих специалистов. По ним, как водится, ничего пока не предпринято.

Прилетели в Пекин. На первой же встрече с торговым советником делаю ему аналогичное заявление, поскольку исходная информация шла в Союз от него. Он вроде согласен, говорит примет меры. На следующий день на посольском ЗИМе отправляемся на встречу с китайцами. Те превосходно проинформированы, похоже, четко представляют нашу неподготовленность и предлагают сразу ехать на площадку в Баотоу, там рассматривать их претензии по оборудованию и в первую очередь как раз то, по которому нет наших специалистов. Объясняют нам, что у них так намечено, что мы о таком порядке давно поставлены в известность и что изменить его сейчас никак нельзя: нет каких-то рабочих, какого-то крана и еще чего-то нет. Идет с их стороны явно издевательская игра, но формально всё правильно. Наш торгпред говорит что-то невразумительное: дескать, специалисты вызваны, уже едут. На обратной дороге высказываю ему свое возмущение:

– Какие специалисты, откуда едут? – Только позавчера в Москве первый раз поставил этот вопрос и знаю, что ничего еще не сделано.

Так продолжается дня три. Каждый день ездим на встречу с китайцами и толчем воду в ступе. Торгпред зажат в угол и ничего не может уже предложить мало-мальски приемлемое. Китайские товарищи настаивают и просто вынуждают его отправить нас в Баотоу. Билеты на поезд, сообщают, куплены, гостиница заказана и т. д. Тем временем накаляется общая обстановка в Пекине, маодзедуновская культурная революция в полном разгаре. Посольство уже два дня блокировано. На встречу с китайцами пробиваемся сквозь плотную толпу, расступающуюся только для проезда автомобиля. В день же отбытия из Пекина (всё предусмотрено и неплохо исполнено) сопровождающие вывозят нас на вокзал через задние ворота посольства по темным и безлюдным переулкам.

В Баотоу поселяют в отдельные номера, предоставляют отличный по предварительному заказу стол с поваром, специально вызванным для того из Пекина. Начинаются переговоры . С нашей стороны участвуют кроме меня помощник советника и заместитель главного металлурга Уралмашзавода. С китайской – специально подготовленная и проинструктированная до последней запятой команда. В ней ни одного специалиста из тех, кто учился в Союзе или работал с нами при проектировании и изготовлении оборудования стана. Главная цель команды – придать данному акту политическую направленность и на основе прецедента, о котором мы узнали ранее в Пекине, в максимально возможной мере обвинить нашу страну в преднамеренно будто организованной Хрущевским руководством поставке в Китай заведомо бракованной продукции. Суть прецедента в том, что рядом недостаточно осмотрительных советских специалистов, приехавших в Китай до нас, были составлены по аналогичным претензиям протоколы с отражением в них под видом дефектов сугубо формализованных отклонений от чертежей при изготовлении оборудования, подавляющая часть которых к браку никакого отношения не имела. В результате у китайской стороны оказался приличный набор таких односторонних документов без какой-либо оценки степени влияния всех этих отклонений на действительную работоспособность соответствующих изделий. Получив их в руки, китайцы стали ими, где можно потрясать, а от дальнейших переговоров уклоняться.

Когда я прочитал один из таких протоколов, подписанный насосниками из Бобруйска, то был поражен. Для не очень посвященного человека получалось, что они поставили не насосы, а железный хлам. Это китайцам было и нужно.

Подобный результат нас абсолютно не устраивал, хотя пресловутый прецедент, мы понимали, значительно усложнял положение. К счастью, мы оказались достойными полемистами и после двухнедельных переговоров, из которых одна ушла на величайшую болтовню, а вторая – на протокольную ее запись, нам удалось, руководствуясь принципом здравого смысла, полностью окрутить китайцев, приняв всё, что нужно как в плане тактики рассмотрения рекламации, так и общей стратегии. При дальнейших переговорах стало даже жалко наших коллег. В конце концов они были исполнителями чуждого им приказа, пешками в политической игре, а она оказалась нами дезорганизована.

В Пекин после месяца пребывания в Баотоу мы приехали победителями. С полным документом, отражающим не дефекты, а отклонения от чертежей и с точной процентной оценкой их влияния на работоспособность конкретных узлов стана. Оставались чисто коммерческие вопросы, но они китайцев, похоже, не очень интересовали. Бобруйские же товарищи со своим нелепым протоколом как подошли к берегу, так на нем и сидели.

А вообще, вне той «культурной» свистопляски, китайские инженеры оказались вполне грамотными и деловыми специалистами. Будучи в Китае снова в 1986 году, уже совсем в другом, я установил, что они пустили рельсобалочный стан в 1969 году, причем пустили необычным способом, без нашего участия, своими собственными силами. Единственный известный мне случай, когда подобной величины объект сдавался в эксплуатацию без помощи его изготовителя и проектанта.


БАЛОЧНЫЙ СТАН


Заканчивалось очередное десятилетие. Сделано было немало. Кроме работы над термоотделениями спроектировали и запустили серию мощных блюмингов производительностью по 5-6 млн. тонн в год, На Орско-Халиловском меткомбинате смонтировали крупносортно-заготовочный стан, на Кузнецком – отделение для отделки рельсов. Провели работу по реконструкции большого числа старых прокатных станов. Строили и вводили в эксплуатацию станы за рубежом. Однако это были частные отраслевые дела. Они радовали, но удовлетворенность ими уже не перекрывала назреваюшего и всё усиливающегося беспокойства общим состоянием страны.

В угоду прожектерско-утопическим желаниям и, кажется, при полном непонимании основополагающих принципов социалистического хозяйствования и законов мироздания, наши горе-управленцы и экономисты в ответ на ставшее заметным отставание от запада занялись подготовкой разного рода мероприятий по оживлению экономики. И они, во всей своей несуразности, алогичности и элементарной порой безграмотности были низвергнуты в 70-е годы на страну и наш бедный, терпеливый, не способный к быстрой реакции народ.

Конечно, в истории ничего не совершается скачкообразно. Последнее свойственно лишь революционерам и перестройщикам. Мир же развивается по законам непрерывных функций, кривая которых может резко возрастать или опускаться, но этим ее участкам предваряет относительно медленный и плавный подход. Так и здесь пик глупости готовился, развивался и поднимался все предшествующие 50 лет. Главное в нем то, что лозунговый догматизм, который до этого в основном царил в недрах партийных структур и относительно мало сказывался в реальной жизни, а, вернее, сдерживался ею, прорвал, наконец, плотину и ринулся на жизнь со всей своей разрушительной мощью, ломая и круша всё, что встречалось на его пути. Не могу, да и не способен дать полную характеристику тому периоду, но что касается производства – постараюсь сказать.

Социализм отнюдь не советская власть и электрификация всей страны. Социализм – это величайшая сознательность масс. Естественная необходимость для блокирования его органического недостатка – общественной собственности, ее ничейности.

Однако вместо планомерной борьбы за подъем самосознания людей и вывода их на понимание того, что общественное – мое, те, кто особо жаждал жить при социализме, в силу ограниченности и развращенности своего ума, взяли на вооружение второй такой же блестящий по глубине Ленинский лозунг. Социализм – это учет. После чего стали во всё увеличивающихся размерах контролировать и учитывать, что можно придумать: через план, отчет, разные показатели. В 70-е годы люди окончательно были вытолкнуты на абсолютно ими осознанное: казенное – не мое. Об исключениях не говорю. Вытекающие отсюда падение потенциальных возможностей людей, их неумение качественно работать и жить, неспособность к нестандартному самостоятельному мышлению и принятию решений пошли устранять с помощью масштабных систем – вроде управления качеством продукции или постановки ее на производство и т. д. В результате получили не качество, а бумажный вал. Прямые его последствия – черт с ними. Как в любом негодном деле важны косвенные: люди, причем в первую очередь те, кто определял мощь и дееспособность страны, ее ученые, конструкторы, инженеры были низведены до положения чиновников.

В не лучшем состоянии оказался и рабочий. Теперь ему ничего не стоило без досады на себя и без возмущения на начальство, в угоду плана и «железной необходимости» закончить работу 30 числа, забить, как гвоздь, не только шуруп, но и болт. Положить на грязь асфальт, привезя его из кучи, заготовленной в прошлом году. Заштукатурить стену раствором, что был свален в ящик неделю назад. Красить другую вне зависимости – готова она для того или нет.

Исправление чего-либо совсем недопустимого превращалось в проблему. Вместо того, чтобы потратить лишний рубль на ликвидацию дефекта, приходилось поставлять заказчику явный брак. Потом открывать дополнительные заказы, изготовлять новые узлы стоимостью в тысячи рублей и заменять ими негодные на монтаже. Зато все по плану. Однако это были только цветочки.

Положение многократно усугубилось, когда пожар нарастающей неудовлетворенности производимой в стране продукцией, ее низкой конкурентоспособностью решили погасить бумажной аттестацией потребительских свойств изделий, а по аттестационному показателю, так называемой категории качества, устанавливать ее цену. Не через рынок, а через бумажку, подписи должностных лиц и гербовые печати. Это было в несколько раз более серьезнее. От нее нельзя было отвертеться: вопрос касался благополучия предприятия и его трудящихся. Инженеры и экономисты ринулись в бой. Показатели качества обрели реальную силу, и новая техника полилась как из рога изобилия.

Свежий номер чертежа на машину, в которой изменена одна деталька, подкрепленный новыми техническими условиями с новой кучей подписей и печатей, – вот что стало являться основанием для новой цены. Но основание не цена, и в Москву ринулась армада мальчиков и девочек, а порой и вполне солидных мужей и дам для нужного продвижения бумаг и выколачивания приемлемой цены. Ринулись с подношениями и подарками. В Москве, кажется, были куплены все, кто держал перо в руках и круглую печать в кармане. Именно в то время правительство вместо создания специализированных производств начало стимулировать с удовольствием принятую на местах программу производства товаров народного потребления на «Уралмашах». Зачем покупать подарки, когда можно иметь собственные и в полном наборе. Какой-нибудь дорожный знак для маленького чиновника – автомобилиста, стиральную машину – его старшему брату, телевизор или холодильник – министру, а уж в Совмин – мебельный гарнитур.

Вспоминаю, как мы с главным конструктором машин непрерывного литья В. Нисковских, ничего не понимающие в подарочном буме, привезли в одно учреждение «малютку» и, полагая по наивности, что она ему нужна для мелких постирушек, оставили ее, не найдя нужного начальствующего товарища, не то в приемной, не то в бухгалтерии. Потом позвонили ему и, выслушав (правда, весьма вежливый) выговор за нашу несмышленость, перетащили машину в свой номер гостиницы. Оттуда начальник забрал ее сам с усмешкой на устах и благодарностью за наш труд.

Цены стали расти как грибы после теплого дождя, а производительность и качество изделий валиться дальше вниз. Задолго до перестройки была подготовлена шикарная исходная база под деревянный рубль, так образно кем-то названный, чтобы исключить неудобное сочетание слов. На самом деле наш рубль был тогда бумажный и в прямом и в переносном смысле.

Пятнадцать лет играл концерт, низвергая на страну какофонию всевозможных организационных новаций, комплексных программ, единых систем, коллективных договоров, смотров, починов, новых форм соревнований. И, в довершение, сотен тысяч государственных, отраслевых и заводских стандартов на тему: как проектировать, ставить на производство и снимать с него, внедрять и отменять, сочинять и писать, согласовывать и утверждать. Не была затронута разве только одна тема – как любить.

Параллельно стала ухудшаться и вся инфраструктура жизни. Катастрофически падать нравственность и расти преступность. Вырабатываться неверие и пренебрежительное отношение к обязанностям. Среди горы глупых и бестолковых распоряжений невозможно было разглядеть толкового и потому все они пошли выполняться предельно формально. В производственную среду стали все в большей и в большей степени внедряться чисто партийные методы работы: болтовни, общих лозунгов, пустых мероприятий и таких же отчетов.

Критиканство всего и вся процветало уже не только на кухне в кругу друзей, но и в служебных кабинетах. Законную силу приобрела реплика начальника: «Я согласен – очередная дурость, но давай ее сделаем, прошу тебя – выполни, не порти себе и мне кровь».

Но так в частной беседе. На трибуне, в официальной обстановке по-прежнему процветали лицемерие и демагогия, восхвалялся социализм и поносился загнивающий капитализм.

И вот в такой обстановке, когда казалось работать было совсем невозможно, мне удалось сделать, судя по всему, последнюю свою значительную работу.

Каково же могущество природы. Ведь если бы мы бросились беспрекословно выполнять даже малую толику того, что выпущено на нас в то время, можно было остановить всю страну, а она худо бедно жила: строила КАМАЗы и БАМы, добывала нефть и уголь, производила сталь и прокат. Везде и вопреки работала природная человеческая страсть к делу.


Итак, мы приступили к проектированию балочного стана. В наших планах он появился много раньше, но тут, кажется, взялись всерьез.

Проект в той обстановке бюрократического разгула стоил мне неимоверных усилий и нервного напряжения. Споры о том, как его делать, в каких объемах механизировать и автоматизировать, как оформлять чертежи и прочую документацию шли жаркие и с прямым начальством по существу, и со всеми многочисленными консультантами и контролерами от техники. Проект мне удалось протащить полностью в том виде, каким он был должен быть – без дурацких новаций Госстандарта. Спор я вытаскивал с любым контролером на уровень высокого начальства и там, опираясь на здравый смысл, известный прецедент и даже китайский опыт ведения подобных разговоров, добивался своего. В конце концов контролерская команда от меня отстала, однако отношения с ней были испорчены и восстановлены много позже, когда лед тронулся и под давлением практиков Госстандарт стал отступать и отменять кое-что из придуманного.

Проект был согласован и утвержден только там, где положено и на нем не было ни одной лишней подписи. В целом же дело шло туго, прерывалось откладывалось и начиналось вновь. Также с перерывами началось изготовление оборудования в цехах завода.

Но вот случай! На горизонте появляется человек, мало мне известный, – недавно избранный первым секретарем Свердловского обкома КПСС Б. Ельцин. Более подходящий объект для своего становления на новом посту едва ли он мог найти в области. Новый стан, 40 тысяч тонн одного технологического оборудования, километровой длины цех. И, как положено, соответствующий большой объем других общезаводских и даже городских сооружений.

Осенью 1976 года Ельцин собирает в Нижнем Тагиле совещание с участием всех главных исполнителей: проектантов, конструкторов, заводчан, строителей, и ставит задачу построить цех в следующем году. Не часто я уезжал с совещаний удовлетворенным. На этот раз был не то что восхищен, а даже несколько влюблен в руководителя. Уверенность, напористость, четкая формулировка стоящих перед участниками задач. Отличная память: названы десятки фамилий, причем в одном ключе без пропусков, а не так, как водится: большого начальника – по имени отчеству, поменьше – фамилия, а кого-то и просто – директор.

На многих затем в течение следующего года я присутствовал разного рода совещаниях с участием главных лиц области и Нижнего Тагила и каждый раз устанавливал для себя – насколько он сильнее и нестандартнее своих помощников и значительно больше, чем вытекало из того закономерного, что он первый.

В октябре обсуждался вопрос о дате пуска стана. Собравшимися были высказаны сомнения: многого не сделано, есть целые участки не смонтированного оборудования, нет главных приводов из Харькова и т. д. В этом году не пустить, надо переносить. Поднимается Борис Николаевич и произносит примерно такую речь. «Электрические машины готовы, доставка их организуется под нашим контролем. Беру его на себя. Оставшееся оборудование с Уралмаша – не вопрос. Директор завода Ю. Кондратов обещал доставить сюда на трайлерах в собранном виде. Ставьте прямо на фундамент. Пускать в следующем году – плохо, не по-нашенски, не по-уральски. Столько затрачено труда, готовность высокая. Нет, давайте еще не поспим и сделаем, уверен – сделаем».

И после некоторой паузы: «Но, не крутануть ли нам его чуть раньше: Новый год, надо поднимать бокалы с шампанским, а мы тут будем возиться. Давайте пустим… ну хотя бы числа 19». Выходим ошарашенные магическим числом.

– Почему 19-го ? С чем он его связал ? С субботой, с воскресеньем ? Так можно и 26. Подготовиться открыть бутылку – времени хватит.

Тут кто-то вспоминает: 19-го день рождения Брежнева.

Уверен, любой из тогдашних секретарей в подобной обстановке объявил бы:

– Пустим к дню рождения нашего дорогого Л. И. Брежнева.

Другой случай. Зимним вечером иду с работы. На углу черная «Волга». Подхожу к ней. Из соседнего магазина навстречу Борис Николаевич. Спрашиваю: – Как он находит наш магазин? – Ничего, – отвечает, – но нет молока. – Ну, не так страшно, все-таки вечер, и вообще с молоком последнее время стало лучше. – А вот что мы устроили с продажей вина? Слышу на-днях в трамвае разговор: «Работа есть и надо бы остаться, а вынужден убежать купить бутылку встретить приятеля». – Не унизительно ли для человека, когда кто-то начинает распоряжаться его свободным временем? – Странно. Все вроде за, а вы… – Надо подумать.

Тоталитарная система выработала своеобразную линию поведения больших руководителей. Неглупые по природе, дабы не нарваться на обычную человеческую реакцию, на то или иное возмущение, они вынуждено держали в себе информацию как бы записанную на пленку, которую можно прокрутить и в любом месте остановить. Потому каждое их прилюдное выступление всегда в рамках сегодня принятого и дозволенного. Никакого собственного даже самого маленького Я. Только воспроизведение записанного. В каком угодно порядке, но с пленки. Действовал внутренний железный приказ. Ни слова своего – только из записи, зарегистрированной, проверенной, на сегодня затвержденной. Человек превращался в магнитофон, управляемый кнопками, которые следует правильно нажимать и отлично помнить какую нажимать и в какой последовательности.

История вытащила заметно вперед из застойного болота высокого функционерства, пожалуй, одного Ельцина. И, как мне вспоминается, сделала это намного раньше, чем он стал известен всей стране.

Однако парадоксы жизни уникальны, особенно по отношению к тем, кто с гениальной маниакальностью стремится к ее насильственному изменению. Известное замечание Маркса к высказыванию Гегеля об исторических событиях, о том, что первый раз они свершаются, как трагедия, а второй, как фарс сильнее всего ударило по самому автору. В огне его идей сгорел не храм, а миллионы человеческих жизней и остался не пепел, а миллиард растленных утопической болтовней живых человеческих душ. Идеологи социального переустройства мира сверх самоуверенным прогнозированием будущего подготовили лишь величайшую базу для критики. Прогноз не доказательство – он может свершится, а может и нет и потому воспринимается правильно, когда высказан с некоей осторожностью, как возможная гипотеза. Ими же прогноз был преподнесен человечеству с не представляемой самоуверенностью, настойчивостью и озлобленностью.

Ельцин, каким бы нам не представлялся, воспитанник старой школы. Она чувствуется во многих действиях. Его начальные замыслы оказывались весьма успешными и впечатлительными, но касались они больше актов разрушения. Задача созидания, как и следовало ожидать, оказалась проблемкой куда крупнее, чем построить цех.

Тогда в 77 году стан мы пустили, как просил Ельцин, 19-го декабря. Пустили по установившимся давно твердым правилам. С недоделками, с не полностью отлаженными системами электропривода и автоматизации, а кое-что из них даже на времянках. Однако дело было сделано и сделано вопреки планам двух главных министерств: Тяжмаша и Минчермета. Они самоустранились и стан фактически тянула область. Уралмаш нарушил ряд министерских планов. Борис Николаевич взял под защиту нашего директора и уговорил его изготовить всё оставшееся оборудование стана(20 тысяч тонн) в три квартала года.

Не знаю истинных причин ухода Кондратова с поста директора, но возможно, одной из них были те 20 тысяч, изготовленные помимо планов министерств.

Что такое монтаж и пуск крупного комплекса? И прежде, что такое сам прокатный стан?

Это почти сотня машин и узлов, установленных в одном потоке и связанных между собой соответствующим количеством разных транспортных механизмов. Это широчайщая номенклатура комплектующих изделий, средств электропривода и автоматики, добрая половина из которых заказывается, как и основное оборудование стана, по индивидуальным проектам. Это высокая надежность оборудования, работающего в исключительно напряженных условиях, большой динамики и знако-переменных нагрузок долгие годы, а то и десятилетия без выходных и праздничных дней с редкими остановками на профилактику и ремонт.

На станах катается металл: рельсы, балки, швеллеры, полосы и листы, без которых немыслимы ни современная техника, ни наш быт. Станы – весьма высокопроизводительные агрегаты, некоторые из них дают по пять и более миллионов тонн проката в год. В весовом отношении – в несколько раз больше годовой программы (речь идет только о металле) такого гиганта машиностроения, как Волжский автозавод в Тольятти. Завод и один стан!

Главное назначение его – удовлетворить потребителя не внешней характеристикой, собственной статью, красотой, малым весом или низкой ценой, а теми свойствами, которые определяют, что и с какими затратами будет делаться на нем. Здесь возможность экономии каких-нибудь рублей на каждой тонне или метре проката, помноженных на миллионы тонн и сотни километров, оборачивается суммами, далеко превосходящими затраты на повышение незаметных при первом взгляде внутренних качеств стана.

Прокатные станы сугубо индивидуальные изделия. Они делаются единицами. Их машины не имеют ни головных образцов, ни опытных партий и призваны проявить всё придуманное в них с первого предъявления. В этом главная особенность работы по их созданию, а затем по монтажу, пуску и освоению.

Стана до его сборки на заводе и монтаже на рабочей площадке никто не видел и представления о нем были чисто бумажные. Возможности сборочных цехов ограничены и собрать в них удается лишь отдельные машины, да и то не полностью. Об испытаниях, хотя бы как-то приближенных к будущим проектным режимам, вообще говорить не приходится. На заводе узлы собираются на уровне пола цеха и часть из них приходится поднимать высоко вверх на подставках и промбалках. Тем самым они как бы увеличиваются в своих размерах. На монтаже же, после установки на фундамент, большей частью уходят под землю и потому теряют заводскую монументальность. Другие, наоборот. Рядовые по размерам на сборке, будучи смонтированными под крышей цеха на эстакадах, которые на заводе вовсе не собирались, превращаются в грандиозные сооружения. Поэтому свой реальный, а не воображаемый облик, объект начинает обретать только на монтаже и в отдельных частях, которые превратятся в нечто целое лишь непосредственно перед пуском.

Отсюда наиважнейшая задача конструкторов заключается в том, чтобы на основе разрозненных впечатлений по результатам сборки, монтажа и первых этапов опробования механизмов обнаружить возможные неувязки, ошибки и недоработки и как можно быстрее их устранить. Обычно такая работа выливалась в срочную разработку и изготовление дополнительных узлов, которые втискивались в программу завода, нарушали его нормальный ритм и доставляли неудовольствия производственникам. Тем не менее подобные мероприятия всегда встречались с полным пониманием руководством завода и никогда не сопровождались обвинениями в наш адрес. Даже тогда, когда мы, используя ажиотажную предпусковую обстановку, старались протащить что-нибудь впрок не из-за ошибок, а в порядке будущего улучшения характеристики объекта.

Конечно, не все удавалось схватить и что-то обнаруживалось при пуске. Особенные же беспокойства вызывались теми машинами и узлами, причем, как правило, наиболее сложными, что поставлялись прямо с колес, да еще в последние дни, когда сделать и подправить что-либо не было никакой возможности. Выкручивались однако, что-то придумывали, и не помню, по крайней мере, из мне известного, чтобы стан при пуске останавливался по нашей вине полностью и стоял в ожидании замены определяющих его работу узлов.


КОЛЛЕГИ


Не меньшее значение имело установление нормальных деловых контактов с заказчиком и его многочисленными контрагентами: проектантами, строителями, монтажниками. Этим скопищем «зловреднейших» людей, которые, работая в напряженных условиях стройки, за словом в карман не лезут и любую оплошность соседа доводят мгновенно до большого шума.

Обычно на монтаж нами направлялся опытный товарищ, проверенный в деле и способный к блокированию скандальных вопросов или хотя бы к выводу их на допустимый уровень. Жизнь шла, опытные товарищи уходили и возникала необходимость в командировании молодых специалистов. Так случилось и здесь. На головной объект балочного комплекса – блюминг 1500, который пускался в Нижнем Тагиле за несколько лет до описываемых событий, я уговорил начальство послать Ю. Стрижова, мотивируя просьбу близостью объекта и возможностью помочь ему в любой момент.

Опасения оказались напрасными. Стрижов не только выполнил задание, но, кажется, меньше, чем кто-либо до него, беспокоил нас просьбами и звонками. Мало поступило и жалоб.

На монтаж балочного Стрижов был направлен в качестве главного координатора с полной уверенностью. Он обладал удивительной коммуникабельностью и чем больше коллектив людей, с которым предстояло работать, чем менее он ему знаком, тем впечатлительнее он в него входил, обращая в свою веру и заставляя всех легко и просто без усилий делать то, что нужно, с уважением к себе и представляемой им фирме.

Сообщают раз из Москвы (она хотя и не руководила, но сигналы принимала и реагировала на них исправно):

– Что это у вас всё остановилось, сплошной заводской брак?

Звоню Юрию Александровичу, а он мне спокойно, нравоучительно: – А разве я о чем-нибудь просил? – Нет. – Значит и никакого вопроса нет.

От такой самоуверенности я опешил, промычал что-то и повесил трубку. Убежден, Стрижов меня разыграл. Он знал о сигнале в Москву. Знал, что будет вопрос. И, воспользовавшись случаем, красиво напомнил, что без него там на месте ничего не делается и делаться не должно.

Наблюдал я за Стрижовым в разных ситуациях и всегда удивлялся его способности использовать момент и обратить его в свою пользу. Он хорошо усвоил известное правило: признавать ошибки, собственные из них не преуменьшать, а чужие не преувеличивать. Не гнушался лишний раз произнести ничего не стоящие, но могущественные слова «Пожалуйста» и «Спасибо». Знал еще что-то подкупающее людей, вроде Краузинского: «Голова…».

Монтаж двух объектов Стрижов провел отлично, преподав образец подобного рода дел. Кто же его похвалил? А никто. Так между собой отметили. А вот, чтобы принародно – нет. Давно уже отвыкли от добрых слов. И не только потому, что забыли практическую их полезность. Как же можно выделить Петрова не обидев Иванова, когда столько лет талдычили о стандарте, равенстве, равных способностях и равных возможностях. Хотя прекрасно видели и знали, что Петровы и пахать, и мешки таскать, и на сенокос, и на уборку, и чертежи пластать. Ивановы же, всё в большем и большем количестве – ни того и ни другого, вечно больные, с какими-то справками, не позволяющими, не разрешающими. Придешь к такому больному в сад – пашет он там не хуже Петрова. Неудовольствия же всего – на десятку меньше. Вот и сейчас по прошествии нескольких лет и зарплата отпущена и лозунги соответствующие произнесены. Нет, где было поровну – снова всем поровну, всем на 40% больше, хотя надо бы с разницей в 2 – 3 раза, чтобы не сидели, не болели, а шевелились не только на огороде или в спекулятивной палатке, а и на полезной для общества службе.

Вообще наш реальный социализм сделал всё, чтобы убить в человеке умение и желание работать красиво (в том числе гордиться талантом и способностями собратьев по труду). Понятно это не касается разного рода одержимых, одаренных и гениальных людей – они вне закона и свое достойное место всегда найдут. Хотя более благоприятные условия и для них были бы не лишними. Но ведь благополучие общества не в них. Они, как цветы в доме: украшают, радуют, повышают настроение, но можно и обойтись (да и каждый ли день они у нас). А в людях, будем говорить, средних возможностей, по-своему талантливых, неординарных, тех, что придумывают, умеют делать то, к чему не способны другие, и в конечном итоге определяют движение общества вперед.

Они обычно сложны, часто имеют плохой характер, не вписываются в общепринятый поведенческий стандарт, иногда пьют, изменяют женам. Когда-то демонстративно не ходили на собрания и не занимались политучебой. Потом не признавали ни Горбачева, ни Ельцина. Сейчас не верят болтовне о все искупающих выгодах рыночных отношений. Но, как умеют работать, когда понимают, что это действительно нужно и полезно.

Какое мне дело до писклявого крика нашего бывшего главного инженера С.И. Самойлова по поводу небрежно повешенного на стене чертежа при рассмотрении проекта у него на техсовете? Если затем, выслушав доклад авторов и выступления остальных членов совета, он поднимался и в заключительном слове давал такое обобщение представленному и так четко ставил задачи, как этого не мог сделать никто ни до, ни после, если вообще любое его выступление было образцом глубочайшего понимания проблемы, чего бы она не касалась, и если, наконец, он к тому же был превосходнейшим организатором производства.

Как можно было относиться также к бывшему главному конструктору Б. Павлову, который, может, был не так уж деловит и немножко барин? Но зато – прекрасный оратор, приводил своими выступлениями в восторг слушателей, был незаменим в затрапезных беседах, всегда с иголочки одет, а личный автомобиль ухитрялся вымыть, не оставив на блестящих черных штиблетах ни капли воды.

Разве можно было не простить каких-либо недостатков другому главному конструктору Г. Химичу? Великолепному специалисту и дипломату, способному почти мгновенно дать оценку трем вариантам разработки, принять один из них и при этом никоим образом не обидеть зацикленных на своих идеях авторов остальных. Способному одним своим присутствием и общими разговорами, казалось, об одной погоде разрешить все споры на каком-нибудь остановившемся монтаже?

Можно ли было поднять руку для наказания за выпивки на конструктора Г. Белоглазова разработчика стройзаданий на проектирование фундаментов под прокатные станы? Если он выдавал на гора в два раза больше чертежей, чем любой из самых опытных его коллег.

А как следовало воспринимать главного конструктора машин непрерывного литья, у которого, как и у всех нас, есть им недовольные и, возможно, даже обиженные? Но ведь это он в свое время увлек идеей весь завод, собрал вокруг себя команду единомышленников и в три месяца (вечерами и ночами!) разработал с ними проект первой опытной криволинейной установки непрерывной разливки стали. Затем так же сверхсрочно организовал ее изготовление, пуск и демонстрацию премьеру А. Косыгину. Первым у нас осуществил продажу крупной лицензии в Японию. И он же человек необыкновенной щедрости и удивительных способностей не только в работе, но и в быту. И дом срубить не такой, как у всех, и рыбу поймать там, где у других никак не ловится.

Мой друг Соколовский многим, недостаточно его знавшим, тоже не нравился и, похоже, внешне даже по делу. Но какой был конструктор, какой «свинтопрулист» в работе и в компании! Будучи смертельно больным упросил нас вопреки врачебному запрету принять его на работу с гарантией, что он уйдет сразу же, как только признает свою несостоятельность, и сделал так буквально за месяц до смерти. Что нам сохранить в памяти – его грехи или дела?

А вот, в наше время, молодой талантливый конструктор А. Ласточкин. Один из первых освоил вычислительную технику, первый нарисовал на машине проект стана. И опять – черт возьми! В дни известной антиалкогольной кампании попал в вытрезвитель, как-то был лишен водительских прав не то за выезд без них, не то еще за что-то в этом роде. Но теперь уже общество созрело для того, чтобы с удовольствием копаться в чужом грязном белье. Состоялись, как будто он не был наказан по закону, унизительные разбирательства с обсуждениями и надлежащими выводами. Сейчас Ласточкин пишет своим друзьям из дальнего зарубежья. «Недостойное», с моих возрастных позиций, поведение молодых людей (как «плохих», так и «хороших») – есть прямое следствие казенно-бюрократической системы со всем ее враньем и демагогией, особенно последних лет Советов. И если бы мы в такие же лета очутились в подобной обстановке, то натворили бы, наверное, ничуть не меньше, ибо то, что испытали они, думающие и трезво оценивающие жизнь – трудно представить. Для этого надо быть молодым.

Для меня лично 1977 год – светлый луч, пробившийся сквозь щель приоткрытой двери в конце длинного темного коридора. Прижатая обвальным потоком пустой породы, она была сдвинута под воздействием мощной фигуры Ельцина и других неравнодушных, сохранивших в себе заряд энергии и чисто человеческую страсть.


ПОСЛЕДНЯЯ ПОПЫТКА


Примерно в такой обстановке проектировались и строились нами в те годы установки непрерывной разливки стали и другие объекты.

Работа шла с большим нервным напряжением и главные усилия ее творцов тратились на споры, взаимные обвинения и защиту от них. Царила атмосфера недоверия и неуважительного отношения к главным действующим лицам. Контролер же любого ранга на две головы ниже любого из исполнителей занимал барское положение. Его устраивали в обкомовские и директорские особняки. На встречу он приезжал холеным, свежевыбритым, наодеколоненным и сытым. Иногда, по случаю, мне удавалось попасть в подобные хоромы с обслугой, персональным столом, прочими приятными атрибутами и тогда я понимал, какое они имели значение для собственного самоутверждения. На совещание являлся с гордо поднятой головой, чувствовал себя на равных и обращал в должную веру чиновника много легче и быстрее.

Государственная машина начала ржаветь, скрипеть и ломаться. Пересмотр взглядов на социализм и его главные принципы стал уделом не только бунтарей – одиночек, но и нормальных людей, не разложившихся еще совсем и сохранивших хотя бы в малой доле чувство собственного достоинства и уважения к себе.

Я всегда достаточно лояльно относился к недостаткам и слабостям человека и считал, что нельзя судить предельно однозначно даже предателя, поскольку таковым его сделала природа и предательство его, возможно, не осознанное, а только от страха. Понимал и оправдывал ортодокса Бухарина, вставшего на колени перед Сталиным, холопское поведение героя гражданской войны Блюхера, прочих лиц. Поведение, не вполне соответствующее предшествующей их революционной деятельности, но все же объяснимое выбором между жизнью и смертью.

А как понять и объяснить поступки и действия людей в другой обстановке? Откуда все возрастающая их в то время глупость, лень, потребительство, безразличие, угодничество и одновременно – чванство и грубость? Конечно человек и система взаимосвязаны и определенным образом воздействуют друг на друга. Но, будучи подкрепленной силовой идеологией, система оказалась значительно могущественней человека и буквально вытащила наружу все негативное, что заложила в него природа. В этой полной оторванности от естественных качеств человека и заключается утопичность марксистской философии, рассчитанной на бесчувственный манекен без боли, радости и страха. Именно в силу человеческой слабости и природного эгоизма главные марксистские принципы превратились в то, во что они только и могли превратиться. Общенародная собственность – в ее ничейную, партийно-государственная монополия на идеологию – в превосходнейшую форму единовластия, а централизованное распределение благ – в новый изумительно простой и удобный способ присвоения прибавочного продукта. Преступную, разлагающую людей форму их скрытой эксплуатации, когда весомый, а то и основной, объем благ приобретался не через трудовой вклад, не через плату за труд, а благодаря месту на иерархической ступеньке (хотя бы достойно полученному) либо путем воровства и мошенничества. А в целом через подачку и продажу своего я, достоинства и чести. Приобщено к нему оказалось в первую очередь подавляющее число бездеятельной, не умеющей работать части населения. Она и станет главным препятствием на дороге к переменам…

В год пуска балочного стана я был назначен заместителем главного конструктора. Пришлось в какой-то мере отойти от прямой конструкторской работы и сосредоточиться на организационных вопросах. Для меня они не были новыми. Всегда проявлял к ним определенный интерес и периодически привлекался к их решению на разных уровнях института и завода. Теперь я становился функционалом по должности. Пришлось подумать, как порученное мне сделать более плодотворным. Поле деятельности было известно – борьба с бюрократическими извращениями, свалившимися непомерной ношей на плечи конструкторов.

Начали мы с внутренних вопросов. Разбив их на соответствующие группы, по каждой из них быстро подготовили пространные доказательные объяснения, чаще всего с отказом от исполнения негодного указания, отмене чего-либо и т. п. Стали их множить, изменяя лишь начало и конец, и рассылать по разным функциональным службам и, в копии, руководству института и завода. Одновременно направляли в ведущие линейные подразделения с просьбами поддержать нашу позицию по той или иной проблеме, а кое-что из важного для усиления сразу готовили за подписью трех – четырех руководителей.

Такое организованное наступление имело успех. Достаточно быстро удалось отменить централизованный нормоконтроль техдокументации, восстановить прежний порядок оформления чертежей, фактически заблокировать внедрение многочисленных, бездарно к тому времени подготовленных, стандартов по управлению качеством продукции. Главное, нам удалось добиться косвенных результатов – изменить взгляды руководства на данную проблему, сделать их активными союзниками начатой войны против чиновничьего засилья и выйти на внешнюю арену. Аналогичным образом, но уже с просьбами к ведущим заводам отрасли, мы стали адресовать письма Министерствам, Госстандарту и ГКНТ. Подготовили и напечатали серию критических газетных и журнальных статей на данную тему. Одну из них в ведомственном журнале «Стандарты и качество» удалось напечатать без купюр лишь по прямому указанию отдела машиностроения ЦК КПСС.

Наши антистандартизаторские настроения стали известны в стране. И вот как-то звонят из Ленинграда и предлагают организовать более целенаправленные действия В частности, создать при ГКНТ временную научно-техническую комиссию (ВНТК) по проблемам стандартизации.

В 1983 году комиссия была сформирована и мы – конструкторы – получили, наконец, возможность не только быть в роли просителей перед сановными лицами Госстандарта, но и поставить перед своим столом его работников. Роли поменялись. И при таком обороте, при открытом разговоре, где требовались аргументы, а не одни ссылки на постановления, приказы и другие бумаги, выяснилась их, вконец разложившихся за 15 лет оторванного от жизни теоретизирования, могучая несостоятельность и пустота.

Разумеется, доказать этой публике чего-нибудь из принципиального было трудно. Первый блин пошел комом. В подготовленном документе оказались согласованными лишь самые несущественные мелочи. Тогда мы с группой ленинградских конструкторов написали письмо Н. Рыжкову. В нем обратили его внимание на недооценку руководством Госстандарта отрицательных последствий проведенной за последние 10 – 15 лет работы по массовому внедрению организационно-методических стандартов, резкое снижение темпов создания новой техники, печальный опыт работы ВНТК и недопустимость дальнейшего сохранения подобной практики ведения дел по стандартизации. В заключение предлагали образовать специальную комиссию главных конструкторов ведущих предприятий для разработки мероприятий по коренному выправлению создавшегося положения и просили личной встречи.

Написать мало. Надо придумать, чтобы письмо еще дошло и было прочитано тем, кому оно адресовалось. Известны разные приемы. Посылка письма с нарочным, звонки помощникам высокого начальника с просьбами помочь и т. д. В данном случае решили использовать личное знакомство с. Рыжковым по Уралмашу. Не знаю, моя ли первая подпись на письме или то, что некоторое время назад в бытность его работы в ЦК КПСС я к нему по аналогичной проблеме уже обращался, но аппарат сработал и письмо к премьеру попало.

Встреча состоялась. На совещание кроме нас были приглашены еще человек двадцать главных конструкторов и главных инженеров. С другой стороны – председатели ряда комитетов и министры, которых касался вопрос. Команда с мест, не сговариваясь, оказалась на удивление слаженной и категорически настроенной на необходимость коренных перемен. Способствовало откровенному разговору вступительное слово Рыжкова, проникнутое явной озабоченностью состоянием дел в машиностроении, да и в стране в целом. Продолжалось совещание часов семь и закончилось решением в месячный срок подготовить постановление Совмина и поручить зампреду И.. Силаеву возглавить эту работу.

Через неделю собрались в Кремле снова. Основополагающие предложения и наивно воспринятые нами программные установки, прозвучавшие на первой встрече, стали обкатываться, сужаться. Дальше еще больше шлифоваться на последующих совещаниях в Госстандарте. При новой встрече с Рыжковым на стол главы правительства лег для утверждения вполне отвечающий бюрократическим нормам документ, выполнять который надо, но как угодно и сколь угодно долго.

Единственное, кажется, что удалось в нем оговорить – это сократить всякого рода согласования, особенно, в нашей отрасли индивидуального машиностроения. На сей счет там содержались прямые указания. Система однако настолько приучила всех к бумажной волоките и вскормила такую армию ей служащих, что изменить ее было делом архитрудным. Кто-то освобождался от легкой, но важной на его взгляд работы. Кто-то согласовательной бумажкой имел возможность прикрыть недопоставленные своевременно комплектующие узлы, а теперь лишался ее. Кто-то просто не хотел и боялся перемен (Как? Всю жизнь согласовывали, а теперь – нет. А что из этого выйдет?).

Министр С. Афанасьев после совещания у Рыжкова так и вразумлял нас: – Вот вы собираетесь отменить согласование. К примеру, не согласовывать применение подшипников. Это хорошо – они не наши. А как быть с редукторами, изготовляемыми нами? Закажут без согласования в два раза больше. Что будем делать?

Тем не менее приказ министерский по постановлению Совмина он подписал и подписал немедля. Наверху машина работала четко и приказ на приказ переписывался быстро и безошибочно.

На местах же ему была устроена форменная обструкция и прежде всего со стороны снабженцев и комплектаторов, которые лишались защитительной процедуры согласования. Даже у нас на заводе, представитель которого непосредственно участвовал в подготовке постановления и мог рассказать, как очевидец, что к чему и зачем, потребовалось два месяца уговаривать директора И. Строганова издать приказ по заводу, мотивируя просьбу всем, что можно придумать, вплоть до психологических ее аспектов. А позднее в течение длительного времени неоднократно звонить в разные институты и организации с требованиями принять заказ на комплектующие изделия без их предварительного согласования, используя при этом свои связи, знакомые имена министров, крупных начальников и их точку зрения по данному вопросу. Мы довели его до практической реализации, но многие другие, менее настырные и менее упрямые, так и продолжали исполнять старый порядок.

Тогда же было принято и другое наше принципиальное предложение об организации при Госстандарте Совета главных конструкторов.

Утилитарная его полезность в решении отдельных частных вопросов имелась. Что касается большего, для чего он, по очередной нашей наивности, предназначался, то здесь дело обстояло совсем иначе. Споры, дебаты, разные позиции и почти нулевой эффект, подкрепленный для истории двумя томами личной переписки с руководством этого комитета. Вопросы, в ней поднимавшиеся, почти все решены, решила их жизнь, перестройка, но не та, что была объявлена, а та реальная, что пришла ей на смену.


ПЕРЕСТРОЙКА


Что же такое перестройка сверху, названая, по извечной страсти партийных политиков к лозунговости, очередной революцией? На мой инженерный взгляд это уникальнейшая трагикомедия, сыгранная перед нами бездарными артистами без какого-либо хоть чуть наперед придуманного сценария. По существу же – сплошная цепь грубейших политических, социальных и экономических ошибок, движение без проекта, напоминающее неуправляемую лодку на быстрой сплавной реке, усеянной плывущими и торчащими бревнами. Лодка плывет, сталкиваясь с ними обдирает свои бока, застревает и снова несется, подчиняясь судьбе и коварной воле реки. Наконец, застревает совсем и ждет пока ее вместе с бревнами не вытолкнут опять в воду бульдозеры, идущие вслед за сплавом по берегам реки и начисто уничтожающие всё на них растущее. Такой варварский сплав мы наблюдали на одной горной реке. Между прочим, в районе Кедрограда, разрекламированного в свое время в качестве образцово-показательного лесного хозяйства. Плыли по ней тоже на лодке, но, к счастью, управляемой и, видимо, не совсем бестолковыми людьми. Плыли с острыми ощущениями, но обходили бревна. А если останавливались, то лишь для того, чтобы осмотреться, когда было страшно, передохнуть, наметить безопасный проход и, набравшись сил, пуститься снова в путь. Иногда почти тонули, но сохранили себя, лодку и весь багаж.

В объявленной перестройке было безупречным одно – критика предшествующего правления, недостатки которого мы прекрасно знали сами. Эта критика годами накапливалась в запасниках ЦК и Совмина. Скрывалась там от правящего лидера, а после его смерти или низвержения немедленно извлекалась на свет и ложилась на стол нового начальства. Изучалась и представлялась народу, как плод глубокого партийного анализа ситуации. Так было после Сталина, Хрущева и всех остальных.

В первом программном выступлении М. Горбачева она была преподнесена как некое открытие, способное перевернуть наш грешный мир и немедля решить все проблемы. Завтра глупых постановлений нет, решения только ответственные. Преступники – наказаны и сидят в тюрьме. Честные, вооруженные знаниями, опытом и умением, засучив рукава, – ринулись в бой за изобилие и справедливость.

Как же так? Есть законы больших систем, законы инерции. 70 лет народ, оторванный от мира под давлением всеобъемлющего генерального принципа – демократического централизма, воспитывался в духе неуклонного исполнения, 100-процентного голосования и утверждения любых нелепостей, только были бы спущены сверху. Самостоятельность, нестандартность в мышлении, поведении и действиях не поощрялась, а нещадно наказывалась. В школах, институтах, на собраниях царили догматизм и начетничество. На фоне созидания, особенно, первых пятилеток и послевоенного периода, шел параллельно грандиозный процесс разрушения государства и личности.

Система управления огромным государством, которая по делу должна была ограничиться общими направлениями и незначительной корректировкой устанавливаемых жизнью процессов, отнюдь не по воле Сталина, а в соответствии с объективной необходимостью фактически смогла функционировать лишь в бюрократической форме приказа и насилия. Именно поэтому ею был взращен многомиллионный аппарат власти и контроля, который не без оснований кое-кем объявлялся даже классом. В каком режиме он работал? Более всего в режиме бездумного преобразования указаний власти и многоступенчатого доведения их до исполнителей по правилу. Переписать, не исказить, не выбросить, не изменить ни слова, и творчески добавить: принять к неуклонному исполнению. В лучшем случае – потребовать разработать какие-либо мероприятия.

Централизм в управлении не только привел нас к неумению работать и пренебрежительному отношению к обязанностям, но заставил людей жить в атмосфере крупного и мелкого жульничества, вопреки здравому смыслу и рачительному хозяйствованию. Как принято, так скажем, так отчитаемся – стало главенствующим в любой работе. Информация снизу шла искаженной и центр в не представляемых объемах выдавал желаемое за действительность, усугубляя и усиливая дух всепроникающей лжи.

Система чрезвычайно ограничивала руководителей любого ранга в принятии самостоятельных решений. Это устрашающе сдерживало рационализацию управления, а управленцев превращало в несчастных нытиков. Все низы чего-то просили у стоящих выше, а последние, не обладая необходимыми полномочиями, на поднятые вопросы отвечали общими пожеланиями хорошо и честно трудиться, соблюдать дисциплину и самостоятельность, которой были лишены сами. И так до верхнего этажа уже во всеоружии власти, но при таком количестве проблем, когда не могло идти и речи об оптимальном их решении.

Как строить новое общество при таких исходных позициях ? Допустимы ли здесь революционные преобразования без того абсолютно очевидного, что и произошло?

Можно, не подумав и не взвесив как следует, броситься мастерить разве сарай. А дом? Разве могут представить себе инженеры строительство цеха, завода без комплексного проекта, на разработку которого уходят годы? Без точной оценки возможностей промышленности, строителей, их подготовленности, наличия материалов, комплектующих изделий?

Почему же в области политики, социальных преобразований всё делается сходу, сверхрешительно и целеустремленно, как будто завтра конец света и надо успеть, хоть как-нибудь, но при мне? 70 лет сплошные революции. Двух поколений нет, третье доживает на пенсии, четвертое дорабатывает свой срок, а они ничему не научились и опять устроили очередной бой в барабаны и обязательно в новом оркестре. И всё это – не сегодняшнее мое прозрение.

Мы знали, что нельзя ни в какие ни в два, ни три, ни в пять лет поднять машиностроение. Нельзя это сделать переброской средств в объемах больших определенной нормы: они не будут освоены. Знали, что условия для становления кооперативного движения совсем не те, что при НЭПе. Тогда были кадры, подготовленные только что в недрах процветающего капитализма. А тут кооперацию должны двигать вперед прежде всего дельцы теневой экономики, спекулянты и рвачи, которые вчера еще пребывали вне закона. Отдавали себе ясный отчет в том, что первый десяток предперестроечных постановлений Совмина СССР, вопреки теперешнему утверждению Рыжкова, не несут никаких конструктивных предложений кроме острой критики существующего состояния и потому являются мертворожденными документами, сочиненными по старым рецептам старым аппаратом. Понимали все, вплоть до последнего стоящего в очереди мужика и бабы, что антиалкогольная кампания – прямая передача государством доходов в руки нечестивой братии. Что разговоры об аренде, подряде сначала на 3 – 5 лет, затем на 10 – 30 и даже на 50 лет без надлежащей инфраструктуры – есть пустые, ни на чем не основанные и ничем не подкрепленные от незнания жизни, обещания манны небесной крупным экономистом Буничем.

Не все, но многие, работавшие с Рыжковым, знали, что он неплохой человек и даже неплохой директор Уралмашзавода, но только в рамках устоявшихся правил и норм поведения, что он не способен к перестроечным решениям и станет заложником политиканских лозунгов партии. Но, спасая его в своих глазах, я полагал, что он тоже прекрасно все понимал и только не мог повернуть туда, куда нужно. Святая наивность! При социализме, видимо, до таких постов могли добираться люди особого склада, поведение и образ мышления которых обычному смертному не дано понять. Как видно из его книги «Десять лет великих потрясений», написанной отнюдь не по обязывающим обстоятельствам, а по велению души и при полной свободе, он осознал только внешнюю атрибутику социализма вне причинно-следственных им порожденных связей. Он совершенно, если верить написанному, не понял, что «великие» потрясения и всё с ними связанное – есть прямой результат 70-летней насильно насаждаемой утопии и неестественной человеческой жизни, а совсем не козней Ельцина и иже с ним. Да, агонию системы можно было продлить, если она позволяла бы одному из главных лиц в государстве заниматься не мыльным порошком, а принятием действительно нужных нестандартных и быстрых мер по ее спасению. Ну, например, в рассмотренном выше случае взять да по просьбе конструкторов немедленно прикрыть преступную часть деятельности Госстандарта и наполовину его разогнать. Или оперативно прореагировать на товарную ситуацию и, как Гайдар, решительно и нахально, но разумно, не на соль и минтай, а коммерческие цены – на весь покупаемый государством за газ и нефть дефицит. То же – на собственные деликатесные продукты и подприлавочные товары. Дифференцированную, в соответствии с реальной стоимостью, квартплату. Короче, нормальную для бездефицитности цену на то, чем питалось и пользовалось высокое московское и прочее чиновничество. Да мало ли, что можно было сделать еще, хотя бы и для временного выживания? Не сделано. И, по всем представлениям, не могло быть сделано. А потому незачем сейчас после драки плакаться и резво критиковать пересекших дорогу. Свято место никогда пустым не оставалось. К тому же, о людях, мечтающих оставить след в истории, судят не по ими сказанному и написанному, а по их труда конкретным результатам.

По той же наивности, несмотря на преклонный возраст, не знал я лично и второго. Что человек, оказывается, может чуть не каждый божий день менять свои взгляды. Сегодня исповедовать одно, а завтра другое. Обещать и почти ничего не выполнять. Плыть по стихии событий и, не испытывая ни угрызений совести, ни стыда, оставаться на своем командном посту. Горбачев, объявивший себя главным перестройщиком, в действительности оказался единственным человеком, который на протяжении всех лет перестройки с удивительным упрямством отстаивал статус-кво и произносил «да» самый последний. Только разлагающаяся система могла поставить во главе огромного государства, ничем не одаренного человека, который даже сегодня, после всего происшедшего, не может понять, что его «успех» в устроенной им клоунаде и что бегают на него посмотреть из чисто стадного любопытства, а вежливо разговаривают в силу известной российской привычки к чинопочитанию, даже если он и бывший. Кандидат в президенты! Поистине нет предела человеческой ограниченности.


Сейчас я снова на своей прежней конструкторской работе, на той, с которой начинал и которой занимался всю жизнь на Уралмаше. После 85 года удалось вместе с нашими специалистами пустить еще два крупных объекта. Оба с великим трудом и оба, как это не смешно и не горько, – на Украине. Один из них – упомянутый цех высокочастотной закалки рельсов на меткомбинате «Азовсталь», второй – кольцераскатной стан на Трубопрокатном заводе в Днепропетровске.

Перестройка и последующие за ней события сказалась на нас так же, как и на стране в целом. Пока без работы не сидели, но делаем ее всё меньше и меньше по тем же причинам, что и все остальные. Резкое сокращение производственного персонала, практически полное отсутствие притока молодых специалистов, разрушенные связи, задержки с оплатой за продукцию и работу, все разрастающаяся сфера непроизводительного полумафиозного или совсем мафиозного посреднического труда и прочие беды.

Однако есть кое-что и радующее. Полностью сметен партийный и прочий унизительный контроль, исчезли всякого рода бесчисленные согласования, Госстандарт, с которым два десятка лет воевала вся деловая инженерная братия, приказал долго жить в части всего им изобретенного и остался с тем, чем положено ему заниматься. Люди, конечно, прежде всего молодые, стали более инициативнее и предприимчивее. Это хорошо. Это движение вперед, но, к сожалению, весьма осторожное в тех направлениях, которые по настоящему нужны обществу. Ничего не поделаешь. По таким законам плавного и очень медленного подъема начинаются все новые полезные процессы.

Политическая же ситуация, связанная с преобразованиями внеэкономического содержания, менялась и продолжает меняться сверхбыстро.

Горбачев ушел со своего поста так и не сказав «Простите» народу, управлять которым взялся не имея на то никаких способностей, а, следовательно, и прав. Ушел после известного переворота, главным идеологом которого фактически являлся и отличался от бунтовщиков тем, что три дня молчал, в то время как его приверженцы говорили и действовали в соответствии с проводимой до сего политикой, не навязанной, активно им защищаемой и пропагандируемой. Интересно, что предпринял бы он при ином завершении переворота. Помните, как у Цвейга королева Елизавета не желала казни Марии Стюарт?

Высокая оценка его деятельности со стороны хитрых политиков западного мира – элементарная дань за развал нашей страны, освобождение восточной Европы и даром доставшегося повышения ими собственного потенциала. И если кто-то из наших продолжает в подобной оценке поддакивать Западу, так это есть чисто российское преклонение перед авторитетной особой, вне понимания истинной подоплеки ее поступков и суждений.

Стремительно организовалось СНГ. Сотворено оно было по всем правилам бытия и нашей культуры и безусловно не для того, чтобы покончить с Центром, а по чисто человеческим эгоистическим устремлениям, ради власти и желания быть первыми. С собственными президентскими самолетами, дачами, личной охраной и, главным образом, быть в окружении первых.

Эта окологвардия постарается сделать всё, дабы их первые были самыми первыми, конечно, не в том, что нужно народу. Впрочем, можно сказать, уже постаралась и сделала это столь же быстро, как в свое время придворные царя быстро развратили большевиков. По тем же побуждениям стали обосабливаться и полуотделяться автономии и области, появились президенты и губернаторы со своей челядью и аппаратом.

Объясняющих и пропагандирующих преимущество и полезность происходящего пруд пруди – их ничуть не меньше, чем несколько лет назад доказывавших и рекламировавших прямо противоположное.

Правда, есть перемены: однобоко-тенденциозные утверждения любого толка сегодня соседствуют рядом. Генеральный принцип демократии – свобода (хотя и расшатывает государство) продолжает оставаться на знамени новой власти. Видимо, для того, чтобы окончательно добить социализм и заставить людей забыть, что в нем было не только плохое, но и хорошее. Во всяком случае такое последнее, игнорирование которого новой властью может снова привести страну к очередному бунту.

Можно с достаточной вероятностью предсказать и дальнейшее развитие событий.

Мне кажется, главный определяющий момент нашего будущего существования в силу инерционности человеческого мышления состоит в том, что общество еще долго будет находиться под давлением эгоистических групповых и личностных интересов, сильных самих по себе и дополнительно отшлифованных до безупречности десятилетиями прошлой системы.

Какими бы превосходными не были отдельные лидеры и какими бы они благородными идеями не руководствовались, аппаратная верхушка, эта главная сила любого общества, сделает всё возможное и невозможное для сохранения элементов распределительного механизма. Всеми силами она будет отторгать лидеров от экономики и обращать их главное внимание на упоительную для человеческих страстей борьбу за влияние и политическую власть.

Она сделает всё, чтобы самые правильные лозунги в области экономики обрастали такими практическими решениями, которые продолжали бы держать страну в состоянии «барщины», ибо свою собственность никто еще никогда не отдавал сам без силового на то воздействия.

Можно предполагать, что в силу неумения и плохих знаний мы еще долго разговорами о защите бедных и о деньгах будем прикрывать настоящую экономику. Не будем ею заниматься и по другой, основной, причине: более привлекательного пока, причем для самых энергичных и предприимчивых, занятия – дележа ничейной собственности и накопления «дарованного» народом капитала. Непременные его атрибуты: спекулятивные махинации, подкуп и обман – несовместимы с созидательным процессом.

Общая культура общества такова, что властные и собственнические поползновения будут еще долго превалировать над его действительными интересами, психологические моменты в восприятии ситуации являться определяющими, а неумение решать конкретные вопросы практики, да еще при отсутствии надлежащей инфраструктуры, будут заменяться принятием программных лозунговых установок, кадровыми перестановками и прочими внешне впечатлительными реорганизациями.

Развитие будущих событий будет стимулироваться в значительной мере снизу, в обход официальных, предпринимаемых сверху шагов. Действенность этого рынка инициатив станет тем успешнее, чем быстрее две главные противостоящие группы откажутся от своих притязаний.

Одна – от неуемной и неразумной страсти к сверхмерному, а теперь еще и рваческому, обогащению.       Другая – от утопического, приведшего нас к катастрофе, вожделения к уравнительно-распределительному существованию.

Я, повторяюсь, был и остаюсь сторонником эволюционного пути развития, при котором управляющие воздействия лишь подправляют естественно сложившееся течение жизни. Но мы второй раз в этом столетии по безграмотности российских вождей, всеобщей нашей ограниченности и святой вере в скорую сказку были его лишены.

И вновь я задаю себе вопрос. Либо мы играем в чудесную игру, с изначальной убежденностью в некую представляемую, а не реальную, действительность, в которой нам нравится сам процесс занебесного парения, либо мы все просто глупы и нами как правили, так и будут править в угоду человеческим страстям, влиянию и власти?

Поймем, разберемся, что к чему – будем жить. Нет – существовать.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ДНЕВНИКОВАЯ


Я назвал эту часть дневниковой, хотя в ней нет ни дат, ни даже хронологической последовательности. Так она названа только в силу дневникового характера послуживших для нее записей, как реакции на текущие события в личностной инженерной оценке соответствующего периода моей жизни. Для удобства чтения они сгруппированы по разделам, представлены в прошедшем времени и несколько отредактированы в том, что касалось каких-либо частных моментов или потребовало корректировки и некоторых незначительных дополнений с учетом сегодняшней действительности и новых от нее впечатлений.

«Правила, столь успешно действующие на уровне клеток и органов, могут стать источником той подлинной философии жизни, которая приведет к выработке кодекса поведения, построенного на научных принципах, а не на предрассудках, традициях или слепом подчинении непререкаемым авторитетам».

Г. Селье


РЕАЛЬНЫЙ СОЦИАЛИЗМ И ПЕРЕСТРЙКА


Социализм, как искусственно задуманное и таким же образом создаваемое социальное построение, был способен эффективно действовать только в рамках одного – двух поколений людей, вооруженных знаниями, умением и жизненным опытом под прямым или косвенным воздействием предшествующей эпохи. В шестидесятые годы, когда ушло первое поколение, стало уходить второе и появилось много новых людей, уже воспитанных полностью новой системой, он стал все быстрее и быстрее деградировать и приобретать свой натуральный марксистский вид с неумением ее граждан учиться, работать и управлять.

Характеристика тому эти заметки тех лет о прогрессивно нарастающем развале социализма и его логически завершающем конце – перестройке.


Марксистская философия была заложена ее молодыми, не знающими жизни, авторами на базе игнорирования законов природы живого. Потому все ее положения, касающиеся интересов человека и его отношения к окружающему миру, оказались сплошной схоластикой. Главным в ней являлся анализ принципов распределения произведенного обществом продукта, исходя из которого делались глубокомысленные выводы об отношении работника к труду. Работника же всегда интересовал только одно – что получает он лично и как полученное соответствует его собственной оценке. В этой чисто потребительской характеристике общества степень его совершенства определялась величиной доли присвоенного продукта. Но разве только ею? Нет. И в этом еще одно заблуждение марксистов.

Второй составляющей эффективного труда и движения общества к благополучию является предоставляемая людям возможность творчества, проявления ими своего Я. Чем больше действующая система отвечает данному требованию, тем быстрее и продуктивнее она развивается. Доказательство тому – одинаковые темпы роста производительности труда в отдельные периоды для совершенно разных социальных систем. С другой стороны вне того, кому достается больше от прибавочного продукта, общество девальвирует, когда оно начинает сковывать инициативу и ограничивать проявление личностных качеств своих членов, их творческих устремлений. Наступают кризисные явления.

Однако вместо оперативного вмешательства вожди систем подводили себя и своих подданных к войнам и революциям. Вздобренная на крови и смерти новая формация начинала ход вперед на другом витке исторической спирали, а людям объясняли ее успешное движение новым способом соединения средств производства и рабочей силы – глубокой тайны, скрытой якобы основы общественного строя. На деле же, работающие просто получали возможность больше проявлять свое Я, чем раньше, а стоящие у власти – новую форму присвоения прибавочного продукта и в другом количественном составе. Последнее, если учитывать не само приобретение и накопление богатства личностью, а собственно потребление, т. е. количество ею использованных (проеденных, растраченных) благ, социализм нельзя признать прогрессивным явлением. В сравнении с капитализмом он резко сократил количество людей, присваивающих сверх меры. Благодаря этому поднял жизненный уровень бюрократов, политиканов и лодырей, расплодил их за несколько десятилетий до невероятных пределов и поставил по доходам в один ряд с деловым большинством, обеспечивающим истинное благополучие страны. Он установил социальное равенство для подавляющего большинства, но на относительно низком уровне. Уровне ниже потенциальных возможностей общества по техническому и культурному его развитию.

Новая формация, как и предыдущие, пришла через революцию и вопреки ожиданиям ее идейных основателей, принесла неравенство в распределении продукта через известный принцип равных возможностей. Выделив маленькую часть стоящих у власти и уровняв деловых людей со второй их бездеятельной половиной в правах на благо, социализм проигнорировал законы природы и оказался обреченным на относительное обнищание. Круг замкнулся на том, что декларировалось «классиками» по отношению к так резво раскритикованному ими капитализму. Истина (я использую это слово в двух значениях: как характеристику чего-то общего и как – конкретного частного, здесь – в первом его значении) не так проста, чтобы ее можно было трактовать как нечто абсолютное и окончательное. «При зарождении нового, – писал Джон фон Нейман, – ему свойственен классический стиль. Но по мере старения новое начинает обретать черты барокко и это сигнал опасности». Теперь – уже другой.

Несостоятельность тоталитарной социалистической системы мы признали. Но признали фактически на уровне следствия, а не причин. Почему система приобрела вид весьма устойчивого (казалось даже несокрушимого) социального построения? Почему люди с таким энтузиазмом бросились его возводить, а сейчас еще многие из них упорно стремятся оградить от разрушения? Ясно, что не от одной любви к искусству. В строительстве оказались сильно заинтересованы две группы. Одной, относительно небольшой, рвущейся к власти, страшно импонировала в случае победы ожидаемая возможность практически никем неограниченного и неконтролируемого ее (власти) использования. Другой, достаточно представительной, люмпен-пролетарской, из числа не умеющих, а порой и не желающих работать, привлекательной была идея уравнять себя в правах с теми, кто хотел и умел работать.

Два означенных момента: исходные положения, увенчанные ярлыком теории и освященные пропагандистски раздутым «великим» именем Маркса, и чисто эгоистические человеческие устремления – определили не только логику и, пожалуй, единственный возможный вариант, как подтвердилось теперь, негодного сооружения, но и весь последующий ход событий, всё с нами происшедшее и происходящее. Эти два момента, без каких-либо дополнений, могут объяснить неприятие большевиками любой доказательно-аргументированной критики и полное игнорирование столь же убедительного предвидения последствий революции со стороны умнейших людей того времени. Неподготовленность захвативших власть к строительству нового общества и потому метания из стороны в сторону. Десятки революционных преобразований, так ничем по большому счету и не закончившихся. Колоссальные репрессивные акты в верхах и еще большие в низах. Окутанную тайной жизнь «вождей» и обнаженную чуть не донага жизнь простого народа с унизительной демократической ее освещенностью. На последних этапах разлагающую мафиозность общества. Уравниловку, массовое воровство, мошенничество, неумение работать. Падение культуры, образованности и нравственности. Двойную систему получения благ через зарплату и распределение. Двойные цены на продукты, товары и услуги одного и того же качества и, наоборот, одни – для таковых разного качества. Многочисленные противозаконные и «узаконенные» льготы и привилегии, все негативное остальное, без исключения.

Социализм породил бесчисленное обилие проблем, но, кажется, наиболее злободневной из них и, как говорят математики, имеющей наиболее устойчивую корреляционную связь с устойчивостью простейших форм тех или иных глупостей, была проблема контроля, когда контроль, как элемент анализа ситуации, необходимый для принятия оптимального решения, подменили внедряемом в глобальном масштабе контролем недоверия. Привлекли для этого огромную армию людей, а они учинили контроль по самым простым и удобным для счета показателям.

Отсюда и пошло. Легко считаемую копейку мы поставили над миллионными потерями, если подсчет последних не предусмотрен соответствующей инструкцией. Количество сделанного – над его качеством. План, обязательства и внешнюю представительность какого-нибудь почина – над конкретными результатами труда. Работу железной дороги стали измерять тонно-километрами, а работу конструктора – листами техдокументации. Школы – количеством успевающих, а науки – числом кандидатов, докторов и сочиненных ими статей. Организации – проведенными мероприятиями и процентом охвата сотрудников.

Показатели! Термин чисто социалистический. Авторов их было достаточно. Заняв целый подвал в «Правде» за 15.12.82 г., писали два из них и доказывали читателям, как было бы хорошо, если всем пошивочным мастерским установить ограничительный норматив по объему мелких партий. Тогда бы они, мастерские, сразу переключились на индивидуальных заказчиков, и людям не пришлось бы терять 100 миллиардов часов на самообслуживание. И невдомек авторам, что для многих это плохо, а совсем не хорошо. Настроившись на дурацкую волну, забыли они, что, если товар отличный, покупка его готового значительно выгоднее и увереннее. А индзаказ – кот в мешке в части качества. Деньги надо платить вперед, бегать на примерки. Забыли, что основная масса людей давно перешла на покупку готового платья и обуви.

Вот так и с любым другим показателем. Строили его, чего-то придумывали, а запускали в «производство» и оказывался – не тот, не отвечал жизненным коллизиям. Не зря, говорили умудренные старики, раньше показатели, а лучше критерии, по которым оценивалась работа, будь то людей или предприятий, держались хозяином в секрете и выводы он делал не по неким жестким показателям, а на основе исключительно анализа конкретного события или предмета. Не нужны они ему. Был бы готовый продукт. Было бы то, что нужно потребителю и был бы доход производителю.

Тонны, метры, штуки, обозначенные конкретной цифирью, оказались фетишизированы до абсурда. Но и этого оказалось мало. Карусель махровой бюрократии вовлекла в сферу своего вращения творческий труд инженера и ученого. Учинила для них многочисленные экспертизы, проверки и контроль на соответствие продукции и собственно шагов по ее созданию действующим нормативам, инструкциям и стандартам. Придумала сотни сопутствующих основной конструкторской и проектной документации всевозможных технических условий, карт уровня, патентных формуляров и прочих циркуляров, тысячи согласований и утверждений с соответствующими подписями должностных лиц министерств, комитетов и головных институтов.

Какова была полезность всей последней работы и произведенных при ней бумаг? Процентов пять, может, наберется. Все-таки что-то при этом подправлялось, что-то добавлялось или исключалось. А какова полезность основной работы над главной документацией, по которой изготовлялось оборудование и строился тот или иной объект? Здесь цифры совсем другого порядка. Даже для не «удачного» объекта, освоение и пуск которого шел с определенными осложнениями и вызывал справедливые нарекания, его предпусковую готовность, а тем самым полезность труда непосредственных создателей можно без натяжки оценить на уровне 95%.

Спрашивается, что же это была за организация, которая позволяла трудиться людям с эффективностью в 20 раз отличающейся друг от друга? Каждый, кто дорожит временем и ценит свой труд, ответит однозначно. Порядок негодный. Он порожден необузданным желанием людей всё и вся контролировать без какой-либо мало-мальски стоящей оценки полезности сих мероприятий. Порожден фетишизацией контроля, наивным представлением руководителей о неформальном выполнении подчиненными их установлений. В подтверждение сказанного остановлюсь на нескольких характерных примерах.

Что такое качество будущего изделия на стадии разработки с инженерной точки зрения? Это соответствие лучшим известным аналогам. Плюс какая-то доля нового, с оценкой необходимости его внедрения и степени риска. Плюс гарантия, что задуманное будет реализовано качественно и с минимально-возможным отклонением от требований чертежей.

Высокий уровень проекта обеспечивается талантом, знаниями и опытом специалистов, применяющих при работе весь арсенал методов, которыми они владеют, включая их интуицию. Контроль качества в плане собственно контроля возможен и допустим, но он может сделан специалистом, по крайней мере, такой же компетенции, путем конкретного рассмотрения изделия во всем его специфическом сочетании. И для этого также требуется талант, знания и опыт. Здесь не может быть общих правил, общих рецептов. Это искусство. Ан нет, заявляли тогдашние контролеры и предлагали сведенные в сборник объемом в 100 листов стандарты, по которым громадное многообразие производимой техники могло быть автоматически взвешено на основании неких показателей качества. Разве не глупость уложить в 100 листиков тысячи учебников и сотни тысяч специальных изданий, по которым инженеры учились делу, а потом еще заимствовали не менее объемный практический опыт предшествующих поколений.

Не потому ли на пуске любого объекта никогда не было ни одного товарища из занимавшихся оценкой продукции по названным липовым показателям качества? Там предъявлялось одно единственное требование – обеспечить работу машин для производства на них требуемой продукции во всем сложнейшем, повторяюсь, сочетании многочисленных факторов, подвластных только специалистам, а не чиновникам от техники.

Качество будущего изделия на сто процентов определяется чертежом, и лишь просмотрев их все, можно что-либо определенное сказать об уровне машины (имея в виду, что она будет надлежащим образом изготовлена). Нет. Опять говорили нам из контролерского отряда. Для того нужна карта уровня. И вот сочинялся документ на экскаватор. У нашего ковш – 4 м3, у аналога меньше – 3,5 м 3. Но тот, у которого ковш больше, имеет на 1 метр короче стрелу. Циклы копания у них почти равны, а масса разнится на 3 тонны. Затем приводились еще некие цифры, уже Бог знает, как определенные, поскольку на чертежах их нет. И делался глубокий вывод – наш лучше. Разве это не насмешка над процессом создания новой техники?

Незнание закона, считают юристы, не освобождает от ответственности. И правильно считают: справок с потенциальных преступников не берут, а прямо по доказательству свершенного сажают в тюрьму. В мире честных людей, занимавшихся техникой, дело обставлено было монументальнее. Для сего патентная служба, которая получила в то время возможность также мощно развернуться и показать себя, потребовала сочинять на каждую разработку патентный формуляр (названия-то какие!). И стала писаться еще одна бумажка с перечислением всего, что было сделано, просмотрено и применено, будто ею автор мог снять с себя и переложить на кого-то возложенную на него ответственность за эту патентную чистоту.

Другой контролер, из Комитета по изобретениям и открытиям, в дополнение к заявлению на выдачу авторского свидетельства с собственноручной подписью авторов, в обязательном порядке и по утвержденной форме, требовал представить творческую справку о том, чего каждый из них в данном изобретении сделал, какой лично вклад внес.

Третий, из отдела техники безопасности, вместо того, чтобы прямо заниматься внедрением средств и способов защиты трудящихся от опасности, требовал от каждого работника ежемесячно расписываться в особом журнале (сколько же их в стране заведено?) удостоверяя тем свои познания в правилах, которых он ни разу не читал и руководствовался простой житейской истиной: не лезть туда, куда не следует.

Еще один, уже не сам, а по настоянию другой более серьезной службы, команды которой тогда обсуждать не полагалось, просил представить к статье акт экспертизы, подтверждающий ее подготовку к публикации в соответствии с известными правилами и нормами и отсутствие в ней чего-либо властью недозволенного.

А однажды в те времена меня попросили даже расписаться в специально заведенной для того книге и подтвердить, что я действительно привел и сдал в детсад своего внука.

Контроль необходим, но должен строиться на разумном компромиссе, быть убедительным в его целесообразности, вызывать не возмущения, а чувство взаимной удовлетворенности от общественной полезности труда. Особо иэбирательным контроль должен быть за творческими процессами, творческими организациями. Здесь можно проверять только на абсолютно компетентном уровне и только вполне конкретное дело, например, плохо работающую машину или результаты научной работы, на которую пошло много денег. Но это будет не тот контроль, о котором говорилось выше, а реагирование на событие, изучение дела с целью принятия решения и проведения его в жизнь. В массе было первое. Последнее все в большей и большей мере становилось исключением. Контролирующие службы организовывались и росли быстрее, чем по известному закону Паркинсона расширялось морское ведомство Великобретании во времена, когда она теряла свои заморские владения.

Царствовала высшая форма бюрократии – продиктованные сверху правила сочинения деловых бумаг, научных отчетов, мероприятий, планов, заявок, прогнозов и т. д. При высокой централизации огромное значение имело качество управленческих приказов и распоряжений. Прежде, чем отдать, их надлежало взвесить 100, 1000 раз, в зависимости от того, на сколько организаций они распространялись, какую массу людей затрагивали. Однако, чем дальше, тем в большей и большей степени они не отвечали своему назначению и становились все хуже и хуже.

В системе управления работали два канала. Канал деловой реализации намеченного для получения нужного конечного результата и канал разного рода формальных исполнений, связанных с соблюдением, специально для этого придуманных, направлений, инструкций, распоряжений. Прямого влияния второго на первый не было почти никакого. Косвенно же его работа приводила к уменьшению пропускной способности первого из-за постоянного отвлечения исполнителей от дела на подготовку информации для впечатлительного функционирования канала формализованных установок.

Вместо создания творческой обстановки, обмена опытом и его распространения, правильного и своевременного поощрения работника, действенной оценки конкретных результатов труда, его полезности, мы «организовывали» соревнование, принимали обязательства, придумывали почины, считали, буквально считали, выполненные пункты обязательств и превратили живой дух соревнования в бездарный развращающий людей спектакль.

Мероприятия явно общественного характера выполнялись в рабочее время, либо за счет его, предоставлением, например, отгулов. И никакие призывы и указания сверху не могли остановить этот процесс. Так было легче выполнить и затем отчитаться. И пока существовала отчетность, была бессмысленна борьба за исключение подобных явлений. Массой владело опустошительное желание получить что-либо за каждый сделанный шаг, за любой промежуточный этап, особенно, в области научных исследований и новых разработок.

Очень много говорили о будущем. Ставили задачи, намечали мероприятия, разрабатывали планы. И чем больше их декламировалось, тем больше, казалось, жизнь шла сама по себе. Много писали и говорили вообще по любому поводу. Правда, делаем то же самое и сегодня. Это признак не только высокой образованности. Люди обращаются к трибуне, когда не могут или испытывают трудности должным образом вершить свои дела, материализовать быстро и эффективно свои идеи и желания. Не зря французский философ Монтень утверждал, что «красноречие в Риме процветало тогда, когда его дела шли хуже всего».

Известная формула «Все советские граждане равны и каждый может достичь любых высот» стала чуть не подавляющим большинством использоваться и обкатываться в чисто потребительском плане односторонней направленности. Мне должны – вот кредо этих людей. Порождено оно было не только их глупостью и ограниченностью. Нет. Оно прямое следствие государственной собственности и отсюда всё сокрушающей лени и воспитанного системой нежелания лишний раз подумать о последствиях массового паразитического образа жизни.

Реакция руководителей на отрицательные результаты, на допущенные в ходе создания техники ошибки, без которых не возможен этот процесс, за редким исключением, была негативной. Риск не поощрялся, а наказывался. Как следствие у специалистов вырабатывались боязнь к принципиально новой технике. Оторванные от внешнего мира, мы кроме того, были лишены возможности свободного приобретения и применения в своих разработках качественных комплектующих изделий. Работая в системе полунатурального хозяйства, даже тогда, когда знали и умели как и что сделать, не могли конкурировать с западным миром ни по срокам создания техники, ни по ее качеству, ни по сравнимым затратам труда.

Тенденциозность прессы была потрясающей. По большинству статей постановочного характера можно было установить сходу, кто их готовил или, по крайней мере, какими материалами и какой службы пользовались. Писали многое со словесными выкрутасами, абсолютно излишними по существу излагаемого. Хотя, надо признать, среди них имелись тысячи исключительно деловых толковых предложений, которые в силу совершеннейшей очевидности следовало бы немедленно брать на вооружение. Все были согласны, а решить ничего не могли.

От неумения организовать движение к полезному результату ринулись в неразумное увлечение наукой. Исказилось правильное понимание той роли, которую играют в прогрессе аналитический ум ученого и практическая деятельность инженера. Того, что цель одного – понять; второго – сделать. Страсть к исследованиям стала превращаться в своеобразное средство снятия с себя ответственности, что всегда была великой привилегией и великим бременем инженера. Известен случай, когда Сталин лично исключал из одной программы исследования кораблей всё записанное из любопытства или перестраховки.

Появилась недопустимая диспропорция между известными (и даже широко известными) научными знаниями вообще и практическим использованием их конкретными людьми на своих участках работы. С другой стороны такая же диспропорция имела место между знаниями конкретных людей и умением их, способностью, даже желанием, к реализации данных знаний. Это вывело общество на потенции многократно более низкие в сравнении с его теоретическими представлениями.

Капиталистический мир быстро заимствовал все полезные качества социализма (плановое хозяйство, концентрацию капитала на главных направлениях, социальную защищенность человека и т. д.). Наши же соцруководители оказались далеко не такими умными и стали со временем брать от своего конкурента то, что с социализмом никак не совмещалось – элементы свободного рынка.

Одновременно поколение за поколением воспитывалось в духе глубочайшего центризма, единого госхоза и всеохватывающего контроля. Призывалось не обогащаться, получать столько, сколько предусмотрено, назначено или ограничено. В обществе с такими взглядами толку не могло быть не только при социалистической, но и при любой другой собственности.

В ранг ее, государственной, было возведено всё. Создан единый хозяйственный механизм, как бы одно могучее предприятие. Поэтому разговоры экономистов о каком-то якобы неправильном его волевом управлении – бессмысленны. В единой хозяйственной организации возможно только волевое управление и волевое принятие решений, которые могут быть грамотными, расчетливыми, экономически обоснованными и наоборот, но волевыми. Отсюда попытки введения хозрасчета, предоставления самостоятельности предприятиям являлись детсадовской игрой, а нормативный хозрасчет – фикцией, пустым политическим лозунгом.

Сталинская государственная система, о которой так много говорили и продолжают говорить, как о порождении диктатора – это система не его злого ума, а его умных в то время экономистов, понявших невозможность иного, чем волевого, хозяйствования в данных условиях. Они определили форму хозяйствования, но поскольку хозяйство огромно, то становилось естественным принятие решений в условиях некомпетентности, избытка информации, дефицита времени и последующих затем возмущений во всех значениях этого слова. Руководитель страны объективно был лишен возможности тщательного анализа событий, взвешенной оценки плюсов и минусов принимаемых решений и, тем более, результатов свершенного. Он являлся особо безответственным лицом, в плане «мелких», не соответствующих его компетенции мероприятий.

Человек же не безразличен даже к своим собственным ошибкам и, отпилив не того размера кусок доски, клянет себя всеми известными ему словами. Каково же он себя должен чувствовать и как реагировать на огромного (для него) масштаба ошибки, совершаемые без его участия, но на ликвидацию которых он приглашался немедля без каких-либо перед ним извинений, а когда дело по масштабнее, то и под декламацию революционных преобразований.

Бумага, кругом была бумага. На нее тратился драгоценный труд и время. Но еще больший вред она несла косвенно, развращая людей своей никчемностью и невольно приучая их к безответственному исполнению не только бюрократических предначертаний, но и самого нужного дела. Не этим ли можно объяснить, что, изготовленный в свое время ЗИЛ-овцами вне всяких систем управления качеством, холодильник безотказно дорабатывает чуть ли не пятый десяток лет, а современный отечественный телевизор, сотворенный в эпоху госприемки, выходил из строя много раньше гарантийного срока?

Сегодняшнее неконкурентоспособное качество изделий было подготовлено в полной мере обстановкой тех лет, когда их создатели чуть не половину времени тратили на бесполезную работу, заседательскую суету, согласования и составление разных справок, а масса совещаний проходила среди гула возмущений со стороны получающих задание. На них начальство даже не реагировало, аргументов в защиту декларируемого не выдвигало, но… в заключение просило все же спущенное сверху задание выполнить. Сперва такие действия руководства были досадным исключением, затем стали почти нормой. А ведь в области общественного и политического воспитания масс более впечатлительными являются не лозунги и общие рассуждения, а конкретные примеры разумного поведения, конкретные решения.

Нужно было еще в начале 60-х годов сделать государственной программой борьбу с бюрократией в сфере производства, в том числе борьбу за резкое (в несколько раз) сокращение действовавших тогда стандартов, инструкций и положений в тех частях, которыми регламентировались действия исполнителей, фактически определялись методы и способы выполнения работ и тем самым ограничивались их возможности в деле установления оптимальных путей практической реализации намеченных целей.

На каком-то уровне руководства имела место явная фетишизация контрольных операций. Кроме чисто бюрократических извращений здесь было, конечно, много и просто непродуманных, ошибочных решений. Однако интересная вещь! Я не зря упомянул уровень.

Глупцы и бездарности есть везде. Почему же тогда на нижнем этаже управления, а применительно к хорошо мне известному делу до третьего этажа (начальник цеха, мастер, бригадир или главный конструктор, начальник бюро, руководитель группы), отсутствовала полностью, даже в самые развратные бюрократические годы, потребность в самостоятельно придумываемых справках? Да потому, что неправильное и, тем более, глупое (от этого никто не застрахован) моментально подвергалось критике снизу – срабатывала обратная связь.

Но и на третьем этаже, в пределах которого обратная связь действовала достаточно эффективно, уже начинала чувствоваться недостаточность низовой наиболее точной и ничем не искаженной информации в силу ограниченного по разным причинам прямого контакта руководителя с младшим персоналом. Попытки кадровиков компенсировать этот недостаток принудительной организацией разного рода встреч – мероприятие едва ли полезное, так как оно никоим образом не могло заменить собой прямого общения руководителя и рядового работника в деловой обстановке производственного процесса.

При переходе на четвертый этаж управления и выше картина резко менялась. Тут начальник, предположим, директор завода, вынужден ограничивать свое общение кругом лиц только прямо ему подчиненных. Уровень информированности по целому ряду интересных для начальника вопросов, касающихся работы его подразделения резко падает: информация от прямого подчиненного, какой бы объективностью он не обладал, поступает в искаженном, преобразованном, облагороженном виде, эмоциональный дух ее – момент не последний в оценке событий – сглажен или совсем исчез. Общение идет преимущественно между людьми старшего возраста, более инертными, менее восприимчивыми к новому, и это тоже минус, а не плюс. Большое количество подразделений, находящихся в подчинении у начальника, невозможность переварить всю поступающую от них информацию собственными силами заставляет его создавать специальные промежуточные функциональные службы. Отсюда еще большая степень ее искажения, возрастающая в геометрической прогрессии по мере перехода на каждый следующий уровень управления. Короче, получается как в той детской игре в глухой телефон: на одной стороне – про Фому, а на другой – про Ерему. Тогда возникает еще один вопрос. Ведь руководители – в большинстве своем умные люди, почему же они не ограничивали объем информации пределами своих возможностей, своей компетенцией?

К 40-а годам, а в дальнейшем и того больше, забирался человек в то время на четвертый этаж управления. Многие годы он получал информацию из первых уст, общался с людьми непосредственно на рабочем месте среди предметов и результатов труда. Отрыв от среды, в которой фактически завершено полностью формирование личности и переход ее на уровень абстрактного восприятия действительности, где нет возможности посмотреть и пощупать, не может пройти безболезненно. Желание человека, может не осознанное даже, сохранить прежний вид информированности вполне понятно и объяснимо. Как часто при встрече с кем-нибудь из больших руководителей приходилось быть свидетелем восторженных воспоминаний относительно мелких подробностей именно тех лет его становления.

Согласитесь, что и нам всем приятно обратить свой взор в старину. Как-то всё в ней было лучше! И рыба ловилась лучше, и грибов больше. Возможно я ошибаюсь. Но нас, практиков, здесь интересует, в конце концов, не причины, а следствия. Даже, если они были продиктованы не только указанными психологическими моментами человеческой природы, а и всей тотально централизованной системой, ограничивающей любое должностное лицо в принятии им тех или иных решений.

Желания руководителей, не соответствующие возможностям обратных связей и требуемому в их ранге уровню компетенции, дорого обходились и государству и всем нам. Нельзя было задавать таких вопросов, добраться до которых можно только через десяток промежуточных инстанций. Многоканальная связь с большим количеством точек разветвления, где сидели люди, а не автоматы, – не срабатывала, она врала. Нельзя было, оперируя планами заводов, интересоваться гайками, во всяком случае, за служебным столом.

Помню (не как исключение, а как норму) постановление ЦК партии об экономии материальных ресурсов, в развитие которого наше министерство (надо полагать не одно оно) потребовало от всех своих заводов разработать планы мероприятий таковой экономии с разбивкой по годам очередной пятилетки. Пройдя через кордон разобщающих и обобщающих служб, министерский документ, несколько раз перепечатанный и размноженный, естественно, не без искажений против основы, лег на столы доброй тысячи специалистов. У каждого из них своя область: у одного утюги и кастрюли, у другого тепловозы, у третьего прокатные станы. Серия в сотни тысяч штук и один стан в пять лет. Полностью законченные проекты и только вчера начатые. Действующие машины и опытные экземпляры. Всё смешано в общую кучу, сведено в единую таблицу, опять многократно перепечатано бог весть с какими ошибками и отправлено адресату.

Из года в год мы представляли отделу материальных нормативов, а он дальше, липовые отчеты по экономии материалов. Как они использовались, как они могли влиять на планирование народного хозяйства – абсолютно непонятно. Да, мы получали экономию на отдельных деталях, узлах и даже машинах. Но ведь общество, государство интересовал не отдельный элемент, а весь, к примеру, прокатный стан в его законченном виде. На нем же никакой экономии не было и не могло быть хотя бы потому, что он создавался один раз.

Иногда говорили: Вот мы чертежи в производство запустили, а теперь их еще раз проверим и найдем ошибки. Ошибки исправим и сосчитаем экономию. Простите, разве тут экономия – это просто плохой проект! Ошибки надо было искать до запуска чертежей в производство. Но … тогда не сосчитается экономия. Хорош показатель «экономии», что получался по принципу: чем хуже для дела, тем лучше для отчета.

Выбросили сейчас все эти и подобные им отчеты. И что же? Хуже стали работать? Хуже – и несравнимо. Но по другим совсем причинам.

У нас, русских, всегда была страсть к разговорам вместо страсти к делу, а последние десятилетия она вылилась в еще более бесполезную страсть к бумаготворчеству: протоколам, приказам, постановлениям. Сколько мне пришлось принимать участие в подготовке подобного рода бумаг на уровне предприятий, министерств, комитетов, Совмина, ЦК партии и каждый раз я поражался неумолимому стремлению авторов к точности выражений, конкретизации сроков и процедур будущего их исполнения. Спорили иногда чуть не с кулаками, подписывали, разъезжались, а затем сами участники, не говоря уж о тех, кого там не было, в силу низкой общей культуры, неисполнительности и необязательности, не выполняли и пятой части принятого, а то и просто забывали, подшив в папку таких же бумаг. Теперь эта страсть стала проявляться еще и в жажде к законотворчеству. Здесь мы видим то же, может быть только на более высоком интеллектуальном уровне в части аргументации, но почти полное повторение в части идеализации ситуации. Закон рассматривается как абстракция и как будто его будут выполнять не живые люди, а некие внеземные пришельцы. А ведь закон в государстве должен быть ориентирован фактически на затверждение, с малой долей уточнения, уже состоявшихся событий, принятие того, что выработано и признано самой жизнью. Такой закон хорош. В противном случае навязывание воли власти с неизбежной корректировкой акта в дальнейшем и тем большей, чем больше в нем воли, а то и полного его игнорирования и не исполнения. Тогда много лучше совсем без закона.

А. Солженицын вспоминал, как он, вызубрив статью 9-го Уголовного Кодекса 1926 года о том, что «Меры социальной защиты не могут иметь целью причинение физического страдания или унижения человеческого достоинства и не ставят себе задачи возмездия и кары», любя оттянуть начальство на законных основаниях, частенько тараторил им эту статью – все охранители только глаза таращили от удивления и негодования. Были уже служаки по двадцать лет, к пенсии готовились – никогда никакой 9-ой статьи не слышали, да, впрочем, и Кодекс в руках не держали».

Не тот пример, хотя много общего. Конечно, в 1926 году авторы данной статьи перед 100-миллионной аудиторией не выступали, но уверен, так же радовались и потирали руки от своего благородного сочинения. Бумажный вал – советская зараза. За 75 лет мы написали и наиздавали разных прожектов больше, чем все в мире за всю его историю.

М. Горбачев как-то охарактеризовал «период застоя», как время упущенных возможностей, когда «недооценили значения совершившегося переворота в науке и технике и не сделали практических шагов в этом направлении, хотя много говорилось о необходимости соединения достижений НТР – причем новейшего ее этапа – с преимуществами социализма». Не будем останавливаться на очередной пустоте приведенной фразы, добавим лишь, что не только много говорилось, но сверх много писалось. Ведь именно тогда, не без партийных установок, Госстандартом во главе с Бойцовым были буквально навязаны разработка и внедрение в стране сотен тысяч стандартов на тему: как при этой НТР ученым и инженерам делать новую технику, как запускать в производство, как ею управлять, проверять и оценивать ее качество.

Масса стандартов просто милые глупости, если бы не были возведены в ранг, заставляющий их обязательно выполнять. Но как выполнять? Отчетно-формально, иногда издевательски, только для того, чтоб отделаться от контролера. Ни один инженер не станет, да его и не заставишь, делать сознательно машину с отваливающимися колесами и ломающимися валами. Ни один экономист не позволит себе составить заведомо неправильное экономическое обоснование строительства объекта. А вот составить липовый расчет для получения премии – пожалуйста, и без капли сожаления. Подписывал тогда нахально, не глядя сотни ненужных бумаг, отчетов, справок, патентных формуляров, карт уровня, технических условий. Формализм, казенщина действуют на здорового человека разлагающе даже в мелочах. Сидит, например, вахтер, развалившись в кресле, в трех метрах от входа и требует у каждого входящего показать пропуск, в котором, естественно, ничего не видит. Два-три подобных случая – и человек готов не исполнять все остальное, что требуется по здравому смыслу.

Бюрократия, которая до этого преимущественно обитала в среде чиновничьего аппарата, в виде стандартизированного, а потому обязательного для исполнения шедевра вопиющей безграмотности была взвалена на плечи специалистов промышленности. Заставив работать по надуманным системам, она отучила их от нестандартного мышления и не полностью развратила разве только тех, кто успел пройти кое-какую школу до начала бумажной бури. И поскольку всё делалось под эгидой ЦК и Правительства просьбы, даже вопли с мест не имели никакого успеха целых 20 лет, пока не помер Брежнев. О боже! Сколько же в обществе демократического централизма стоил один указующий взмах руки, одно слово Великого кормчего? И никто не разорен, лишь казна не досчиталась миллиардов рублей.

«Творения» Госстандарта – это классический пример массовой идеализации среды, людей, их ума и глупости. Мы недалеки от такой идеализации ситуации и сегодня, хотя материал практически все тот же. Неумение работать видно невооруженным глазом в одинаковой мере на всех участках, начиная от сапожной мастерской, магазина, цеха, завода и кончая Думой. Слишком много ошибок мы допускали раньше, совершаем их и сейчас. Желали и продолжаем желать сделать всё сверхбыстро и в принудительном порядке. Процесс же созидания не терпит революционных преобразований. Как и прокатный стан, он должен строиться на основе всесторонне взвешенных проектов, с учетом реальных возможностей и способностей людей, а не надуманных абстракций. Разумное управление заключается не в конкретных указаниях (речь идет о больших системах), громких лозунгах и приказах, а только в очень легком подталкивании людей в нужном направлении движения к цели, формируемой запросами жизни, создании у людей той уверенности, что Л. Толстой называл силой духа.

Неужели так управлять народом много сложнее, чем делать это с помощью мало дающего, но завораживающе на некоторых действующего, слова «Революция»? Разве нельзя было спокойно сразу без резких перестроечных движений, без противопоставления кооперативов, без перетасовки министерств во всю использовать сложившийся хозяйственный механизм, о котором когда-то мечтал Ленин, назвав его государственным капитализмом, и продействовать в нужном направлении с учетом максимального использования сложившихся структур? Наивно задавал я себе подобные вопросы, опять забывая о собственной же оценке системы, от которой ждал подобного шага. К тому же, анализ упущений полезен в конструкторском деле, дабы не допустить подобных ошибок в будущем при аналогично возникшей ситуации. В истории так не бывает. Ошибки свершены, их не исправить, не учесть.

В 50 – 60 годы мы имели достаточно стабилизированные цены. Создаваемая более сложная техника длительное время продавалась по цене ей предшествующей, по крайней мере, до тех пор, пока она не выходила на уровень, явно не покрываемый естественным (и достаточно большим в те годы) приростом производительности труда. Дальше дело стало стопориться, но вместо устранения действительных причин происходившего и опоры на положительные элементы социалистической практики мы начали во всю насаждать чисто капиталистические принципы хозяйствования на почву для них абсолютно не пригодную.

В частности с легкой руки экономистов при полном отсутствии свободного товарного рынка перешли на расчетные цены в соответствии с весьма растяжимой в таких условиях потребительской характеристикой продукции и ее расчетной эффективностью. Это привело к тому, что (при стабильной зарплате) львиная доля средств, полученных от неоправданного завышения цены, шла на снижение производительности и непомерное увеличение управленческого аппарата по схеме: рост цен – дополнительная возможность по ухудшению качества производственного процесса и уменьшению количества производимой продукции в пределах поддержания при этом приемлемого уровня рентабельности.

Экономическая наука, призванная при социализме заниматься в первую очередь анализом производства, снижением его издержек и стоимости товара, фактически к 70-м годам стала решать абсолютно противоположную задачу, как товар продать дороже, как оправдать сложившиеся затраты.

Вместо активного рычага совершенствования производства она превратилась в пассивного регистратора событий, причем в рамках, ограниченных нормативной отчетностью перед руководством. Из отчетности же, подчиненной желаниям верхов, было невозможно извлечь информацию, пригодную для принятия обоснованных управляющих воздействий.

С введением так называемых договорных цен ситуация еще более усугубилась, начался лавинообразный рост цен при все ухудшающихся показателях народного хозяйства как раз в том, что было нужно по делу.

Интересно отметить, что рост цен на промышленную продукцию был связан не только с прямыми потерями в сфере производства из-за все ухудшающегося управления, но и проистекал по обстоятельствам как бы косвенного порядка, например, по причине необоснованных требований к повышению сервисных качеств изделий: внешнего вида, удобства обслуживания, охраны природы, техники безопасности и всего прочего в том же духе. Каков предел роста таких качеств, какими условиями они должны были ограничиваться?

Домашний сервис определяется возможностями нашего кошелька и здесь все просто: чем больше денег, тем больше мы можем доставить себе удобств и удовольствий сверх разумно необходимого для нормальной жизни. В производственной сфере социалистического государства – сложнее, поскольку сервис фактически оплачивался обезличенно из государственного кармана. Так вот, с некоторых пор деньги на него стали испрашиваться и тратиться не только по инициативе на местах, но и, главным образом, под принудительным даже воздействием самого государства в виде различных нормативных документов, стандартов, законов, издание которых в этом плане никак не взвешивалось и не оценивалось, хотя было очевидно, что расходы по данной статье могли ежегодно увеличиваться, ну, как крайний случай, не более роста производительности труда. В противном случае самоедство, которое мы и получили в годы «великого» творчества Госстандарта и подведомственных ему институтов. Творили ничего не считая, не задавая себе самых элементарных вопросов и даже в этом частном вопросе готовили могилу социализму. Не думаю, что сознательно.

Работа в области автоматизации управления производством – другой частный пример аналогичной несостоятельности в те же годы. Прежде всего, она проявилась в неумении определить четкие границы в распределении обязанностей и ответственности между заказчиком и разработчиком – исполнителем систем автоматизации. Плохое знание первыми средств, а вторыми процессов, которые они собирались автоматизировать, привело к тому, что, в условиях безответственности, задания по автоматизации в большинстве случаев стали сводиться к самой обшей постановке задач, абсолютно недостаточной для ответственного их исполнения. Во-вторых, это неправильный выбор объектов автоматизации: объектов с неустановившимися связями, с большим количеством возмущений, нестабильностью процессов, с непрограммируемым вмешательством в них субъектов управления. В-третьих, это несоответствие политизированных желаний нашим возможностям, что определилось своеобразной модой на автоматизацию, нежеланием руководителя, особенно, крупного ранга, прослыть ретроградом, противником пропагандируемого сверху передового направления. Как следствие, отсутствие трезвой оценки проводимых мероприятий, неоправданные затраты средств и дискредитация полезного в целом и нужного дела.

В обществе демократического централизма каждый, испытывающий желание принять решение, довольно часто оказывался перед дилеммой. Либо сделать так, как правильно и как нужно, но вопреки всем остальным, что явно продействуют по инструкции. Либо отказаться от вполне разумного шага и поступить как все и не прослыть «белой вороной». Примеров подобного состояния руководителя по мере нашего «успешного» продвижения к коммунизму становилось все больше и больше, но особенно впечатлительны они были в сфере общественной работы, где каждая из организаций считала своей святой обязанностью придумать что-либо новенькое и с должным охватом ей подчиненных. По инициативе порой неоперившегося и ничего не понимающего в жизни комсомольско-партийного птенца, случайно бросившего с трибуны очередной клич, скоропалительно одобренный решением собрания.

Однажды мне довелось участвовать в весьма представительной бригаде по модной тогда проверке работы одного из крупных уральских предприятий. Проверка шла по обычной схеме: изыскать быстро что-нибудь лежащее на поверхности. Хорошее – похвалить и одобрить; плохое – призвать устранить.

Помню, как ответственному товарищу – руководителю бригады – сильно хотелось от представителей завода услышать о каком-либо почине. Таком, чтоб достаточно эффектно вписывался в рекомендации бригады. Почина такого не было. Однако направление задано, и разговор пошел в формальном русле произнесения далеких от насущных проблем общих фраз. Я не выдержал и, убежденный в том, что наши беды – их беды, поднял ряд вопросов, требующих действительно решения и помощи со стороны партийных органов. Директор завода также завелся и поддержал меня самым активнейшим образом. Но… Устранение нами отмеченного требовало серьезных затрат времени, подготовки взвешенных, от имени Обкома, обращений в центр, так сказать, приложения головы и ног. Оно вступало в противоречие с общепринятыми канонами проведения подобных мероприятий. Мы оказались «белыми воронами».

В решении бригады записали многочисленные: отметить, обратить внимание, устранить, рекомендовать. Все встало на свои места. Комиссионерам – легко и просто. Заводу – никакой помощи. Польза, как обычно, косвенная. С кем-то из хороших людей познакомился. Что-то увидел интересного в чисто профессиональном плане. В части отдельных проблем лишний раз утвердился в правильности своих оценок.

Так не принято – серьезнейший тормоз тех лет в принятии деловых решений. С другой стороны, обилие общих неизвестно кем и как открытых лозунгов, направлений и мероприятий из-за требований неукоснительного их исполнения не позволяло на местах уже и по времени проводить собственные инициативы, даже если их можно было реализовать, не вступая в противоречие с системой.

Попытки декларировать сверху методы и способы решения любых задач, в том числе и задач по созданию техники в виде систем управления, подготовки кадров, бальных оценок труда, прочих нелепостей явились очередным вкладом в развал социализма. Будучи обобщенными, они не учитывали местных особенностей, ограничивали инициативу исполнителей и потому заканчивались их формальным внедрением. Системы такие существовали сами по себе вне конкретного воздействия на реальный процесс.

Это была пустая трата времени, ибо задача состоит не в том, чтобы системно на основе придуманных статичных правил проанализировать влияющие на то или иное дело факторы, чему нас учили названные систематизаторы, а как в нем в каждом факторе разобраться, каким образом принять оптимальное решение во всей их совокупной взаимосвязи. Владеть статичным системным анализом совсем не то, что уметь системно мыслить.

В 1966 году появилась вполне авантюрная книжка американского автора Д. Холпина «Ноль дефектов», которая по тогдашнему партийно-правительственному настрою была у нас немедленно переведена, и в 1968 году издана под названием (более скромным, но столь же претенциозным) – «Бездефектность». Книжка, написанная на базе опыта создания аэрокосмической техники с ее неограниченными ресурсным и трудовым обеспечением, т. е. на базе исключительных условий, свойственных сооружению разного рода эпохальных объектов, где не считают ни денег, ни людей, в силу упомянутого настроя и российской способности к бездумному заимствованию чужого заграничного опыта явилась предтечей бума по организации в стране тысяч систем по управлению качеством продукции. Все было шиворот-навыворот и до обидности глупо. Так что упаси нас Бог от еще одного рождения этих систем – теперь «под давлением рынка». Проблема качества сложна, и дело здесь совсем в другом.

Любая долго действующая система самонастраиваема. Процесс создания изделий (их разработки, изготовления, эксплуатации) – не исключение. Более того, он отточен и доведен до своего сегодняшнего состояния многими поколениями умных людей, способных и к абстрактному мышлению, и к конкретному анализу принимаемых решений на уровне, по крайней мере, не сравнимом с тем, как нами часто управляют. Важнейший результат его – оптимизированное соотношение между отдельными участками и приемами работ, отдельными характеристиками и параметрами изделий, определяющими их потребительскую сущность.

Сошлюсь на простейший пример. Домовой лифт – достаточно надежное по механике сооружение. Как «обыватель» не могу вспомнить, чтобы он где-нибудь сорвался с верхнего этажа. По управлению же – беда: дня не проходит в доме, когда он (лифт) делает не то, что ему приказывают. Спрашивается: разве нельзя повысить многократно его электрическую надежность? Не хватает знаний по науке управления надежностью? Дело в другом. Просто в нашем лифтовом хозяйстве иной, выработанный практикой, возможностями, культурой проектирования уровень требований к надежности. И было бы грубой ошибкой подобные несоответствия в этом и другом деле устранять силовыми методами. Не говорю здесь о чисто технической сложности вывода изделия на «нужную надежность». Например, в одном известном мне случае ось крестовины для обеспечения равнопрочности автомобильного кардана была увеличена на 0,5 мм, а радиусный размер его вилки – на 1 мм. Какими обобщенными показателями можно обосновать подобное решение? Конкретная это инженерная задача и каждый раз своя для разного дела с колоссальным арсеналом средств ее естественного выполнения.

Из математической теории катастроф известно, что при достижении оптимума системы изменение управляющего воздействия в сторону желаемого режима порой не улучшает, а ухудшает положение. Система сама стремится оптимизировать свое состояние и неразумное вмешательство в него часто чревато катастрофой. Кажется, названная теория касается не только техники. О ней неплохо было бы знать и всем преобразователям.

Авторы систем управления, контроля, отчетности, позволю себе повториться, исходили из наивного представления, что составленные по их требованиям бумажки будут отражать сущность дела и способствовать его улучшению. Они путали системный и динамичный подход к решению задачи с бюрократической и потому статичной и негибкой «системой». По моему глубокому убеждению и убеждению многих моих коллег, занимающихся внедрением более или менее крупных технических мероприятий, разработкой и пуском новых машин и объектов, главное в этом деле – способности, знания и желания непосредственных исполнителей, которые определяют программу конкретных действий в зависимости от конкретной задачи. И чем системнее, а вернее, просто продуманнее подход, тем быстрее, грамотнее и с меньшими затратами она решается. Постоянно же действующая, заранее узаконенная система в виде стандарта, как это тогда насильно вдалбливалось, помочь делу была не в состоянии. Она была бессильна именно из-за специфических особенностей каждого дела и необходимости сугубо индивидуального к нему подхода. Такая система не способствовала ни ускорению внедрения, ни повышению качества техники. Здесь всё делалось старыми, давно известными и хорошо проверенными средствами. Но как же она, и всё на нее похожее, тормозили и уродовали тогдашнюю жизнь.

И, может быть несколько предвзято, но довольно часто последнее время задавал себе вопрос. А не дичайшая ли бюрократизация инженерного труда явилась главным стимулятором развала социализма, в котором, по большому принципиальному счету, было не так мало достойного внимания и даже восхищения.

В нашем управлении экономикой и государством всегда было, есть и, видимо, еще долго будет больше политики и даже политиканства, чем науки и настоящей экономики. Если мы в инженерном деле работали бы вне четко отработанных правил анализа ситуации, подготовки решений, их рассмотрения и доведения до логического конца, а свои программы готовили бы на совещаниях с участием сотен людей и затем принимали в окончательном виде голосованием тысяч делегатов, то мы не имели бы сегодня, наверное, ни одного более или менее добротного, тем паче уникального, сооружения. Здесь каждый объект человекотворчества имеет своего единственного главного инженера проекта или руководителя программы, несущих ответственность в целом и делегирующих свои полномочия другим с такой же персональной ответственностью за отдельные его части. Действует такая главнейшая категория системы, как техническое задание, в котором отражаются потребительские требования заказчика к будущему объекту. И если он не способен четко сформулировать требования, то не только не начнут строить, но никому в голову не придет даже ставить вопрос о его создании. Есть и четкая процедура обсуждения и критики создаваемого на самых различных стадиях с привлечением любых специалистов. Но на каких условиях? На условиях рекомендаций, например, техсовета, и права принятия окончательного решения все же главным конструктором, автором проекта. Это решение может быть не принято заказчиком, но тогда он должен подыскать себе другого главного исполнителя, ибо только такой способ организации дела может дать нам завершенный по замыслу логически законченный и увязанный в частях проект. В противном случае – конгломерат противоречащих друг другу установлений. Музыкальная какофония, и тем большая, чем большим количеством участников, наделенных одинаковыми полномочиями, он, объект, будет сочиняться.

Возможно, в области управления и социальных вопросов допустимы и необходимы какие-то отклонения от приведенного порядка, но убежден, чем они дальше от него, тем больший эклектический сумбур мы получим. Коллегиальное творчество при равных правах его «творцов» пригодно только для разрушения, а не созидания. Решения и заявления от имени коллективов, народа, партии, государства – это безответственное разложение общества. Общество может принять или отклонить любую предлагаемую ему программу, но она должна быть программой конкретного автора, а не эмоционально голосующего собрания. Всё, что у нас плохо работало и работает или совсем не работает, есть продукт именно такой голосовательной скоропалительной процедуры. Голосовать можно только за цельное произведение, за весь памятник, представленный нашему взору, а не за хвост лошади с восседающим на ней Петром.

Но и этого мало. Для того чтобы что-то путное сочинить, надо иметь еще голову на плечах, да кое-какую практику, хотя бы чуть-чуть подходящую для вновь предлагаемого. Помните, как перед нами появились не разрозненные прожекты экономической реформы, а комплексная весьма вроде стройная и логически завершенная программа перехода к рынку – программа «500 дней». Смотрел я тогда на нее и думал. Всё в ней, все атрибуты рынка: и стабилизация финансов, и приватизация, и конкуренция, и антимонополизация. Не было одного, самого малого. Оценки того, где и кем они будут осуществляться. Для каких-нибудь немцев или американцев – полнейшая реальность, но у них и так уже давно цивилизованный рынок. А у нас? Не будет ли тот рынок, что я однажды, еще в добрые советские времена, наблюдал в небольшом курортном городке в разгар абрикосового сезона? Обочины местных дорог толстым слоем усыпаны абрикосами, а на базаре пяток сговорившихся между собой продавцов предлагают их по три рубля за килограмм. И никакой конкуренции. Простой расчет – купят. Не столько, сколько нужно, а столько, на сколько у покупателей есть денег. Для того и привезенных с собой, чтобы все истратить. Кому в такой ситуации залезет в голову мысль везти на базар двести килограмм, когда можно обойтись сотней. А какая сегодня, в условиях во всю развернутого рынка, самая популярная и самая дорогая у нас торговля? Хлебом. Почему? Да по той же причине – купят… Чтобы не умереть с голоду.

И этот автор упомянутой программы, горе-экономист Явлинский, которого бы и близко не подпускать к политической сцене, выдвигает себя на пост президента страны. И… При столь же бездарной, нынче предвыборной, программе, получает миллионы голосов избирателей.

Начиная примерно с 1987 года, когда сделалось очевидным, какая каша будет сварена в котле очередных революционных поползновений очередной группы рвущихся к власти людей, я стал задавать себе один и тот же вопрос. Начинался он во сне с доказательного отстаивания мною социалистической системы, ее главных принципов. Защищал ее, казалось, вполне успешно. В ней ведь действительно много было чего толкового и рационального, что позволяло и наяву в различных ситуациях чувствовать себя на высоте: будь то споры с приятелями, товарищами по работе и, даже во время зарубежных командировок, с представителями западного мира. Теперь же, после настырных ночных разговоров с самим собой, я каждый раз стал просыпаться с одним и тем же вопросом. Как же это, если столь много хорошо, то почему так плохо?

Сон, многократный вопрос и один и тот же ответ на него по пробуждении. Революция есть смена власти, а отнюдь не общества. Оно живет по своим собственным законам бытия и подвержено лишь медленному эволюционному преобразованию, которое можно направить, ускорить или замедлить, но не мгновенно изменить. То, что мы успешно вершили при Советах, мы пекли из теста, замешанного еще на отличных, как сегодня видится, дрожжах предреволюционных лет российской истории. Строили заводы, самолеты и ракеты прямые ученики Витте и Столыпина; соратники Иоффе, Капицы и Крылова. Культуру и искусство поднимали сподвижники Чехова, Толстого, Горького, Шаляпина, Собинова, Неждановой. Строили и творили по инерции, несмотря на все репрессии и казни. Они по другому не могли и не умели. Система же сама по себе делала лишь свое черное дело – она растлевала людей. И чем дальше, тем всё больше и больше основным правилом жизни большинства становилось – «не мое».

Помню, как в 1986 году я с группой конструкторов был приглашен на совещание к Рыжкову. Совещание задержалось и мы, в окружении человек двадцати самых главных министров, имеющих отношение к машиностроению, проторчали в «предбаннике» премьера целый час. Министры вели себя как школяры при опоздании на урок учителя. Главной темой их разговоров между собой было: кому и как удалось отвертеться от какого-либо поручения. Лучше – переложить на другие плечи. Своеобразный пир во время чумы. Наши беды, с которыми мы напросились к Рыжкову и куда они приглашались вместе с нами, – были им до лампочки.

Так что развалили всё, как многие, и в том числе бывший премьер Рыжков, еще продолжают считать, не Горбачев и не Ельцин. Они лишь слегка ускорили развитие событий. В стратегическом плане развал начался с Октябрьской революции, с утопических желаний ее вождей силовым воздействием изменить природу общества и естественный ход истории. То, что с нами произошло, то, чем мы возмущаемся сегодня, (не стройте иллюзий) – это ее результаты. Идеи прекрасны, но не надо их путать со средствами движения к целям. Они оказались сверх негодными, и не потому, что их осуществляли «плохие» люди. Таковы объективные законы жизни. И сейчас нам нужно думать не о различных реорганизациях, не о перекладывании денег из кармана в карман, а о конкретных, пусть самых маленьких, но делах. Не от реорганизации и денег к нужному товару, а через товар к ним. Так я думал всегда, так считаю и теперь.

Шесть лет перестройки сверхдоказательно показали, что мы стали фактически заложниками комсомольско-кавалерийского руководства страной. Вот вехи этих лет управления. Наивное обещание мгновенных перемен, наведения порядка, дисциплины, ответственности и высочайшей сознательности народа. Программы скоротечного подъема машиностроения, антиалкогольной кампании, госприемки, перехода на аренду. Обильнейшее законотворчество, идущее в разрез с реальными возможностями общества. Антиконституционное назначение президента. Реформа цен, которая привела к еще одному более злому витку первоначального накопления капитала путем мафиозного использования национального достояния, мошенничества, беззакония и спекуляции. И, самое главное, – опора на КПСС с ее абсолютно утопической идеологией.

Более 70 лет партийный аппарат при полнейшей свободе в выборе тактических средств и методов пытался построить новое общество. Однако, в силу полной оторванности своих социальных идей от жизненных реалий и сверхустойчивой природной сущности человека, эта попытка оказалась безуспешной. История не могла предоставить партийному аппарату возможность дальнейшего социального экспериментирования, ибо изменения, на которые он пошел, по-прежнему строились на сохранении генеральной идеологической концепции и явно просматриваемых эгоистических устремлений партийной верхушки. Она оказалась неспособной противостоять общественному движению и активно на него воздействовать, что подтвердилось всем ходом перестройки, всеми выступлениями партийных лидеров и результатами последних съездов. Провозглашенные тогда аппаратом свобода и гласность сопровождались, так же, как и раньше, общими демагогическими рассуждениями, бесконечными ничем не заканчивающимися реально совещаниями и заседаниями, цепью глобальных политических и хозяйственных ошибок, практических решений, не соответствующих ни состоянию общества, ни его подготовленности к «нововведениям». Партия в лице аппарата как была, так и оставалась организацией, главной задачей которой являлось – пребывание у власти. Но выполнить последнее она уже не имела возможностей в силу полной своей деградации.

Весь идиотизм партийного руководства последних дней его существования представлен в февральской 90-го года платформе ЦК КПСС. На двух газетных страницах более сотни раз тогда были упомянуты слова: решительно, вдохновенно, всемерно, настойчиво, четко, радикально, мощно, внушительно, безотлагательно, неукоснительно и т. д. Больше ничего добавлять не требуется. В этих словах сорняках весь партийный смысл, вся его потенция.

В современной истории партии вошли в нашу жизнь, как организации, главной целью которых является захват власти, а главным средством упомянутые критика существующего состояния и достаточно общие и весьма неконкретные обещания будущего благополучия. И то и другое слишком далекие от конструктивного процесса созидания.

Партии – продукт вандализма нашей эпохи: массового образования и не соответствующей ему культуры людей – должны сойти со сцены. Народу, трудовым и прочим коллективам нужны только низовые общественные организации без каких-либо центральных бюрократических надстроек. В условиях демократического государства и народом избираемой местной и верховной власти можно вполне обойтись без этих надстроек и ограничить взаимодействие между собой низовых общественных организаций одними горизонтальными связями. Только такая демократия «малых пространств» способна наиболее полно, экономично и непосредственно, а не через промежуточное и потому бюрократическое представительство отразить истинные интересы своих коллективов.

Что касается прочих организаций: партийных, молодежных, формальных и неформальных – пожалуйста, но с правом чего-то решать только от имени своих членов, а не от имени народа. Подобные объединения никогда его не представляли, а лишь узурпировали и, по сути дела, общественное мнение для них являлось объектом спекуляции, прикрытой, как фиговым листком, многоступенчатой «демократической» процедурой голосования.

Сейчас мы обратились к демократии, но, боюсь, при нашей культуре общества это ничуть не меньшее зло. Ибо, если для социализма требуется высочайшая сознательность людей, то для демократии – высочайшая культура. Такая культура, где эгоистические устремления подавляющего большинства подчинены интересам общества или хотя бы как-то корреспондируются с последними. Где достоинство и честь ставятся человеком выше любых денег. Желания увязываются с возможностями и не выдаются за действительность. Знания не заканчиваются знаниями, а переходят в умение и не столько к деятельности, сколько к получению полезного результата. Где (не по злодейству, а бессмысленно и массово) не делают того, что заведомо не нравится другим и не вписывается в известные общепринятые нормы поведения людей.

Вне указанной культуры установление демократического управления чревато колоссальными издержками, которые могут оказаться соизмеримыми с издержками советской власти. Демократия без надлежащей культуры – та же утопия. Это грабеж государства, национализм, массовая преступность, бессмысленная для большинства политическая борьба, неконтролируемое зверское обогащение меньшинства. Подобная демократия выгодна только этому меньшинству. Но она удобна и другой – западной демократии богатых, завоевавших в свое время, в силу природных, исторических и прочих благоприятствующих обстоятельств, место под солнцем и употребивших ее в национал-эгоистических целях своих стран. Заставивших третьи страны жить в нищете среди сверкающих огнями витрин, назойливой рекламы, красивых упаковок и тратиться на всю эту от излишнего жира придуманную мишуру в размерах не соответствующих возможностям отставших в пути, их культуре и действительным потребностям. Для богатых демократия – выгодное для них «свободное» соревнование с бедными. Современная форма утонченно-издевательской «культурной» эксплуатации последних. Нам в такой ситуации в обозримом будущем светит только полная экономическая зависимость на правах гигантской полуколониальной державы.

Демократия ориентирована на подтвержденную законом голосовательную процедуру решения вопросов, а она по своей структуре, даже при высокой культуре, органически не способна к созиданию чего-то значительного, оставляющего след в истории и памяти людей. Принимать окончательные решения должен один по закону, а не в обход его, как это делалось и продолжает делаться при демократии, дабы хоть чего-то соорудить мало-мальски полезное. Короче, демократия уже довела страну до такого состояния, что достаточно появиться на горизонте человеку с притязаниями на силу, и он уверенно будет поддержан большинством народа. Нелепо? Но, что поделаешь, если мы почти привыкли резко бросаться из одной крайности в другую.

Только культура в противовес ханжескому себялюбию может победить трусость, раболепие и самоунижение, воспитать в людях истинную самостоятельность, достоинство и честь, привести в соответствие их мысли, слова и дела, так резко расходившиеся между собой и ранее и сейчас. В рамках воспитания такой культуры государству нужно научиться: убийство и предательство не воспринимать, какими бы они мотивами не прикрывались; ложь и демагогию, обман и мошенничество презирать; честь и справедливость превозносить, милосердие не проповедовать, а вершить; говорить и писать только от себя, а не от имени народа.

Когда еще это будет? А потому на переходный период требуется разумная диктатура, а в ней от демократии лишь одно – свободный выбор народом главных руководителей страны и регионов с гарантированной законом, мобильной и очень четкой системой отзыва с поста любого им избранного, но не оправдавшего доверие. Нужен порядок, исходящий изначально от единовластия.

Сегодня исчезло огромное число объектов и явлений, которые критиковались нами на протяжении последнего полустолетия, в том числе и почти весь негатив, о котором шла речь выше. И что же? Возникли новые, и, кажется, в количестве ничуть не меньшем, чем ранее. Появилось всё то, что подвергалось когда-то разносной (и справедливой) критике большевиками. Мы не вышли на нее сейчас только в силу инерции социального механизма. Всё впереди.

Власть поражающе удивительна. Ну, казалось бы, что ей стоило в спокойной обстановке по собственной инициативе устранить очевидные нелепости и спокойно еще пожить, хотя бы несколько лет? Нет, надо было довести дело до бунта. Поставить у власти новых людей и дать им возможность срочно вершить то же, но только другого знака. Вопрос чисто риторический. Ответ на него я пытаюсь дать в этих записках.


ПРИРОДА И ЖИЗНЬ


Прошлое и настоящее. Как оно представляется и воспринимается нами? Огромнейшее количество полемических статей последних лет на эту тему. От крайне правых до самых левых. От полного одобрения бывшего и существующего до его отрицания с пространными доказательствами, одинаково успешно обосновывающими прямо противоположное. Прославление и ниспровержение, защита и критика и еще раз критика, уже равно, как защищающих, так и критикующих. Читаешь многое, особенно, талантливо написанное, с большой увлеченностью, а прочитал – осадок от внутренней неудовлетворенности, от многословия, некоей односторонности, подтасованности, наперед придуманной концепции, а то и подгонки под официальные лозунги, признанные сегодня принципы. Откуда такое обильное собрание мнений, их борьба и, похоже, уже многократно повторяющийся об одном и том же спор? И в этом же плане еще один вопрос. Как удается явному меньшинству заставлять большинство верить в придуманные милоглупости, подчиняться им, буквально эксплуатировать себя, становиться толпой и загоняться, как стадо, на убой? Из столетия в столетие, из поколения в поколение фактически без изменений повторяется одно и то же. Меняется только окружающий фон. Сущность живого та же, лишь слегка припудрена этим фоном.

Еще большую неудовлетворенность испытываю от философских трудов, написанных профессионалами. О простейших вроде вещах в них говорится так, чтобы затуманить суть любого вопроса и затем иметь возможность аналогичным способом, при малейшей необходимости, оспорить написанное. Искусственность в постановке задач. Явно излишняя увлеченность надуманной терминологией. Пустословие, выспренность и амбициозность с притязаниями на абсолютность авторских представлений. Доказательство чего-либо на уровне, о котором я скажу ниже. Почти полное отсутствие граничных условий, определяющих пределы использования (применения) предлагаемых установок, положений, процессов и т. д. Всё совершенно не похожее по манере изложения на то, что имеет место в действительно серьезных научных трудах. Некий особый островок в океане знаний, жители которого нарочно придумали оградить себя от всего остального мира.

Однако в последнем ничего не случается просто так. Философия отработана жизнью. И содержание, и ее форма. По своему положению в обществе она всегда (в основной массе ее создателей) находилась на службе у государства и прежде всех привлекалась для защиты и оправдания существующих состояния и власти, где требовалось уметь черное «доказательно» объявить белым и наоборот. Правда, среди философов встречались и бунтари, но, кажется, им подобное одеяние также и всегда приходилось вполне по росту и фигуре.

Философия – инструмент для достижения поставленных задач и целей. Которые диктуются не потребностями жизни, а природой и конкретным характером человека. Чем сильнее личность, тем в большей степени действует данная формула. Человек становится рабом своих страстей, забывая о реалиях жизни и окружающей его действительности. И чем талантливее он, тем ограниченнее могут быть его представления. Вся энергия по закону сохранения как бы сосредотачивается на придуманной идее. Примеры тому: Кант – с «Критикой чистого разума»; Маркс – с «Капиталом», от которого в конце, кажется, не знал уже как отделаться; Толстой – с болезненным не противлением злу насилием.

Философия прямо, на мой взгляд, никогда не оказывала никакого прямого воздействия на настоящее движение жизни. Она способствовала лишь организации всплесков на плавной кривой эволюции увлекаемостью толпы идеологическим воспитанием. Но никогда не меняла среднего угла ее наклона, хотя косвенно воздействовала на умы и остальной, созидающей, части человечества талантливостью своих творцов, их способностью писать покоряюще складно и внешне логично, так же что-то воспевать или критиковать.

Великие открытия в науке и полезные практические дела вершились одинаково успешно как до жизни известных нам философов, так и после них. Ни Кант, ни Гегель, ни Маркс, ни все прочие ничего не дали человечеству в этом плане, а если что и объясняли, то делали это несравнимо хуже самих ученых, инженеров, врачей, писателей и других, никак не относивших себя к философам.

Читаю, к примеру, испанского философа Х. Ортега-и-Гассета, его «Размышления о технике», и никак не могу понять – зачем эта многостраничная писанина? Усматриваю одно авторское самовыражение. В действительной технике, о которой достаточно в философском плане знать, что занимаются ею по потребности жизни, а изобретают и делают открытия по причинам, о которых кратко также будет сказано ниже, подобное самовыражение без полезного выхода называется изобретательством ради изобретательства. Причем всем имеющим отношение к настоящему изобретательству отлично известно, что самым быстрым и легким путем рождаются либо никому ненужные изобретения, либо – не соответствующие действующим законам. Есть, правда, здесь одно дополнение. О полезности «Размышлений» можно бессмысленно спорить сколь угодно долго, в то время как полезность изобретения однозначно устанавливается с помощью формулы и цифры, в крайнем случае – подтверждается опытом (что, к слову, отнюдь не означает успешность его внедрения). Поэтому заявление Х. Ортега-и-Гассета о технократах, как «демагогах чистой воды, а, следовательно, людях неточных и ненадежных» (на что, допускаю, может он действительно имел какие-либо частные основания), могу с неизмеримо большей обоснованностью парировать той же фразой, отнеся ее к философам. Для пущей же доказательности своей правоты адресовать читателя к изумительной книге «Мои воспоминания» кораблестроителя А. Крылова

Вот, что мне хотелось сказать, прежде чем привести некоторые свои собственные представления о природе и жизни, добавив при этом, что они, не претендуют на некую их абсолютность и, естественно, исходят из незыблемой нормы – всё не без исключений.


Мир природы, пожалуй, в наиболее определяющем виде подчинен закону замкнутого цикла. В нем буквально царствуют рациональные формы круга и шара – уникальнейших изобретений вселенной. Движение тел совершается по устойчивым круговым орбитам. Всё подчинено повторяющимся актам смены событий: созидания и разрушения, рождения и смерти. Организованный в целом изумительно просто и однообразно он логически завершено совершенен и функционирует оптимальнейшим образом. И лишь человек в части собственных деяний усматривает в нем некую, причем все большую и большую, иррациональность. А есть ли она на самом деле? Нет, безусловно. Дела людей, определенные их текущим состоянием, так же естественны, как естественно появление вызывающей у нас отвращение огромной стаи саранчи. Однако это отнюдь не запрет на человеческие устремления к лучшему, ибо и они естественны. Это констатация факта для более правильного движения вперед. Человек не должен настраиваться на волну своего особого положения в мире живого оттого, что он здорово отличается от собаки. Ведь последняя, без каких-либо притязаний, не в меньшей степени, чем человек по отношению к собаке, умнее, например, червяка. Кажется нам, но не всем же одно и то же.

Всё, что было, есть и будет – запрограммировано природой и подчинено закону жизни: рождения, борьбы и смерти. Как естественна жизнь камня, растения и зверя, так же естественны и любые человеческие деяния. Естественно и зло и насилие, благо и добро, разрушение и созидание, философия и ее критика. Всё от природы, в том числе и то, что кажется в нашем представлении «сознательным» проявлением разума и воли.

Человека, хотя бы немного, но заинтересованно знакомого с наукой и техникой, не могло не покорить могущество законов физики, теорем и формул математики. Сила и красота их в железной логике доказательств и покоряющей воображение убедительности. Поражают даже гипотезы, выдвинутые давным-давно и не опровергнутые до сих пор. Нечто другое мы видим в мире социальных структур и человеческих отношений. Здесь взгляды не уточняются, а временами полярно меняются, неимоверно превозносятся или ниспровергаются.

Не кажущийся ли здесь хаос и непредсказуемость событий и не есть ли они оттого, что эта область исследований исторически оказалась в руках гуманитариев и политиков, мало понимающих в настоящих законах природы, а порой ненавидевших их еще со школьной скамьи? Ведь только они могли придумать такие основополагающие идеи, как бытие определяет сознание, классовая борьба. Писать многотомные сочинения о правилах мышления, способности суждения и разнице между «восприятием, идеей и впечатлением». Веками стимулировать бессмысленный спор между идеалистами и материалистами. Философские обоснования существования мира превратить в поток словоблудия, взаимных обвинений, идеологических, для пущей важности прикрытых словом «теория», постулатов и просто глупостей. Не разум и здравый смысл, а какая-то вакханалия чувств – конечно, не без оговоренных мною исключений.

Вот почему меня подмывает мысль посмотреть на проблему с другой стороны и попробовать еще раз перенести на жизнь живой природы законы физики и математики, ну хотя бы в их качественной характеристике. И хотя механистические взгляды на жизнь в прошлом не раз подвергались критике, что-то заставляющее к ним возвращаться есть. Меня лично в возможности такого подхода утверждает то, что жизнь на нашей планете исключительно взаимосвязана и взаимозависима, в принципиальной основе, повторяюсь, организована божественно простейшим и однообразным способом, и всё живое на Земле – производное материи, которая не могла не передать живому своих законов существования.

Начнем с самых известных трех законов созданной Ньютоном великой теории движения.

Первый – закон инерции. Им устанавливается, что мерой инерции служит масса. Чем больше масса тела, тем труднее его перевести из одного состояния в другое, сдвинуть с места или приостановить бег. Данный закон, учитывая его качественный характер, похоже, вообще без каких-либо ограничений может быть перенесен на любой объект, подверженный изменению состояния. Социальная система – маховик с огромной массой и потому необузданное желание скоротечных ее преобразований всегда заканчивалось провалом, а их гениальные дирижеры оказывались в положении, образно названном Гегелем «иронией истории». Разве наша – не нагляднейшее подтверждение этому? И разве не подчинены данному закону многочисленные примеры, которые уже упомянуты мною и будут еще приведены далее?

Второй и третий законы дают нам количественную характеристику движения. Они определяют зависимость ускорения тела от его массы и приложенной к нему силы, а также равенство сил действия и противодействия. Применительно к обществу это означает, что быстрые преобразования требуют больших усилий либо наличия в нем соответствующих сил, потенциальной готовности к такому акту. Что касается третьего закона, то он формулируется прямо в своей физической первооснове: действие равно противодействию.

Вспомним, как партия начала перестройку, объявив ее очередной революцией. В политической области действительно произошла революция и весьма быстрая. На то были соответствующие силы. Была подготовленность общества к данному переходу. Идеологическое воздействие на него со стороны партийного аппарата на протяжении сорока последних лет приняло настолько нелепые формы, что стала восприниматься народом, как игра, в которую низы позволяли играть с собой верхам. Страну сотрясало инакомыслие, и для взрыва оставалось лишь дать сигнал.

В области экономической – наоборот, хотя и действовала та же тоталитарная система, но тут, в отличие от политики, нельзя было обойтись игрой. Народ и потому, что надо себя кормить, и в силу

ПРЕДИСЛОВИЕ


Много лет на моем рабочем столе лежали блокноты под названием «Дневной план работы». По указанию администрации они регулярно печатались в заводской типографии и заботливо вручались нам перед каждым очередным годом. Планы были разбиты на месяцы, недели и дни с напоминанием руководителям что им делать, кого вызывать, какие и кому давать поручения, что просить и куда звонить в указанные там часы с 8 до 19 (считалось, что позже мы могли обходиться без них).

Не помню, использовал ли я когда-нибудь их по прямому назначению, однако в конце года «план» оказывался заполнен всевозможной чепухой – реакцией на то, что я называю «возмущениями» по разным случаям работы и жизни. Аналогичные блокноты я держал дома. Там сохранились записи более общего философского характера.

Сейчас, по прошествии достаточно длительного периода, мне показалось, что они могут представлять определенный интерес и я решил подготовить их к публикации, предпослав главному содержанию труда некоторые сведения о себе и своей работе.

Для нормального человека нет ничего сложнее усвоения общеизвестных истин. Хорошо подготовленный, при небольшом желании и кое-каких способностях, к восприятию абстрактных знаний в области точных наук, литературы, искусства, он не может даже самые элементарные из них перенести на собственную персону и познаёт сие, как правило, через свершенные ошибки. Кто из нас не испытал неудобств только оттого, что не внял своевременно совету старшего? Кто не был обманут, обведен вокруг пальца по моментам давно известным и не раз проверенным другими? Кто не сказал, не сделал чего-либо, не подумав об очевидно нежелательных для него последствиях? А кто не верил, не надеялся там, где была сплошная демагогия или явная ложь?

Житейские мудрости обычный человек осознаёт лет в шестьдесят, когда нет ни сил, ни стремления. Но и тот, кто взял их на вооружение в молодые годы, проходя по жизни, совершал практически те же, только более масштабные, ошибки, и не столько от незнания, сколько от нежелания знать, похоже, простейших, но несколько другого класса истин.

Вместе с тем не будь их – не было бы и никакого движения вперед. Крупицы полезного выносятся на поверхность в неослабевающем потоке не только неосознанной, но и сознательной глупости.

Так шли и продолжают идти люди по жизни. Так шли по ней и мы.


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. АВТОБИОГРАФИЧЕСКАЯ


ВЫБОР ПУТИ


Я принадлежу к поколению, становление которого проходило в военные и последующие также не

очень легкие годы и поэтому не испытало, по крайней мере, в знакомой мне среде, тургеневской проблемы «отцов и детей».

Мы росли среди людей старой дореволюционной закваски, сохранивших самобытность и человеческую индивидуальность. Делаю решительную скидку на свое возрастное восприятие, и тем не менее могу сказать, что сейчас нет ни таких дворников и милиционеров, ни продавцов и парикмахеров, ни сапожников и точильщиков ножей, какие были в предвоенные и даже в первые послевоенные годы.

Многие из нас еще не осознали огромной инерционности социальных систем. А ведь именно в силу этой характеристики наше столь мощное движение в 30 – 40-ые годы, особенно, связанное с индустриализацией страны, явилось следствием того, что занималось ею первое поколение советских инженеров и рабочих, воспитанных в недрах прежней системы. Они умели и знали как работать на конечный результат и с максимальной пользой. Люди впитали в себя нужные навыки с молоком матери и выбить их тогда не смогли никакие катаклизмы тех лет. Сказалось унижение и оболванивание людей и, по тому же закону, стали убывать их потенциальные возможности уже в следующих поколениях. Не сразу теряли мы культуру, приобретали беспринципность и прочие негативные качества. Шел медленный процесс разрушения личности. Результат его, а ничего другого, есть наша действительность. Также, а не в какие несколько лет, если к тому будет желание, пойдет и ликвидация её последствий. Тем более что строить – не разрушать. Дело много более трудоемкое.

Думаю, и всё остальное положительное того периода поддерживалось старыми кадрами первого и отчасти второго поколения. В стратегическом же плане реальный социализм был прямо ориентирован на растление людей, низведение их до серой массы потребителей, что особо стало проявляться в следующих поколениях, подготовленных полностью вне благотворного опыта дедов и прадедов. Дети воспитываются отцами и матерями, а в наши школьные и студенческие годы они были вполне правильными родителями.

В июле 41 года я, окончивший 6-ой класс 13-летний паренек, вместе с группой таких же мальцов и с нашим молодым учителем физики Михаилом Михайловичем поехал собирать ягоды. Мы прожили в лесу неделю, никаким современным образом не экипированные, без сапог и антикомарина, и под лозунгом: всё для фронта, в который свято верили, набирали по 15-20 стаканов черники. Каждый день уходили за 5-6 километров. К вечеру, нещадно изъеденные комарами, возвращались к месту стоянки с тем, чтобы, сдав до последнего стакана собранное, получить кусок хлеба и чашку супа. Чем питались утром и днем? Наверное, оставшимся от ужина хлебом и кипятком. Не помню ни родительских охов и ахов при проводах, ни окриков учителя. А ведь были мы, привыкшие к свободе, не пай-мальчиками и лезли в воду и разбредались кто куда в лесу, и вечером на стоянке.

Переживали и беспокоились ли за нас? Вероятно. Но у старших того времени было одно глубочайшее понимание – в деле воспитания человека требуется предоставление максимума самостоятельности, уважительное отношение к личности. Это знали тогда, кажется, все взрослые.

Несколько раз меня, спрыгнувшего с подножки трамвая на Уралмашевском кольце, ловил милиционер и лишь грозил при этом пальцем, а один однажды отдал честь, спокойно сказав, что так не должно делать. Позже, уже в послевоенные годы, в центре на улице Ленина можно было почти постоянно видеть милиционера, солидного, с отличной выправкой и с мужественным бронзового загара лицом. Иногда, будучи в городе, норовил под каким-либо предлогом подойти к нему специально и получить исключительно четкий сверх вежливый ответ на свой вопрос. Создавалось впечатление, что я самый уважаемый и любимый гражданин Свердловска. Тогда я относил подобное к советской власти. Сейчас уверенно знаю, оно шло от старого городового.

В учебном 41 – 42 году мы разболтались до невозможного. Что только не устраивали: выключали свет, стреляли из рогаток, играли во всё, что можно было придумать или позаимствовать у соседей. Однако отец нашего физика, учитель математики Михаил Иванович, в ответ на подобные действия не заводился, не выскакивал из класса, а с уважительной на лице улыбкой призывал нас к спокойствию и порядку. Производило ли впечатление такое обращение? Нет. Но как оно сказалось потом, через два, может три года. Он великий учитель, по-другому его не назовешь, прекрасно понимал – добро не может остаться без оплаты.

Лет 25 спустя вызывают меня в школу. Прихожу в учительскую и вижу чернильные физиономии двух своих парней. Разбили случайно чернильницу. Боже, какое возмущение молодой, воспитанной комсомолом и партией учительницы: хулиганы, преступники и, почему-то… лодыри. Стоял растерянный, не знал, что сказать и вспоминал милых Михаилов. Или, в то же примерно время, 10-летняя дочка приятеля рассказала как-то нам про учительницу, поставившую одной девочке двойки по всем предметам за плохое ее поведение на уроке пения. Раз десять переспрашивали: может она перепутала, не так, а иначе было. Нет, говорила, так и было. Не поверил, а через пару лет мой старший сын, после, удивившей даже меня, сверх тщательной подготовки к экзамену по математике, не был допущен к нему из-за не сданного зачета… по физкультуре. В 1946 году весной и тоже после первого курса я четырежды бессовестно эксплуатировал преподавателя математики, чудесную женщину, которая при каждой очередной попытке сдать зачет лишь покачивала головой и, наконец, поставила его, обратив мое внимание на не очень достойный и не столь эффективный способ изучения нужного мне предмета.

Насколько тесно судьба человека связана с его деяниями – трудно сказать. Но едва ли взгляд из будущего на с любовью и душой им сотворенное, равно как и на что-то доброе, сделанное для него, не принес бы ему дополнительных минут удовольствия, гордости или благодарности. А если наоборот? Не связана ли трагически закончившаяся жизнь сына с тем первым потрясением от допущенной тогда по отношению к нему несправедливости?

1943 год был тяжелым. И как-то осенью, за разговорами о жизни, мама предложила мне попробовать поступить в техникум. Поехал во Втузгородок, напросился на прием к директору политехнического и был любезно принят. Получил одобрение и приглашение на второй курс. Однако что-то мне в нем не понравилось и, вернувшись домой, объявил: пойду работать, поступлю в вечернюю школу, а затем сразу в институт. Тут, вроде, не обошлось без протекции. На следующий день отправился на завод Уралэлектроаппарат.

Приняли меня в инструментальный цех учеником-разметчиком. Освоил я профессию быстро. Уже через месяц стал разметчиком 5-го разряда, и впервые почувствовал полезность полученных в школе знаний по математике и геометрии. Снова я оказался среди интересных людей – виртуозов-инструментальщиков, специалистов по изготовлению крупных штампов для вырубки фигурных пластин из электротехнического железа. Штампы были настолько сложны и многоэлементны, что и сегодня не представляю, какой точностью движений и каким терпением нужно обладать для обеспечения сопряжения двух главных их узлов (матрицы и пуансона) по доброй сотне поверхностей с равномерным зазором в сотые доли миллиметра. Однако кое-чего из более простого все же нахватался, и потому с благодарностью вспоминаю те два года за предоставленную судьбой возможность поработать непосредственно на производстве.

Вечерняя школа тоже оставила след в памяти. Или голодные годы войны, или возрастные изменения резко на мне отразились и я настолько потерял память, что произвел удручающее впечатление на своих новых учителей. С гуманитарными предметами дело было конченное, а вот по точным дисциплинам сумел в их глазах исправиться, догадавшись на контрольных работах просить дополнительное время и выводить все формулы и зависимости, начиная с самых азов. В результате школу я закончил с четким разделением предметов, открыв себе дорогу в технический вуз.

Война закончилась. Школьный аттестат получил. От отца, пропавшего без вести в 42-ом году, пришло первое письмо. Я решил увольняться с завода и поступать на дневное отделение Уральского политехнического института.

Мне показалось, что самой модной и определяющей мощь страны была металлургия, и я подал заявление на механический факультет по специальности – «Оборудование металлургических заводов». Так состоялся выбор моего дальнейшего жизненного пути.


ИНСТИТУТ


В институте вавилонское столпотворение. Опаленные войной взрослые мужи, поработавшие на производстве юноши, наивные мальчики и девочки – вчерашние школьники. После военного институтского застоя армия абитуриентов. Только на одну нашу кафедру шестьдесят желающих попробовать вкусить студенческую стезю. Именно попробовать, потому что уже после первого семестра нас осталось ровно половина, а ко второму и того меньше – всего двадцать человек. Они уже и дотянули до конца.

Что такое институт в 45-50 годы? Это годы Сталинских предначертаний, борьбы с космополитизмом, особых разрешений на получение из библиотеки иностранных журналов, разносных по персональным делам комсомольских собраний, начетничества и догматизма на занятиях по политэкономии и основам марксизма-ленинизма. И на фоне форменного насилия над личностью чудо – преподаватели.       Директор института инженер Качко, о котором ходили легенды, связанные со строительством института. Это он на каком-нибудь новогоднем вечере считал долгом поздороваться и непременно пожать руку доброй сотне студентов.

Математик Малышев настолько увлекался своей лекцией, ничего и никого не видя, что студенты по своей надобности свободно покидали аудиторию и возвращались обратно.

Физик Кикоин удивил всех на первом экзамене, разрешив пользоваться любыми пособиями и учебниками, а тем, у кого не было последних, даже порекомендовал сходить в библиотеку. Затем удалился на все время нашей подготовки и, наконец, после короткой беседы с каждым поставил точно такие оценки, какие мы заслуживали в нашем собственном, а потому безошибочном, представлении.

Заведующий кафедрой Пальмов окончил гуманитарный и технический вузы и являл собой пример утонченной вежливости. У него была необыкновенная способность найти в каждом из нас то, что можно похвалить, одобрить. – Вы как всегда абсолютно точны, я к сказанному Вами ничего не могу добавить. – Просмотрел Ваш проект. Необычное решение задачи. – Вы применили оригинальный прием. Я вам этого не читал. Изумительно.

В отличие от Пальмова, читавший нам спецкурс Грузинов, бывший начальник конструкторского бюро Уралмашзавода, был на слова скуп, но ценил в студентах изобретательность и самостоятельность. Он мог поставить пятерку только за одну эту способность. – Сознайтесь, – говорил он, – Вы этого не знали и придумали только сейчас. Студент в ответ мямлил нечто малопонятное, так как и признаться, что ничего не читал по сему поводу неудобно и отказаться от действительно им тут придуманного нелегко. Получал ее, желанную, и выскакивал окрыленный собой, своим учителем и, похоже, на всю оставшуюся жизнь.

Теплотехника – предмет, который мы механики не очень жаловали, сохранилась в памяти по другому. Читавший ее седовласый человек покорил нас регулярным посещением филармонических концертов.

А мода тогда, в конце 40-х годов, на них была необыкновенная и вполне объяснимая. В свердловчан были влюблены, кажется, все знаменитости. Выступления Гилельса и Ойстраха, Иванова и Лисициана, да и собственного оркестра филармонии под управлением Павермана пользовались громаднейшим успехом. Царило послевоенное воодушевление. Вошло почти в норму после второго – третьего выступления на «бис» всем в зале вставать и слушать стоя. На фортепьянном концерте в то время мало известного пианиста Мержанова, бывшего в неописуемом угаре очарованности не то кем-то персонально, не то всем Свердловском, зал стоял целый час. На Лисициана мы бегали смотреть за кулисы и он демонстрировал нам, расстегнув рубашку, работу своей диафрагмы. Не меньшее восхищение у меня осталось от свердловских театров с Глазуновой, Китаевой и Вутирасом, Емельяновой и Мареничем, Ильиным и Максимовым. Посещение любого спектакля с их участием воспринималось большим событием. В помещениях театров чистота и порядок, обслуживающий персонал сверх любезен, публика празднично одета. В буфетах самое лучшее, что можно сыскать в городских магазинах.

Масса поучительного, радующего душу и сердце человека, заставляющего быть лучше, красивее и добрее. Но главное – много хороших умных людей. Учились ли мы у них? Да, но не всему. Становились на ноги, но не так как они. Не обо всем они с нами разговаривали, не все свои знания и опыт могли нам передать. Люди жили двойной жизнью. На трибуне – одни, в служебном кабинете – другие, дома – третьи. Но и дома, даже отец не полностью открывался перед сыном, скрывал свои сомнения, свой взгляд на жизнь либо из собственной боязни, либо боязни за свое чадо: дабы не знал, не проговорился, где не следует. И только мы, одержимые, как все молодые, не знавшие, а только слышавшие о репрессиях да к тому же больше о тех, которые кончались благополучно и где просматривалась вроде и справедливость, говорили то, что думали, и не признавали черное белым, по крайней мере, значительно чаще, чем это могли себе позволить старшие товарищи.

Наша студенческая группа была аполитична и потому из нее никто не вышел ни в партийные работники, ни в крупные руководители, от которых требовалось думать одно, а говорить убежденно другое. Кстати, одна из причин того, почему со временем огромное число способных и талантливых людей оказались за бортом управления хозяйством и страной и у власти становились главным образом одухотворенные не стремлением вершить полезные дела, а болезненным нетерпением подъема по ступенькам ее иерархии. Мы же руководствовались естественным природным принципом здравого смысла. Его часто критикуют как нечто неопределенное, схоластическое. Я же лично им всегда руководствовался и мало, когда не достигал цели. Окончательно утвердился в его правильности много позднее на одном из совещаний и самым неожиданным образом. Зная о моей приверженности данному принципу и постоянном моем упоминании о нем во время споров, видимо, в аналогичной ситуации, один из моих доброжелателей вытащил из ящика стола английский стандарт, открыл его на какой-то странице и в конце приведенных в нем четких и точных требований к изделию зачитал: «и далее – по здравому смыслу».

Что же такое здравый смысл? Да свод неписаных, законом не установленных, но здоровым большинством общества принятых норм и правил. Интуитивное следование накопленному в природе опыту, возможно быстрому и с минимальным числом нежелательных возмущений движению. В любом деле, а что касается поведения человека и принимаемых им решений – тем более, и не только на бытовом уровне, а и в области абстрактного познания.

Так вот мы, руководствуясь здравым смыслом и в силу своей аполитичности, за что не раз были биты, уже тогда, хотя и с юношеской наивностью и верой во всякие святости, нередко давали верную оценку окружающей нас действительности. Знали многое и имели собственное мнение. Другое дело, что знали с определенными сомнениями, ибо в плане реальной оценки фактов были лишены полной информации – величайшего преступления управителей тоталитарной системы, потому что вершилось оно не по ошибке, не по недомыслию, а сознательно для подчинения своим интересам страны и народа. Вершилось нагло и сверх масштабно.

Знали и гордились мощной индустрией, способностью построить за 10 лет гигантские заводы. Восхищались гениальностью Сталина, верно оценившего исходные позиции для своего возвеличивания: что у нас масса талантов для решения поставленной задачи; что в стране огромные запасы золота, скопленного за 300 лет империи Романовых; что подавляющая часть населения страны воспитана на вере в царя – батюшку. Знали, что тридцатые годы никакие в партии не идеологические разногласия и не предательство, а элементарная борьба за власть и нужное ей искусственное создание соответствующей обстановки. Спорили, и пришли к выводу, что партийные догматизм и дисциплина с их демократическим централизмом при 10-ти миллионной партийной армии есть средство держать народ в узде и, при необходимости, послать его без усилий на любое дело: хоть на войну, хоть на стройку. Больше в них нет никакого проку. Издевапись над высказыванием Сталина о марксизме-ленинизме, как науке, без знания которой не могут двигаться вперед все остальные. Смеялись над инспирированной им борьбой с космополитизмом (хотя и усматривали в ней определенный смысл и целесообразность, если бы они не сопровождались доведенными до идиотизма глупостями). Его старческим увлечением вопросами языкознания. Чувствовали и догадывались, что наши обратные потоку официальной пропаганды представления о Марксе и его школярской философии не могли не разделяться другими людьми и если они не известны нам, так только в силу их запрещенности. А теперь, читая Бердяева, Франка, Бакунина, Короленко, убеждаемся, что мы в оценке нас возмущавшего были даже лояльнее, чем наши предшественники.

Естественно, после таких представлений мы не могли не задавать себе вопрос: что делать? Но среди нас не было ни героев, ни борцов, ни способных на диссиденство. Видимо, для этого нужен особый склад характера, какой-то другой более высокий уровень возмущений. Мы же принадлежали к той прослойке не совсем безыдейных, думающих и жаждущих реализовать свои возможности с пользой для себя и общества, не конфликтуя с системой, используя ее слабые стороны, но не кривя особо душой, не вступая в противоречие с собственной совестью. Также , чтобы реализовать себя без лишних ограничений и не быть вне коллектива, вне обсуждаемых кем-то проблем, а отнюдь не по идейным соображениям, мы вступали в партию. Потом обращались в ее высшие органы по вопросам, не имеющим никакого отношения к политике, а только по тем, что считали нужными и важными для дела, для страны и народа. Короче, использовали систему в общечеловеческом плане, и в то же время критиковали ее между собой вдоль и поперек. Мы не пропагандировали партийные лозунги, не агитировали за разные глупости, но и не сопротивлялись им активно, голосовали безмолвно «за» и, не имея за плечами исходного багажа, которым обладали наши отцы и деды, гробили себя, а тем более следующее за нами поколение своей беспринципностью и готовили базу для того, что должно было в конце концов случиться.

В 1950 году я пришел на Уралмашзавод. Направление на него получил необычным способом. На четвертом курсе меня избрали председателем факультетского научно-технического общества. С обществом, кроме поступления на завод, связано еще одно событие. Я позволю себе в порядке отступления рассказать о нем. Оно как-то характеризует общую обстановку того времени и те остатки неформальной свободы, что сохранялись от привнесенного с дореволюционной поры.

В конце учебного года мы выпросили у дирекции института порядка 10 тысяч рублей на 15-ти дневную ознакомительную экскурсию из расчета денег на проезд и пяти рублей суточных. Задумали побывать на заводах Каменска-Уральского, Челябинска и Белорецка. Затея чисто экспромтная без предварительной с их руководством договоренности.

Составил я список желающих и включил туда кроме механиков двух приятелей: Калинина и Бенина. С первым, эвакуированном из Ленинграда, я познакомился еще в школе. Он поступал в институт вместе со мной и учился на энергофаке. С другим, студентом театрального института, нас свело трамвайное знакомство. Оба большие эрудиты, знавшие много того, что не знал я. Конечно, приглашение их в нашу группу, особенно Бенина, являлось с моей стороны нарушением финансовой дисциплины, но чего не сделаешь ради друзей. Лев к тому же горел желанием проверить артистические способности и сыграть роль студента техника.

Накануне договорились о встрече: с приятелями – у меня дома, с остальными – на вокзале. Утром получил пачку денег, каких ни разу не держал в руках. По дороге, вспомнив о приглашении, заехал на день рождения к знакомой. У нее засиделся и прибежал домой, когда друзья уже метали молнии. До отхода поезда оставалось чуть больше часа, а надо с Эльмаша еще доехать до вокзала. Там такая же реакция. Народ возмущен, требует денег. Говорю:

– В вагоне. – Нет. – Кричат. – Давай сейчас.

Раздал быстро без каких-либо расписок и в вагон. Поезд трогается, а вижу только человек пятнадцать – не больше. Начинаю беспокоиться. Слышу в ответ:

– Так деньги же получили – какая забота, можно и по домам.

Экскурсия для половины приглашенных была лишь поводом для небольшой компенсации к их летней стипендии. Единственное успокаивает – мало знакомые люди. Наши все в полном сборе.

Приехали в Каменск-Уральский, и сразу на завод. Узнаем, – для посещения требуется специальный допуск. У нас его, естественно, нет. Все усилия напрасны: барьер первого отдела оказался не пробиваемым. Впрочем, таким он оставался и на все последующие годы.

Погода отличная. Чтобы как-то подпудрить реноме повел ребят на Исеть. Отдохнули, искупались, посмотрели на только что построенный сверкающий свежей краской прекрасный одноарочный железнодорожный мост. Неприятности забыты. Надо двигаться дальше.

На вокзале говорят, что вечернего поезда на Челябинск нет, но можно уехать с соседней станции ночным. До нее восемь километров. Принимаем решение – идти, и по совершенно незнакомой дороге с приключениями добираемся туда в полной темноте. По пути придумываем изменить программу и, дабы улучшить свое финансовое положение, сократить ее до пяти дней и ограничить заводами Челябинска. Суточные моментально увеличиваются до пятнадцати рублей, плюс появляется экономия от поездки в Белорецк.

На следующий день в Челябинске быстро устраиваемся в общежитие одного института. По новому плану к двум заводам (металлургическому и трубному) добавляем посещение тракторного. На каждом принимают с большой благожелательностью. Оформление не больше часа, как будто нас ждали. Видимо, действует необычность команды, ее самостоятельность. Да и можно ли должностному лицу вести себя в подобной ситуации по иному. Клиент обезоруживает и заставляет действовать не стандартно: настолько необычно его поведение. Испытал это не раз, был рад каждой подобной встрече и старался сделать все от меня зависящее, как можно быстрее и с максимальным вниманием.

Группа в Челябинске разделилась еще раз. Теперь уже по другим интересам и вкусам. Одна часть вела себя нормально по-студенчески. Завтракали в институтской столовке, обедали на заводе и после экскурсии возвращались в общежитие. Наша же компания оказалась сборищем сибаритов и гурманов. По утрам мы голодали, в обед обходились парой пирожков. С очередного завода шли гулять по городу, а вечером на ужин отправлялись в ресторан. Конечно, в центральный – «Южный Урал».

В предпоследний день посмотрели как делают разные трубы и отправились в кино. Идем разглагольствуем, впереди в том же направлении двигаются две симпатичные девушки. Наши артисты, а Калинин одно время до поступления в институт тоже подвязался на театральной сцене, во всей красе: завели разговор о литературе, искусстве, музыке. Специально для девчат. Они не могут не слышать их громких голосов. Приходим в кинотеатр. Он соответствует настроению. Перед сеансом играет симфонический оркестр с великолепной программой из популярных произведений, в какой-то части из тех, о которых только что говорили. Усаживаемся за знакомыми, не перекинувшись с ними до сих пор ни единым словом. Также безмолвно расстаемся. Чувствуем, впечатление на них произведено и оно не должно остаться без внимания. Случайность – великолепная штука, но ее надо готовить.

В день отъезда идем втроем по центру города. Вдруг… с верхнего этажа высокого челябинского дома слышим звонкий девичий голос:

– Саша!

Почему он? Понятно. Самый у нас видный, самый авторитетный и его имя в ходе вчерашней болтовни упоминалось чаще остальных. Останавливаемся, ждем. Через минуту выскакивает наша знакомая и приглашает в дом. О, юношеская непосредственность! Как она прекрасна.

Поднимаемся, нас встречает ее подруга. Обе веселые, жизнерадостные. Только окончили школу, собираются поступать в институт и влюблены в весь большой мир и в нас. Угощают чаем. Рассказываем о себе. Мы им, они нам. Сообщаем, что сегодня уезжаем. Обещают обязательно проводить.

Покупаем на оставшуюся пятерку конфет, бежим в общежитие и всей командой едем на вокзал. Ждем провожающих. До отхода поезда остаются минуты, а обещавших всё нет. Мы на втором пути. На первый прибывает поезд из Харькова. Нашему дается отправление, и снова чудо. Они бегут. Протягиваем им с подножки конфеты и машем руками.

Вагон общий. Ресторан при наших доходах не позволяет другого. Забираемся на полки.

– Хотите я расскажу о том, как всё было? – раздается хорошо поставленный, выделяющийся голос Бенина. И он начинает отличную трехчасовую импровизацию с мельчайшими подробностями о всех случившихся с нами перипетиях – образную, превосходно построенную. В вагоне тишина, слышен только стук колес и голос Бенина. Ни одной реплики, ни одного восклицания и обычного в такой ситуации желания что-то подправить или дополнить. В два часа ночи он заканчивает рассказ. Тишина прерывается. С разных сторон несется вопрос:

– А откуда они появились? – кричат и наши, и совсем посторонние пассажиры.

– Из под вагона, – отвечает кто-то, – пришедшего на первый путь поезда.

Люди не спали и безмолвствовали три часа. Эффект соучастия. Много я слышал известных чтецов, но ни один из них не произвел такого впечатления, как Л. Бенин, заведенный на желание доставить удовольствие тем, с кем случайно на пять дней свела его судьба.

На том же курсе весной, прочитав о пуске на Нижнетагильском меткомбинате первого отечественного рельсобалочного стана, поехал на Уралмашзавод пригласить инженера проекта рассказать нам о своем детище. Приглашение было принято. После, провожая Г. Л. Химича домой (жил он недалеко от института на улице Ленина), поинтересовался: нельзя ли диплом делать у них в конструкторском отделе. В ответ не очень определенное:

– Наверное, можно.

Осенью, будучи на заводе, зашел к нему и договорился о теме дипломного проекта и месте практики, на которую поехал как бы от института, но с конструкторской рекомендацией, подчеркивающей важность задания и заинтересованность в нем завода.

Зная, что инициатива не только наказуема, но и поощряется и что с первыми лицами иметь дело приятнее и полезнее, на заводе «Азовсталь» начал не с управления кадров и учебного отдела, а с главного инженера. С его резолюцией отправился прямо в цех, где был принят не бедным студентом, от которого только и есть, что забота о нем, а как представитель флагмана отечественного машиностроения. Установились добрые отношения с начальником цеха, была оказана помощь в ознакомлении с оборудованием и получении всех нужных данных. Вместо положенных на практику двух месяцев свернул ее за 20 дней и предстал перед своим протеже готовым приступить немедленно к дипломному проекту и, как мне по наивности казалось , важному для завода заданию.

Опыт работы в СНТО не пропал даром. И может от него, а может и по другим случаям, я уже тогда пришел к выводу о желательности обращать на дело даже самое казалось бы бесполезное и бюрократическое мероприятие и получать от него хоть маломальскую пользу. Выполнять интереснее и в полного барана себя можно не превращать.

Официальным руководителем проекта был назначен мой будущий начальник – заведующий группы И. И. Кривоножкин, конструктор старой школы и невообразимой дотошности. Он проверял чертежи подопечных вне исключений скрупулезно до последней гайки. Однако меня то пока не касалось. Был предоставлен сам себе, пользовался консультациями и советами всех, к кому считал возможным обратиться с тем или иным вопросом. Особую признательность и уважение я испытывал к Г.Н. Краузе. Конструктору от Бога, с величайшей интуицией на правильное и быстрое решение. Его нестандартные обращения: «Голова, ну разве так можно? – Голова, а не сделать ли нам так?» – и теперь еще с благоговением вспоминаются всеми, кто с ним работал.

Диплом подвигался, пришло время подумать, как в отделе закрепиться и получить направление на Уралмаш. Написал проект письма на имя директора своего института и понес показать Краузе. Тот посмотрел, произнес полувопросительное – «Голова?», взял чистый лист бумаги и за три минуты накатал такую просьбу о направлении меня к ним, что не удовлетворить просителя было просто невозможно. Ни в школе, ни в институте нас писать не учили и науку эту как постигали на службе, так постигают ее и сейчас.

Итак, сомнений нет. Диплом защищен. Жду направления. Обычно распределение происходило за закрытыми дверьми. Но тут, не знаю по какой причине, либо в силу необычности просьбы, либо из любопытства к ее субъекту, вызван я был на комиссию. И вот при мне, не моргнув глазом, председатель комиссии зачитывает письмо и называет кроме моей еще фамилию сокурсника О. Соколовского. Это был удар по моей наивности. Мне казалось, что лгать можно только в одиночку, а тут в присутствии многих, у которых письмо на руках, его можно взять и прочитать. Хотя самому направлению Соколовского был весьма рад. Парень он был самобытный, талантливый и проявил себя впоследствии отличным конструктором с огромными способностями на всевозможные свинтопрульные, как он называл, идеи. К тому же он слыл заядлым рыбаком и непревзойденным вралем.       Вот одна история общей продолжительностью лет, наверное, в двадцать.

Году в 1960-ом во время лодочного похода, после выпитой стопки под уху, Олег рассказал, как будучи в Китае он ловил там необычную рыбу. Поймав первую надо было потрясти ее хвостом над поверхностью воды, его мертвой хваткой заглатывала вторая, хвост последней – третья и так далее. После удочка была не нужна и рыба вытаскивалась из воды как якорная цепь. Учуяв наши сомнения, он в подробностях описал диковинную рыбу, необыкновенные особенности ее хвоста и зубов, приспособленных для самозацепления. Рассказ был настолько убедительным, что не поверить не то что было невозможно, но как-то не хотелось в благодарность за доставленные минуты удивления.

В 1968 году мне довелось самому побывать в Китае. Там на одном из чифанов я задал китайским товарищам вопрос насчет этой рыбки – есть ли она на самом деле в Китае? Китайцы посоветовались, пошептались и сказали: они о такой рыбке ничего не слышали, но позвонят в Пекин ихтиологам и попробуют узнать у них. В конце ужина (удивительная китайская обязательность и оперативность) сообщают:

– С ихтиологами связались, – подобной рыбы в Китае нет.

Заметьте, только в Китае, но может быть есть где-нибудь в другом месте?

Прошло еще несколько лет. Приезжает из Череповца один наш конструктор и показывает небольшую заметку из газеты «Череповецкий рабочий». Оказывается в их Шексне такая рыбка есть и ловится она так, как поведал нам Соколовский, а я вам. Но был ли он в Череповце? Вспоминаю, был. Через некоторое время после возвращения из Китая, в начале 60-ых годов. В «Череповецком рабочем» заметка появилась в конце 70-ых. Сколько же раз рассказывалось об этой рыбке в Череповце, пока не попала она в руки местного корреспондента?

С Олегом мы проработали на Уралмаше наши лучшие молодые годы и сделали немало совместных проектов. Он рано умер. Умер по причине безалаберности. Под тем самым Белорецком на реке Белой мы построили плот. Погрузились на него и Олег, раздевшись и приготовившись к купанию, прочитал нашим детишкам, которых в тот раз мы взяли с собой, получасовую лекцию по технике безопасности на горной быстрой реке. Не прыгать в воду, не опускаться с плота ни спереди, ни с боков, а только сзади, не находиться близко от плота, подплывать к нему по течению и т. д. в том же духе с образными примерами возможных последствий от действий наоборот. Прочитал, и не успели мы оглянуться, как видим – летит Соколовский в воду… Почти прямой удар головой о валун на глубине всего полуметра. Молчал Соколовский два дня. Но какова натура? Первые его слова были обращены к мальцам:

– Ну теперь, надеюсь, вы поняли насколько я оказался прав.

Болезнь развивалась медленно. Слабые головные боли, потом все сильнее и сильнее. Появилась опухоль. Позднее уже перед смертью, разговаривая с врачом, узнал, что трагический конец – результат особой физиологической предрасположенности организма и, что примечательно, свойственных Соколовскому, хорошо известных, черт его натуры: увлеченности и названного выше свинтопрулизма, отсутствия чувства страха и самоконтроля.


УРАЛМАШ


Пятидесятые. Лучшие годы советской жизни. Последствия войны чувствуются все меньше и меньше. Не везде, но во многих городах изобилие продуктов – качественных деликатесных, своих отечественных. В центральном гастрономе на улице Вайнера за 30 минут к праздничному столу приобретается все, что нужно для услады самых привередливых гостей. О Москве, Ленинграде не говорю. Правда, на фоне магазинов с кетовой икрой и красной рыбой стоят еще очереди за мукой, но это скорее отголоски войны. Поезда ходят – можно проверять часы. Билеты покупаю только на вокзале или в аэропорту. В командировке закончил работу и сразу на транспорт, не теряя ни одного лишнего часа. В гостиницу устраиваюсь по звонку с автомата. Вхожу в любую самую респектабельную хозяином, без направления и пропуска. В Магазине на Столешниковом в Москве добрый десяток только одних грузинских сухих вин. Хлеб на улице Горького около «Националя» можно не спрашивать и не тыкать вилкой – свежайший в любой час дня. В небольшом магазине под гостиницей «Москва» продается такое разнообразие колбас, сыров, рыбы, кондитерских изделий и прочей снеди, что до сих пор не могу представить как это все там размещалось. Мало, не везде, но зато есть эталон торговли – можно учиться. Уважительное к тебе отношение не исключение, а почти правило, во всяком случае знаешь много мест, где можно уверенно на него рассчитывать. Заявка в завком на грузовик для коллективной поездки на природу не сопровождается сбором денег, и шоферу, с нами отдыхающему, никто не помышляет даже вручить дополнительную мзду за его труд. Субботники как субботники, а не направления с метлой и лопатой в служебное время, зато билет на елку для детишек – бесплатно. В театре встречают с улыбкой, начиная с кассира и контролера и кончая гардеробщицей. В ресторане обслуживают вежливо, вне зависимости от тобой заказанного. На фоне беспросветной партийной демагогии много от настоящей человеческой жизни. Той, что соответствует и отвечает общепринятым нормам.

Почти каждый день новые положительные эмоции. Во всем стабильность, уверенность. Не все хорошо, но хорошего много. Хрущевские начинания уже видны, но в силу инерции огромного хозяйства еще мало сказываются. Работает отлаженный войной и дисциплиной механизм. Новые заказы. Прокатные станы проектируются и изготовляются одновременно чуть не для десятка заводов сразу. Нормальная работа почти каждый день до 10-11 часов вечера. Партийно-комсомольское управление само по себе, как неизбежное зло, как обязательный налог, – не больше. В работе только дело и дело, даже если ею занимается партком. Нет еще разных функциональных служб, а потому мало справок, отчетов и планов. План один – государственный, и все подчинено его выполнению. Инженер и ученый занимают в обществе достойное положение. В целом рациональность и целесообразность, конечно, если без частностей.

В отделе идет проектирование серии блюмингов, толстолистовых, трубопрокатных станов. Соколовский посажен на детали и выдает по 30 листов чертежей в месяц. Мне с первого дня, учитывая мое почти годовое пребывание в бюро, поручают разработку узлов, а вскоре и машин. За пять лет прохожу весь круг конструкторской практики, на которую сегодня нужно было бы затратить в два-три раза больше. В 1955 году участвую в первом крупном пуске толстолистового стана 2800 на Коммунарском метзаводе, где установлены первые изготовленные по моим чертежам вполне приличные радующие взгляд машины для правки и резки листового металла.

Далее напряженная, прекрасно организованная работа над оборудованием для вновь строящегося по контракту с Индией металлургического завода в Бхилаи. Я инженер по рабочему проектированию рельсобалочного стана. Чертежи по нему в качестве исходных данных для разработки следующих частей проекта высылаю нашим многочисленным смежникам точно по согласованному графику в конце каждого месяца, позволяя себе задержаться максимум до 12 часов следующего дня. Также четко и в соответствии с новыми для нас требованиями экспортной поставки в тропическом исполнении идет изготовление оборудования в цехах завода и у наших субпоставщиков.

Чем можно объяснить такое понимание чувства долга и ответственности всеми участниками работы? Временем? Внешними обстоятельствами? Возможно. Они налагают отпечаток на поведение людей. Но не только и далеко не только. На моей памяти много примеров, когда ясная постановка задачи, подкрепленная сознательным пониманием исполнителями важности и необходимости ее осуществления (а для этого руководителю надо уметь поработать и обратить всех в свою веру), заставляет людей трудиться самоотверженно, не считаясь со свободным временем.

Тогда в 1956 году таким руководителем явился для нас министр тяжелого машиностроения К. Д. Петухов, который привез с собой команду специалистов человек с двадцать. Им то и предстояло вместе с нами разработать развернутый план проектирования и поставки оборудования данного объекта.

Насколько мне помнится, министр за три дня пребывания на заводе произнес не более десяти слов. На предварительном совещании он отметил важность правительственного задания и поручил составить план, обеспечивающий выполнение задания в срок. Представленные ему первый и второй варианты плана он забраковал, сказав, что они не удовлетворяют поставленному им условию, и оба раза попросил подумать и поработать еще раз. Третий вариант был принят.

Что примечательного в этой истории? То, что на совещание привез специалистов (тех, каких нужно) сам министр, ранг которого соответствовал важности задания и его величине. Что министр обратился к высокому уровню сознания специалистов и полностью доверил им практическое решение поставленной задачи, не подвергая их мелочной опеке и не вмешиваясь в технические споры. Что разработанный план поэтому стал собственным планом специалистов, а не выполнять собственные обещания куда труднее и постыднее, чем планы руководства, да еще с неувязками, с тобой не согласованными. Что вся процедура проведения совещания просто не позволяла кому-либо усомниться в нереальности задания.

Готовлюсь на монтаж в Индию. Но неожиданно открывается другая оказия. Принято решение о строительстве Баотоусского завода в Китае и меня назначают уже полным инженером проекта нового стана.

Накопленный опыт позволяет нам со своими молодыми коллегами произвести кое-какие нововведения. Во многом пересматриваем подходы к проектированию и изготовлению оборудования. Сокращаем объем техдокументации по стану почти в два раза. Делаем его на 5 тысяч тонн легче. Проводим большую работу по унификации оборудования и запуску в производство крупными заказами. Обеспечиваем тем однократную подготовку производства по всем однотипным или имеющим какие-либо общие признаки деталям и узлам. Характер изменений сразу ощущается в цехах завода. Оборудование изготавливается быстрее на более индустриальной основе и принципах серийного производства с меньшим объемом подгоночных работ.

Но предоставленная нам со стороны начальства почти бесконтрольная свобода в действиях не могла не привести к нежелательным последствиям. В частности, мы непомерно увлеклись облегчительством оборудования, бездумно бросились выполнять кем-то брошенный лозунг: «Сделаем самые легкие машины». Сделали, а потом долго плевались, возвращаясь на прежние позиции там, где был проигнорирован специфический эксплуатационный опыт. Однако на ошибках учатся и, кажется, прочно и не так уж неэффективно.

Много в те годы было интересного, масштабного, значительного. Высокая стабильность производства. Постоянный его рост, расширение номенклатуры разрабатываемой продукции, повышение ее качества, увеличение мощностей и производительности агрегатов и, главное, практически неизменные в течение 10-ти лет цены. Корректировки касались лишь принципиально новых машин, названия которых отсутствовали даже в прейскурантах.

В этих условиях рентабельность производства можно было поддерживать только за счет планомерного снижения себестоимости изготовления изделий и физического роста объемов производства. Действовал социалистический принцип работы на общий котел. И он неплохо кипел. Кипел до тех пор, пока… Но об этом – позже.

А сейчас несколько слов об отдыхе, которому не мешала сверхнапряженная работа. Тогда царил еще высокий дух коллективизма. Не было индивидуальной разобщенности, что стала наблюдаться позже. Продолжал дуть ветер социалистического равенства не на словах, а на деле. И, как ни странно покажется, падение свойственных тому времени положительных качеств жизни было в какой-то степени задержано предвоенной волной насилия, которая прошлась не только по настоящим людям, но и по большому числу разного рода действительно преступных элементов, а оставшиеся из них пребывали в состоянии, не позволяющем открыто проявлять свои низменные страсти.

Да, было совсем другое время. Но кроме того мы были молоды, молод был завод и это также налагало соответствующий отпечаток на нашу жизнь. Увлекались театрами, классической музыкой. Регулярными были вылазки на природу: зимой на лыжах, летом в лес, на воду. Часто собирались большими и малыми компаниями. Несколько больше, чем нужно, проявляли интерес к вину. Но в компаниях почти постоянно участвовали наши старшие товарищи по работе и потому такие встречи никогда не превращались в попойку. Как по Пушкину, юноша скромно пировал и шумную Вакхову влагу с трезвой струею воды с мудрой беседой мешал. Было прекрасно и голова никогда не перегружалась вином, а только добрыми впечатлениями поучительных разговоров.

Наиболее же сильные воспоминания от свободного времени тех лет связаны с почти ежегодными речными походами во время летних отпусков. Начальство знало нашу слабость к такому отпускному времяпровождению и в порядке признания, видимо, неплохой нашей работы шло навстречу.

Мы не были настоящими туристами и не занимались разработкой маршрутов. Специально к ним никогда не готовились и решали вопрос о предстоящем пути следования буквально накануне отправления, используя в качестве главного пособия политическую карту Советского Союза и что-то случайно прочитанное или услышанное. Вместо же основного туристского документа использовали письмо за подписью директора завода с просьбой ко всем органам партийной и советской власти оказывать нам всяческое содействие. Текст письма был составлен нами один раз и затем многократно перепечатывался с изменением время от времени только фамилии его подписывающего.

Письма эти, правда, почти никогда не использовались по прямому назначению и обычно вручались на память при подходящем случае кому-нибудь из местных жителей, а так как добрых людей на Руси много, то мы со временем стали забирать с собой по нескольку экземпляров и, передавая их, прославляли мощь и величие нашего завода. Должен сказать, что подобный подарок производил ничуть не меньшее впечатление, чем отдаваемая в дар лодка или другая туристская принадлежность.

Цель походов – оторваться от цивилизации, всех ее режимных, бюрократических, прочих прелестей и обрести не придуманную, а настоящую свободу наедине с природой, с ее не критикуемой разумной рациональностью и красотой. Поскольку мы не вооружались должной экипировкой, то выбирали такие пути, которые соответствовали нашим возможностям по безопасности и вместе с тем были бы достаточно экзотическими и пролегали вне организованных, а потому казенных, маршрутов, по крайней мере, в тот период, когда мы по ним следовали.

Первый наш поход состоялся в августе 1953 года по рекам: Пышме, Туре, Тоболу от Талицы до Тобольска. Участвовали в нем Мальков, Краузе, Нисковских, Валугин, Муйземнек. Всего 11 человек и пес Аргон.

Стояла изумительная абсолютно безоблачная и жаркая погода. Места в то время еще были дикие, путешествующих людей мало, а рыбы и дичи вполне достаточно. Шутки и смех, различные истории сопровождали нас на всем 700-кило-метровом маршруте. Закончился он тем, что мы привезли с собой в Свердловск целую машину мамонтовых костей и затем не поленились часть из них даже передать в городской краеведческий музей.

Этот поход заразил нас, и в течение последующих двух десятков лет проводили отпуск только таким образом. Мы плавали по Уфе; Нице и Туре; Юрюзани; Сары-Кокше и Бие; Кизиру, Тубе и Енисею; Пелыму и Тавде; Белой; Чулыму; Сылве; Косьве и Тыпылу в составе почти постоянной команды, в которую входили: Нисковских, Соколовский и Вараксин.

В разные годы к нам присоединялись и другие товарищи, когда кто-нибудь из постоянной группы не мог принять участие, но всегда старались поехать вчетвером: мобильно и выгодно (такси – одна машина, одно купе в поезде, одна лодка), благоприятно и чисто психологически.

Походы – это ни с чем не сравнимая удовлетворенность и удовольствие, активный насыщенный бодростью и силой отдых, поднимающие жизненный тонус очень добрые и, в отличие от других событий, сверх крепкие до мельчайших подробностей воспоминания на долгие годы, а может и на всю жизнь.

Мне нравилось в них всё. Часы подготовки с авантюрным прожектерством и несусветными планами. Транспортные коллизии. Ловля рыбы и охота. Вечерние костры с пустой болтовней и серьезными разговорами. Встречи и беседы с местными жителями, с их довольно часто удивительно краткой и верной оценкой политических и других событий жизни. Даже те случаи, когда мы хотя и не совсем тонули, но были близки к этому.


РЕЛЬСОВАЯ ПРОБЛЕМА


Начинались шестидесятые годы. Работа шла полным ходом и мы ежегодно запускали в эксплуатацию не менее двух спроектированных отделом прокатных комплексов. Росли объемы производства, расширялся завод, пускались новые цехи. Но уже стали появляться возмущения далеко не тактического порядка. Раскрученный в первые послевоенные годы маховик, под воздействием болтливо организованных и плохо продумываемых решений Хрущевского руководства, начал заметно снижать обороты. Больше всех, конечно, жал на тормоз сам Н. Хрущев, однако со временем, как положено, ему стали помогать его ставленники. Организованные и вовсю разрекламированные ими совнархозы в условиях тесно взаимосвязанного единого хозяйственного механизма страны оказались недееспособными. В первую очередь это коснулось новой сложной техники и в том числе нас.

Вопросы пришлось решать одновременно во многих центральных организациях. Различные комитеты, наделенные правами координирующих органов, начали не приказывать, а просить. К такой форме никто не привык и потому любое дело требовало многократных обращений в центр, а в порядке арбитража даже выхода непосредственно на отраслевые отделы ЦК КПСС. Резко увеличился поток командированных в Москву и билет на транспорт уже приходилось покупать заранее. Прикрываясь совершенно не свойственным системе словом демократия, в экономику стали втаскивать чисто партийные методы управления, что немедленно проявилось в постановке нереальных задач и таких же нереальных сроков их исполнения.

В 1961 году министр путей сообщения Бещев вышел в ЦК и правительство с предложением о коренном улучшении дел в области путевого хозяйства и таком же повышении качества рельсов. Проблему тут же раскрутили до партийных оборотов. Я и мой непосредственный начальник – заместитель главного конструктора по станам горячей прокатки К. Корякин – были вызваны в Госплан. Перед заводом поставлена задача создания в 1963 году сразу трех цехов по производству термически обработанных рельсов в объеме 2-2,2 миллионов тонн ежегодно. Наши доводы о том, что еще не проведены необходимые и абсолютно обязательные для сего экспериментальные работы, не дана оценка целесообразности внедрения при этом трех различных технологий, на одном заводе нет свободных площадей и что вообще в такие сроки мы ничего еще не строили – не были приняты во внимание. Через несколько дней завод получил подписанное распоряжение.

Потерпев фиаско на организационной стадии, мы тут же наметили контрудар с упором на техническую часть проблемы. Жаркие споры вокруг уточнения программы и придания ей надлежащего вида продолжались почти два года. Дошло до того, что мы вынуждены были, убедившись в безрезультативности письменных и устных доводов, разработать по одной из предложенных технологий проект специально для центра. И только, написав тушью на кальках чертежей о недопустимости его промышленной реализации, сумели доказать Москве необходимость предварительного строительства опытного агрегата. С мнением конструктора пока еще считались. Аппарат уже научился его насиловать, но не взял на себя, как это случилось позже, функции проектантов. Помнил слова зампредсовмина В. Малышева, который, рассказывали очевидцы, внушал своим министрам не руководить проектированием и не мешать конструкторам, а, выслушав их, уметь быстро выполнить то, что они попросят. Авторитет конструкторской подписи возымел действие.

В 1963 году ничего построено не было, а только подготовлено новое постановление ВСНХ с уточненными объемами строительства и новыми сроками.

Однако проблемы этим не закончились и, чтобы завершить данную эпопею скажу, что головное термоотделение для объемной закалки рельсов на Нижнетагильском меткомбинате мы пустили в 1966 году. Второе по такой же технологии на Кузнецком меткомбинате – в начале 70-х годов, предварительно построив для этого новое отделение по отделке рельсов. А намеченный тем «уточненным» постановлением пуск последнего на комбинате «Азовсталь» состоялся спустя еще более десятка лет уже в годы Горбачевского правления.

Конечно, решена огромной важности задача: Россия и Украина получили возможность производить почти в полном объеме рельсы в 1,5-2 раза более долговечные. Но как же безобразно она решалась? Ведь всё можно было закончить лет в 8-10, а не в 25. У меня же на нее ушло более половины сознательной жизни, хотя было немало и других забот.


ПОЕЗДКА В КИТАЙ


В 1968 году, когда отношения с Китаем вконец испортились, меня неожиданно и необычно быстро командировали туда для разбора предъявленной нам рекламации по оборудованию упомянутого рельсобалочного стана, поставленного в Китай в начале 60-х годов. О судьбе его мы ничего не знали и вот первая весточка. Не очень приятная, но все-таки говорящая о некоем движении, а для меня лично сделать что-либо и не видеть результата – нож острый. Никогда не удовлетворялся процессом работы, считал ее завершением только конечный итог и всегда критиковал своих младших коллег, особенно представителей от науки, среди которых удовлетворенность движением в последние десятилетия советской системы с ее непомерной формализацией труда и такой же отчетностью получила особо болезненное распространение. Научные труды, диссертации, первые этапы работ кроились настойчиво и быстро, а дальше без сожаления всё бросалось на полдороге и начинались с такой же заинтересованностью разговоры о новой теме.

В загранкомандировку лететь ли ехать в те времена позволялось только через столицу, министерство и ЦК. Прочитал в Москве показанную мне китайскую рекламацию и заявил, что в ней оборудование не только Уралмаша, а и наших смежников и что по их браку я в Китае никаких вопросов решать не буду. Нужно немедленно дополнительно командировать соответствующих специалистов. По ним, как водится, ничего пока не предпринято.

Прилетели в Пекин. На первой же встрече с торговым советником делаю ему аналогичное заявление, поскольку исходная информация шла в Союз от него. Он вроде согласен, говорит примет меры. На следующий день на посольском ЗИМе отправляемся на встречу с китайцами. Те превосходно проинформированы, похоже, четко представляют нашу неподготовленность и предлагают сразу ехать на площадку в Баотоу, там рассматривать их претензии по оборудованию и в первую очередь как раз то, по которому нет наших специалистов. Объясняют нам, что у них так намечено, что мы о таком порядке давно поставлены в известность и что изменить его сейчас никак нельзя: нет каких-то рабочих, какого-то крана и еще чего-то нет. Идет с их стороны явно издевательская игра, но формально всё правильно. Наш торгпред говорит что-то невразумительное: дескать, специалисты вызваны, уже едут. На обратной дороге высказываю ему свое возмущение:

– Какие специалисты, откуда едут? – Только позавчера в Москве первый раз поставил этот вопрос и знаю, что ничего еще не сделано.

Так продолжается дня три. Каждый день ездим на встречу с китайцами и толчем воду в ступе. Торгпред зажат в угол и ничего не может уже предложить мало-мальски приемлемое. Китайские товарищи настаивают и просто вынуждают его отправить нас в Баотоу. Билеты на поезд, сообщают, куплены, гостиница заказана и т. д. Тем временем накаляется общая обстановка в Пекине, маодзедуновская культурная революция в полном разгаре. Посольство уже два дня блокировано. На встречу с китайцами пробиваемся сквозь плотную толпу, расступающуюся только для проезда автомобиля. В день же отбытия из Пекина (всё предусмотрено и неплохо исполнено) сопровождающие вывозят нас на вокзал через задние ворота посольства по темным и безлюдным переулкам.

В Баотоу поселяют в отдельные номера, предоставляют отличный по предварительному заказу стол с поваром, специально вызванным для того из Пекина. Начинаются переговоры . С нашей стороны участвуют кроме меня помощник советника и заместитель главного металлурга Уралмашзавода. С китайской – специально подготовленная и проинструктированная до последней запятой команда. В ней ни одного специалиста из тех, кто учился в Союзе или работал с нами при проектировании и изготовлении оборудования стана. Главная цель команды – придать данному акту политическую направленность и на основе прецедента, о котором мы узнали ранее в Пекине, в максимально возможной мере обвинить нашу страну в преднамеренно будто организованной Хрущевским руководством поставке в Китай заведомо бракованной продукции. Суть прецедента в том, что рядом недостаточно осмотрительных советских специалистов, приехавших в Китай до нас, были составлены по аналогичным претензиям протоколы с отражением в них под видом дефектов сугубо формализованных отклонений от чертежей при изготовлении оборудования, подавляющая часть которых к браку никакого отношения не имела. В результате у китайской стороны оказался приличный набор таких односторонних документов без какой-либо оценки степени влияния всех этих отклонений на действительную работоспособность соответствующих изделий. Получив их в руки, китайцы стали ими, где можно потрясать, а от дальнейших переговоров уклоняться.

Когда я прочитал один из таких протоколов, подписанный насосниками из Бобруйска, то был поражен. Для не очень посвященного человека получалось, что они поставили не насосы, а железный хлам. Это китайцам было и нужно.

Подобный результат нас абсолютно не устраивал, хотя пресловутый прецедент, мы понимали, значительно усложнял положение. К счастью, мы оказались достойными полемистами и после двухнедельных переговоров, из которых одна ушла на величайшую болтовню, а вторая – на протокольную ее запись, нам удалось, руководствуясь принципом здравого смысла, полностью окрутить китайцев, приняв всё, что нужно как в плане тактики рассмотрения рекламации, так и общей стратегии. При дальнейших переговорах стало даже жалко наших коллег. В конце концов они были исполнителями чуждого им приказа, пешками в политической игре, а она оказалась нами дезорганизована.

В Пекин после месяца пребывания в Баотоу мы приехали победителями. С полным документом, отражающим не дефекты, а отклонения от чертежей и с точной процентной оценкой их влияния на работоспособность конкретных узлов стана. Оставались чисто коммерческие вопросы, но они китайцев, похоже, не очень интересовали. Бобруйские же товарищи со своим нелепым протоколом как подошли к берегу, так на нем и сидели.

А вообще, вне той «культурной» свистопляски, китайские инженеры оказались вполне грамотными и деловыми специалистами. Будучи в Китае снова в 1986 году, уже совсем в другом, я установил, что они пустили рельсобалочный стан в 1969 году, причем пустили необычным способом, без нашего участия, своими собственными силами. Единственный известный мне случай, когда подобной величины объект сдавался в эксплуатацию без помощи его изготовителя и проектанта.


БАЛОЧНЫЙ СТАН


Заканчивалось очередное десятилетие. Сделано было немало. Кроме работы над термоотделениями спроектировали и запустили серию мощных блюмингов производительностью по 5-6 млн. тонн в год, На Орско-Халиловском меткомбинате смонтировали крупносортно-заготовочный стан, на Кузнецком – отделение для отделки рельсов. Провели работу по реконструкции большого числа старых прокатных станов. Строили и вводили в эксплуатацию станы за рубежом. Однако это были частные отраслевые дела. Они радовали, но удовлетворенность ими уже не перекрывала назреваюшего и всё усиливающегося беспокойства общим состоянием страны.

В угоду прожектерско-утопическим желаниям и, кажется, при полном непонимании основополагающих принципов социалистического хозяйствования и законов мироздания, наши горе-управленцы и экономисты в ответ на ставшее заметным отставание от запада занялись подготовкой разного рода мероприятий по оживлению экономики. И они, во всей своей несуразности, алогичности и элементарной порой безграмотности были низвергнуты в 70-е годы на страну и наш бедный, терпеливый, не способный к быстрой реакции народ.

Конечно, в истории ничего не совершается скачкообразно. Последнее свойственно лишь революционерам и перестройщикам. Мир же развивается по законам непрерывных функций, кривая которых может резко возрастать или опускаться, но этим ее участкам предваряет относительно медленный и плавный подход. Так и здесь пик глупости готовился, развивался и поднимался все предшествующие 50 лет. Главное в нем то, что лозунговый догматизм, который до этого в основном царил в недрах партийных структур и относительно мало сказывался в реальной жизни, а, вернее, сдерживался ею, прорвал, наконец, плотину и ринулся на жизнь со всей своей разрушительной мощью, ломая и круша всё, что встречалось на его пути. Не могу, да и не способен дать полную характеристику тому периоду, но что касается производства – постараюсь сказать.

Социализм отнюдь не советская власть и электрификация всей страны. Социализм – это величайшая сознательность масс. Естественная необходимость для блокирования его органического недостатка – общественной собственности, ее ничейности.

Однако вместо планомерной борьбы за подъем самосознания людей и вывода их на понимание того, что общественное – мое, те, кто особо жаждал жить при социализме, в силу ограниченности и развращенности своего ума, взяли на вооружение второй такой же блестящий по глубине Ленинский лозунг. Социализм – это учет. После чего стали во всё увеличивающихся размерах контролировать и учитывать, что можно придумать: через план, отчет, разные показатели. В 70-е годы люди окончательно были вытолкнуты на абсолютно ими осознанное: казенное – не мое. Об исключениях не говорю. Вытекающие отсюда падение потенциальных возможностей людей, их неумение качественно работать и жить, неспособность к нестандартному самостоятельному мышлению и принятию решений пошли устранять с помощью масштабных систем – вроде управления качеством продукции или постановки ее на производство и т. д. В результате получили не качество, а бумажный вал. Прямые его последствия – черт с ними. Как в любом негодном деле важны косвенные: люди, причем в первую очередь те, кто определял мощь и дееспособность страны, ее ученые, конструкторы, инженеры были низведены до положения чиновников.

В не лучшем состоянии оказался и рабочий. Теперь ему ничего не стоило без досады на себя и без возмущения на начальство, в угоду плана и «железной необходимости» закончить работу 30 числа, забить, как гвоздь, не только шуруп, но и болт. Положить на грязь асфальт, привезя его из кучи, заготовленной в прошлом году. Заштукатурить стену раствором, что был свален в ящик неделю назад. Красить другую вне зависимости – готова она для того или нет.

Исправление чего-либо совсем недопустимого превращалось в проблему. Вместо того, чтобы потратить лишний рубль на ликвидацию дефекта, приходилось поставлять заказчику явный брак. Потом открывать дополнительные заказы, изготовлять новые узлы стоимостью в тысячи рублей и заменять ими негодные на монтаже. Зато все по плану. Однако это были только цветочки.

Положение многократно усугубилось, когда пожар нарастающей неудовлетворенности производимой в стране продукцией, ее низкой конкурентоспособностью решили погасить бумажной аттестацией потребительских свойств изделий, а по аттестационному показателю, так называемой категории качества, устанавливать ее цену. Не через рынок, а через бумажку, подписи должностных лиц и гербовые печати. Это было в несколько раз более серьезнее. От нее нельзя было отвертеться: вопрос касался благополучия предприятия и его трудящихся. Инженеры и экономисты ринулись в бой. Показатели качества обрели реальную силу, и новая техника полилась как из рога изобилия.

Свежий номер чертежа на машину, в которой изменена одна деталька, подкрепленный новыми техническими условиями с новой кучей подписей и печатей, – вот что стало являться основанием для новой цены. Но основание не цена, и в Москву ринулась армада мальчиков и девочек, а порой и вполне солидных мужей и дам для нужного продвижения бумаг и выколачивания приемлемой цены. Ринулись с подношениями и подарками. В Москве, кажется, были куплены все, кто держал перо в руках и круглую печать в кармане. Именно в то время правительство вместо создания специализированных производств начало стимулировать с удовольствием принятую на местах программу производства товаров народного потребления на «Уралмашах». Зачем покупать подарки, когда можно иметь собственные и в полном наборе. Какой-нибудь дорожный знак для маленького чиновника – автомобилиста, стиральную машину – его старшему брату, телевизор или холодильник – министру, а уж в Совмин – мебельный гарнитур.

Вспоминаю, как мы с главным конструктором машин непрерывного литья В. Нисковских, ничего не понимающие в подарочном буме, привезли в одно учреждение «малютку» и, полагая по наивности, что она ему нужна для мелких постирушек, оставили ее, не найдя нужного начальствующего товарища, не то в приемной, не то в бухгалтерии. Потом позвонили ему и, выслушав (правда, весьма вежливый) выговор за нашу несмышленость, перетащили машину в свой номер гостиницы. Оттуда начальник забрал ее сам с усмешкой на устах и благодарностью за наш труд.

Цены стали расти как грибы после теплого дождя, а производительность и качество изделий валиться дальше вниз. Задолго до перестройки была подготовлена шикарная исходная база под деревянный рубль, так образно кем-то названный, чтобы исключить неудобное сочетание слов. На самом деле наш рубль был тогда бумажный и в прямом и в переносном смысле.

Пятнадцать лет играл концерт, низвергая на страну какофонию всевозможных организационных новаций, комплексных программ, единых систем, коллективных договоров, смотров, починов, новых форм соревнований. И, в довершение, сотен тысяч государственных, отраслевых и заводских стандартов на тему: как проектировать, ставить на производство и снимать с него, внедрять и отменять, сочинять и писать, согласовывать и утверждать. Не была затронута разве только одна тема – как любить.

Параллельно стала ухудшаться и вся инфраструктура жизни. Катастрофически падать нравственность и расти преступность. Вырабатываться неверие и пренебрежительное отношение к обязанностям. Среди горы глупых и бестолковых распоряжений невозможно было разглядеть толкового и потому все они пошли выполняться предельно формально. В производственную среду стали все в большей и в большей степени внедряться чисто партийные методы работы: болтовни, общих лозунгов, пустых мероприятий и таких же отчетов.

Критиканство всего и вся процветало уже не только на кухне в кругу друзей, но и в служебных кабинетах. Законную силу приобрела реплика начальника: «Я согласен – очередная дурость, но давай ее сделаем, прошу тебя – выполни, не порти себе и мне кровь».

Но так в частной беседе. На трибуне, в официальной обстановке по-прежнему процветали лицемерие и демагогия, восхвалялся социализм и поносился загнивающий капитализм.

И вот в такой обстановке, когда казалось работать было совсем невозможно, мне удалось сделать, судя по всему, последнюю свою значительную работу.

Каково же могущество природы. Ведь если бы мы бросились беспрекословно выполнять даже малую толику того, что выпущено на нас в то время, можно было остановить всю страну, а она худо бедно жила: строила КАМАЗы и БАМы, добывала нефть и уголь, производила сталь и прокат. Везде и вопреки работала природная человеческая страсть к делу.


Итак, мы приступили к проектированию балочного стана. В наших планах он появился много раньше, но тут, кажется, взялись всерьез.

Проект в той обстановке бюрократического разгула стоил мне неимоверных усилий и нервного напряжения. Споры о том, как его делать, в каких объемах механизировать и автоматизировать, как оформлять чертежи и прочую документацию шли жаркие и с прямым начальством по существу, и со всеми многочисленными консультантами и контролерами от техники. Проект мне удалось протащить полностью в том виде, каким он был должен быть – без дурацких новаций Госстандарта. Спор я вытаскивал с любым контролером на уровень высокого начальства и там, опираясь на здравый смысл, известный прецедент и даже китайский опыт ведения подобных разговоров, добивался своего. В конце концов контролерская команда от меня отстала, однако отношения с ней были испорчены и восстановлены много позже, когда лед тронулся и под давлением практиков Госстандарт стал отступать и отменять кое-что из придуманного.

Проект был согласован и утвержден только там, где положено и на нем не было ни одной лишней подписи. В целом же дело шло туго, прерывалось откладывалось и начиналось вновь. Также с перерывами началось изготовление оборудования в цехах завода.

Но вот случай! На горизонте появляется человек, мало мне известный, – недавно избранный первым секретарем Свердловского обкома КПСС Б. Ельцин. Более подходящий объект для своего становления на новом посту едва ли он мог найти в области. Новый стан, 40 тысяч тонн одного технологического оборудования, километровой длины цех. И, как положено, соответствующий большой объем других общезаводских и даже городских сооружений.

Осенью 1976 года Ельцин собирает в Нижнем Тагиле совещание с участием всех главных исполнителей: проектантов, конструкторов, заводчан, строителей, и ставит задачу построить цех в следующем году. Не часто я уезжал с совещаний удовлетворенным. На этот раз был не то что восхищен, а даже несколько влюблен в руководителя. Уверенность, напористость, четкая формулировка стоящих перед участниками задач. Отличная память: названы десятки фамилий, причем в одном ключе без пропусков, а не так, как водится: большого начальника – по имени отчеству, поменьше – фамилия, а кого-то и просто – директор.

На многих затем в течение следующего года я присутствовал разного рода совещаниях с участием главных лиц области и Нижнего Тагила и каждый раз устанавливал для себя – насколько он сильнее и нестандартнее своих помощников и значительно больше, чем вытекало из того закономерного, что он первый.

В октябре обсуждался вопрос о дате пуска стана. Собравшимися были высказаны сомнения: многого не сделано, есть целые участки не смонтированного оборудования, нет главных приводов из Харькова и т. д. В этом году не пустить, надо переносить. Поднимается Борис Николаевич и произносит примерно такую речь. «Электрические машины готовы, доставка их организуется под нашим контролем. Беру его на себя. Оставшееся оборудование с Уралмаша – не вопрос. Директор завода Ю. Кондратов обещал доставить сюда на трайлерах в собранном виде. Ставьте прямо на фундамент. Пускать в следующем году – плохо, не по-нашенски, не по-уральски. Столько затрачено труда, готовность высокая. Нет, давайте еще не поспим и сделаем, уверен – сделаем».

И после некоторой паузы: «Но, не крутануть ли нам его чуть раньше: Новый год, надо поднимать бокалы с шампанским, а мы тут будем возиться. Давайте пустим… ну хотя бы числа 19». Выходим ошарашенные магическим числом.

– Почему 19-го ? С чем он его связал ? С субботой, с воскресеньем ? Так можно и 26. Подготовиться открыть бутылку – времени хватит.

Тут кто-то вспоминает: 19-го день рождения Брежнева.

Уверен, любой из тогдашних секретарей в подобной обстановке объявил бы:

– Пустим к дню рождения нашего дорогого Л. И. Брежнева.

Другой случай. Зимним вечером иду с работы. На углу черная «Волга». Подхожу к ней. Из соседнего магазина навстречу Борис Николаевич. Спрашиваю: – Как он находит наш магазин? – Ничего, – отвечает, – но нет молока. – Ну, не так страшно, все-таки вечер, и вообще с молоком последнее время стало лучше. – А вот что мы устроили с продажей вина? Слышу на-днях в трамвае разговор: «Работа есть и надо бы остаться, а вынужден убежать купить бутылку встретить приятеля». – Не унизительно ли для человека, когда кто-то начинает распоряжаться его свободным временем? – Странно. Все вроде за, а вы… – Надо подумать.

Тоталитарная система выработала своеобразную линию поведения больших руководителей. Неглупые по природе, дабы не нарваться на обычную человеческую реакцию, на то или иное возмущение, они вынуждено держали в себе информацию как бы записанную на пленку, которую можно прокрутить и в любом месте остановить. Потому каждое их прилюдное выступление всегда в рамках сегодня принятого и дозволенного. Никакого собственного даже самого маленького Я. Только воспроизведение записанного. В каком угодно порядке, но с пленки. Действовал внутренний железный приказ. Ни слова своего – только из записи, зарегистрированной, проверенной, на сегодня затвержденной. Человек превращался в магнитофон, управляемый кнопками, которые следует правильно нажимать и отлично помнить какую нажимать и в какой последовательности.

История вытащила заметно вперед из застойного болота высокого функционерства, пожалуй, одного Ельцина. И, как мне вспоминается, сделала это намного раньше, чем он стал известен всей стране.

Однако парадоксы жизни уникальны, особенно по отношению к тем, кто с гениальной маниакальностью стремится к ее насильственному изменению. Известное замечание Маркса к высказыванию Гегеля об исторических событиях, о том, что первый раз они свершаются, как трагедия, а второй, как фарс сильнее всего ударило по самому автору. В огне его идей сгорел не храм, а миллионы человеческих жизней и остался не пепел, а миллиард растленных утопической болтовней живых человеческих душ. Идеологи социального переустройства мира сверх самоуверенным прогнозированием будущего подготовили лишь величайшую базу для критики. Прогноз не доказательство – он может свершится, а может и нет и потому воспринимается правильно, когда высказан с некоей осторожностью, как возможная гипотеза. Ими же прогноз был преподнесен человечеству с не представляемой самоуверенностью, настойчивостью и озлобленностью.

Ельцин, каким бы нам не представлялся, воспитанник старой школы. Она чувствуется во многих действиях. Его начальные замыслы оказывались весьма успешными и впечатлительными, но касались они больше актов разрушения. Задача созидания, как и следовало ожидать, оказалась проблемкой куда крупнее, чем построить цех.

Тогда в 77 году стан мы пустили, как просил Ельцин, 19-го декабря. Пустили по установившимся давно твердым правилам. С недоделками, с не полностью отлаженными системами электропривода и автоматизации, а кое-что из них даже на времянках. Однако дело было сделано и сделано вопреки планам двух главных министерств: Тяжмаша и Минчермета. Они самоустранились и стан фактически тянула область. Уралмаш нарушил ряд министерских планов. Борис Николаевич взял под защиту нашего директора и уговорил его изготовить всё оставшееся оборудование стана(20 тысяч тонн) в три квартала года.

Не знаю истинных причин ухода Кондратова с поста директора, но возможно, одной из них были те 20 тысяч, изготовленные помимо планов министерств.

Что такое монтаж и пуск крупного комплекса? И прежде, что такое сам прокатный стан?

Это почти сотня машин и узлов, установленных в одном потоке и связанных между собой соответствующим количеством разных транспортных механизмов. Это широчайщая номенклатура комплектующих изделий, средств электропривода и автоматики, добрая половина из которых заказывается, как и основное оборудование стана, по индивидуальным проектам. Это высокая надежность оборудования, работающего в исключительно напряженных условиях, большой динамики и знако-переменных нагрузок долгие годы, а то и десятилетия без выходных и праздничных дней с редкими остановками на профилактику и ремонт.

На станах катается металл: рельсы, балки, швеллеры, полосы и листы, без которых немыслимы ни современная техника, ни наш быт. Станы – весьма высокопроизводительные агрегаты, некоторые из них дают по пять и более миллионов тонн проката в год. В весовом отношении – в несколько раз больше годовой программы (речь идет только о металле) такого гиганта машиностроения, как Волжский автозавод в Тольятти. Завод и один стан!

Главное назначение его – удовлетворить потребителя не внешней характеристикой, собственной статью, красотой, малым весом или низкой ценой, а теми свойствами, которые определяют, что и с какими затратами будет делаться на нем. Здесь возможность экономии каких-нибудь рублей на каждой тонне или метре проката, помноженных на миллионы тонн и сотни километров, оборачивается суммами, далеко превосходящими затраты на повышение незаметных при первом взгляде внутренних качеств стана.

Прокатные станы сугубо индивидуальные изделия. Они делаются единицами. Их машины не имеют ни головных образцов, ни опытных партий и призваны проявить всё придуманное в них с первого предъявления. В этом главная особенность работы по их созданию, а затем по монтажу, пуску и освоению.

Стана до его сборки на заводе и монтаже на рабочей площадке никто не видел и представления о нем были чисто бумажные. Возможности сборочных цехов ограничены и собрать в них удается лишь отдельные машины, да и то не полностью. Об испытаниях, хотя бы как-то приближенных к будущим проектным режимам, вообще говорить не приходится. На заводе узлы собираются на уровне пола цеха и часть из них приходится поднимать высоко вверх на подставках и промбалках. Тем самым они как бы увеличиваются в своих размерах. На монтаже же, после установки на фундамент, большей частью уходят под землю и потому теряют заводскую монументальность. Другие, наоборот. Рядовые по размерам на сборке, будучи смонтированными под крышей цеха на эстакадах, которые на заводе вовсе не собирались, превращаются в грандиозные сооружения. Поэтому свой реальный, а не воображаемый облик, объект начинает обретать только на монтаже и в отдельных частях, которые превратятся в нечто целое лишь непосредственно перед пуском.

Отсюда наиважнейшая задача конструкторов заключается в том, чтобы на основе разрозненных впечатлений по результатам сборки, монтажа и первых этапов опробования механизмов обнаружить возможные неувязки, ошибки и недоработки и как можно быстрее их устранить. Обычно такая работа выливалась в срочную разработку и изготовление дополнительных узлов, которые втискивались в программу завода, нарушали его нормальный ритм и доставляли неудовольствия производственникам. Тем не менее подобные мероприятия всегда встречались с полным пониманием руководством завода и никогда не сопровождались обвинениями в наш адрес. Даже тогда, когда мы, используя ажиотажную предпусковую обстановку, старались протащить что-нибудь впрок не из-за ошибок, а в порядке будущего улучшения характеристики объекта.

Конечно, не все удавалось схватить и что-то обнаруживалось при пуске. Особенные же беспокойства вызывались теми машинами и узлами, причем, как правило, наиболее сложными, что поставлялись прямо с колес, да еще в последние дни, когда сделать и подправить что-либо не было никакой возможности. Выкручивались однако, что-то придумывали, и не помню, по крайней мере, из мне известного, чтобы стан при пуске останавливался по нашей вине полностью и стоял в ожидании замены определяющих его работу узлов.


КОЛЛЕГИ


Не меньшее значение имело установление нормальных деловых контактов с заказчиком и его многочисленными контрагентами: проектантами, строителями, монтажниками. Этим скопищем «зловреднейших» людей, которые, работая в напряженных условиях стройки, за словом в карман не лезут и любую оплошность соседа доводят мгновенно до большого шума.

Обычно на монтаж нами направлялся опытный товарищ, проверенный в деле и способный к блокированию скандальных вопросов или хотя бы к выводу их на допустимый уровень. Жизнь шла, опытные товарищи уходили и возникала необходимость в командировании молодых специалистов. Так случилось и здесь. На головной объект балочного комплекса – блюминг 1500, который пускался в Нижнем Тагиле за несколько лет до описываемых событий, я уговорил начальство послать Ю. Стрижова, мотивируя просьбу близостью объекта и возможностью помочь ему в любой момент.

Опасения оказались напрасными. Стрижов не только выполнил задание, но, кажется, меньше, чем кто-либо до него, беспокоил нас просьбами и звонками. Мало поступило и жалоб.

На монтаж балочного Стрижов был направлен в качестве главного координатора с полной уверенностью. Он обладал удивительной коммуникабельностью и чем больше коллектив людей, с которым предстояло работать, чем менее он ему знаком, тем впечатлительнее он в него входил, обращая в свою веру и заставляя всех легко и просто без усилий делать то, что нужно, с уважением к себе и представляемой им фирме.

Сообщают раз из Москвы (она хотя и не руководила, но сигналы принимала и реагировала на них исправно):

– Что это у вас всё остановилось, сплошной заводской брак?

Звоню Юрию Александровичу, а он мне спокойно, нравоучительно: – А разве я о чем-нибудь просил? – Нет. – Значит и никакого вопроса нет.

От такой самоуверенности я опешил, промычал что-то и повесил трубку. Убежден, Стрижов меня разыграл. Он знал о сигнале в Москву. Знал, что будет вопрос. И, воспользовавшись случаем, красиво напомнил, что без него там на месте ничего не делается и делаться не должно.

Наблюдал я за Стрижовым в разных ситуациях и всегда удивлялся его способности использовать момент и обратить его в свою пользу. Он хорошо усвоил известное правило: признавать ошибки, собственные из них не преуменьшать, а чужие не преувеличивать. Не гнушался лишний раз произнести ничего не стоящие, но могущественные слова «Пожалуйста» и «Спасибо». Знал еще что-то подкупающее людей, вроде Краузинского: «Голова…».

Монтаж двух объектов Стрижов провел отлично, преподав образец подобного рода дел. Кто же его похвалил? А никто. Так между собой отметили. А вот, чтобы принародно – нет. Давно уже отвыкли от добрых слов. И не только потому, что забыли практическую их полезность. Как же можно выделить Петрова не обидев Иванова, когда столько лет талдычили о стандарте, равенстве, равных способностях и равных возможностях. Хотя прекрасно видели и знали, что Петровы и пахать, и мешки таскать, и на сенокос, и на уборку, и чертежи пластать. Ивановы же, всё в большем и большем количестве – ни того и ни другого, вечно больные, с какими-то справками, не позволяющими, не разрешающими. Придешь к такому больному в сад – пашет он там не хуже Петрова. Неудовольствия же всего – на десятку меньше. Вот и сейчас по прошествии нескольких лет и зарплата отпущена и лозунги соответствующие произнесены. Нет, где было поровну – снова всем поровну, всем на 40% больше, хотя надо бы с разницей в 2 – 3 раза, чтобы не сидели, не болели, а шевелились не только на огороде или в спекулятивной палатке, а и на полезной для общества службе.

Вообще наш реальный социализм сделал всё, чтобы убить в человеке умение и желание работать красиво (в том числе гордиться талантом и способностями собратьев по труду). Понятно это не касается разного рода одержимых, одаренных и гениальных людей – они вне закона и свое достойное место всегда найдут. Хотя более благоприятные условия и для них были бы не лишними. Но ведь благополучие общества не в них. Они, как цветы в доме: украшают, радуют, повышают настроение, но можно и обойтись (да и каждый ли день они у нас). А в людях, будем говорить, средних возможностей, по-своему талантливых, неординарных, тех, что придумывают, умеют делать то, к чему не способны другие, и в конечном итоге определяют движение общества вперед.

Они обычно сложны, часто имеют плохой характер, не вписываются в общепринятый поведенческий стандарт, иногда пьют, изменяют женам. Когда-то демонстративно не ходили на собрания и не занимались политучебой. Потом не признавали ни Горбачева, ни Ельцина. Сейчас не верят болтовне о все искупающих выгодах рыночных отношений. Но, как умеют работать, когда понимают, что это действительно нужно и полезно.

Какое мне дело до писклявого крика нашего бывшего главного инженера С.И. Самойлова по поводу небрежно повешенного на стене чертежа при рассмотрении проекта у него на техсовете? Если затем, выслушав доклад авторов и выступления остальных членов совета, он поднимался и в заключительном слове давал такое обобщение представленному и так четко ставил задачи, как этого не мог сделать никто ни до, ни после, если вообще любое его выступление было образцом глубочайшего понимания проблемы, чего бы она не касалась, и если, наконец, он к тому же был превосходнейшим организатором производства.

Как можно было относиться также к бывшему главному конструктору Б. Павлову, который, может, был не так уж деловит и немножко барин? Но зато – прекрасный оратор, приводил своими выступлениями в восторг слушателей, был незаменим в затрапезных беседах, всегда с иголочки одет, а личный автомобиль ухитрялся вымыть, не оставив на блестящих черных штиблетах ни капли воды.

Разве можно было не простить каких-либо недостатков другому главному конструктору Г. Химичу? Великолепному специалисту и дипломату, способному почти мгновенно дать оценку трем вариантам разработки, принять один из них и при этом никоим образом не обидеть зацикленных на своих идеях авторов остальных. Способному одним своим присутствием и общими разговорами, казалось, об одной погоде разрешить все споры на каком-нибудь остановившемся монтаже?

Можно ли было поднять руку для наказания за выпивки на конструктора Г. Белоглазова разработчика стройзаданий на проектирование фундаментов под прокатные станы? Если он выдавал на гора в два раза больше чертежей, чем любой из самых опытных его коллег.

А как следовало воспринимать главного конструктора машин непрерывного литья, у которого, как и у всех нас, есть им недовольные и, возможно, даже обиженные? Но ведь это он в свое время увлек идеей весь завод, собрал вокруг себя команду единомышленников и в три месяца (вечерами и ночами!) разработал с ними проект первой опытной криволинейной установки непрерывной разливки стали. Затем так же сверхсрочно организовал ее изготовление, пуск и демонстрацию премьеру А. Косыгину. Первым у нас осуществил продажу крупной лицензии в Японию. И он же человек необыкновенной щедрости и удивительных способностей не только в работе, но и в быту. И дом срубить не такой, как у всех, и рыбу поймать там, где у других никак не ловится.

Мой друг Соколовский многим, недостаточно его знавшим, тоже не нравился и, похоже, внешне даже по делу. Но какой был конструктор, какой «свинтопрулист» в работе и в компании! Будучи смертельно больным упросил нас вопреки врачебному запрету принять его на работу с гарантией, что он уйдет сразу же, как только признает свою несостоятельность, и сделал так буквально за месяц до смерти. Что нам сохранить в памяти – его грехи или дела?

А вот, в наше время, молодой талантливый конструктор А. Ласточкин. Один из первых освоил вычислительную технику, первый нарисовал на машине проект стана. И опять – черт возьми! В дни известной антиалкогольной кампании попал в вытрезвитель, как-то был лишен водительских прав не то за выезд без них, не то еще за что-то в этом роде. Но теперь уже общество созрело для того, чтобы с удовольствием копаться в чужом грязном белье. Состоялись, как будто он не был наказан по закону, унизительные разбирательства с обсуждениями и надлежащими выводами. Сейчас Ласточкин пишет своим друзьям из дальнего зарубежья. «Недостойное», с моих возрастных позиций, поведение молодых людей (как «плохих», так и «хороших») – есть прямое следствие казенно-бюрократической системы со всем ее враньем и демагогией, особенно последних лет Советов. И если бы мы в такие же лета очутились в подобной обстановке, то натворили бы, наверное, ничуть не меньше, ибо то, что испытали они, думающие и трезво оценивающие жизнь – трудно представить. Для этого надо быть молодым.

Для меня лично 1977 год – светлый луч, пробившийся сквозь щель приоткрытой двери в конце длинного темного коридора. Прижатая обвальным потоком пустой породы, она была сдвинута под воздействием мощной фигуры Ельцина и других неравнодушных, сохранивших в себе заряд энергии и чисто человеческую страсть.


ПОСЛЕДНЯЯ ПОПЫТКА


Примерно в такой обстановке проектировались и строились нами в те годы установки непрерывной разливки стали и другие объекты.

Работа шла с большим нервным напряжением и главные усилия ее творцов тратились на споры, взаимные обвинения и защиту от них. Царила атмосфера недоверия и неуважительного отношения к главным действующим лицам. Контролер же любого ранга на две головы ниже любого из исполнителей занимал барское положение. Его устраивали в обкомовские и директорские особняки. На встречу он приезжал холеным, свежевыбритым, наодеколоненным и сытым. Иногда, по случаю, мне удавалось попасть в подобные хоромы с обслугой, персональным столом, прочими приятными атрибутами и тогда я понимал, какое они имели значение для собственного самоутверждения. На совещание являлся с гордо поднятой головой, чувствовал себя на равных и обращал в должную веру чиновника много легче и быстрее.

Государственная машина начала ржаветь, скрипеть и ломаться. Пересмотр взглядов на социализм и его главные принципы стал уделом не только бунтарей – одиночек, но и нормальных людей, не разложившихся еще совсем и сохранивших хотя бы в малой доле чувство собственного достоинства и уважения к себе.

Я всегда достаточно лояльно относился к недостаткам и слабостям человека и считал, что нельзя судить предельно однозначно даже предателя, поскольку таковым его сделала природа и предательство его, возможно, не осознанное, а только от страха. Понимал и оправдывал ортодокса Бухарина, вставшего на колени перед Сталиным, холопское поведение героя гражданской войны Блюхера, прочих лиц. Поведение, не вполне соответствующее предшествующей их революционной деятельности, но все же объяснимое выбором между жизнью и смертью.

А как понять и объяснить поступки и действия людей в другой обстановке? Откуда все возрастающая их в то время глупость, лень, потребительство, безразличие, угодничество и одновременно – чванство и грубость? Конечно человек и система взаимосвязаны и определенным образом воздействуют друг на друга. Но, будучи подкрепленной силовой идеологией, система оказалась значительно могущественней человека и буквально вытащила наружу все негативное, что заложила в него природа. В этой полной оторванности от естественных качеств человека и заключается утопичность марксистской философии, рассчитанной на бесчувственный манекен без боли, радости и страха. Именно в силу человеческой слабости и природного эгоизма главные марксистские принципы превратились в то, во что они только и могли превратиться. Общенародная собственность – в ее ничейную, партийно-государственная монополия на идеологию – в превосходнейшую форму единовластия, а централизованное распределение благ – в новый изумительно простой и удобный способ присвоения прибавочного продукта. Преступную, разлагающую людей форму их скрытой эксплуатации, когда весомый, а то и основной, объем благ приобретался не через трудовой вклад, не через плату за труд, а благодаря месту на иерархической ступеньке (хотя бы достойно полученному) либо путем воровства и мошенничества. А в целом через подачку и продажу своего я, достоинства и чести. Приобщено к нему оказалось в первую очередь подавляющее число бездеятельной, не умеющей работать части населения. Она и станет главным препятствием на дороге к переменам…

В год пуска балочного стана я был назначен заместителем главного конструктора. Пришлось в какой-то мере отойти от прямой конструкторской работы и сосредоточиться на организационных вопросах. Для меня они не были новыми. Всегда проявлял к ним определенный интерес и периодически привлекался к их решению на разных уровнях института и завода. Теперь я становился функционалом по должности. Пришлось подумать, как порученное мне сделать более плодотворным. Поле деятельности было известно – борьба с бюрократическими извращениями, свалившимися непомерной ношей на плечи конструкторов.

Начали мы с внутренних вопросов. Разбив их на соответствующие группы, по каждой из них быстро подготовили пространные доказательные объяснения, чаще всего с отказом от исполнения негодного указания, отмене чего-либо и т. п. Стали их множить, изменяя лишь начало и конец, и рассылать по разным функциональным службам и, в копии, руководству института и завода. Одновременно направляли в ведущие линейные подразделения с просьбами поддержать нашу позицию по той или иной проблеме, а кое-что из важного для усиления сразу готовили за подписью трех – четырех руководителей.

Такое организованное наступление имело успех. Достаточно быстро удалось отменить централизованный нормоконтроль техдокументации, восстановить прежний порядок оформления чертежей, фактически заблокировать внедрение многочисленных, бездарно к тому времени подготовленных, стандартов по управлению качеством продукции. Главное, нам удалось добиться косвенных результатов – изменить взгляды руководства на данную проблему, сделать их активными союзниками начатой войны против чиновничьего засилья и выйти на внешнюю арену. Аналогичным образом, но уже с просьбами к ведущим заводам отрасли, мы стали адресовать письма Министерствам, Госстандарту и ГКНТ. Подготовили и напечатали серию критических газетных и журнальных статей на данную тему. Одну из них в ведомственном журнале «Стандарты и качество» удалось напечатать без купюр лишь по прямому указанию отдела машиностроения ЦК КПСС.

Наши антистандартизаторские настроения стали известны в стране. И вот как-то звонят из Ленинграда и предлагают организовать более целенаправленные действия В частности, создать при ГКНТ временную научно-техническую комиссию (ВНТК) по проблемам стандартизации.

В 1983 году комиссия была сформирована и мы – конструкторы – получили, наконец, возможность не только быть в роли просителей перед сановными лицами Госстандарта, но и поставить перед своим столом его работников. Роли поменялись. И при таком обороте, при открытом разговоре, где требовались аргументы, а не одни ссылки на постановления, приказы и другие бумаги, выяснилась их, вконец разложившихся за 15 лет оторванного от жизни теоретизирования, могучая несостоятельность и пустота.

Разумеется, доказать этой публике чего-нибудь из принципиального было трудно. Первый блин пошел комом. В подготовленном документе оказались согласованными лишь самые несущественные мелочи. Тогда мы с группой ленинградских конструкторов написали письмо Н. Рыжкову. В нем обратили его внимание на недооценку руководством Госстандарта отрицательных последствий проведенной за последние 10 – 15 лет работы по массовому внедрению организационно-методических стандартов, резкое снижение темпов создания новой техники, печальный опыт работы ВНТК и недопустимость дальнейшего сохранения подобной практики ведения дел по стандартизации. В заключение предлагали образовать специальную комиссию главных конструкторов ведущих предприятий для разработки мероприятий по коренному выправлению создавшегося положения и просили личной встречи.

Написать мало. Надо придумать, чтобы письмо еще дошло и было прочитано тем, кому оно адресовалось. Известны разные приемы. Посылка письма с нарочным, звонки помощникам высокого начальника с просьбами помочь и т. д. В данном случае решили использовать личное знакомство с. Рыжковым по Уралмашу. Не знаю, моя ли первая подпись на письме или то, что некоторое время назад в бытность его работы в ЦК КПСС я к нему по аналогичной проблеме уже обращался, но аппарат сработал и письмо к премьеру попало.

Встреча состоялась. На совещание кроме нас были приглашены еще человек двадцать главных конструкторов и главных инженеров. С другой стороны – председатели ряда комитетов и министры, которых касался вопрос. Команда с мест, не сговариваясь, оказалась на удивление слаженной и категорически настроенной на необходимость коренных перемен. Способствовало откровенному разговору вступительное слово Рыжкова, проникнутое явной озабоченностью состоянием дел в машиностроении, да и в стране в целом. Продолжалось совещание часов семь и закончилось решением в месячный срок подготовить постановление Совмина и поручить зампреду И.. Силаеву возглавить эту работу.

Через неделю собрались в Кремле снова. Основополагающие предложения и наивно воспринятые нами программные установки, прозвучавшие на первой встрече, стали обкатываться, сужаться. Дальше еще больше шлифоваться на последующих совещаниях в Госстандарте. При новой встрече с Рыжковым на стол главы правительства лег для утверждения вполне отвечающий бюрократическим нормам документ, выполнять который надо, но как угодно и сколь угодно долго.

Единственное, кажется, что удалось в нем оговорить – это сократить всякого рода согласования, особенно, в нашей отрасли индивидуального машиностроения. На сей счет там содержались прямые указания. Система однако настолько приучила всех к бумажной волоките и вскормила такую армию ей служащих, что изменить ее было делом архитрудным. Кто-то освобождался от легкой, но важной на его взгляд работы. Кто-то согласовательной бумажкой имел возможность прикрыть недопоставленные своевременно комплектующие узлы, а теперь лишался ее. Кто-то просто не хотел и боялся перемен (Как? Всю жизнь согласовывали, а теперь – нет. А что из этого выйдет?).

Министр С. Афанасьев после совещания у Рыжкова так и вразумлял нас: – Вот вы собираетесь отменить согласование. К примеру, не согласовывать применение подшипников. Это хорошо – они не наши. А как быть с редукторами, изготовляемыми нами? Закажут без согласования в два раза больше. Что будем делать?

Тем не менее приказ министерский по постановлению Совмина он подписал и подписал немедля. Наверху машина работала четко и приказ на приказ переписывался быстро и безошибочно.

На местах же ему была устроена форменная обструкция и прежде всего со стороны снабженцев и комплектаторов, которые лишались защитительной процедуры согласования. Даже у нас на заводе, представитель которого непосредственно участвовал в подготовке постановления и мог рассказать, как очевидец, что к чему и зачем, потребовалось два месяца уговаривать директора И. Строганова издать приказ по заводу, мотивируя просьбу всем, что можно придумать, вплоть до психологических ее аспектов. А позднее в течение длительного времени неоднократно звонить в разные институты и организации с требованиями принять заказ на комплектующие изделия без их предварительного согласования, используя при этом свои связи, знакомые имена министров, крупных начальников и их точку зрения по данному вопросу. Мы довели его до практической реализации, но многие другие, менее настырные и менее упрямые, так и продолжали исполнять старый порядок.

Тогда же было принято и другое наше принципиальное предложение об организации при Госстандарте Совета главных конструкторов.

Утилитарная его полезность в решении отдельных частных вопросов имелась. Что касается большего, для чего он, по очередной нашей наивности, предназначался, то здесь дело обстояло совсем иначе. Споры, дебаты, разные позиции и почти нулевой эффект, подкрепленный для истории двумя томами личной переписки с руководством этого комитета. Вопросы, в ней поднимавшиеся, почти все решены, решила их жизнь, перестройка, но не та, что была объявлена, а та реальная, что пришла ей на смену.


ПЕРЕСТРОЙКА


Что же такое перестройка сверху, названая, по извечной страсти партийных политиков к лозунговости, очередной революцией? На мой инженерный взгляд это уникальнейшая трагикомедия, сыгранная перед нами бездарными артистами без какого-либо хоть чуть наперед придуманного сценария. По существу же – сплошная цепь грубейших политических, социальных и экономических ошибок, движение без проекта, напоминающее неуправляемую лодку на быстрой сплавной реке, усеянной плывущими и торчащими бревнами. Лодка плывет, сталкиваясь с ними обдирает свои бока, застревает и снова несется, подчиняясь судьбе и коварной воле реки. Наконец, застревает совсем и ждет пока ее вместе с бревнами не вытолкнут опять в воду бульдозеры, идущие вслед за сплавом по берегам реки и начисто уничтожающие всё на них растущее. Такой варварский сплав мы наблюдали на одной горной реке. Между прочим, в районе Кедрограда, разрекламированного в свое время в качестве образцово-показательного лесного хозяйства. Плыли по ней тоже на лодке, но, к счастью, управляемой и, видимо, не совсем бестолковыми людьми. Плыли с острыми ощущениями, но обходили бревна. А если останавливались, то лишь для того, чтобы осмотреться, когда было страшно, передохнуть, наметить безопасный проход и, набравшись сил, пуститься снова в путь. Иногда почти тонули, но сохранили себя, лодку и весь багаж.

В объявленной перестройке было безупречным одно – критика предшествующего правления, недостатки которого мы прекрасно знали сами. Эта критика годами накапливалась в запасниках ЦК и Совмина. Скрывалась там от правящего лидера, а после его смерти или низвержения немедленно извлекалась на свет и ложилась на стол нового начальства. Изучалась и представлялась народу, как плод глубокого партийного анализа ситуации. Так было после Сталина, Хрущева и всех остальных.

В первом программном выступлении М. Горбачева она была преподнесена как некое открытие, способное перевернуть наш грешный мир и немедля решить все проблемы. Завтра глупых постановлений нет, решения только ответственные. Преступники – наказаны и сидят в тюрьме. Честные, вооруженные знаниями, опытом и умением, засучив рукава, – ринулись в бой за изобилие и справедливость.

Как же так? Есть законы больших систем, законы инерции. 70 лет народ, оторванный от мира под давлением всеобъемлющего генерального принципа – демократического централизма, воспитывался в духе неуклонного исполнения, 100-процентного голосования и утверждения любых нелепостей, только были бы спущены сверху. Самостоятельность, нестандартность в мышлении, поведении и действиях не поощрялась, а нещадно наказывалась. В школах, институтах, на собраниях царили догматизм и начетничество. На фоне созидания, особенно, первых пятилеток и послевоенного периода, шел параллельно грандиозный процесс разрушения государства и личности.

Система управления огромным государством, которая по делу должна была ограничиться общими направлениями и незначительной корректировкой устанавливаемых жизнью процессов, отнюдь не по воле Сталина, а в соответствии с объективной необходимостью фактически смогла функционировать лишь в бюрократической форме приказа и насилия. Именно поэтому ею был взращен многомиллионный аппарат власти и контроля, который не без оснований кое-кем объявлялся даже классом. В каком режиме он работал? Более всего в режиме бездумного преобразования указаний власти и многоступенчатого доведения их до исполнителей по правилу. Переписать, не исказить, не выбросить, не изменить ни слова, и творчески добавить: принять к неуклонному исполнению. В лучшем случае – потребовать разработать какие-либо мероприятия.

Централизм в управлении не только привел нас к неумению работать и пренебрежительному отношению к обязанностям, но заставил людей жить в атмосфере крупного и мелкого жульничества, вопреки здравому смыслу и рачительному хозяйствованию. Как принято, так скажем, так отчитаемся – стало главенствующим в любой работе. Информация снизу шла искаженной и центр в не представляемых объемах выдавал желаемое за действительность, усугубляя и усиливая дух всепроникающей лжи.

Система чрезвычайно ограничивала руководителей любого ранга в принятии самостоятельных решений. Это устрашающе сдерживало рационализацию управления, а управленцев превращало в несчастных нытиков. Все низы чего-то просили у стоящих выше, а последние, не обладая необходимыми полномочиями, на поднятые вопросы отвечали общими пожеланиями хорошо и честно трудиться, соблюдать дисциплину и самостоятельность, которой были лишены сами. И так до верхнего этажа уже во всеоружии власти, но при таком количестве проблем, когда не могло идти и речи об оптимальном их решении.

Как строить новое общество при таких исходных позициях ? Допустимы ли здесь революционные преобразования без того абсолютно очевидного, что и произошло?

Можно, не подумав и не взвесив как следует, броситься мастерить разве сарай. А дом? Разве могут представить себе инженеры строительство цеха, завода без комплексного проекта, на разработку которого уходят годы? Без точной оценки возможностей промышленности, строителей, их подготовленности, наличия материалов, комплектующих изделий?

Почему же в области политики, социальных преобразований всё делается сходу, сверхрешительно и целеустремленно, как будто завтра конец света и надо успеть, хоть как-нибудь, но при мне? 70 лет сплошные революции. Двух поколений нет, третье доживает на пенсии, четвертое дорабатывает свой срок, а они ничему не научились и опять устроили очередной бой в барабаны и обязательно в новом оркестре. И всё это – не сегодняшнее мое прозрение.

Мы знали, что нельзя ни в какие ни в два, ни три, ни в пять лет поднять машиностроение. Нельзя это сделать переброской средств в объемах больших определенной нормы: они не будут освоены. Знали, что условия для становления кооперативного движения совсем не те, что при НЭПе. Тогда были кадры, подготовленные только что в недрах процветающего капитализма. А тут кооперацию должны двигать вперед прежде всего дельцы теневой экономики, спекулянты и рвачи, которые вчера еще пребывали вне закона. Отдавали себе ясный отчет в том, что первый десяток предперестроечных постановлений Совмина СССР, вопреки теперешнему утверждению Рыжкова, не несут никаких конструктивных предложений кроме острой критики существующего состояния и потому являются мертворожденными документами, сочиненными по старым рецептам старым аппаратом. Понимали все, вплоть до последнего стоящего в очереди мужика и бабы, что антиалкогольная кампания – прямая передача государством доходов в руки нечестивой братии. Что разговоры об аренде, подряде сначала на 3 – 5 лет, затем на 10 – 30 и даже на 50 лет без надлежащей инфраструктуры – есть пустые, ни на чем не основанные и ничем не подкрепленные от незнания жизни, обещания манны небесной крупным экономистом Буничем.

Не все, но многие, работавшие с Рыжковым, знали, что он неплохой человек и даже неплохой директор Уралмашзавода, но только в рамках устоявшихся правил и норм поведения, что он не способен к перестроечным решениям и станет заложником политиканских лозунгов партии. Но, спасая его в своих глазах, я полагал, что он тоже прекрасно все понимал и только не мог повернуть туда, куда нужно. Святая наивность! При социализме, видимо, до таких постов могли добираться люди особого склада, поведение и образ мышления которых обычному смертному не дано понять. Как видно из его книги «Десять лет великих потрясений», написанной отнюдь не по обязывающим обстоятельствам, а по велению души и при полной свободе, он осознал только внешнюю атрибутику социализма вне причинно-следственных им порожденных связей. Он совершенно, если верить написанному, не понял, что «великие» потрясения и всё с ними связанное – есть прямой результат 70-летней насильно насаждаемой утопии и неестественной человеческой жизни, а совсем не козней Ельцина и иже с ним. Да, агонию системы можно было продлить, если она позволяла бы одному из главных лиц в государстве заниматься не мыльным порошком, а принятием действительно нужных нестандартных и быстрых мер по ее спасению. Ну, например, в рассмотренном выше случае взять да по просьбе конструкторов немедленно прикрыть преступную часть деятельности Госстандарта и наполовину его разогнать. Или оперативно прореагировать на товарную ситуацию и, как Гайдар, решительно и нахально, но разумно, не на соль и минтай, а коммерческие цены – на весь покупаемый государством за газ и нефть дефицит. То же – на собственные деликатесные продукты и подприлавочные товары. Дифференцированную, в соответствии с реальной стоимостью, квартплату. Короче, нормальную для бездефицитности цену на то, чем питалось и пользовалось высокое московское и прочее чиновничество. Да мало ли, что можно было сделать еще, хотя бы и для временного выживания? Не сделано. И, по всем представлениям, не могло быть сделано. А потому незачем сейчас после драки плакаться и резво критиковать пересекших дорогу. Свято место никогда пустым не оставалось. К тому же, о людях, мечтающих оставить след в истории, судят не по ими сказанному и написанному, а по их труда конкретным результатам.

По той же наивности, несмотря на преклонный возраст, не знал я лично и второго. Что человек, оказывается, может чуть не каждый божий день менять свои взгляды. Сегодня исповедовать одно, а завтра другое. Обещать и почти ничего не выполнять. Плыть по стихии событий и, не испытывая ни угрызений совести, ни стыда, оставаться на своем командном посту. Горбачев, объявивший себя главным перестройщиком, в действительности оказался единственным человеком, который на протяжении всех лет перестройки с удивительным упрямством отстаивал статус-кво и произносил «да» самый последний. Только разлагающаяся система могла поставить во главе огромного государства, ничем не одаренного человека, который даже сегодня, после всего происшедшего, не может понять, что его «успех» в устроенной им клоунаде и что бегают на него посмотреть из чисто стадного любопытства, а вежливо разговаривают в силу известной российской привычки к чинопочитанию, даже если он и бывший. Кандидат в президенты! Поистине нет предела человеческой ограниченности.


Сейчас я снова на своей прежней конструкторской работе, на той, с которой начинал и которой занимался всю жизнь на Уралмаше. После 85 года удалось вместе с нашими специалистами пустить еще два крупных объекта. Оба с великим трудом и оба, как это не смешно и не горько, – на Украине. Один из них – упомянутый цех высокочастотной закалки рельсов на меткомбинате «Азовсталь», второй – кольцераскатной стан на Трубопрокатном заводе в Днепропетровске.

Перестройка и последующие за ней события сказалась на нас так же, как и на стране в целом. Пока без работы не сидели, но делаем ее всё меньше и меньше по тем же причинам, что и все остальные. Резкое сокращение производственного персонала, практически полное отсутствие притока молодых специалистов, разрушенные связи, задержки с оплатой за продукцию и работу, все разрастающаяся сфера непроизводительного полумафиозного или совсем мафиозного посреднического труда и прочие беды.

Однако есть кое-что и радующее. Полностью сметен партийный и прочий унизительный контроль, исчезли всякого рода бесчисленные согласования, Госстандарт, с которым два десятка лет воевала вся деловая инженерная братия, приказал долго жить в части всего им изобретенного и остался с тем, чем положено ему заниматься. Люди, конечно, прежде всего молодые, стали более инициативнее и предприимчивее. Это хорошо. Это движение вперед, но, к сожалению, весьма осторожное в тех направлениях, которые по настоящему нужны обществу. Ничего не поделаешь. По таким законам плавного и очень медленного подъема начинаются все новые полезные процессы.

Политическая же ситуация, связанная с преобразованиями внеэкономического содержания, менялась и продолжает меняться сверхбыстро.

Горбачев ушел со своего поста так и не сказав «Простите» народу, управлять которым взялся не имея на то никаких способностей, а, следовательно, и прав. Ушел после известного переворота, главным идеологом которого фактически являлся и отличался от бунтовщиков тем, что три дня молчал, в то время как его приверженцы говорили и действовали в соответствии с проводимой до сего политикой, не навязанной, активно им защищаемой и пропагандируемой. Интересно, что предпринял бы он при ином завершении переворота. Помните, как у Цвейга королева Елизавета не желала казни Марии Стюарт?

Высокая оценка его деятельности со стороны хитрых политиков западного мира – элементарная дань за развал нашей страны, освобождение восточной Европы и даром доставшегося повышения ими собственного потенциала. И если кто-то из наших продолжает в подобной оценке поддакивать Западу, так это есть чисто российское преклонение перед авторитетной особой, вне понимания истинной подоплеки ее поступков и суждений.

Стремительно организовалось СНГ. Сотворено оно было по всем правилам бытия и нашей культуры и безусловно не для того, чтобы покончить с Центром, а по чисто человеческим эгоистическим устремлениям, ради власти и желания быть первыми. С собственными президентскими самолетами, дачами, личной охраной и, главным образом, быть в окружении первых.

Эта окологвардия постарается сделать всё, дабы их первые были самыми первыми, конечно, не в том, что нужно народу. Впрочем, можно сказать, уже постаралась и сделала это столь же быстро, как в свое время придворные царя быстро развратили большевиков. По тем же побуждениям стали обосабливаться и полуотделяться автономии и области, появились президенты и губернаторы со своей челядью и аппаратом.

Объясняющих и пропагандирующих преимущество и полезность происходящего пруд пруди – их ничуть не меньше, чем несколько лет назад доказывавших и рекламировавших прямо противоположное.

Правда, есть перемены: однобоко-тенденциозные утверждения любого толка сегодня соседствуют рядом. Генеральный принцип демократии – свобода (хотя и расшатывает государство) продолжает оставаться на знамени новой власти. Видимо, для того, чтобы окончательно добить социализм и заставить людей забыть, что в нем было не только плохое, но и хорошее. Во всяком случае такое последнее, игнорирование которого новой властью может снова привести страну к очередному бунту.

Можно с достаточной вероятностью предсказать и дальнейшее развитие событий.

Мне кажется, главный определяющий момент нашего будущего существования в силу инерционности человеческого мышления состоит в том, что общество еще долго будет находиться под давлением эгоистических групповых и личностных интересов, сильных самих по себе и дополнительно отшлифованных до безупречности десятилетиями прошлой системы.

Какими бы превосходными не были отдельные лидеры и какими бы они благородными идеями не руководствовались, аппаратная верхушка, эта главная сила любого общества, сделает всё возможное и невозможное для сохранения элементов распределительного механизма. Всеми силами она будет отторгать лидеров от экономики и обращать их главное внимание на упоительную для человеческих страстей борьбу за влияние и политическую власть.

Она сделает всё, чтобы самые правильные лозунги в области экономики обрастали такими практическими решениями, которые продолжали бы держать страну в состоянии «барщины», ибо свою собственность никто еще никогда не отдавал сам без силового на то воздействия.

Можно предполагать, что в силу неумения и плохих знаний мы еще долго разговорами о защите бедных и о деньгах будем прикрывать настоящую экономику. Не будем ею заниматься и по другой, основной, причине: более привлекательного пока, причем для самых энергичных и предприимчивых, занятия – дележа ничейной собственности и накопления «дарованного» народом капитала. Непременные его атрибуты: спекулятивные махинации, подкуп и обман – несовместимы с созидательным процессом.

Общая культура общества такова, что властные и собственнические поползновения будут еще долго превалировать над его действительными интересами, психологические моменты в восприятии ситуации являться определяющими, а неумение решать конкретные вопросы практики, да еще при отсутствии надлежащей инфраструктуры, будут заменяться принятием программных лозунговых установок, кадровыми перестановками и прочими внешне впечатлительными реорганизациями.

Развитие будущих событий будет стимулироваться в значительной мере снизу, в обход официальных, предпринимаемых сверху шагов. Действенность этого рынка инициатив станет тем успешнее, чем быстрее две главные противостоящие группы откажутся от своих притязаний.

Одна – от неуемной и неразумной страсти к сверхмерному, а теперь еще и рваческому, обогащению.       Другая – от утопического, приведшего нас к катастрофе, вожделения к уравнительно-распределительному существованию.

Я, повторяюсь, был и остаюсь сторонником эволюционного пути развития, при котором управляющие воздействия лишь подправляют естественно сложившееся течение жизни. Но мы второй раз в этом столетии по безграмотности российских вождей, всеобщей нашей ограниченности и святой вере в скорую сказку были его лишены.

И вновь я задаю себе вопрос. Либо мы играем в чудесную игру, с изначальной убежденностью в некую представляемую, а не реальную, действительность, в которой нам нравится сам процесс занебесного парения, либо мы все просто глупы и нами как правили, так и будут править в угоду человеческим страстям, влиянию и власти?

Поймем, разберемся, что к чему – будем жить. Нет – существовать.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ДНЕВНИКОВАЯ


Я назвал эту часть дневниковой, хотя в ней нет ни дат, ни даже хронологической последовательности. Так она названа только в силу дневникового характера послуживших для нее записей, как реакции на текущие события в личностной инженерной оценке соответствующего периода моей жизни. Для удобства чтения они сгруппированы по разделам, представлены в прошедшем времени и несколько отредактированы в том, что касалось каких-либо частных моментов или потребовало корректировки и некоторых незначительных дополнений с учетом сегодняшней действительности и новых от нее впечатлений.

«Правила, столь успешно действующие на уровне клеток и органов, могут стать источником той подлинной философии жизни, которая приведет к выработке кодекса поведения, построенного на научных принципах, а не на предрассудках, традициях или слепом подчинении непререкаемым авторитетам».

Г. Селье


РЕАЛЬНЫЙ СОЦИАЛИЗМ И ПЕРЕСТРЙКА


Социализм, как искусственно задуманное и таким же образом создаваемое социальное построение, был способен эффективно действовать только в рамках одного – двух поколений людей, вооруженных знаниями, умением и жизненным опытом под прямым или косвенным воздействием предшествующей эпохи. В шестидесятые годы, когда ушло первое поколение, стало уходить второе и появилось много новых людей, уже воспитанных полностью новой системой, он стал все быстрее и быстрее деградировать и приобретать свой натуральный марксистский вид с неумением ее граждан учиться, работать и управлять.

Характеристика тому эти заметки тех лет о прогрессивно нарастающем развале социализма и его логически завершающем конце – перестройке.


Марксистская философия была заложена ее молодыми, не знающими жизни, авторами на базе игнорирования законов природы живого. Потому все ее положения, касающиеся интересов человека и его отношения к окружающему миру, оказались сплошной схоластикой. Главным в ней являлся анализ принципов распределения произведенного обществом продукта, исходя из которого делались глубокомысленные выводы об отношении работника к труду. Работника же всегда интересовал только одно – что получает он лично и как полученное соответствует его собственной оценке. В этой чисто потребительской характеристике общества степень его совершенства определялась величиной доли присвоенного продукта. Но разве только ею? Нет. И в этом еще одно заблуждение марксистов.

Второй составляющей эффективного труда и движения общества к благополучию является предоставляемая людям возможность творчества, проявления ими своего Я. Чем больше действующая система отвечает данному требованию, тем быстрее и продуктивнее она развивается. Доказательство тому – одинаковые темпы роста производительности труда в отдельные периоды для совершенно разных социальных систем. С другой стороны вне того, кому достается больше от прибавочного продукта, общество девальвирует, когда оно начинает сковывать инициативу и ограничивать проявление личностных качеств своих членов, их творческих устремлений. Наступают кризисные явления.

Однако вместо оперативного вмешательства вожди систем подводили себя и своих подданных к войнам и революциям. Вздобренная на крови и смерти новая формация начинала ход вперед на другом витке исторической спирали, а людям объясняли ее успешное движение новым способом соединения средств производства и рабочей силы – глубокой тайны, скрытой якобы основы общественного строя. На деле же, работающие просто получали возможность больше проявлять свое Я, чем раньше, а стоящие у власти – новую форму присвоения прибавочного продукта и в другом количественном составе. Последнее, если учитывать не само приобретение и накопление богатства личностью, а собственно потребление, т. е. количество ею использованных (проеденных, растраченных) благ, социализм нельзя признать прогрессивным явлением. В сравнении с капитализмом он резко сократил количество людей, присваивающих сверх меры. Благодаря этому поднял жизненный уровень бюрократов, политиканов и лодырей, расплодил их за несколько десятилетий до невероятных пределов и поставил по доходам в один ряд с деловым большинством, обеспечивающим истинное благополучие страны. Он установил социальное равенство для подавляющего большинства, но на относительно низком уровне. Уровне ниже потенциальных возможностей общества по техническому и культурному его развитию.

Новая формация, как и предыдущие, пришла через революцию и вопреки ожиданиям ее идейных основателей, принесла неравенство в распределении продукта через известный принцип равных возможностей. Выделив маленькую часть стоящих у власти и уровняв деловых людей со второй их бездеятельной половиной в правах на благо, социализм проигнорировал законы природы и оказался обреченным на относительное обнищание. Круг замкнулся на том, что декларировалось «классиками» по отношению к так резво раскритикованному ими капитализму. Истина (я использую это слово в двух значениях: как характеристику чего-то общего и как – конкретного частного, здесь – в первом его значении) не так проста, чтобы ее можно было трактовать как нечто абсолютное и окончательное. «При зарождении нового, – писал Джон фон Нейман, – ему свойственен классический стиль. Но по мере старения новое начинает обретать черты барокко и это сигнал опасности». Теперь – уже другой.

Несостоятельность тоталитарной социалистической системы мы признали. Но признали фактически на уровне следствия, а не причин. Почему система приобрела вид весьма устойчивого (казалось даже несокрушимого) социального построения? Почему люди с таким энтузиазмом бросились его возводить, а сейчас еще многие из них упорно стремятся оградить от разрушения? Ясно, что не от одной любви к искусству. В строительстве оказались сильно заинтересованы две группы. Одной, относительно небольшой, рвущейся к власти, страшно импонировала в случае победы ожидаемая возможность практически никем неограниченного и неконтролируемого ее (власти) использования. Другой, достаточно представительной, люмпен-пролетарской, из числа не умеющих, а порой и не желающих работать, привлекательной была идея уравнять себя в правах с теми, кто хотел и умел работать.

Два означенных момента: исходные положения, увенчанные ярлыком теории и освященные пропагандистски раздутым «великим» именем Маркса, и чисто эгоистические человеческие устремления – определили не только логику и, пожалуй, единственный возможный вариант, как подтвердилось теперь, негодного сооружения, но и весь последующий ход событий, всё с нами происшедшее и происходящее. Эти два момента, без каких-либо дополнений, могут объяснить неприятие большевиками любой доказательно-аргументированной критики и полное игнорирование столь же убедительного предвидения последствий революции со стороны умнейших людей того времени. Неподготовленность захвативших власть к строительству нового общества и потому метания из стороны в сторону. Десятки революционных преобразований, так ничем по большому счету и не закончившихся. Колоссальные репрессивные акты в верхах и еще большие в низах. Окутанную тайной жизнь «вождей» и обнаженную чуть не донага жизнь простого народа с унизительной демократической ее освещенностью. На последних этапах разлагающую мафиозность общества. Уравниловку, массовое воровство, мошенничество, неумение работать. Падение культуры, образованности и нравственности. Двойную систему получения благ через зарплату и распределение. Двойные цены на продукты, товары и услуги одного и того же качества и, наоборот, одни – для таковых разного качества. Многочисленные противозаконные и «узаконенные» льготы и привилегии, все негативное остальное, без исключения.

Социализм породил бесчисленное обилие проблем, но, кажется, наиболее злободневной из них и, как говорят математики, имеющей наиболее устойчивую корреляционную связь с устойчивостью простейших форм тех или иных глупостей, была проблема контроля, когда контроль, как элемент анализа ситуации, необходимый для принятия оптимального решения, подменили внедряемом в глобальном масштабе контролем недоверия. Привлекли для этого огромную армию людей, а они учинили контроль по самым простым и удобным для счета показателям.

Отсюда и пошло. Легко считаемую копейку мы поставили над миллионными потерями, если подсчет последних не предусмотрен соответствующей инструкцией. Количество сделанного – над его качеством. План, обязательства и внешнюю представительность какого-нибудь почина – над конкретными результатами труда. Работу железной дороги стали измерять тонно-километрами, а работу конструктора – листами техдокументации. Школы – количеством успевающих, а науки – числом кандидатов, докторов и сочиненных ими статей. Организации – проведенными мероприятиями и процентом охвата сотрудников.

Показатели! Термин чисто социалистический. Авторов их было достаточно. Заняв целый подвал в «Правде» за 15.12.82 г., писали два из них и доказывали читателям, как было бы хорошо, если всем пошивочным мастерским установить ограничительный норматив по объему мелких партий. Тогда бы они, мастерские, сразу переключились на индивидуальных заказчиков, и людям не пришлось бы терять 100 миллиардов часов на самообслуживание. И невдомек авторам, что для многих это плохо, а совсем не хорошо. Настроившись на дурацкую волну, забыли они, что, если товар отличный, покупка его готового значительно выгоднее и увереннее. А индзаказ – кот в мешке в части качества. Деньги надо платить вперед, бегать на примерки. Забыли, что основная масса людей давно перешла на покупку готового платья и обуви.

Вот так и с любым другим показателем. Строили его, чего-то придумывали, а запускали в «производство» и оказывался – не тот, не отвечал жизненным коллизиям. Не зря, говорили умудренные старики, раньше показатели, а лучше критерии, по которым оценивалась работа, будь то людей или предприятий, держались хозяином в секрете и выводы он делал не по неким жестким показателям, а на основе исключительно анализа конкретного события или предмета. Не нужны они ему. Был бы готовый продукт. Было бы то, что нужно потребителю и был бы доход производителю.

Тонны, метры, штуки, обозначенные конкретной цифирью, оказались фетишизированы до абсурда. Но и этого оказалось мало. Карусель махровой бюрократии вовлекла в сферу своего вращения творческий труд инженера и ученого. Учинила для них многочисленные экспертизы, проверки и контроль на соответствие продукции и собственно шагов по ее созданию действующим нормативам, инструкциям и стандартам. Придумала сотни сопутствующих основной конструкторской и проектной документации всевозможных технических условий, карт уровня, патентных формуляров и прочих циркуляров, тысячи согласований и утверждений с соответствующими подписями должностных лиц министерств, комитетов и головных институтов.

Какова была полезность всей последней работы и произведенных при ней бумаг? Процентов пять, может, наберется. Все-таки что-то при этом подправлялось, что-то добавлялось или исключалось. А какова полезность основной работы над главной документацией, по которой изготовлялось оборудование и строился тот или иной объект? Здесь цифры совсем другого порядка. Даже для не «удачного» объекта, освоение и пуск которого шел с определенными осложнениями и вызывал справедливые нарекания, его предпусковую готовность, а тем самым полезность труда непосредственных создателей можно без натяжки оценить на уровне 95%.

Спрашивается, что же это была за организация, которая позволяла трудиться людям с эффективностью в 20 раз отличающейся друг от друга? Каждый, кто дорожит временем и ценит свой труд, ответит однозначно. Порядок негодный. Он порожден необузданным желанием людей всё и вся контролировать без какой-либо мало-мальски стоящей оценки полезности сих мероприятий. Порожден фетишизацией контроля, наивным представлением руководителей о неформальном выполнении подчиненными их установлений. В подтверждение сказанного остановлюсь на нескольких характерных примерах.

Что такое качество будущего изделия на стадии разработки с инженерной точки зрения? Это соответствие лучшим известным аналогам. Плюс какая-то доля нового, с оценкой необходимости его внедрения и степени риска. Плюс гарантия, что задуманное будет реализовано качественно и с минимально-возможным отклонением от требований чертежей.

Высокий уровень проекта обеспечивается талантом, знаниями и опытом специалистов, применяющих при работе весь арсенал методов, которыми они владеют, включая их интуицию. Контроль качества в плане собственно контроля возможен и допустим, но он может сделан специалистом, по крайней мере, такой же компетенции, путем конкретного рассмотрения изделия во всем его специфическом сочетании. И для этого также требуется талант, знания и опыт. Здесь не может быть общих правил, общих рецептов. Это искусство. Ан нет, заявляли тогдашние контролеры и предлагали сведенные в сборник объемом в 100 листов стандарты, по которым громадное многообразие производимой техники могло быть автоматически взвешено на основании неких показателей качества. Разве не глупость уложить в 100 листиков тысячи учебников и сотни тысяч специальных изданий, по которым инженеры учились делу, а потом еще заимствовали не менее объемный практический опыт предшествующих поколений.

Не потому ли на пуске любого объекта никогда не было ни одного товарища из занимавшихся оценкой продукции по названным липовым показателям качества? Там предъявлялось одно единственное требование – обеспечить работу машин для производства на них требуемой продукции во всем сложнейшем, повторяюсь, сочетании многочисленных факторов, подвластных только специалистам, а не чиновникам от техники.

Качество будущего изделия на сто процентов определяется чертежом, и лишь просмотрев их все, можно что-либо определенное сказать об уровне машины (имея в виду, что она будет надлежащим образом изготовлена). Нет. Опять говорили нам из контролерского отряда. Для того нужна карта уровня. И вот сочинялся документ на экскаватор. У нашего ковш – 4 м3, у аналога меньше – 3,5 м 3. Но тот, у которого ковш больше, имеет на 1 метр короче стрелу. Циклы копания у них почти равны, а масса разнится на 3 тонны. Затем приводились еще некие цифры, уже Бог знает, как определенные, поскольку на чертежах их нет. И делался глубокий вывод – наш лучше. Разве это не насмешка над процессом создания новой техники?

Незнание закона, считают юристы, не освобождает от ответственности. И правильно считают: справок с потенциальных преступников не берут, а прямо по доказательству свершенного сажают в тюрьму. В мире честных людей, занимавшихся техникой, дело обставлено было монументальнее. Для сего патентная служба, которая получила в то время возможность также мощно развернуться и показать себя, потребовала сочинять на каждую разработку патентный формуляр (названия-то какие!). И стала писаться еще одна бумажка с перечислением всего, что было сделано, просмотрено и применено, будто ею автор мог снять с себя и переложить на кого-то возложенную на него ответственность за эту патентную чистоту.

Другой контролер, из Комитета по изобретениям и открытиям, в дополнение к заявлению на выдачу авторского свидетельства с собственноручной подписью авторов, в обязательном порядке и по утвержденной форме, требовал представить творческую справку о том, чего каждый из них в данном изобретении сделал, какой лично вклад внес.

Третий, из отдела техники безопасности, вместо того, чтобы прямо заниматься внедрением средств и способов защиты трудящихся от опасности, требовал от каждого работника ежемесячно расписываться в особом журнале (сколько же их в стране заведено?) удостоверяя тем свои познания в правилах, которых он ни разу не читал и руководствовался простой житейской истиной: не лезть туда, куда не следует.

Еще один, уже не сам, а по настоянию другой более серьезной службы, команды которой тогда обсуждать не полагалось, просил представить к статье акт экспертизы, подтверждающий ее подготовку к публикации в соответствии с известными правилами и нормами и отсутствие в ней чего-либо властью недозволенного.

А однажды в те времена меня попросили даже расписаться в специально заведенной для того книге и подтвердить, что я действительно привел и сдал в детсад своего внука.

Контроль необходим, но должен строиться на разумном компромиссе, быть убедительным в его целесообразности, вызывать не возмущения, а чувство взаимной удовлетворенности от общественной полезности труда. Особо иэбирательным контроль должен быть за творческими процессами, творческими организациями. Здесь можно проверять только на абсолютно компетентном уровне и только вполне конкретное дело, например, плохо работающую машину или результаты научной работы, на которую пошло много денег. Но это будет не тот контроль, о котором говорилось выше, а реагирование на событие, изучение дела с целью принятия решения и проведения его в жизнь. В массе было первое. Последнее все в большей и большей мере становилось исключением. Контролирующие службы организовывались и росли быстрее, чем по известному закону Паркинсона расширялось морское ведомство Великобретании во времена, когда она теряла свои заморские владения.

Царствовала высшая форма бюрократии – продиктованные сверху правила сочинения деловых бумаг, научных отчетов, мероприятий, планов, заявок, прогнозов и т. д. При высокой централизации огромное значение имело качество управленческих приказов и распоряжений. Прежде, чем отдать, их надлежало взвесить 100, 1000 раз, в зависимости от того, на сколько организаций они распространялись, какую массу людей затрагивали. Однако, чем дальше, тем в большей и большей степени они не отвечали своему назначению и становились все хуже и хуже.

В системе управления работали два канала. Канал деловой реализации намеченного для получения нужного конечного результата и канал разного рода формальных исполнений, связанных с соблюдением, специально для этого придуманных, направлений, инструкций, распоряжений. Прямого влияния второго на первый не было почти никакого. Косвенно же его работа приводила к уменьшению пропускной способности первого из-за постоянного отвлечения исполнителей от дела на подготовку информации для впечатлительного функционирования канала формализованных установок.

Вместо создания творческой обстановки, обмена опытом и его распространения, правильного и своевременного поощрения работника, действенной оценки конкретных результатов труда, его полезности, мы «организовывали» соревнование, принимали обязательства, придумывали почины, считали, буквально считали, выполненные пункты обязательств и превратили живой дух соревнования в бездарный развращающий людей спектакль.

Мероприятия явно общественного характера выполнялись в рабочее время, либо за счет его, предоставлением, например, отгулов. И никакие призывы и указания сверху не могли остановить этот процесс. Так было легче выполнить и затем отчитаться. И пока существовала отчетность, была бессмысленна борьба за исключение подобных явлений. Массой владело опустошительное желание получить что-либо за каждый сделанный шаг, за любой промежуточный этап, особенно, в области научных исследований и новых разработок.

Очень много говорили о будущем. Ставили задачи, намечали мероприятия, разрабатывали планы. И чем больше их декламировалось, тем больше, казалось, жизнь шла сама по себе. Много писали и говорили вообще по любому поводу. Правда, делаем то же самое и сегодня. Это признак не только высокой образованности. Люди обращаются к трибуне, когда не могут или испытывают трудности должным образом вершить свои дела, материализовать быстро и эффективно свои идеи и желания. Не зря французский философ Монтень утверждал, что «красноречие в Риме процветало тогда, когда его дела шли хуже всего».

Известная формула «Все советские граждане равны и каждый может достичь любых высот» стала чуть не подавляющим большинством использоваться и обкатываться в чисто потребительском плане односторонней направленности. Мне должны – вот кредо этих людей. Порождено оно было не только их глупостью и ограниченностью. Нет. Оно прямое следствие государственной собственности и отсюда всё сокрушающей лени и воспитанного системой нежелания лишний раз подумать о последствиях массового паразитического образа жизни.

Реакция руководителей на отрицательные результаты, на допущенные в ходе создания техники ошибки, без которых не возможен этот процесс, за редким исключением, была негативной. Риск не поощрялся, а наказывался. Как следствие у специалистов вырабатывались боязнь к принципиально новой технике. Оторванные от внешнего мира, мы кроме того, были лишены возможности свободного приобретения и применения в своих разработках качественных комплектующих изделий. Работая в системе полунатурального хозяйства, даже тогда, когда знали и умели как и что сделать, не могли конкурировать с западным миром ни по срокам создания техники, ни по ее качеству, ни по сравнимым затратам труда.

Тенденциозность прессы была потрясающей. По большинству статей постановочного характера можно было установить сходу, кто их готовил или, по крайней мере, какими материалами и какой службы пользовались. Писали многое со словесными выкрутасами, абсолютно излишними по существу излагаемого. Хотя, надо признать, среди них имелись тысячи исключительно деловых толковых предложений, которые в силу совершеннейшей очевидности следовало бы немедленно брать на вооружение. Все были согласны, а решить ничего не могли.

От неумения организовать движение к полезному результату ринулись в неразумное увлечение наукой. Исказилось правильное понимание той роли, которую играют в прогрессе аналитический ум ученого и практическая деятельность инженера. Того, что цель одного – понять; второго – сделать. Страсть к исследованиям стала превращаться в своеобразное средство снятия с себя ответственности, что всегда была великой привилегией и великим бременем инженера. Известен случай, когда Сталин лично исключал из одной программы исследования кораблей всё записанное из любопытства или перестраховки.

Появилась недопустимая диспропорция между известными (и даже широко известными) научными знаниями вообще и практическим использованием их конкретными людьми на своих участках работы. С другой стороны такая же диспропорция имела место между знаниями конкретных людей и умением их, способностью, даже желанием, к реализации данных знаний. Это вывело общество на потенции многократно более низкие в сравнении с его теоретическими представлениями.

Капиталистический мир быстро заимствовал все полезные качества социализма (плановое хозяйство, концентрацию капитала на главных направлениях, социальную защищенность человека и т. д.). Наши же соцруководители оказались далеко не такими умными и стали со временем брать от своего конкурента то, что с социализмом никак не совмещалось – элементы свободного рынка.

Одновременно поколение за поколением воспитывалось в духе глубочайшего центризма, единого госхоза и всеохватывающего контроля. Призывалось не обогащаться, получать столько, сколько предусмотрено, назначено или ограничено. В обществе с такими взглядами толку не могло быть не только при социалистической, но и при любой другой собственности.

В ранг ее, государственной, было возведено всё. Создан единый хозяйственный механизм, как бы одно могучее предприятие. Поэтому разговоры экономистов о каком-то якобы неправильном его волевом управлении – бессмысленны. В единой хозяйственной организации возможно только волевое управление и волевое принятие решений, которые могут быть грамотными, расчетливыми, экономически обоснованными и наоборот, но волевыми. Отсюда попытки введения хозрасчета, предоставления самостоятельности предприятиям являлись детсадовской игрой, а нормативный хозрасчет – фикцией, пустым политическим лозунгом.

Сталинская государственная система, о которой так много говорили и продолжают говорить, как о порождении диктатора – это система не его злого ума, а его умных в то время экономистов, понявших невозможность иного, чем волевого, хозяйствования в данных условиях. Они определили форму хозяйствования, но поскольку хозяйство огромно, то становилось естественным принятие решений в условиях некомпетентности, избытка информации, дефицита времени и последующих затем возмущений во всех значениях этого слова. Руководитель страны объективно был лишен возможности тщательного анализа событий, взвешенной оценки плюсов и минусов принимаемых решений и, тем более, результатов свершенного. Он являлся особо безответственным лицом, в плане «мелких», не соответствующих его компетенции мероприятий.

Человек же не безразличен даже к своим собственным ошибкам и, отпилив не того размера кусок доски, клянет себя всеми известными ему словами. Каково же он себя должен чувствовать и как реагировать на огромного (для него) масштаба ошибки, совершаемые без его участия, но на ликвидацию которых он приглашался немедля без каких-либо перед ним извинений, а когда дело по масштабнее, то и под декламацию революционных преобразований.

Бумага, кругом была бумага. На нее тратился драгоценный труд и время. Но еще больший вред она несла косвенно, развращая людей своей никчемностью и невольно приучая их к безответственному исполнению не только бюрократических предначертаний, но и самого нужного дела. Не этим ли можно объяснить, что, изготовленный в свое время ЗИЛ-овцами вне всяких систем управления качеством, холодильник безотказно дорабатывает чуть ли не пятый десяток лет, а современный отечественный телевизор, сотворенный в эпоху госприемки, выходил из строя много раньше гарантийного срока?

Сегодняшнее неконкурентоспособное качество изделий было подготовлено в полной мере обстановкой тех лет, когда их создатели чуть не половину времени тратили на бесполезную работу, заседательскую суету, согласования и составление разных справок, а масса совещаний проходила среди гула возмущений со стороны получающих задание. На них начальство даже не реагировало, аргументов в защиту декларируемого не выдвигало, но… в заключение просило все же спущенное сверху задание выполнить. Сперва такие действия руководства были досадным исключением, затем стали почти нормой. А ведь в области общественного и политического воспитания масс более впечатлительными являются не лозунги и общие рассуждения, а конкретные примеры разумного поведения, конкретные решения.

Нужно было еще в начале 60-х годов сделать государственной программой борьбу с бюрократией в сфере производства, в том числе борьбу за резкое (в несколько раз) сокращение действовавших тогда стандартов, инструкций и положений в тех частях, которыми регламентировались действия исполнителей, фактически определялись методы и способы выполнения работ и тем самым ограничивались их возможности в деле установления оптимальных путей практической реализации намеченных целей.

На каком-то уровне руководства имела место явная фетишизация контрольных операций. Кроме чисто бюрократических извращений здесь было, конечно, много и просто непродуманных, ошибочных решений. Однако интересная вещь! Я не зря упомянул уровень.

Глупцы и бездарности есть везде. Почему же тогда на нижнем этаже управления, а применительно к хорошо мне известному делу до третьего этажа (начальник цеха, мастер, бригадир или главный конструктор, начальник бюро, руководитель группы), отсутствовала полностью, даже в самые развратные бюрократические годы, потребность в самостоятельно придумываемых справках? Да потому, что неправильное и, тем более, глупое (от этого никто не застрахован) моментально подвергалось критике снизу – срабатывала обратная связь.

Но и на третьем этаже, в пределах которого обратная связь действовала достаточно эффективно, уже начинала чувствоваться недостаточность низовой наиболее точной и ничем не искаженной информации в силу ограниченного по разным причинам прямого контакта руководителя с младшим персоналом. Попытки кадровиков компенсировать этот недостаток принудительной организацией разного рода встреч – мероприятие едва ли полезное, так как оно никоим образом не могло заменить собой прямого общения руководителя и рядового работника в деловой обстановке производственного процесса.

При переходе на четвертый этаж управления и выше картина резко менялась. Тут начальник, предположим, директор завода, вынужден ограничивать свое общение кругом лиц только прямо ему подчиненных. Уровень информированности по целому ряду интересных для начальника вопросов, касающихся работы его подразделения резко падает: информация от прямого подчиненного, какой бы объективностью он не обладал, поступает в искаженном, преобразованном, облагороженном виде, эмоциональный дух ее – момент не последний в оценке событий – сглажен или совсем исчез. Общение идет преимущественно между людьми старшего возраста, более инертными, менее восприимчивыми к новому, и это тоже минус, а не плюс. Большое количество подразделений, находящихся в подчинении у начальника, невозможность переварить всю поступающую от них информацию собственными силами заставляет его создавать специальные промежуточные функциональные службы. Отсюда еще большая степень ее искажения, возрастающая в геометрической прогрессии по мере перехода на каждый следующий уровень управления. Короче, получается как в той детской игре в глухой телефон: на одной стороне – про Фому, а на другой – про Ерему. Тогда возникает еще один вопрос. Ведь руководители – в большинстве своем умные люди, почему же они не ограничивали объем информации пределами своих возможностей, своей компетенцией?

К 40-а годам, а в дальнейшем и того больше, забирался человек в то время на четвертый этаж управления. Многие годы он получал информацию из первых уст, общался с людьми непосредственно на рабочем месте среди предметов и результатов труда. Отрыв от среды, в которой фактически завершено полностью формирование личности и переход ее на уровень абстрактного восприятия действительности, где нет возможности посмотреть и пощупать, не может пройти безболезненно. Желание человека, может не осознанное даже, сохранить прежний вид информированности вполне понятно и объяснимо. Как часто при встрече с кем-нибудь из больших руководителей приходилось быть свидетелем восторженных воспоминаний относительно мелких подробностей именно тех лет его становления.

Согласитесь, что и нам всем приятно обратить свой взор в старину. Как-то всё в ней было лучше! И рыба ловилась лучше, и грибов больше. Возможно я ошибаюсь. Но нас, практиков, здесь интересует, в конце концов, не причины, а следствия. Даже, если они были продиктованы не только указанными психологическими моментами человеческой природы, а и всей тотально централизованной системой, ограничивающей любое должностное лицо в принятии им тех или иных решений.

Желания руководителей, не соответствующие возможностям обратных связей и требуемому в их ранге уровню компетенции, дорого обходились и государству и всем нам. Нельзя было задавать таких вопросов, добраться до которых можно только через десяток промежуточных инстанций. Многоканальная связь с большим количеством точек разветвления, где сидели люди, а не автоматы, – не срабатывала, она врала. Нельзя было, оперируя планами заводов, интересоваться гайками, во всяком случае, за служебным столом.

Помню (не как исключение, а как норму) постановление ЦК партии об экономии материальных ресурсов, в развитие которого наше министерство (надо полагать не одно оно) потребовало от всех своих заводов разработать планы мероприятий таковой экономии с разбивкой по годам очередной пятилетки. Пройдя через кордон разобщающих и обобщающих служб, министерский документ, несколько раз перепечатанный и размноженный, естественно, не без искажений против основы, лег на столы доброй тысячи специалистов. У каждого из них своя область: у одного утюги и кастрюли, у другого тепловозы, у третьего прокатные станы. Серия в сотни тысяч штук и один стан в пять лет. Полностью законченные проекты и только вчера начатые. Действующие машины и опытные экземпляры. Всё смешано в общую кучу, сведено в единую таблицу, опять многократно перепечатано бог весть с какими ошибками и отправлено адресату.

Из года в год мы представляли отделу материальных нормативов, а он дальше, липовые отчеты по экономии материалов. Как они использовались, как они могли влиять на планирование народного хозяйства – абсолютно непонятно. Да, мы получали экономию на отдельных деталях, узлах и даже машинах. Но ведь общество, государство интересовал не отдельный элемент, а весь, к примеру, прокатный стан в его законченном виде. На нем же никакой экономии не было и не могло быть хотя бы потому, что он создавался один раз.

Иногда говорили: Вот мы чертежи в производство запустили, а теперь их еще раз проверим и найдем ошибки. Ошибки исправим и сосчитаем экономию. Простите, разве тут экономия – это просто плохой проект! Ошибки надо было искать до запуска чертежей в производство. Но … тогда не сосчитается экономия. Хорош показатель «экономии», что получался по принципу: чем хуже для дела, тем лучше для отчета.

Выбросили сейчас все эти и подобные им отчеты. И что же? Хуже стали работать? Хуже – и несравнимо. Но по другим совсем причинам.

У нас, русских, всегда была страсть к разговорам вместо страсти к делу, а последние десятилетия она вылилась в еще более бесполезную страсть к бумаготворчеству: протоколам, приказам, постановлениям. Сколько мне пришлось принимать участие в подготовке подобного рода бумаг на уровне предприятий, министерств, комитетов, Совмина, ЦК партии и каждый раз я поражался неумолимому стремлению авторов к точности выражений, конкретизации сроков и процедур будущего их исполнения. Спорили иногда чуть не с кулаками, подписывали, разъезжались, а затем сами участники, не говоря уж о тех, кого там не было, в силу низкой общей культуры, неисполнительности и необязательности, не выполняли и пятой части принятого, а то и просто забывали, подшив в папку таких же бумаг. Теперь эта страсть стала проявляться еще и в жажде к законотворчеству. Здесь мы видим то же, может быть только на более высоком интеллектуальном уровне в части аргументации, но почти полное повторение в части идеализации ситуации. Закон рассматривается как абстракция и как будто его будут выполнять не живые люди, а некие внеземные пришельцы. А ведь закон в государстве должен быть ориентирован фактически на затверждение, с малой долей уточнения, уже состоявшихся событий, принятие того, что выработано и признано самой жизнью. Такой закон хорош. В противном случае навязывание воли власти с неизбежной корректировкой акта в дальнейшем и тем большей, чем больше в нем воли, а то и полного его игнорирования и не исполнения. Тогда много лучше совсем без закона.

А. Солженицын вспоминал, как он, вызубрив статью 9-го Уголовного Кодекса 1926 года о том, что «Меры социальной защиты не могут иметь целью причинение физического страдания или унижения человеческого достоинства и не ставят себе задачи возмездия и кары», любя оттянуть начальство на законных основаниях, частенько тараторил им эту статью – все охранители только глаза таращили от удивления и негодования. Были уже служаки по двадцать лет, к пенсии готовились – никогда никакой 9-ой статьи не слышали, да, впрочем, и Кодекс в руках не держали».

Не тот пример, хотя много общего. Конечно, в 1926 году авторы данной статьи перед 100-миллионной аудиторией не выступали, но уверен, так же радовались и потирали руки от своего благородного сочинения. Бумажный вал – советская зараза. За 75 лет мы написали и наиздавали разных прожектов больше, чем все в мире за всю его историю.

М. Горбачев как-то охарактеризовал «период застоя», как время упущенных возможностей, когда «недооценили значения совершившегося переворота в науке и технике и не сделали практических шагов в этом направлении, хотя много говорилось о необходимости соединения достижений НТР – причем новейшего ее этапа – с преимуществами социализма». Не будем останавливаться на очередной пустоте приведенной фразы, добавим лишь, что не только много говорилось, но сверх много писалось. Ведь именно тогда, не без партийных установок, Госстандартом во главе с Бойцовым были буквально навязаны разработка и внедрение в стране сотен тысяч стандартов на тему: как при этой НТР ученым и инженерам делать новую технику, как запускать в производство, как ею управлять, проверять и оценивать ее качество.

Масса стандартов просто милые глупости, если бы не были возведены в ранг, заставляющий их обязательно выполнять. Но как выполнять? Отчетно-формально, иногда издевательски, только для того, чтоб отделаться от контролера. Ни один инженер не станет, да его и не заставишь, делать сознательно машину с отваливающимися колесами и ломающимися валами. Ни один экономист не позволит себе составить заведомо неправильное экономическое обоснование строительства объекта. А вот составить липовый расчет для получения премии – пожалуйста, и без капли сожаления. Подписывал тогда нахально, не глядя сотни ненужных бумаг, отчетов, справок, патентных формуляров, карт уровня, технических условий. Формализм, казенщина действуют на здорового человека разлагающе даже в мелочах. Сидит, например, вахтер, развалившись в кресле, в трех метрах от входа и требует у каждого входящего показать пропуск, в котором, естественно, ничего не видит. Два-три подобных случая – и человек готов не исполнять все остальное, что требуется по здравому смыслу.

Бюрократия, которая до этого преимущественно обитала в среде чиновничьего аппарата, в виде стандартизированного, а потому обязательного для исполнения шедевра вопиющей безграмотности была взвалена на плечи специалистов промышленности. Заставив работать по надуманным системам, она отучила их от нестандартного мышления и не полностью развратила разве только тех, кто успел пройти кое-какую школу до начала бумажной бури. И поскольку всё делалось под эгидой ЦК и Правительства просьбы, даже вопли с мест не имели никакого успеха целых 20 лет, пока не помер Брежнев. О боже! Сколько же в обществе демократического централизма стоил один указующий взмах руки, одно слово Великого кормчего? И никто не разорен, лишь казна не досчиталась миллиардов рублей.

«Творения» Госстандарта – это классический пример массовой идеализации среды, людей, их ума и глупости. Мы недалеки от такой идеализации ситуации и сегодня, хотя материал практически все тот же. Неумение работать видно невооруженным глазом в одинаковой мере на всех участках, начиная от сапожной мастерской, магазина, цеха, завода и кончая Думой. Слишком много ошибок мы допускали раньше, совершаем их и сейчас. Желали и продолжаем желать сделать всё сверхбыстро и в принудительном порядке. Процесс же созидания не терпит революционных преобразований. Как и прокатный стан, он должен строиться на основе всесторонне взвешенных проектов, с учетом реальных возможностей и способностей людей, а не надуманных абстракций. Разумное управление заключается не в конкретных указаниях (речь идет о больших системах), громких лозунгах и приказах, а только в очень легком подталкивании людей в нужном направлении движения к цели, формируемой запросами жизни, создании у людей той уверенности, что Л. Толстой называл силой духа.

Неужели так управлять народом много сложнее, чем делать это с помощью мало дающего, но завораживающе на некоторых действующего, слова «Революция»? Разве нельзя было спокойно сразу без резких перестроечных движений, без противопоставления кооперативов, без перетасовки министерств во всю использовать сложившийся хозяйственный механизм, о котором когда-то мечтал Ленин, назвав его государственным капитализмом, и продействовать в нужном направлении с учетом максимального использования сложившихся структур? Наивно задавал я себе подобные вопросы, опять забывая о собственной же оценке системы, от которой ждал подобного шага. К тому же, анализ упущений полезен в конструкторском деле, дабы не допустить подобных ошибок в будущем при аналогично возникшей ситуации. В истории так не бывает. Ошибки свершены, их не исправить, не учесть.

В 50 – 60 годы мы имели достаточно стабилизированные цены. Создаваемая более сложная техника длительное время продавалась по цене ей предшествующей, по крайней мере, до тех пор, пока она не выходила на уровень, явно не покрываемый естественным (и достаточно большим в те годы) приростом производительности труда. Дальше дело стало стопориться, но вместо устранения действительных причин происходившего и опоры на положительные элементы социалистической практики мы начали во всю насаждать чисто капиталистические принципы хозяйствования на почву для них абсолютно не пригодную.

В частности с легкой руки экономистов при полном отсутствии свободного товарного рынка перешли на расчетные цены в соответствии с весьма растяжимой в таких условиях потребительской характеристикой продукции и ее расчетной эффективностью. Это привело к тому, что (при стабильной зарплате) львиная доля средств, полученных от неоправданного завышения цены, шла на снижение производительности и непомерное увеличение управленческого аппарата по схеме: рост цен – дополнительная возможность по ухудшению качества производственного процесса и уменьшению количества производимой продукции в пределах поддержания при этом приемлемого уровня рентабельности.

Экономическая наука, призванная при социализме заниматься в первую очередь анализом производства, снижением его издержек и стоимости товара, фактически к 70-м годам стала решать абсолютно противоположную задачу, как товар продать дороже, как оправдать сложившиеся затраты.

Вместо активного рычага совершенствования производства она превратилась в пассивного регистратора событий, причем в рамках, ограниченных нормативной отчетностью перед руководством. Из отчетности же, подчиненной желаниям верхов, было невозможно извлечь информацию, пригодную для принятия обоснованных управляющих воздействий.

С введением так называемых договорных цен ситуация еще более усугубилась, начался лавинообразный рост цен при все ухудшающихся показателях народного хозяйства как раз в том, что было нужно по делу.

Интересно отметить, что рост цен на промышленную продукцию был связан не только с прямыми потерями в сфере производства из-за все ухудшающегося управления, но и проистекал по обстоятельствам как бы косвенного порядка, например, по причине необоснованных требований к повышению сервисных качеств изделий: внешнего вида, удобства обслуживания, охраны природы, техники безопасности и всего прочего в том же духе. Каков предел роста таких качеств, какими условиями они должны были ограничиваться?

Домашний сервис определяется возможностями нашего кошелька и здесь все просто: чем больше денег, тем больше мы можем доставить себе удобств и удовольствий сверх разумно необходимого для нормальной жизни. В производственной сфере социалистического государства – сложнее, поскольку сервис фактически оплачивался обезличенно из государственного кармана. Так вот, с некоторых пор деньги на него стали испрашиваться и тратиться не только по инициативе на местах, но и, главным образом, под принудительным даже воздействием самого государства в виде различных нормативных документов, стандартов, законов, издание которых в этом плане никак не взвешивалось и не оценивалось, хотя было очевидно, что расходы по данной статье могли ежегодно увеличиваться, ну, как крайний случай, не более роста производительности труда. В противном случае самоедство, которое мы и получили в годы «великого» творчества Госстандарта и подведомственных ему институтов. Творили ничего не считая, не задавая себе самых элементарных вопросов и даже в этом частном вопросе готовили могилу социализму. Не думаю, что сознательно.

Работа в области автоматизации управления производством – другой частный пример аналогичной несостоятельности в те же годы. Прежде всего, она проявилась в неумении определить четкие границы в распределении обязанностей и ответственности между заказчиком и разработчиком – исполнителем систем автоматизации. Плохое знание первыми средств, а вторыми процессов, которые они собирались автоматизировать, привело к тому, что, в условиях безответственности, задания по автоматизации в большинстве случаев стали сводиться к самой обшей постановке задач, абсолютно недостаточной для ответственного их исполнения. Во-вторых, это неправильный выбор объектов автоматизации: объектов с неустановившимися связями, с большим количеством возмущений, нестабильностью процессов, с непрограммируемым вмешательством в них субъектов управления. В-третьих, это несоответствие политизированных желаний нашим возможностям, что определилось своеобразной модой на автоматизацию, нежеланием руководителя, особенно, крупного ранга, прослыть ретроградом, противником пропагандируемого сверху передового направления. Как следствие, отсутствие трезвой оценки проводимых мероприятий, неоправданные затраты средств и дискредитация полезного в целом и нужного дела.

В обществе демократического централизма каждый, испытывающий желание принять решение, довольно часто оказывался перед дилеммой. Либо сделать так, как правильно и как нужно, но вопреки всем остальным, что явно продействуют по инструкции. Либо отказаться от вполне разумного шага и поступить как все и не прослыть «белой вороной». Примеров подобного состояния руководителя по мере нашего «успешного» продвижения к коммунизму становилось все больше и больше, но особенно впечатлительны они были в сфере общественной работы, где каждая из организаций считала своей святой обязанностью придумать что-либо новенькое и с должным охватом ей подчиненных. По инициативе порой неоперившегося и ничего не понимающего в жизни комсомольско-партийного птенца, случайно бросившего с трибуны очередной клич, скоропалительно одобренный решением собрания.

Однажды мне довелось участвовать в весьма представительной бригаде по модной тогда проверке работы одного из крупных уральских предприятий. Проверка шла по обычной схеме: изыскать быстро что-нибудь лежащее на поверхности. Хорошее – похвалить и одобрить; плохое – призвать устранить.

Помню, как ответственному товарищу – руководителю бригады – сильно хотелось от представителей завода услышать о каком-либо почине. Таком, чтоб достаточно эффектно вписывался в рекомендации бригады. Почина такого не было. Однако направление задано, и разговор пошел в формальном русле произнесения далеких от насущных проблем общих фраз. Я не выдержал и, убежденный в том, что наши беды – их беды, поднял ряд вопросов, требующих действительно решения и помощи со стороны партийных органов. Директор завода также завелся и поддержал меня самым активнейшим образом. Но… Устранение нами отмеченного требовало серьезных затрат времени, подготовки взвешенных, от имени Обкома, обращений в центр, так сказать, приложения головы и ног. Оно вступало в противоречие с общепринятыми канонами проведения подобных мероприятий. Мы оказались «белыми воронами».

В решении бригады записали многочисленные: отметить, обратить внимание, устранить, рекомендовать. Все встало на свои места. Комиссионерам – легко и просто. Заводу – никакой помощи. Польза, как обычно, косвенная. С кем-то из хороших людей познакомился. Что-то увидел интересного в чисто профессиональном плане. В части отдельных проблем лишний раз утвердился в правильности своих оценок.

Так не принято – серьезнейший тормоз тех лет в принятии деловых решений. С другой стороны, обилие общих неизвестно кем и как открытых лозунгов, направлений и мероприятий из-за требований неукоснительного их исполнения не позволяло на местах уже и по времени проводить собственные инициативы, даже если их можно было реализовать, не вступая в противоречие с системой.

Попытки декларировать сверху методы и способы решения любых задач, в том числе и задач по созданию техники в виде систем управления, подготовки кадров, бальных оценок труда, прочих нелепостей явились очередным вкладом в развал социализма. Будучи обобщенными, они не учитывали местных особенностей, ограничивали инициативу исполнителей и потому заканчивались их формальным внедрением. Системы такие существовали сами по себе вне конкретного воздействия на реальный процесс.

Это была пустая трата времени, ибо задача состоит не в том, чтобы системно на основе придуманных статичных правил проанализировать влияющие на то или иное дело факторы, чему нас учили названные систематизаторы, а как в нем в каждом факторе разобраться, каким образом принять оптимальное решение во всей их совокупной взаимосвязи. Владеть статичным системным анализом совсем не то, что уметь системно мыслить.

В 1966 году появилась вполне авантюрная книжка американского автора Д. Холпина «Ноль дефектов», которая по тогдашнему партийно-правительственному настрою была у нас немедленно переведена, и в 1968 году издана под названием (более скромным, но столь же претенциозным) – «Бездефектность». Книжка, написанная на базе опыта создания аэрокосмической техники с ее неограниченными ресурсным и трудовым обеспечением, т. е. на базе исключительных условий, свойственных сооружению разного рода эпохальных объектов, где не считают ни денег, ни людей, в силу упомянутого настроя и российской способности к бездумному заимствованию чужого заграничного опыта явилась предтечей бума по организации в стране тысяч систем по управлению качеством продукции. Все было шиворот-навыворот и до обидности глупо. Так что упаси нас Бог от еще одного рождения этих систем – теперь «под давлением рынка». Проблема качества сложна, и дело здесь совсем в другом.

Любая долго действующая система самонастраиваема. Процесс создания изделий (их разработки, изготовления, эксплуатации) – не исключение. Более того, он отточен и доведен до своего сегодняшнего состояния многими поколениями умных людей, способных и к абстрактному мышлению, и к конкретному анализу принимаемых решений на уровне, по крайней мере, не сравнимом с тем, как нами часто управляют. Важнейший результат его – оптимизированное соотношение между отдельными участками и приемами работ, отдельными характеристиками и параметрами изделий, определяющими их потребительскую сущность.

Сошлюсь на простейший пример. Домовой лифт – достаточно надежное по механике сооружение. Как «обыватель» не могу вспомнить, чтобы он где-нибудь сорвался с верхнего этажа. По управлению же – беда: дня не проходит в доме, когда он (лифт) делает не то, что ему приказывают. Спрашивается: разве нельзя повысить многократно его электрическую надежность? Не хватает знаний по науке управления надежностью? Дело в другом. Просто в нашем лифтовом хозяйстве иной, выработанный практикой, возможностями, культурой проектирования уровень требований к надежности. И было бы грубой ошибкой подобные несоответствия в этом и другом деле устранять силовыми методами. Не говорю здесь о чисто технической сложности вывода изделия на «нужную надежность». Например, в одном известном мне случае ось крестовины для обеспечения равнопрочности автомобильного кардана была увеличена на 0,5 мм, а радиусный размер его вилки – на 1 мм. Какими обобщенными показателями можно обосновать подобное решение? Конкретная это инженерная задача и каждый раз своя для разного дела с колоссальным арсеналом средств ее естественного выполнения.

Из математической теории катастроф известно, что при достижении оптимума системы изменение управляющего воздействия в сторону желаемого режима порой не улучшает, а ухудшает положение. Система сама стремится оптимизировать свое состояние и неразумное вмешательство в него часто чревато катастрофой. Кажется, названная теория касается не только техники. О ней неплохо было бы знать и всем преобразователям.

Авторы систем управления, контроля, отчетности, позволю себе повториться, исходили из наивного представления, что составленные по их требованиям бумажки будут отражать сущность дела и способствовать его улучшению. Они путали системный и динамичный подход к решению задачи с бюрократической и потому статичной и негибкой «системой». По моему глубокому убеждению и убеждению многих моих коллег, занимающихся внедрением более или менее крупных технических мероприятий, разработкой и пуском новых машин и объектов, главное в этом деле – способности, знания и желания непосредственных исполнителей, которые определяют программу конкретных действий в зависимости от конкретной задачи. И чем системнее, а вернее, просто продуманнее подход, тем быстрее, грамотнее и с меньшими затратами она решается. Постоянно же действующая, заранее узаконенная система в виде стандарта, как это тогда насильно вдалбливалось, помочь делу была не в состоянии. Она была бессильна именно из-за специфических особенностей каждого дела и необходимости сугубо индивидуального к нему подхода. Такая система не способствовала ни ускорению внедрения, ни повышению качества техники. Здесь всё делалось старыми, давно известными и хорошо проверенными средствами. Но как же она, и всё на нее похожее, тормозили и уродовали тогдашнюю жизнь.

И, может быть несколько предвзято, но довольно часто последнее время задавал себе вопрос. А не дичайшая ли бюрократизация инженерного труда явилась главным стимулятором развала социализма, в котором, по большому принципиальному счету, было не так мало достойного внимания и даже восхищения.

В нашем управлении экономикой и государством всегда было, есть и, видимо, еще долго будет больше политики и даже политиканства, чем науки и настоящей экономики. Если мы в инженерном деле работали бы вне четко отработанных правил анализа ситуации, подготовки решений, их рассмотрения и доведения до логического конца, а свои программы готовили бы на совещаниях с участием сотен людей и затем принимали в окончательном виде голосованием тысяч делегатов, то мы не имели бы сегодня, наверное, ни одного более или менее добротного, тем паче уникального, сооружения. Здесь каждый объект человекотворчества имеет своего единственного главного инженера проекта или руководителя программы, несущих ответственность в целом и делегирующих свои полномочия другим с такой же персональной ответственностью за отдельные его части. Действует такая главнейшая категория системы, как техническое задание, в котором отражаются потребительские требования заказчика к будущему объекту. И если он не способен четко сформулировать требования, то не только не начнут строить, но никому в голову не придет даже ставить вопрос о его создании. Есть и четкая процедура обсуждения и критики создаваемого на самых различных стадиях с привлечением любых специалистов. Но на каких условиях? На условиях рекомендаций, например, техсовета, и права принятия окончательного решения все же главным конструктором, автором проекта. Это решение может быть не принято заказчиком, но тогда он должен подыскать себе другого главного исполнителя, ибо только такой способ организации дела может дать нам завершенный по замыслу логически законченный и увязанный в частях проект. В противном случае – конгломерат противоречащих друг другу установлений. Музыкальная какофония, и тем большая, чем большим количеством участников, наделенных одинаковыми полномочиями, он, объект, будет сочиняться.

Возможно, в области управления и социальных вопросов допустимы и необходимы какие-то отклонения от приведенного порядка, но убежден, чем они дальше от него, тем больший эклектический сумбур мы получим. Коллегиальное творчество при равных правах его «творцов» пригодно только для разрушения, а не созидания. Решения и заявления от имени коллективов, народа, партии, государства – это безответственное разложение общества. Общество может принять или отклонить любую предлагаемую ему программу, но она должна быть программой конкретного автора, а не эмоционально голосующего собрания. Всё, что у нас плохо работало и работает или совсем не работает, есть продукт именно такой голосовательной скоропалительной процедуры. Голосовать можно только за цельное произведение, за весь памятник, представленный нашему взору, а не за хвост лошади с восседающим на ней Петром.

Но и этого мало. Для того чтобы что-то путное сочинить, надо иметь еще голову на плечах, да кое-какую практику, хотя бы чуть-чуть подходящую для вновь предлагаемого. Помните, как перед нами появились не разрозненные прожекты экономической реформы, а комплексная весьма вроде стройная и логически завершенная программа перехода к рынку – программа «500 дней». Смотрел я тогда на нее и думал. Всё в ней, все атрибуты рынка: и стабилизация финансов, и приватизация, и конкуренция, и антимонополизация. Не было одного, самого малого. Оценки того, где и кем они будут осуществляться. Для каких-нибудь немцев или американцев – полнейшая реальность, но у них и так уже давно цивилизованный рынок. А у нас? Не будет ли тот рынок, что я однажды, еще в добрые советские времена, наблюдал в небольшом курортном городке в разгар абрикосового сезона? Обочины местных дорог толстым слоем усыпаны абрикосами, а на базаре пяток сговорившихся между собой продавцов предлагают их по три рубля за килограмм. И никакой конкуренции. Простой расчет – купят. Не столько, сколько нужно, а столько, на сколько у покупателей есть денег. Для того и привезенных с собой, чтобы все истратить. Кому в такой ситуации залезет в голову мысль везти на базар двести килограмм, когда можно обойтись сотней. А какая сегодня, в условиях во всю развернутого рынка, самая популярная и самая дорогая у нас торговля? Хлебом. Почему? Да по той же причине – купят… Чтобы не умереть с голоду.

И этот автор упомянутой программы, горе-экономист Явлинский, которого бы и близко не подпускать к политической сцене, выдвигает себя на пост президента страны. И… При столь же бездарной, нынче предвыборной, программе, получает миллионы голосов избирателей.

Начиная примерно с 1987 года, когда сделалось очевидным, какая каша будет сварена в котле очередных революционных поползновений очередной группы рвущихся к власти людей, я стал задавать себе один и тот же вопрос. Начинался он во сне с доказательного отстаивания мною социалистической системы, ее главных принципов. Защищал ее, казалось, вполне успешно. В ней ведь действительно много было чего толкового и рационального, что позволяло и наяву в различных ситуациях чувствовать себя на высоте: будь то споры с приятелями, товарищами по работе и, даже во время зарубежных командировок, с представителями западного мира. Теперь же, после настырных ночных разговоров с самим собой, я каждый раз стал просыпаться с одним и тем же вопросом. Как же это, если столь много хорошо, то почему так плохо?

Сон, многократный вопрос и один и тот же ответ на него по пробуждении. Революция есть смена власти, а отнюдь не общества. Оно живет по своим собственным законам бытия и подвержено лишь медленному эволюционному преобразованию, которое можно направить, ускорить или замедлить, но не мгновенно изменить. То, что мы успешно вершили при Советах, мы пекли из теста, замешанного еще на отличных, как сегодня видится, дрожжах предреволюционных лет российской истории. Строили заводы, самолеты и ракеты прямые ученики Витте и Столыпина; соратники Иоффе, Капицы и Крылова. Культуру и искусство поднимали сподвижники Чехова, Толстого, Горького, Шаляпина, Собинова, Неждановой. Строили и творили по инерции, несмотря на все репрессии и казни. Они по другому не могли и не умели. Система же сама по себе делала лишь свое черное дело – она растлевала людей. И чем дальше, тем всё больше и больше основным правилом жизни большинства становилось – «не мое».

Помню, как в 1986 году я с группой конструкторов был приглашен на совещание к Рыжкову. Совещание задержалось и мы, в окружении человек двадцати самых главных министров, имеющих отношение к машиностроению, проторчали в «предбаннике» премьера целый час. Министры вели себя как школяры при опоздании на урок учителя. Главной темой их разговоров между собой было: кому и как удалось отвертеться от какого-либо поручения. Лучше – переложить на другие плечи. Своеобразный пир во время чумы. Наши беды, с которыми мы напросились к Рыжкову и куда они приглашались вместе с нами, – были им до лампочки.

Так что развалили всё, как многие, и в том числе бывший премьер Рыжков, еще продолжают считать, не Горбачев и не Ельцин. Они лишь слегка ускорили развитие событий. В стратегическом плане развал начался с Октябрьской революции, с утопических желаний ее вождей силовым воздействием изменить природу общества и естественный ход истории. То, что с нами произошло, то, чем мы возмущаемся сегодня, (не стройте иллюзий) – это ее результаты. Идеи прекрасны, но не надо их путать со средствами движения к целям. Они оказались сверх негодными, и не потому, что их осуществляли «плохие» люди. Таковы объективные законы жизни. И сейчас нам нужно думать не о различных реорганизациях, не о перекладывании денег из кармана в карман, а о конкретных, пусть самых маленьких, но делах. Не от реорганизации и денег к нужному товару, а через товар к ним. Так я думал всегда, так считаю и теперь.

Шесть лет перестройки сверхдоказательно показали, что мы стали фактически заложниками комсомольско-кавалерийского руководства страной. Вот вехи этих лет управления. Наивное обещание мгновенных перемен, наведения порядка, дисциплины, ответственности и высочайшей сознательности народа. Программы скоротечного подъема машиностроения, антиалкогольной кампании, госприемки, перехода на аренду. Обильнейшее законотворчество, идущее в разрез с реальными возможностями общества. Антиконституционное назначение президента. Реформа цен, которая привела к еще одному более злому витку первоначального накопления капитала путем мафиозного использования национального достояния, мошенничества, беззакония и спекуляции. И, самое главное, – опора на КПСС с ее абсолютно утопической идеологией.

Более 70 лет партийный аппарат при полнейшей свободе в выборе тактических средств и методов пытался построить новое общество. Однако, в силу полной оторванности своих социальных идей от жизненных реалий и сверхустойчивой природной сущности человека, эта попытка оказалась безуспешной. История не могла предоставить партийному аппарату возможность дальнейшего социального экспериментирования, ибо изменения, на которые он пошел, по-прежнему строились на сохранении генеральной идеологической концепции и явно просматриваемых эгоистических устремлений партийной верхушки. Она оказалась неспособной противостоять общественному движению и активно на него воздействовать, что подтвердилось всем ходом перестройки, всеми выступлениями партийных лидеров и результатами последних съездов. Провозглашенные тогда аппаратом свобода и гласность сопровождались, так же, как и раньше, общими демагогическими рассуждениями, бесконечными ничем не заканчивающимися реально совещаниями и заседаниями, цепью глобальных политических и хозяйственных ошибок, практических решений, не соответствующих ни состоянию общества, ни его подготовленности к «нововведениям». Партия в лице аппарата как была, так и оставалась организацией, главной задачей которой являлось – пребывание у власти. Но выполнить последнее она уже не имела возможностей в силу полной своей деградации.

Весь идиотизм партийного руководства последних дней его существования представлен в февральской 90-го года платформе ЦК КПСС. На двух газетных страницах более сотни раз тогда были упомянуты слова: решительно, вдохновенно, всемерно, настойчиво, четко, радикально, мощно, внушительно, безотлагательно, неукоснительно и т. д. Больше ничего добавлять не требуется. В этих словах сорняках весь партийный смысл, вся его потенция.

В современной истории партии вошли в нашу жизнь, как организации, главной целью которых является захват власти, а главным средством упомянутые критика существующего состояния и достаточно общие и весьма неконкретные обещания будущего благополучия. И то и другое слишком далекие от конструктивного процесса созидания.

Партии – продукт вандализма нашей эпохи: массового образования и не соответствующей ему культуры людей – должны сойти со сцены. Народу, трудовым и прочим коллективам нужны только низовые общественные организации без каких-либо центральных бюрократических надстроек. В условиях демократического государства и народом избираемой местной и верховной власти можно вполне обойтись без этих надстроек и ограничить взаимодействие между собой низовых общественных организаций одними горизонтальными связями. Только такая демократия «малых пространств» способна наиболее полно, экономично и непосредственно, а не через промежуточное и потому бюрократическое представительство отразить истинные интересы своих коллективов.

Что касается прочих организаций: партийных, молодежных, формальных и неформальных – пожалуйста, но с правом чего-то решать только от имени своих членов, а не от имени народа. Подобные объединения никогда его не представляли, а лишь узурпировали и, по сути дела, общественное мнение для них являлось объектом спекуляции, прикрытой, как фиговым листком, многоступенчатой «демократической» процедурой голосования.

Сейчас мы обратились к демократии, но, боюсь, при нашей культуре общества это ничуть не меньшее зло. Ибо, если для социализма требуется высочайшая сознательность людей, то для демократии – высочайшая культура. Такая культура, где эгоистические устремления подавляющего большинства подчинены интересам общества или хотя бы как-то корреспондируются с последними. Где достоинство и честь ставятся человеком выше любых денег. Желания увязываются с возможностями и не выдаются за действительность. Знания не заканчиваются знаниями, а переходят в умение и не столько к деятельности, сколько к получению полезного результата. Где (не по злодейству, а бессмысленно и массово) не делают того, что заведомо не нравится другим и не вписывается в известные общепринятые нормы поведения людей.

Вне указанной культуры установление демократического управления чревато колоссальными издержками, которые могут оказаться соизмеримыми с издержками советской власти. Демократия без надлежащей культуры – та же утопия. Это грабеж государства, национализм, массовая преступность, бессмысленная для большинства политическая борьба, неконтролируемое зверское обогащение меньшинства. Подобная демократия выгодна только этому меньшинству. Но она удобна и другой – западной демократии богатых, завоевавших в свое время, в силу природных, исторических и прочих благоприятствующих обстоятельств, место под солнцем и употребивших ее в национал-эгоистических целях своих стран. Заставивших третьи страны жить в нищете среди сверкающих огнями витрин, назойливой рекламы, красивых упаковок и тратиться на всю эту от излишнего жира придуманную мишуру в размерах не соответствующих возможностям отставших в пути, их культуре и действительным потребностям. Для богатых демократия – выгодное для них «свободное» соревнование с бедными. Современная форма утонченно-издевательской «культурной» эксплуатации последних. Нам в такой ситуации в обозримом будущем светит только полная экономическая зависимость на правах гигантской полуколониальной державы.

Демократия ориентирована на подтвержденную законом голосовательную процедуру решения вопросов, а она по своей структуре, даже при высокой культуре, органически не способна к созиданию чего-то значительного, оставляющего след в истории и памяти людей. Принимать окончательные решения должен один по закону, а не в обход его, как это делалось и продолжает делаться при демократии, дабы хоть чего-то соорудить мало-мальски полезное. Короче, демократия уже довела страну до такого состояния, что достаточно появиться на горизонте человеку с притязаниями на силу, и он уверенно будет поддержан большинством народа. Нелепо? Но, что поделаешь, если мы почти привыкли резко бросаться из одной крайности в другую.

Только культура в противовес ханжескому себялюбию может победить трусость, раболепие и самоунижение, воспитать в людях истинную самостоятельность, достоинство и честь, привести в соответствие их мысли, слова и дела, так резко расходившиеся между собой и ранее и сейчас. В рамках воспитания такой культуры государству нужно научиться: убийство и предательство не воспринимать, какими бы они мотивами не прикрывались; ложь и демагогию, обман и мошенничество презирать; честь и справедливость превозносить, милосердие не проповедовать, а вершить; говорить и писать только от себя, а не от имени народа.

Когда еще это будет? А потому на переходный период требуется разумная диктатура, а в ней от демократии лишь одно – свободный выбор народом главных руководителей страны и регионов с гарантированной законом, мобильной и очень четкой системой отзыва с поста любого им избранного, но не оправдавшего доверие. Нужен порядок, исходящий изначально от единовластия.

Сегодня исчезло огромное число объектов и явлений, которые критиковались нами на протяжении последнего полустолетия, в том числе и почти весь негатив, о котором шла речь выше. И что же? Возникли новые, и, кажется, в количестве ничуть не меньшем, чем ранее. Появилось всё то, что подвергалось когда-то разносной (и справедливой) критике большевиками. Мы не вышли на нее сейчас только в силу инерции социального механизма. Всё впереди.

Власть поражающе удивительна. Ну, казалось бы, что ей стоило в спокойной обстановке по собственной инициативе устранить очевидные нелепости и спокойно еще пожить, хотя бы несколько лет? Нет, надо было довести дело до бунта. Поставить у власти новых людей и дать им возможность срочно вершить то же, но только другого знака. Вопрос чисто риторический. Ответ на него я пытаюсь дать в этих записках.


ПРИРОДА И ЖИЗНЬ


Прошлое и настоящее. Как оно представляется и воспринимается нами? Огромнейшее количество полемических статей последних лет на эту тему. От крайне правых до самых левых. От полного одобрения бывшего и существующего до его отрицания с пространными доказательствами, одинаково успешно обосновывающими прямо противоположное. Прославление и ниспровержение, защита и критика и еще раз критика, уже равно, как защищающих, так и критикующих. Читаешь многое, особенно, талантливо написанное, с большой увлеченностью, а прочитал – осадок от внутренней неудовлетворенности, от многословия, некоей односторонности, подтасованности, наперед придуманной концепции, а то и подгонки под официальные лозунги, признанные сегодня принципы. Откуда такое обильное собрание мнений, их борьба и, похоже, уже многократно повторяющийся об одном и том же спор? И в этом же плане еще один вопрос. Как удается явному меньшинству заставлять большинство верить в придуманные милоглупости, подчиняться им, буквально эксплуатировать себя, становиться толпой и загоняться, как стадо, на убой? Из столетия в столетие, из поколения в поколение фактически без изменений повторяется одно и то же. Меняется только окружающий фон. Сущность живого та же, лишь слегка припудрена этим фоном.

Еще большую неудовлетворенность испытываю от философских трудов, написанных профессионалами. О простейших вроде вещах в них говорится так, чтобы затуманить суть любого вопроса и затем иметь возможность аналогичным способом, при малейшей необходимости, оспорить написанное. Искусственность в постановке задач. Явно излишняя увлеченность надуманной терминологией. Пустословие, выспренность и амбициозность с притязаниями на абсолютность авторских представлений. Доказательство чего-либо на уровне, о котором я скажу ниже. Почти полное отсутствие граничных условий, определяющих пределы использования (применения) предлагаемых установок, положений, процессов и т. д. Всё совершенно не похожее по манере изложения на то, что имеет место в действительно серьезных научных трудах. Некий особый островок в океане знаний, жители которого нарочно придумали оградить себя от всего остального мира.

Однако в последнем ничего не случается просто так. Философия отработана жизнью. И содержание, и ее форма. По своему положению в обществе она всегда (в основной массе ее создателей) находилась на службе у государства и прежде всех привлекалась для защиты и оправдания существующих состояния и власти, где требовалось уметь черное «доказательно» объявить белым и наоборот. Правда, среди философов встречались и бунтари, но, кажется, им подобное одеяние также и всегда приходилось вполне по росту и фигуре.

Философия – инструмент для достижения поставленных задач и целей. Которые диктуются не потребностями жизни, а природой и конкретным характером человека. Чем сильнее личность, тем в большей степени действует данная формула. Человек становится рабом своих страстей, забывая о реалиях жизни и окружающей его действительности. И чем талантливее он, тем ограниченнее могут быть его представления. Вся энергия по закону сохранения как бы сосредотачивается на придуманной идее. Примеры тому: Кант – с «Критикой чистого разума»; Маркс – с «Капиталом», от которого в конце, кажется, не знал уже как отделаться; Толстой – с болезненным не противлением злу насилием.

Философия прямо, на мой взгляд, никогда не оказывала никакого прямого воздействия на настоящее движение жизни. Она способствовала лишь организации всплесков на плавной кривой эволюции увлекаемостью толпы идеологическим воспитанием. Но никогда не меняла среднего угла ее наклона, хотя косвенно воздействовала на умы и остальной, созидающей, части человечества талантливостью своих творцов, их способностью писать покоряюще складно и внешне логично, так же что-то воспевать или критиковать.

Великие открытия в науке и полезные практические дела вершились одинаково успешно как до жизни известных нам философов, так и после них. Ни Кант, ни Гегель, ни Маркс, ни все прочие ничего не дали человечеству в этом плане, а если что и объясняли, то делали это несравнимо хуже самих ученых, инженеров, врачей, писателей и других, никак не относивших себя к философам.

Читаю, к примеру, испанского философа Х. Ортега-и-Гассета, его «Размышления о технике», и никак не могу понять – зачем эта многостраничная писанина? Усматриваю одно авторское самовыражение. В действительной технике, о которой достаточно в философском плане знать, что занимаются ею по потребности жизни, а изобретают и делают открытия по причинам, о которых кратко также будет сказано ниже, подобное самовыражение без полезного выхода называется изобретательством ради изобретательства. Причем всем имеющим отношение к настоящему изобретательству отлично известно, что самым быстрым и легким путем рождаются либо никому ненужные изобретения, либо – не соответствующие действующим законам. Есть, правда, здесь одно дополнение. О полезности «Размышлений» можно бессмысленно спорить сколь угодно долго, в то время как полезность изобретения однозначно устанавливается с помощью формулы и цифры, в крайнем случае – подтверждается опытом (что, к слову, отнюдь не означает успешность его внедрения). Поэтому заявление Х. Ортега-и-Гассета о технократах, как «демагогах чистой воды, а, следовательно, людях неточных и ненадежных» (на что, допускаю, может он действительно имел какие-либо частные основания), могу с неизмеримо большей обоснованностью парировать той же фразой, отнеся ее к философам. Для пущей же доказательности своей правоты адресовать читателя к изумительной книге «Мои воспоминания» кораблестроителя А. Крылова

Вот, что мне хотелось сказать, прежде чем привести некоторые свои собственные представления о природе и жизни, добавив при этом, что они, не претендуют на некую их абсолютность и, естественно, исходят из незыблемой нормы – всё не без исключений.


Мир природы, пожалуй, в наиболее определяющем виде подчинен закону замкнутого цикла. В нем буквально царствуют рациональные формы круга и шара – уникальнейших изобретений вселенной. Движение тел совершается по устойчивым круговым орбитам. Всё подчинено повторяющимся актам смены событий: созидания и разрушения, рождения и смерти. Организованный в целом изумительно просто и однообразно он логически завершено совершенен и функционирует оптимальнейшим образом. И лишь человек в части собственных деяний усматривает в нем некую, причем все большую и большую, иррациональность. А есть ли она на самом деле? Нет, безусловно. Дела людей, определенные их текущим состоянием, так же естественны, как естественно появление вызывающей у нас отвращение огромной стаи саранчи. Однако это отнюдь не запрет на человеческие устремления к лучшему, ибо и они естественны. Это констатация факта для более правильного движения вперед. Человек не должен настраиваться на волну своего особого положения в мире живого оттого, что он здорово отличается от собаки. Ведь последняя, без каких-либо притязаний, не в меньшей степени, чем человек по отношению к собаке, умнее, например, червяка. Кажется нам, но не всем же одно и то же.

Всё, что было, есть и будет – запрограммировано природой и подчинено закону жизни: рождения, борьбы и смерти. Как естественна жизнь камня, растения и зверя, так же естественны и любые человеческие деяния. Естественно и зло и насилие, благо и добро, разрушение и созидание, философия и ее критика. Всё от природы, в том числе и то, что кажется в нашем представлении «сознательным» проявлением разума и воли.

Человека, хотя бы немного, но заинтересованно знакомого с наукой и техникой, не могло не покорить могущество законов физики, теорем и формул математики. Сила и красота их в железной логике доказательств и покоряющей воображение убедительности. Поражают даже гипотезы, выдвинутые давным-давно и не опровергнутые до сих пор. Нечто другое мы видим в мире социальных структур и человеческих отношений. Здесь взгляды не уточняются, а временами полярно меняются, неимоверно превозносятся или ниспровергаются.

Не кажущийся ли здесь хаос и непредсказуемость событий и не есть ли они оттого, что эта область исследований исторически оказалась в руках гуманитариев и политиков, мало понимающих в настоящих законах природы, а порой ненавидевших их еще со школьной скамьи? Ведь только они могли придумать такие основополагающие идеи, как бытие определяет сознание, классовая борьба. Писать многотомные сочинения о правилах мышления, способности суждения и разнице между «восприятием, идеей и впечатлением». Веками стимулировать бессмысленный спор между идеалистами и материалистами. Философские обоснования существования мира превратить в поток словоблудия, взаимных обвинений, идеологических, для пущей важности прикрытых словом «теория», постулатов и просто глупостей. Не разум и здравый смысл, а какая-то вакханалия чувств – конечно, не без оговоренных мною исключений.

Вот почему меня подмывает мысль посмотреть на проблему с другой стороны и попробовать еще раз перенести на жизнь живой природы законы физики и математики, ну хотя бы в их качественной характеристике. И хотя механистические взгляды на жизнь в прошлом не раз подвергались критике, что-то заставляющее к ним возвращаться есть. Меня лично в возможности такого подхода утверждает то, что жизнь на нашей планете исключительно взаимосвязана и взаимозависима, в принципиальной основе, повторяюсь, организована божественно простейшим и однообразным способом, и всё живое на Земле – производное материи, которая не могла не передать живому своих законов существования.

Начнем с самых известных трех законов созданной Ньютоном великой теории движения.

Первый – закон инерции. Им устанавливается, что мерой инерции служит масса. Чем больше масса тела, тем труднее его перевести из одного состояния в другое, сдвинуть с места или приостановить бег. Данный закон, учитывая его качественный характер, похоже, вообще без каких-либо ограничений может быть перенесен на любой объект, подверженный изменению состояния. Социальная система – маховик с огромной массой и потому необузданное желание скоротечных ее преобразований всегда заканчивалось провалом, а их гениальные дирижеры оказывались в положении, образно названном Гегелем «иронией истории». Разве наша – не нагляднейшее подтверждение этому? И разве не подчинены данному закону многочисленные примеры, которые уже упомянуты мною и будут еще приведены далее?

Второй и третий законы дают нам количественную характеристику движения. Они определяют зависимость ускорения тела от его массы и приложенной к нему силы, а также равенство сил действия и противодействия. Применительно к обществу это означает, что быстрые преобразования требуют больших усилий либо наличия в нем соответствующих сил, потенциальной готовности к такому акту. Что касается третьего закона, то он формулируется прямо в своей физической первооснове: действие равно противодействию.

Вспомним, как партия начала перестройку, объявив ее очередной революцией. В политической области действительно произошла революция и весьма быстрая. На то были соответствующие силы. Была подготовленность общества к данному переходу. Идеологическое воздействие на него со стороны партийного аппарата на протяжении сорока последних лет приняло настолько нелепые формы, что стала восприниматься народом, как игра, в которую низы позволяли играть с собой верхам. Страну сотрясало инакомыслие, и для взрыва оставалось лишь дать сигнал.

В области экономической – наоборот, хотя и действовала та же тоталитарная система, но тут, в отличие от политики, нельзя было обойтись игрой. Народ и потому, что надо себя кормить, и в силу природного стремления к труду вынужден был заниматься делом, но делал его с каждым годом все хуже и хуже, с меньшим умением и самостоятельностью и все с большим упором на план, отчетность и лозунг. Он лишился в потенции способности к решительно быстрым изменениям в сфере экономики. Отсюда наступил ее крах. Строить надо было по-другому, опираясь на первый закон Ньютона. Но сейчас уже поздно. Пришлось, на фоне компьютерной техники и заграничных лимузинов, броситься в стремнину дикого рынка без надлежащей инфраструктуры и должной предпринимательской практики.

Вспомним и другое, как тогда партийный аппарат с возмущением воспринимал критику в свой адрес. А на что, спрашивается, он должен был рассчитывать? Насилия и разного рода дикостей допущено много, учинялись и пропагандировались они с такой силой, что не могли не вызвать адекватного им противодействия. Противник любого насилия, и такой нормы придерживаются многие другие – но это все же исключение. В массе действует третий закон и тут ничего не поделаешь. Замечание одно. В физике противодействие наступает мгновенно с действием. В социальной системе – с разрывом во времени. Думать о последствиях нужно раньше, до того, как они наступят. К сожалению, из-за незнания (или нежелания), в постперестроечный период властной частью народа дела вершатся по проторенному сценарию: ее хватательные функции, бездумное вранье и открытая ложь проявились в масштабах не меньших, чем в предшествующую историю. Не поймут, не осознают величины ими творимого – кончится аналогичной реакцией.

Еще один закон. Закон цикличности. Им устанавливается повторяемость событий. В отличие от законов механики он доказано действует не только в мире неживой материи, но работает в полную меру также в биологии и физиологии. А в части деяний человека, его труда? Есть основания, несмотря на такую же острую критику и этого, биологического, подхода к социологии, полагать, что человеческая сущность остается в основе постоянной. Она запрограммирована краткостью жизни человека и ее главными моментами: рождением и смертью. Воздействие последних на психологию его поведения имеет определяющее значение в сравнении со всем остальным, что связано с окружающей обстановкой. Отсюда, в частности, вытекает бессмысленность попыток революционного преобразования общества. В них одна видимость движения. На самом деле оно способно только к эволюционному развитию, медленному движению по кругу живой природы, изменение которой есть функция суммы накопленной информации в ее многообразной совокупности, а в целом – функция времени и общей культуры.

Возраст человека при прочих равных возможностях почти однозначно характеризует его поведение: юношеские утопические мечты, притязания взрослого мужа, осторожность и недоверчивость умудренного опытом старца. Поэтому было неплохо бы любителям цитирования гениев помнить это и более критично к нему относиться. Можно набрать чего угодно в защиту и правых, и левых, и центра. Правда не только по данному критерию, а и по другим известным причинам, но столь же устойчивого плана, свойственного человеческой натуре. Тем не менее генеральная философская концепция все же определяется возрастом автора. Примеров, подтверждающих сказанное, сколь угодно много.

Вот, что писали Маркс и Энгельс в пожилом возрасте: «История так же, как и познание не может получить окончательного завершения в каком-то совершенном идеальном состоянии человечества. Совершенное общество, совершенное государство это вещи, которые могут существовать только в фантазии». Разве приведенное может как-то корреспондироваться с их юношеским Манифестом или с наивным рассуждением Энгельса о предпосылке перехода к социализму: «Пока нельзя производить в таких размерах , чтобы не только не хватало на всех, но чтобы еще оставался избыток продуктов для увеличения общественного капитала и дальнейшего развития производительных сил, до тех пор должны всегда оставаться господствующий класс…и другой класс бедный и угнетенный.... Теперь уничтожение частной собственности стало не только возможным, но даже совершенно необходимым». Про те-то времена 150-ти летней давности, когда не производили, наверное, и сотой доли того, что производим сейчас. А ведь природа человека его желания, устремления были тогда точно такими же, как и сегодня.

А что провозглашали Ленин и его команда в предреволюционный и первый послереволюционный период, и как они преображались под давлением возраста, практического опыта и действительности?

Поистине представления о жизни совсем разных людей по складу и характеру намного ближе друг к другу, чем они же одного человека в разном его возрасте и положении в обществе. Они буквально вытаскивают из человека все младоглупости и в тем большей степени, чем с большими личными притязаниями и амбициями он их воспринимал и провозглашал в свои активные годы.

Поразительна и константность воспоминаний пожилых людей (автор тут при всем его старании – не исключение). Из поколения в поколение в них передается одна главная мысль: раньше (в молодости) было лучше, чем теперь. Были мечты, планы, одержимость, здоровый авантюризм, бескорыстие. Кажущаяся картина происшедших заметных изменений, а на самом деле на фоне медленной эволюции – неизменная повторяемость природной человеческой сущности.

А поскольку общественные формации есть продукт человеческой деятельности, то и они столь же уверенно подчинены цикличности. Рождение и неизбежность смерти. Но этика последней по отношению к социальным структурам требует своевременного признания несостоятельности той, что подошла к такому рубежу. Своевременного признания, и прежде теми, кто стоит у власти и упрямо ее использует.

Наш век не зря называют веком информации. Рациональная его организация определяется в большой степени законом передачи информации и ее эффективности, а он, как ни странно, является изумительнейшим эквивалентом физического закона Ома, на основе которого действуют электрические цепи. При последовательном подсоединении цепи к источнику тока общее ее сопротивление есть сумма сопротивлений отдельных элементов. Десять лампочек, подсоединенных таким образом, каждая из которых в отдельности могла бы гореть в полный накал, еле тлеют, не светят и даже не греют. Отказ хотя бы одной прекращает работу остальных.

При параллельном подсоединении сопротивление цепи резко уменьшается, ток течет в полную силу и, при достаточной мощности источника, каждый из потребителей работает сам по себе и практически не реагирует на то, в каком состоянии в это время пребывают остальные – крутятся ли наполовину, отключены или вовсе вышли из строя. Наша социалистическая система была построена по принципу последовательного соединения, последовательной многоступенчатой передачи информации как сверху вниз, так и обратно. Отрицательные ее последствия проявились в полном соответствии с законом Ома. Особая абсурдность такого построения имела место в партии, иерархическая структура которой насчитывала до 10 последовательных ступеней: от первичной организации группы до ЦК Союза – через цех , завод, район, город и т. д. По такой цепи нормально сигналы не идут: они перевираются, искажаются и теряются. В стратегическом плане эффективного движения общества вперед подобная структура – нонсенс. Однако это не означает, что она была придумана совсем бессознательно. Нет. На то имелся свой интерес.

Общество, нам противостоящее и основанное на принципах природной естественности, было построено на параллельных структурах с минимальным количеством промежуточных связей. Потому особое развитие оно получило именно сейчас в эпоху информатики, сделавшейся таким же товаром, как и любой другой продукт.

Можно вспомнить еще об одной группе более фундаментальных законов, выполняющихся даже в микроскопическом мире атомов. Речь идет о законах сохранения энергии, импульса и электрического заряда. Суть их в том, что в замкнутой системе, т. е. такой системе, на которую не действуют внешние силы, не исчезает и переходит лишь в другой вид энергия, сохраняется постоянным полный импульс и сохраняется равным нулю суммарный электрический заряд. Указанные законы не могут полностью распространены на живой организм в их точной количественной интерпретации и тем не менее в качественной характеристике воспринимаются вполне корректно и подтверждаются развитием мировой цивилизации. Давно признано, что российская социалистическая революция оказалась хорошим архимедовым рычагом, подвинувшим часть мира в сторону увеличения его положительного потенциала. Как же он распределился в целом? На основании законов сохранения можно утверждать, что сколько от революции потеряли на определенный момент одни – столько приобрели другие. Полный импульс общественной системы Земли остался неизменным. Наш отрицательный заряд скомпенсирован был такой же величины положительным. Мы как бы потерлись своим могучим, но дурным хребтом о лоснящуюся от жира шкуру более толкового существа. Еще более катастрофические результаты мы получили от революционной перестройки и последовавшей за ней контрреволюции. Как всегда вполне мирной по акту ее проведения, но сверх грандиозной по более поздним ее отрицательным последствиям для нас и так же сверх , но с обратным знаком приобретениям для западного мира. Да и внутри нашей собственной подсистемы не происходило ничего иного. При общем снижении ее импульса низведенные до нищенского равенства потребности большинства оказались перекрыты непомерными и никем не контролируемыми благами. Сначала партаппаратной верхушкой, затем спекулянтами, а теперь уже прямыми ворами и грабителями «ничейного» госимущества.

Законы сохранения действуют тут во всю свою мощь, и если бы творцы – преобразователи знали их ( как и другие здесь упомянутые и еще не названные) и хотели применять, то жизнь можно было бы обустроить значительно рациональнее. Неплохо знать и всем остальным.

Я перебрал только те законы, что первыми пришли мне в голову, в том числе некоторые из широко уже применяющихся в области серьезных, а не надуманных социальных исследований.

Любые обещания скоропалительных изменений за счет разного сорта структурных изменений, есть утопия. Вопрос не в них, не в новых движениях, а в общем уровне подготовленности общества к преобразованиям и в соответствии первых вторым. К сожалению мы своими революциями лишь замедляем его подъем.

Игра человеческих желаний и страстей не исключена. Они катализатор прогресса. Однако порождаемые ими дела нелишне соразмерять с законами природы. «Проверка алгеброй гармонии нужна даже для величайших умов, но она особенно нужна для очищения атмосферы науки от болтовни».

История человечества, все умственные потуги его гениев ни на йоту не приблизили нас к истокам законов природы, действующих в мире и определяющих жизнь. Похоже, во всей вселенной одинаково. Именно поэтому ее мыслящая часть – это человечество – как начала, так и продолжает жить с помощью веры и Бога. В каком облике последний им представляется – не имеет значения.

Порожденные законом борьбы идеи, которые по тем же причинам выдавались людьми за глобальные, чуть ли не определяющие социальные построения – пылинка в безграничном мире существования. Истина бесконечно сложна и поэтому не может быть ни абсолютной, ни окончательной. Новое привлекает нас актом рождения, своей молодостью, но оно подвержено старению, как всё в жизни, и должно стать немощно-бесполезным, чтобы умереть и дать дорогу другому.

Масса людей, абсолютно далеких от философских учений, в своей обыденной жизни не только в ней почти одинаково ориентируются, но и достаточно точно оценивают суть вокруг них происходящего, оценивают значительно ранее и вернее многих чудаков с их идеями перестройки человеческого общества, выдаваемых последующими поколениями, таких же одержимых, за гениальные личности только потому, что они обладали определенным умением, позволившим им оставить после себя написанные труды. А люди, их пропагандирующие, были от природы способны к бессовестной лжи и угодничеству.

Мир бесконечен и, вероятно, законы его неизменны, во всяком случае мы находимся сейчас только на стадии их познания, а не изменения. Человечество осознало много явлений, но не установило до сих пор ни одной причины, не ответило ни разу на вопрос: Почему? Оно объясняло, расширяло свое понимание и дальше будет продолжать то же самое, но никогда не поймет, почему так, а не иначе устроен мир.

События, происходящие вокруг нас, имеют как бы две формы их проявления. Одну – обращенную к нам, воспринимаемую нами чисто внешне в рамках существующего и осязаемого нами мира, и вторую – скрытую, обращенную в глубинный мир причинных связей.

Ошибка многих проистекала из неправильной оценки существующего как чего-то противоестественного в данный момент, хотя оно само по себе уже являлось абсолютно необходимым в силу реальности существования. Необходимым даже только из-за одного того, чтобы быть подвергнутым критике и через нее обеспечить критикующим проявление своего Я. Чтобы взявшим эту критику на вооружение броситься в борьбу за переделку и изменение на свой лад этого «противоестественного». Здесь двойственность происходящего. С одной стороны – как чистого продукта проявления Я, пропагандирующего правильность происходящего, очевидную только для сподвижников столь же зараженных этой идеей. С другой – как объективную закономерность, скрытую от нас в недрах причинных связей. Их можно устанавливать, изучать, анализировать, но зачем? Будем лишь констатировать.

Природа Земли замешана на ее исходных генеральных составляющих и потому она такова, какова есть. Основной принцип, на котором, построен ее мир – борьба и цикличное изменение всего существующего: рождение, становление, расцвет, старение и смерть. Отсюда, пропаганда достижения полного благополучия, полного идеала, а тем самым жизни вне борьбы – просто глупость. Борьба имеет как бы две формы своего проявления. Первая – естественная – не вызывает нашего ни возмущения, ни неудовольствия хотя и выражается чаще всего в самом «зверском» поедании одним другого. Вторая – катастрофическая – вызывает всплеск (скачок) на кривой эволюции, причиной которого служит отклонение системы, превышающее некую среднюю норму допустимых возмущений упомянутого естественного процесса борьбы. Необъяснимое сочетание любви, заботы, взаимопомощи по отношению к своему близкому, родному на одном полюсе и беспощадная борьба на другом. Борьба, основанная на разрушении либо гибели чужого, инородного и старого. Чем сложнее форма живого, тем более широкий круг охватывает себе подобных на первом, и тем изощреннее и масштабнее становится борьба на втором.

В развитии всего живого, как и в развитии общественных форм, действуют некие предопределяющие обстоятельства – запрограммированное природой стремление к всемерному расширению проявления любым существом своего Я. Человек относится к нему часто отрицательно и тем не менее ничего не может сделать, чтобы приостановить свой бег ко все разрушающему концу.

Все проявляют свою суть. Человек раб своей сущности, а она есть следствие его возможностей, данных от природы и других внешних, может быть случайных, обстоятельств его жизни: воспитания, окружения, эпохи. Он знает, что смертен, прекрасно понимает бессмысленность, ничтожность своих страстей и деяний в океане вечности, но тем не менее действует. Почему? В этом (частном, не глобальном, почему?) и содержится, кажется, ответ на все вопросы известной нам истории человечества: именно природная тяга к деятельности заставляет индивида эксплуатировать способности и, в зависимости от масштабности последних, буквально навязывать окружению свое Я во всем его прекрасном и преступном многообразии. Человек играет самого себя и это ему ничего не стоит.

Вл. Солоухин с недоумением писал о прогрессе невероятном, неправдоподобном, фантастическом. От каменного топора к водородной бомбе, авиалайнеру и космическим полетам, а фактически к благам, которые антиприродны и человеку вроде совсем не нужны. Почему же тогда он к ним так стремится? Да потому, что не только человек, а даже самое малое живое настроено природой на могучее стремление к упомянутому проявлению и становлению своего Я. Один из кожи лез сделать паровоз, другой самолет, ракету. Эйнштейн не удержался в подкрепление своей теории предложить срочно изладить атомную бомбу. Да и я сам со своими коллегами также только и делали, кажется, всю жизнь, что двигали, пробивали свои идеи, спорили и доказывали что-либо этому человечеству.

Задача мыслящего существа не в том, чтобы остановить движение вперед, а, видимо, в наиболее оптимальном его обеспечении. Но пока было всё совсем не так, как хотелось бы.

На протяжении всей истории человечества ученые и философы, настроенные по своим природным качествам, своему характеру на волну доброты, не безуспешно обращали в свою веру подавляющее большинство честных людей. И чем больше им это удавалось, тем с меньшей затратой сил другая часть, может менее знающая и менее способная, но более хитрая и жадная, захватывала власть и, пользуясь ею, уже по расчету, взывала к тем же идеалам добра и заботы о ближнем.       Эта почти вечная проповедь милосердия и т. п. благородных деяний, совмещалась всегда с насилием и беспардонным ущемлением любой самостоятельности человека, как только она хотя бы в малой мере направлялась против существующей власти меньшинства.

Жизнь – борьба с неуклонным повторением ее природного алгоритма постоянства, изменяемого только внешне. Как разнообразная окраска не меняет сути петуха, так и чисто внешние атрибуты жизни, прикрываемые классовой терминологией, не могут изменить законов природы. В социальных системах роли распределяются не по классовой принадлежности, а в соответствии с природными характеристиками людей, их способностями, желаниями и увлечениями. Поэтому, надо полагать, фактическая структура различных по классовому признаку систем ничем не отличается друг от друга. Везде от царя до палача – полный набор, который в общем виде сводится к четырем группам. Власть. Ее поддерживающие и ее использующие в своих интересах. Работающие, т. е. создающие духовные и материальные блага, с прослойкой недовольных борцов за свободу, справедливость и отстаивающих право на проявление своего Я. Бунтари, из числа одержимых жаждой власти, просто аферистов и «гигантов» мысли, одухотворенных наивным представлением о возможности преобразования мира на основе очередной придуманной и потому с жаром авторского Я отстаиваемой еще одной новой теории социального совершенства. Есть еще группа – явные бандиты и воры, но здесь не о них речь.      Философия это не концепция жизни. Авторское представление о ней. Всеобщей концепции нет. Есть философия конкретного человека, удобная, выгодная, приятная для него и его единомышленников или жаждущих взять ее на служение в своих целях.

Историю делают массы; ее делают личности. Есть ли здесь противоречие? Нет. Первые ее делают в плане стратегическом, в плане эволюционного движения мира; вторые – в плане местных катаклизмов, в виде краткотечных всплесков на этой плавной кривой движения. Так кто же она историческая личность? Что писала, о чем думала и как принимала решения? Не увлеклись ли мы чрезмерно размышлениями и разными сочинениями на данную тему?

Историку нужны факты, документы, слова сказанные и записанные. Он смакует их и с гордостью пишет сегодня свою «документально» подтвержденную историю. Но есть история, основанная на правде и простоте жизни. Ей нужно знать только одно: где и кем интересующая нас личность была в истории, к какой группе она принадлежала и какие при ней результаты имели место. Политик есть политик, и судить о нем надо не по написанному им, а только по делам. Палач не может быть добрым или злым. Он палач, он продался дьяволу.

В истории нет ничего противоестественного: ни страшного, ни мрачного, ни радостного. Она такова, какова есть. В описании ее непозволительны эмоции. Там, где они – нет истории. Она не должна писаться родственниками и друзьями ее создателей, а тем более самими авторами. Для ее объективной оценки – требуется время. Ведь для ее выводов важны не только прямые последствия тех или иных событий, но и второй и третий слой. Как она будет написана, если, например, установим, что мы оказались отброшены в своем развитии на сотню лет назад? Или, наоборот, если, после кажущегося кое-кому 70-летнего застоя, семимильными шагами ринемся вперед? Правда, последнее едва ли возможно. Авторский пессимизм? Нет. Только трезвая оценка действительности, без которой невозможно какое-либо маломальское движение к лучшей жизни. Решающим для всякой идеи – утверждал С. Цвейг – является не то, как она осуществляется, а что по существу в ней содержится. Не что она собой представляет, а что она дает.

Так что не нужно впадать в авторскую увлеченность Д. Волкогонова, на страницах 6-ти томов втолковывающего читателю свои представления о том, что думали и почему принимали те или иные решения Сталин, Троцкий и Ленин. Да, впрочем, дано ли Д. Волкогонову, как и другим простым смертным, влезть в голову людей, одержимых вождизмом, неуемным желанием и, главное, способностью оставить след в «большой» истории? Да и вообще кому нужны домыслы по поводу раздумий великого человека? Не что человек думал, а что было решено и даже не решено, а как претворилось в жизни. Не почему, а что получилось – вот критерий оценки исторической личности. Что она думала – проблема психологов и литераторов, а не историков.

Возьмем того же Сталина. Кем только из историков и политологов не обкатывалось якобы ошибочное его поведение в июне 41 года, повлекшее за собой крупное поражение вначале войны. И, кажется, только один Гебельс задал себе элементарный вопрос: а что было бы – опереди Сталин Гитлера и начни ту войну первым? Разве исключено, что при таком раскладе вместо антигитлеровской коалиции мы не получили бы … антисоветскую? Зачем гадать? В истории за Сталиным останется победа, как бы не хотелось некоторым сегодня живущим умалить его в ней значение. Как все происходило и сколько при этом погублено жизней – никого серьезно интересовать не будет, и тем более, что в истории, к сожалению, жизнь людей цены, кажется, никогда и не имела. Смерть страшна лишь конкретной личности и ее ближайшему окружению.

Человек в своих суждениях, особенно в экстремальных условиях, почти всегда однобок, усматривает одну сторону медали, видит одни плюсы или минусы, по крайней мере, в обосновании какой-либо собственной позиции. Об исторической личности, вне упомянутого настроя, довольно часто можно удовлетворенно без возмущения читать только то, что было или будет написано лет через сто, а то и через все двести после ее смерти.

Нужно ли поэтому драматизировать историю и тратить столько усилий на установление поведенческих атрибутов, например, Ленина и Сталина? И разве можно оправдывать или, наоборот, охаивать уже случившиеся и ставшие историей действия людей (да еще государственных) чем-то от них услышанным или ими написанным? Действительная подоплека их деяний канула в вечность. Есть свершившиеся события и совершенно неважно, следствием каких побуждений, каких соображений той или иной личности они явились. Многих из нас они не устраивают, не соответствуют нашим ожиданиям. Но если исходить из приведенного выше постулата о необходимости всего свершившегося, то можно придумать даже кое-что в оправдание. Революция (о которой черносотенец Пуришкевич говорил, что "безумства семена дадут нам рабства всходы" – крайне злой прогноз, но, к сожалению, соответствующий, тому, что случилось в нашей стране) перевернула весь остальной мир, сделав его более свободным, обращенным к человеку, его потребностям и желаниям. Итог здорового соревнования двух систем и отказа одной из них от "теоретических" догматов.

Теория в философии совсем не то, что в области естествознания, где выводы ее вечны. Они могут уточняться, но не отменяться. В философии же нет раз и навсегда завоеванных позиций, а есть непрекращающаяся словесная и, часто, весьма некорректная борьба вокруг фактически одного и того же. Теория здесь рано или поздно становится просто фактом. Она блеф, громким своим названием рассчитанный на солидное обращение людей в нужную веру. В противовес настоящей теории она сильна только будучи подкрепленной властью, т. е. силой.

В философии не теория, а констатация свершившегося либо априорное утверждение будущего. Либо такое же, вне опыта и строгого доказательства, авторское представление о предмете. Она отражает сущность человеческой натуры, ее направленность и потому тенденциозна, как бы не хотелось ее автору быть или, по крайней мере, представлять себя объективным. Главное в философии – цель исследования, которой подчинено все остальное: и средства, и метод. В ней обосновывается как бы уже заранее придуманный, нужный ему конечный вывод.

Представления, которые доказательно корректно не могут быть нами доведены до числа и формулы, вероятностны. Только цифра и формула содержат в себе однозначную информацию. Слово и фраза, как бы мы не ухищрялись, никогда таким свойством не обладали и не будут обладать. В них всегда интуитивность либо неопределенность, недосказанность, неточность. Кстати, это нужно иметь в виду, дабы не бросаться по каждому пустяку в бессмысленный спор и критику. В словесной информации важна общая авторская концепция, ее направленность, в пределах которых возможны (допустимы) любые уточнения, дополнения и ограничения.

Теоретизирование в философии – это гимн апологетике, педантизму и догматизму. Сегодня в ней нет ничего нового. Всё повторяется, как повторяется жизнь. Новое лишь в новом сочетании слов. Гегелевская хитрость разума или необходимость объективной закономерности всего происходящего в мире.

Истина (в смысле, как нечто правильное) хороша сама по себе и не требует многотомных доказательств, не требует и просто доказательств. Любое ее разъяснение и обоснование – есть элементарное словоблудие. Однако, подчеркиваю еще раз, истина относительна, ибо нет истины, приемлемой для всех. Точно так же, как есть своя правда для каждого человека в отдельности, соответствующая его природе, характеру и положению.

И здесь должен быть поставлен только один из главнейших вопросов философии – вопрос о пределе естественного, дозволенного обществом проявления каждым его членом своего Я, о границе между тем, что можно и чего нельзя. Та мина, на которой подорвались многие, мечтавшие переделать и построить мир на идеализированном ограничении природных потребностей человека, превращении его в некий оторванный от жизни и всего живого «абсолют».Смысл же рациональной организации заключается в стремлении к некой ее оптимизации; минимуму энтропии живого мира и борьбе против тех элементов, деятельность которых ориентирована на ее увеличение. Успешность решения такой задачи будет определяться не системами, не глобальными философскими концепциями, не нравоучительными проповедями и призывами к дисциплине, сознательности, добру и милосердию (действующими не на тех, для кого они предназначены), а только высокой внутренней нравственностью большинства людей, естественно настроенных на волну созидания. Эти черты – продукт времени, общей культуры, понимания природы живого, законов существования и борьбы.

Человек должен стремиться к активному устранению всего негативного, а не к религиозным мечтаниям о прекрасном будущем на земле или (что более хитро) рае на небе, пропагандируемые отдельными его собратьями в чисто эгоистических целях. Он живет сегодня и ему незачем беспокоиться о будущем. Это дело следующих поколений. Человеку нужно биться за оптимизацию сегодняшней жизни. И не через новую все обещающую революцию, а путем подъема сознания, в подавляющей массе людей, до уровня полного игнорирования и неприятия пошлой болтовни и демагогической защиты существующего порядка, как только он становится не соответствующим идеалам большинства и собственного Я.

Мы хорошо усвоили формулу – бытие определяет сознание. Ею предопределяется зависимость второго от первого. Формула консервативна и направлена на сохранение и защиту существующего бытия, каким бы оно не было. Движение вперед формируется сознанием и на самом деле бытие, прежде чем им стать, должно быть выбито у социальной системы через сознание, через понимание и желание перемен. Поэтому бытие в своем исходном виде есть продукт сознания, а не наоборот. Тысячелетний спор между идеалистами и материалистами – не что иное, как простое порождение человеческого ума: либо хитрого политика и шарлатана, либо наделенного даром сочинительства кабинетного философа.

Можно по разному относиться к основоположникам научного коммунизма. Снова спорить о марксизме: жив он или умер и что в нем правильно и неправильно и, в зависимости от настроя, снова дергать, только другие веревочки, и вытаскивать из него угодные слова и фразы. Благо, за долгую жизнь, их главного и прочих авторов, было написано немало. Но разве в этом дело при рассмотрении такой фундаментальной философии.

Можно было доказательно десятилетиями петь ему аллилуйю, можно написать огромный труд с многочисленными цитатами из других известных трудов и доказать убогую ограниченность Марксовой формулы Т – Д – Т или Д – Т – Д, а можно, и будет достаточным, сослаться на одну фразу Дж. Лондона «Злодеяния богатых и сильных совершаются в бешеной погоне за влиянием и властью». Вся философия битвы человека в двух словах и никакого тебе многотомного движения капитала.

Власть проявляет себя как мощное, определяющее борьбу живого, свойство человеческой натуры. Власть во всем. От желания стать во главе государства или шайки бандитов – до стремления быть первым в той или иной области жизни и знания, приказывать и затверждать, заставлять себя слушать и восхищаться. Даже заумнейший спор между Сократом и Калликлом о правде жизни – обычное упражнение ума – есть своеобразная форма власти над людьми.

Способы обретения власти не имеют границ, но непременный ее атрибут – ложь, в лучшем случае недоговоренность, сокрытие полной информации. Власть и демагогия – две страсти человеческой природы, неразлучно связанные между собой. Желание, характер, природные наклонности человека лишь толчок к власти. Движение к ней как бы предопределено: слово здесь будто только для того и дано, чтобы иметь возможность представить свету в придуманно-приглядном виде то, чего она добивается. Впрочем, действия простых людей и мотивы их точно таковы, как и поступки людей, «творящих» историю. Меняется только оркестровка и размеры оркестра. Давайте посмотрим на это не предвзято. Прежде всего будем исходить из результатов, а не собственной личностной оценки субъекта, к ним стремящегося.

Мы не должны придавать значения мотивации Ленинского лозунга «Земля – крестьянам, фабрики – рабочим», а только конечному итогу, по которому он – откровенная ложь. Мы не должны были по тем же причинам умиляться Б. Ельцину по поводу его многочисленных жизненных весьма красивых и правильных концепций, а также многократных обещаний скорых изменений, ибо это были заявления, а не дела, когда почти всё оказалось своей противоположностью и остановилось не только движение к обещанному, но и прекратились разговоры о нем. Причем я даже уверен, что человек в его годах не мог так говорить без внутренней убежденности, но это лишь моя вера. Факт есть факт, и нам нет дела по каким причинам он свершен.

О том, что человек создает ореол определенной убежденности в правоте своих поступков, известно многим. Вот как очень точно и честно писал по данному поводу известный организатор производства бывший президент компании Форда. «Всякий раз, как я втягивал кого-либо в свою команду, я испытывал некоторое чувство вины. Чтобы привлечь этих людей, мне приходилось лгать самому себе. Если бы я был предельно честен, мне следовало бы сказать всю правду: «Держитесь подальше отсюда, вы себе представить не можете как плохо здесь обстоят дела». Но это сказать им я не мог. Мне приходилось говорить лишь то, что, как я сам отчаянно надеялся, окажется правдой». У Ли Якокки получилось, но могло стать и ложью.

Разве кто-нибудь уходил с ответственного поста, признавшись в своей слабости и несостоятельности? Нет, он прикрывал уход разногласиями с начальством, творимыми ему препятствиями, отсутствием условий. Разве кто-нибудь в спокойной обстановке, пока еще не «заведен», сказал другому, что он его выгонит, засадит в тюрьму за противодействие, за критику? Нет, он придумает нечто из общепринятого, притянет какую-либо статью, подобьет на то своих единомышленников. Дело, шитое белыми нитками, почти очевидное для всех, но все же «почти», а не совсем, и есть основание для подобных действий. Ведь и Сталин, думаю, ни одного из лично ему известных не отправил на тот свет совсем «без вины». Истинная же причина наказания прикрывалась толстым слоем демагогии и фальши. Разве, перейдем к злободневным проблемам наших дней, за призывами об ускорении рыночных реформ, как прямого средства быстрого достижения чего-то народу полезного, не скрывалась ложь? Разве все заявления власти и обещания ею благ от приватизации не такая же ложь? Разве они не похожи на раскритикованную в свое время вдоль и поперек крестьянскую реформу 1861года? Не ложными являлись заявления о некоей будто стабилизации рубля во времена, когда государством и коммерчески-спекулятивными структурами, сколотившими миллиардные состояния, гарантировались 200% годовые доходы на вложенный капитал? И не ложью является то же сейчас, когда идет массовое расхищение общественного имущества, повсеместно на несколько месяцев задерживается выплата зарплаты и по-прежнему ничего не делается для главного в укреплении рубля – роста производства? Разве кто-нибудь из стоящих у руля его сказал нам, что повышение цен на их продукцию проистекает из-за сокращения объемов? Нет, они с невинным видом объясняют его ростом цен на энергоносители, материалы, ссылаются на дядю, а не на собственные упущения. Разве не врал главный приватизатор Чубайс, объясняя честное происхождение своих миллиардных доходов, созданием им какого-то фонда? Будто неведомо нам, что все эти фонды были основаны на генеральном их принципе построения и функционирования – властном грабеже государственного имущества. Разве без ведома государства, без его участия состоялось массовое МММ-овское ограбление трудящихся? И вообще, разве не лгут некоторые господа, акцентируя наше внимание на одних минусах критикуемого и только плюсах предлагаемого? Ведь отлично известно, что ничего подобного нет в жизни и позитив с негативом превосходно уживаются в любом явлении, предмете, человеке?

Не ведают, что делают и говорят? Да нет. Преследуются определенные, иногда может и вполне приличные, цели, но какими бы они не были, мы всегда обращались и сегодня обращаемся в нужную веру с помощью большей или меньшей лжи.

В благородном примере с Ли Якоккой ложь становится правдой с высокой степенью вероятности, поскольку делом занимается специалист, прекрасно в нем разбирающийся и отлично его понимающий без консультантов. Кроме того она адресуется таким «зубрам», которые превосходно знают о чем идет речь. Принимают ее, отдавая ясный отчет в будущих трудностях, и потому становятся активными членами команды – единомышленниками задуманного. Ложь здесь воспринимается, как игра по правилам. Их интересует не суть агитации, а красота самого процесса, его внешняя сторона, проявление еще одной способности агитирующего, действующей на умных людей иногда не в меньшей мере, чем превосходное знание предмета. В области политической мы чаще имеем совсем другую картину.

Чем больше власть, тем больше ее концентрация в руках одной личности. Не только по ее желанию, а потому, что так лучше и выгоднее ближайшему окружению. Отсюда колоссальный дефицит времени, непродуманность и низкое, даже при достаточных способностях, качество принимаемых решений, их вечная корректировка, отмена прежних и появление новых. Народу от власти нужны конкретные результаты, власти же наоборот – политизированный шум, слава и эфемерный успех. Она одержима жаждой быстрых перемен. Праведные же дела, будто властью инспирированные, фактически продукт медленной эволюции общества. Власть при них присутствует и даже мешает их течению.

Политическая власть, ее становление, поддержание и действия поразительны. Везде власть и ее окружение погрязают в роскоши и неоправданных излишествах, вызывают зависть подопечных. Президентские и прочие службы обслуживания, персональные самолеты и машины, охрана и многочисленная челядь. Сверх помпезные сопровождающие их деяния процедуры. Дворцы с зеркалами, люстрами, коврами, вычурной мебелью и цветами, как будто абсолютно обязательные для даже самых по сути деловых встреч – не скрываемые, а нахально демонстрируемые современными средствами телевидения.

Каждый шаг обычного смертного регламентируется множеством законов. Власть же не только живет, но и низвергается не по закону, а в результате переворота, который будучи успешным, если и осуждается, то потом все равно утверждается и признается. Убивший своего кровного врага наказывается, а убивший сотни людей от имени власти и государства объявляется национальным героем. Войны делятся на справедливые и неправедные в то время, как и те и другие никому не нужны, кроме малой кучки власти. Между первыми лицами власти заключаются негласные соглашения, которыми они выводятся из под наказания, какие бы деяния ими не творились. Церковь и власть призывают людей к добру и справедливости. Не специально ли для того, чтобы не верящие ни в бога, ни в черта могли их лучше и свободнее эксплуатировать?

Ни один из будущих избранников народа не приходит к правлению, дабы чего-либо не обещать ему, хотя требуется может лишь одно: защищать его от преступников и насилия в рамках давно известных норм и правил. Национальные движения, подогреваемые десятком рвущихся к власти головорезов, выдаются за борьбу народов, загоняемых на нее под страхом казни за измену по срочно принятым для того законам военного времени. Везде людей пичкают разного рода прожектами счастливого будущего. Везде власть вытаскивает на сцену жизни разных богов, вождей, героев. И превозносит их тем больше, чем меньше она оправдывает свое существование. Такое и прочее, прикрытое фиговым листком демагогии, процветает повсюду, но как-то все же прикрытое, как-то, хотя и до наивности глупо, обосновываемое. В нашей же стране парадоксы власти были доведены до крайних мер – до абсурда.

Для начала власть решила, что нельзя жить без земных богов. Сделала ими Маркса и Ленина, и несусветной болтовней вокруг их имени подготовила почву для столь же безобразного и уже озлобленного их ниспровержения. Взяв на вооружение плоскую марксистскую идеологию, придуманную ее авторами без должной оценки будущих последствий из-за отчуждения человека от собственности и предпосланных ему природой качеств, создала государство без, хотя бы мало-мальски ощутимой, автономности его составных частей. Отсюда любую склоку в своих рядах сопрягла с колоссальными сбоями во всем народном хозяйстве, а жизнь конкретного человека фактически поставила в полную зависимость от внешних обстоятельств.

Власть стала воздвигать сотнями одни и те же памятники. Тысячами присваивать подобным же образом имена заводам, фабрикам, колхозам. Награждать орденами не только последние, но и города, и одним этим уже закопала себя в такую яму, вылезти из которой можно было лишь покончив с системой ее породившей. Она сделала ворами поголовно все население либо прямо, позволив тащить что-нибудь ничейное, либо косвенно через пресловутое распределение, по которому получивший лучшее невольно ограблял того, кто получил меньше и хуже, и, тем более, не получившего вовсе. В таком же количестве она сделала людей беспринципными лжецами и лицемерами, заставив их учить, говорить и делать то, что они не хотели, не понимали и во что не верили. Приближенные к власти чуть было не возвели в ранг героя (кое-кто продолжает это твердить и сегодня) М. Горбачева, который только и сделал, что ничего не делал и появился на большой сцене «удачно», в момент саморазложения системы, объективно неспособной уже к нормальному эволюционному развитию. Одновременно оболгали покойника – Петра двадцатого века – злодея, но гения, сумевшего на сверх негодном фундаменте воздвигнуть мировую империю и при огромных затратах на войну и коммунистическую пропаганду худо-бедно одевать, кормить народ и даже создать базу для теперешнего нашего существования при почти неуправляемом хозяйстве. А что после, что сейчас уже при других поколениях?

Сперва власть решила воссоздать ту самую автономность и, организовав совнархозы, стала мощно разваливать социализм. Вместо всяческого воспитания у людей высокого самосознания – главнейшего условия, необходимого для его (настоящего социализма) приличного функционирования, она ринулась во всеобъемлющий контроль за деятельностью и стала издевательски ограничивать поведение ей подопечных даже в сугубо личной жизни. Обнаружив бесплодность сих потуг, теперь еще одна, новая власть загадала, опять непременно срочно, строить демократию и рынок без подходящей на то инфраструктуры, и тем уготовила нам на многие годы роль колониальной державы. Власть позволила преступникам под лозунгами свободы и равенства учинить национальную рознь, что унесет и сделает трагедией жизнь людей в количестве не меньшем, чем это произошло в Ленинско – Сталинское правление. Допустила таких же, но менее крупного полета, подлецов к откровенному безнаказанному грабежу государства и народа в масштабах еще не известных истории. Рынок производителей подменила рынком спекуляции, ростовщичества и мафиозного посредничества. Не умея, не желая или боясь привлечь к своевременной ответственности одного виновного, позволила учинять самосуд и под воздействием низменных страстей толпы убивать десятки и сотни людей. Прессу заполнила сообщениями об арестах, возбуждении уголовных дел и обвинительных актах, и ни слова о судебных решениях и мерах наказания, афишируя тем обстановку царящей в стране безнаказанности даже за то, что можно было бы отнести к преступлениям века. Наконец, в модной погоне за Западом учинила трехвластие, к которому мы не готовы и не будем готовы еще долго ни по своей культуре, ни по традиционной привязанности к единовластию. Естественно, получила то, что должна была получить. Выставленные на обозрение всего мира и собственной страны дичайшее противостояние и лишенную элементарной логики политиканскую болтовню.

Короче, власть либо совсем глупо, либо более тонко и хитро идет к тому, о чем говорилось ранее. Представляя государство, она никак не может понять той простой истины, что ценности последнего должны быть максимально адекватны ценностям личности. А что народ? Он как верил, так и верит, а потому и законы властвования и управления пока сохраняются у нас в своей тривиальной форме. Однако, в отличие от объективно существующих законов, они продукт человеческих страстей, а не действительной потребности общества. Они менялись и будут и дальше с повышением культуры общества меняться в лучшую для нас сторону. Только через культуру, понимание истинной картины происходящего, а от них через культуру “главных” действующих лиц истории можно обуздать игру безумных страстей.

Мозг – это индивидуально настроенная природой вычислительная машина. Настроенная порой самым интересным образом с колоссально тенденциозной избирательностью. Критикуем Мальтуса за беспощадность его выводов по отношению к «отверженным». Но точно также беспощадно действуем сами по отношению к «угнетателям». Так сплошь и рядом вне всякой логики – по настрою в данный момент. Сегодня одно, а завтра – другое. Не только в продажной политике, а часто и в обычной жизни.

Сочиняем платформу строительства нового общества на базе таких категорий, как классовая борьба, производительные силы, производственные отношения, движение капитала. А физиологическая суть человека, его природа низводят эти мощнейшие постулаты до никчемной бумажки. Из «теории» социализма берется на вооружение к практическому использованию только то, что соответствует и отвечает интересам определенных групп (а это ее авторам, видимо, напрочь было не известно). Прежде всего принцип распределения – преступно-разлагающую людей форму их эксплуатации, когда весомый объем благ приобретается массой не через труд, а через место на иерархической ступеньке, через воровство и мошенничество, а в целом через подачку и продажу своего достоинства и чести.

Приобщенным к нему оказалось, как и следовало ожидать, подавляющее число бездеятельной, неумеющей, или нежелающей, работать части населения, у которых бытие превалирует над сознанием. Сопротивление ее будет одним из главных препятствий на пути перемен. Таких, к сожалению, не только большинство, но и общественная их одержимость выше созидающих, замкнутых более на личное. Для первых главное блага. Вторых вполне устраивает внеобщественный частный процесс творчества и прямой его результат, который уже затем, как правило, оказывается полезным и для всего общества.

Формула о несоразмерности справедливости – утопия и вред. Она взрастила миллионы приспособленцев и дельцов, для которых идея коммунизма стала питательной средой для безделья и эгоизма. Только сила может породить настоящее благородство. Конечно же, под силой я имею здесь в виду не палку и не плетку.

По Марксу и Энгельсу отчуждение – есть откровение, решительное и всеобъемлющее отрицание природы, классовое проявление некоего противоречия между природой и жизненным положением пролетариев. А по делу полнейшая естественность. Отчужденность, один из элементов человеческого существования, порожденного неудовлетворенностью. Она продукт не социальной принадлежности человека к тому или иному классу (лучше, к занимаемому в обществе положению), а чисто природных качеств человека, его характера, желаний и возможностей реализации своего Я. Отчужденность – функция этой невозможности. Ею не страдают тупоумные, вне зависимости от того, на какой социальной ступеньке они стоят. Другое дело, что произведенное по Марксу и Энгельсу принудительное всеобъемлющее отчуждение личности от собственности привело к люмпенизации народа, к трагически массовому неумению работать огромного числа тех, кто потенциально им обладал. Застой и кризис есть прямой результат Марксова процесса отчуждения для пролетариев. Результат не нежелания, не сопротивления перестройке, а именно неумения прежде всего. В продолжение данной темы. А что бы случилось с моей собакой (которой наплевать на все чужое, но готовой, кажется, лишиться жизни из-за какой-то нашей с ней тряпки), если бы ей отказать в чувстве собственности? Осталась бы она, или сдохла от такой несчастной жизни?

Генеральные прожекты марксистов о будущем оказались ошибочными и ожидания хорошего от них ничуть не лучше пропагандируемых церковью – только более очевидны в своей напрасности. А вот критика ими того состояния общества, в котором жили: власти, правительства, управления, групповых и личностных интересов, просто безупречна. Суть в том, что она может быть без каких-либо добавлений перенесена на нашу действительность, в том числе и на последний постперестроечный период. Объекты для критики одни и те же. Другие лишь имена. Разве не блестяще у Ленина: «Люди были и будут всегда глупенькими жертвами обмана и самообмана в политике, пока не научатся за любыми нравственными, религиозными, политическими, социальными фразами, заявлениями, обещаниями разыскивать интересы тех или иных классов». Замените «классов» на «групп» – ничего не меняется. Высказывание полностью характеризует нашу современную ситуацию и бьет также остро, как когда-то било по власти капитала. Фраза касается власти, а власть, законы управления – функция поведения человека. Или у Маркса в части защиты существующего, когда «бескорыстное исследование уступает место сражениям наемных писак, беспристрастные научные изыскания заменяются угодливой апологетикой». И опять, ну чем не совершенно? В критике почти истина. Но, как только человек переходит на рекламную защиту существующего, от нее, истины, довольно часто действительно ничего не остается, кроме преступного словоблудия. Маркс тут прав.

Маркс и Ленин войдут в историю, войдут как уникальные утописты, но с одним дополнением. Маркса, как одержимого кабинетного ученого – сочинителя, история, вероятно, простит. Впрочем, если бы не было Ленина, то и прощать было бы не в чем, ибо знали его не больше, чем какого-нибудь Бернштейна. Грандиозное (по объему), наивное, оторванное от природы человека построение. Оуэн придумал фабричку и цивильный барак с кроватями и постельным бельем, а Маркс «теоретически» обосновал их расширение до размеров государства. И только. А вот Ленина, взявшего на вооружение его ортодоксию, практического строителя – никогда. Фактически марксизм для него явился палкой, с помощью которой он добился того, что хотел в чисто человеческом плане.

Авторы социального переустройства мира своим сверх самоуверенным прогнозированием будущего подготовили уникальную базу для критики и даже для критиканства. Слишком велико и продолжительно было издевательство над человеком и его свободой, чтобы так просто его можно было забыть. Зерна зла не могли не дать мощные всходы. Да и сегодня продолжают бросаться на благодатную почву слабоумия эгоистическим упрямством, когда главное по-прежнему делается от живота, а не от головы. Разгул будет еще достаточно долгим. Человек слаб и не способен быстро остановить раскрученный до бешеных оборотов маховик.

Общественное сознание носит не классовый, а групповой характер, выражающей интересы (не только материальные) соответствующих групп и социальных слоев общества. Но есть и совсем иной эффект группового воздействия на человека. Люди, будучи объединены в группу имеют мораль отличную от их собственной. Поэтому наиболее злопыхательская проповедь всегда произносилась от имени народа, масс. Марксизм, его пропаганда и его насилие – прямое тому подтверждение. Можно упомянуть и процветавшее у нас многоавторство, а вернее совсем безавторство. Убогая мысль стыдна для конкретного человека. От имени коллектива позволительно пороть любую чушь.

Побуждение, стремление к проявлению Я есть главный определяющий момент в действиях человека. Желание властвовать в самом широком смысле этого слова – основной стимулятор в его движении по жизни. Быть первым, быть признанным в определенной области и в определенном кругу, масштабы которых есть функция способностей и амбициозности индивидуума. А поскольку устремления различны – от благородных до преступных, то только поэтому никто больше не придумал объяснять свои действия разного рода внешними обстоятельствами (историческими и другими), как политики, в наибольшей степени подверженные стремлению к власти уже в общепринятом значении этого слова. А. Киви писал «у классиков надо заимствовать не те или иные положения, выводы или высказывания, несущие на себе печать иных исторических условий, а их пафос борьбы за счастье людей». Боюсь, здорово ошибался он: не те это люди. Те – лейтенант Шмидт, Сахаров и другие бессеребреники. Классики – борцы за прославление прежде всего своего я, борцы за власть, за славу героя, если не больше. Судить о них по болтовне на данную тему – грубейшая ошибка. Их действия прямо направлены на подчинение себе, а отнюдь ни на какую заботу об обществе и истории вне себя в ней.

Они, в отличие от массы, придумывают, или берут готовую, философию поведения в соответствии с поставленными перед собой целями, а не наоборот, как нас некоторые из них пытались учить. Законы властвования и управления едва ли изменились за всю известную историю человечества. Сутевая основа их была отработана человеком, когда он еще таскал с собой головешку для разжигания очага.

Остальная же масса верит этим разным политическим вывертам и живет, как сказал М. Пришвин, «в известной атмосфере обмана и легенды». Ее нужно учить действительным законам жизни, а не разного рода церковным призывам к добру и справедливости – основным атрибутам подчинения и эксплуатации малой кучкой одержимых в определяющей жизнь борьбе за место под солнцем.

Словесное отображение информации в отличие от математической формулы, особенно в части сложных систем, практически однозначно невозможно, а порой просто представляет из себя пустой набор слов – некий звон. Словами более или менее точно можно описать простейшие явления жизни, последовательный ход простых событий. И только в области критики слово вдруг почему-то оказывается вполне достаточным для точной передачи сути желаемого и адекватного его восприятия. Однако это лишь кажущееся расхождение в моей оценке информативности слова и фразы.

Дело в том, что критика, как правило, дискретна, касается отдельных частей явления и воспринимается вне всей совокупности. Она как процесс разрушения – исключительно проста и не требует особых приемов. А тот в свою очередь противоположен созиданию не только по форме, но и по содержанию. Построить одним топором мало, что можно. Сломать же – почти всё. Критика при надлежащем старании автора и определенных его способностях – безупречна. Конструктивные предложения вызывают вопросы, и тем большие, чем сложнее описываемое явление. Кроме того, критика по делу, а также в силу, видимо, упомянутой скоротечности жизни человека (и отсюда – психологически малоизменяемого восприятия им окружающего мира) весьма долговечна и, сделанная применительно к одной эпохе, подходит вполне приемлемо для совсем внешне иной ситуации. Сие, кажется, относится и к характеристике поведения человека. Пример тому – написанные Монтенем 400 лет назад «Опыты».

Можно отметить также, что самые убедительные и верные для нас философские изречения – есть те истины, что основаны на здравом смысле, подтвержденном многократно конкретным опытом и фактами жизни. Там же, где философия пускается в умозрительные представления, в прожектерские разговоры о будущем, она оказывается в положении гадалки, изречения которой базируются на вероятностном принципе свершения предсказуемого. Может быть, в крайнем случае, более «вероятном» в его вероятности свершения. Но чем грандиознее замысел, тем сильнее возможное отклонение от желаемого, ибо представления всегда априорны, а попытки их обоснования вне опыта и строгого математического доказательства ссылками на некую чисто философскую «теорию» – есть блеф. Всякого рода обоснования наших видений будущего – никчемны. Свежая мысль хороша сама по себе и люди, мыслящие и настроенные думать, в состоянии ее воспринять и дать ей свою оценку без дополнительных словесных пояснений, без помощи со стороны.

Должен оговориться, что здесь я имел в виду ту критику, что мне импонирует, которая относится к объективному анализу событий. Но как палка имеет два конца, а медаль оборотную сторону, так и критика критике рознь. И когда она делается в угоду навязчивой идее, то приобретает совсем иное звучание. Взять хотя бы статью Ленина «Пролетарская революция и ренегат Каутский» – непревзойденный образец литературного разбоя, панегирик доктринерству и беспринципности, где в угоду политическим амбициям черное превращается в белое с таким же успехом, как и наоборот (моя оценка статьи, а не личности самого Ленина, писавшего ее в атмосфере неуемного противостояния и всеобщего насилия).       А этот Каутский, названный Лениным ученейшим кабинетным дураком, учителем гимназии, засохшим на повторении учебников истории, и даже слепым щенком, как бы в насмешку над своим оппонентом написал: "Любая попытка изменить ход истории оборачивается против самого субъекта исторического движения, его наказывает история, которая продолжает свой путь, как проявление железной необходимости". Верно. Превосходное понимание реальной действительности! Но ведь и к этой фразе можно прицепиться. Она неточна, ибо сама попытка – уже необходимость. Правда, она как маленький частный элемент и потому, естественно, не может отражать «необходимость» во всей ее совокупности и многообразии.

Довольно часто критика, кроме самой явной предвзятости, есть следствие, как уже отмечалось, неточности, неоднозначности словесных формулировок, их ограниченности в отличие от почти абсолютной конкретности, например, математического выражения. От органического недостатка слова, фразы в философских спорах порой больше эмоций, чем логики и смысла. Рожденные же из громких постулатов дела – есть мало что с ними связанное или из них вытекающее, а есть прямое проявление воли и силы людей.

Даже в физике, с ее неизмеримо более строгими законами бытия, невозможна постановка задачи вне определяющих ее решение граничных условий и определенных допущений. Тем более, вне указанного, вне человеческого фактора, групповых и личных интересов людей, времени и места действия, недопустимы рассмотрение и анализ каких-либо исторических событий. Любое утверждение вне того, кем оно сделано, в каких условиях, по поводу каких событий и т. д. – ничего нам дать не должно и выводов из него никаких сделать нельзя. Оно может стать полезным только тогда, когда мы будем знать полностью все обстоятельства внешнего порядка, которые потенциально могли воздействовать на данное утверждение. Полнота их и будет определять объективность рассматриваемого утверждения. Вот предельный пример абсурдности обратного. За то, чтобы строить, – 30% деловых людей, понимающих и способных строить, а против – 70% ничего не умеющих бездельников. Строить или не строить? Кажется, общепринятый подход к такому голосованию пригоден лишь для думских решений. За и против так далеки иногда от того нужного для принятия решения, что становится страшно.

У нас же часто предлагаемое, особенно властью, из области разных преобразований и новых организаций, претендует на некую абсолютность, обязательность, его исключительность. Также преподносятся нам представления о каких- либо надуманных процессах. Наконец, наступает момент, когда ограниченность людей, власть представляющих, делается просто поразительной. Смерть неумолима, но с ней почти каждый борется до самого последнего мгновения, борется, будучи фактически уже мертвецом. Жизнь такова, что на определенной ее стадии нет ни политики, ни логики, ни здравого смысла – есть только одно свойство живого – самосохранение. В экстремальных условиях оно проявляется настолько, что в сравнении с ним ничего не стоят все упражнения ума.       Настоящая, воспринимаемая большинством, правда там, где ее и не ждешь, когда о ней говорят между прочим, ибо она проста, как сама жизнь.

Разве не естественно пишет Г. Форд о политике и правительстве? – «Политика не может ничего создавать – она может начать разрушение, или пытаться сохранить прежнее положение, что тоже является разрушительным процессом, только медленным, т. к. нельзя заставить жизнь стоять смирно. Мы видим рабочие правительства, берущие власть под предлогом сделать что-нибудь для рабочего класса, мы видим капиталистические правительства, берущие власть под предлогом помочь капиталу. Но так велика политическая бессмыслица, что мы никогда не видим правительств, берущих власть, не предлагая никаких патентованных средств помочь народу».

А у Салтыкова-Щедрина? «Миросозерцание большинства людей зиждется на принципе «обуздания», о котором даже неудобно говорить, ибо около него кормятся целые армии лгунов и лгущих искренне, фанатично – тех утопистов обуздания, перед которыми содрогается даже современная, привыкшая к лганию действительность, тех чудищ, которые не хотят ни истории, ни современности, а в факте признают не сам факт, а каприз человеческого своеволия. Это людей тех, что не покидают марева, созданного их воображением, и с неумолимою последовательностью проводят это марево в действительность». Можно ли сказать более кратко о всех претендующих на «теоретическое» обобщение и придумывание прекрасных систем человеческого счастья! А ведь сказано действительно между прочим, без труда и притязаний на истину.

И уж совсем удивительно у Шаляпина. «Наши российские строители никак не могли унизить себя до того, чтобы задумать обыкновенное здание по разумному Человеческому плану, а непременно желали построить башню до небес – Вавилонскую башню… И, главное, « удивительно знали всё наши Российские умники. Они знали как горбатенького сапожника сразу превратить в Аполлона Бельведерского, как научить зайца зажигать спички, знали, что нужно этому зайцу для его счастья, знали, что через двести лет будет нужно потомкам этого зайца для их счастья… Они знают! И так непостижимы в этом знании, что самое малейшее не согласие с их формулировкой жизни они признают зловредным и упрямым кощунством и за него жестоко карают». И дальше: «Строительство приняло форму сплошного разрушения и любовь к будущему человечеству вылилась в ненависть и пытку для современников». Опять сверх кратко и правильно. А кто пишет? Не историк, не философ – артист.

Как все повторяется! Как критиковали и воевали вчера, так критикуют и собираются воевать сегодня. Также одинаково и держат оборону. Феномен! Люди познают сложнейшие науки, а простейшие житейские истины – нет, или с трудом, достойным удивления. Часто склонны восхищаться не полезностью сделанного, а его внешними атрибутами, затраченными усилиями, их продолжительностью, размерами, весом и прочими характеристиками, легко действующими на человека, когда ему не хочется думать. Масса вещей восхищает массу людей только благодаря моде и рекламе. Из поколения в поколение поют им песни о добре, справедливости и совести. А ведь они для того, чтобы проще и свободнее их, дураков, эксплуатировать.

В жизни всё относительно. Хорошее уживается с плохим, красивое с противным, добро со злом, верное и правильное с ошибочным. Но человек через свое высокомерие возводит довольно часто и многое в абсолют, буквально навязывая человечеству свои представления о нем, как единственно допустимые, единственно верные и даже для него обязательные.

В истории всегда были периоды, когда люди изображались в виде неких штампованных ярлыков, хотя они всегда были и оставались людьми, и потом приходилось долго счищать с каждого этот налет мишуры. Кем писалась и пишется такая история? Бездарными писаками, не уважающими ни себя, ни своих героев, ни саму историю и никого в ней. Людьми, продающими душу за кусок мяса.

Любой мыслящий человек не против идеологии, он против насилия. Все, что навязывается, трудно воспринимается. Человек из творца превращается в исполнителя, а то и больше – в раба.

Жизнь во всем ее многообразии как-то запрограммирована. Поэтому все потуги человечества «сознательно» ее изменить(что также запрограммировано) есть продукт естественного природного, а отнюдь не сознательного совершенствования жизни. Нравоучительные сентенции изменяют общественные формации примерно так, как размножается и гибнет стая саранчи. Коэффициент полезного действия «активной» деятельности преобразователей мира в стратегическом плане действительного движения вперед исключительно мал и если бы ее возможно было изъять из жизни, то последняя развивалась и совершенствовалась, возможно, значительно быстрее.

Революция, которая погубила миллионы жизней, не может закончиться вчерашним и сегодняшним ее обсуждением. Оно будет повторяться и уточняться еще много, много раз. Современная ее история сочиняется людьми в значительном числе в ней заинтересованными. Отсюда недавно черное становится вдруг розовым и наоборот. Дела же, кажется, таковы, что не было ни правых, ни левых, а только толпа и преступники (последние тем больше, чем ближе к власти) и редкое исключение. К тому же творить зло не надо ни ума, ни изобретательности. Лишь желание и готовность. Способы, как его делать – давно известны.

Революция любая в ее прямых последствиях для тех, на кого она распространяется и кем совершается, есть акт разрушения. Конечно, это не означает, что в ней нет совсем элементов созидания или, по крайней мере, стремлений к ним, но, в главном, она сопровождается разрушением среды и человека. Однако в отличие от физического процесса разрушения, вроде поджога дома, революция социальная содержит в себе позитивные косвенные последствия..

Первопричина революции и ее неизбежность – в глупости и ограниченности предшествующего правления. Потенциально у власти есть масса способов и средств обращения людей в свою веру, но так, видимо, устроен пока мир, что наипервейшими из них оказываются ложь, обман и устрашение. Именно поведение власти создает условия для того самого всплеска на кривой медленной эволюции. Он начинается под воздействием конкретных личностей, одержимых страстью к самоутверждению, но готовится, повторяем, прежде всего глупостью и недальновидностью власти, ее окружения и удовлетворенных ею отдельных групп людей. Именно они с их мышлением от живота, а не от головы, являются главными стимуляторами последующих событий. Выводят атмосферу возмущений на уровень, выше которого борьба естественная выливается в катастрофу – бунт или революцию. Именно они предоставляют в руки новых одержимых богатейший материал для критики, популистского воздействия на массы и обращения в свою веру обещаниями справедливости, быстрых перемен и светлого будущего.

Используя критику, веру и впечатлительность акта разрушения, готовят и проводят революцию. Идея ее начать не рождается на расчетах. Она появляется интуитивно. Доказательства и обоснования придуманного строятся после – они эфемерны. А потому закрепляют революцию и реализуют ее планы неизбежно с опорой на силу и страх. Но даже при всей правильности революционной идеи, из-за огромной инерционности социальной системы, она не может срочно сделаться действительно сознательным достоянием потенциально способного к созиданию общества, его подавляющего большинства. Устремления одиночек и в этом случае не могут не вылиться в элементарное насилие меньшинства над большинством. Кроме того, ошибки предшествующего правления настолько грубы и впечатлительны, что собирающиеся их капитально устранить теряют голову и за ними не видят уже ничего положительного. Формируют свою программу на одном отрицании существующего, а потому столь же успешно, как и их предшественники, начинают готовить базу для очередного возмущения, критики и бунта. Мир строится из редких талантливых крох. Революция же с ее разрушением и злом – порождение людей, гениальность которых – их маниакальность и нахальство. Весь смысл ее состоит, похоже, только в захвате власти и последующем перераспределении общественных благ, да разве еще в одном подтверждении повторяемости событий, связанных с деяниями человека.

Революция – трагедия для конкретного ее совершающего сообщества людей и может быть полезна для других лишь в плане уже чисто эгоистического ожидания отрицательных последствий ошибочного эксперимента, а потому «лучше» проведенного кем-то, а не нами. Вместе с тем она естестественна. Порожденная волей людей не очень далеких, но властных и бесстрашных, она вызывает затем вполне объективную критику состоявшегося и оставляет после себя только то, что может остаться в пределах, определенных законом эволюции. В этом движение – и больше ничего. Старое должно умереть и уступить место новому тихо, или в агонии борьбы. Для того чтобы это происходило по первому сценарию, нужно подняться массе по сознательности и культуре до уровня полного игнорирования и неприятия пошлой болтовни, какими бы красивыми лозунгами, обещаниями и предсказаниями она не сопровождалась. Масштаб революции есть функция увлекаемости массы сей болтовней в силу ее глупости и способности верить. Вот, пожалуй, и все, что нужно знать о революции и ее бессмысленности, в том числе о революции 1917 года, об организованной затем нашей революционной перестройке, а теперь еще и о состоявшемся фактически контрреволюционном перевороте с возвратом к капитализму.

Хотя с другой стороны известно, что возможности человека уже давно и видимо опережают необходимый для него уровень оптимальных потребностей. Общество все больше и больше позволяет себе тратить энергию на противостояние одного другому и всех вместе природе в целом. Жизнь явно приобретает кажущуюся искусственность. Но почему? Так надо. И в этом великая двойственность мира. Воспринимаемая нашим разумом искусственность есть настоящая естественность, также и в части революционных потрясений. И тогда, перевод их в более приятную для нас форму развития может быть опять следствием, кажется, только повышения общей культуры общества.

Почему из истории не извлекают никаких уроков? Когда начинают историю «делать» ее не знают и не хотят знать, а не хотят потому, что страсть сделать превалирует у одержимого над всем остальным. Когда же срабатывает «ирония истории» оказывается уже нет сил для того, чтобы из имеющегося знания извлечь уроки. Человек начинает думать больше всего о собственной смерти.

Человеческие страсти пока настолько сильны, что всё остальное в сравнении с ними ноль. Из-за элементарного завода, обиды, оскорбления человек становится невосприимчив к любым самым сильным аргументам. Здравый смысл отступает перед ничтожным упрямством. Компромисс, достигаемый в великих делах, становится не возможным в мелочах, как только в спор включается природная страсть и человек начинает проявлять свое Я. Позиция вполне лояльного арбитра по отношению к двум дерущимся моментально меняется, как только арбитр становится активным сторонником одного, а еще больше, если вдруг проникается своей собственной позицией.

Часто говорят о естественности поведения всего живого в «дикой» природе и полностью ему противоположном якобы сознательном поведении людей. Глубокое, на мой взгляд, заблуждение. Первопричины поступков и тех и других одни и те же. То законы природы, законы борьбы. От того, что человек разумен ничего не меняется. Разум лишь усложняет форму процесса. Такая же в основе естественность как бы прикрывается словесными объяснениями.

Бесконечное множество рассуждений о будущем, различных прогнозов о нем опрокидывались действительностью и превращались в пустышку, хотя исходили они от выдающихся умов. История жизни – это наложенные друг на друга круги. Круг первый – планета Земля. По окружности его среди других круги живой жизни, а на последних круги жизни конкретного человека, и каждый из них – почти полное повторение себе подобного видоизмененного лишь в том, что связано с его местом на круге предшествующем. В остальном жизнь и деяния человека, их начало и конец проистекают по неизменным законам бытия. Нет ничего нового, всё повторяется из поколения в поколение, меняется фон. Круг человеческой сущности остается в основе постоянным. Он продиктован краткостью жизни живого.

Мы говорим о гениальности отдельных людей. Цитируем их, а фактически при этом берем на вооружение то, что согласуется с нашими взглядами, то, к чему пришли самостоятельно, и подкрепляем его упомянутым лишь для солидности, для пущей убедительности. Мир здравых идей ограничен простотой законов жизни. Они, идеи, находятся в постоянном повторении с некоей незначительной добавкой, обусловленной изменениями в мире материальных вещей, и новыми познаниями в деталях физических закономерностей, где новое есть действительно новое, а ценность его бесспорно доказана и подтверждена прямым опытом. Только занятия по настоящему научные дают нам новые знания, обеспечивают эволюционный процесс движения и расширяют наш кругозор ( хотя и не дают ответа на главный вопрос – Почему?). Занятиями философией, литературой, искусством мы подтверждаем имеющиеся знания и испытываем тем большее удовольствие, чем в большей степени почерпнутое в них отражает наше понимание или соответствует им. Если же нет собственных знаний, то они заменяются верой, а на ней главным образом и замешано зло. Вера и только она позволяет спекулировать злу, даже когда оно бывает непреднамеренным. Есть еще страх, но с ним особая статья. Он вне нашего анализа, он в чистом виде от природы. Можно лишь сказать, что он является определяющей категорией в структуре социальных систем,.

Самостоятельность среди дураков основана на силе, среди умных на знаниях и логике. Правда, есть и другие дураки, о которых писал Гамильтон, что жертвуют личными интересами во имя общественных, получая взамен поношения и неблагодарность. Но почему так действуют? – В угоду своего тщеславия Возможный при этом второй вопрос «Почему?» – остается без ответа. В самоутверждении индивидуума заключена вся сознательная часть истории человечества – ее доступная нашему представлению. Ничего общего не имеющая с теми исходными причинами законов миродвижения, которые недоступны нашему пониманию. Возможность познания первопричин устройства мира едва ли достижима. Полагаю, что Эйнштейновская скоростная ограниченность рано или поздно будет подправлена, как была скорректирована теория Ньютона.

Называющие себя материалистами утверждают обратное: возможность постепенного приближения к абсолютной истине. И заявляют, что это есть одна из основных категорий диалектического материализма. Похоже на идеализм, такое утверждение исходит из предположений, а не эксперимента. Едва ли правильно оно и по существу. Можно ли говорить о каком-либо приближении к конечной точке, находящейся в бесконечности? Каждое новое знание, отвечая на один вопрос, порождает другие вопросы. Отсюда, чем больше знания, тем больше вопросов и больше незнания. В этом суть бесконечности в данной частной философской концепции. Однако она только предположение, домысел, а не опыт и отсюда идеалистична.

С другой стороны опыт материален. Но новый опыт сначала в нашем представлении, а оно может подтвердиться или быть ошибочным. Материализм, настоенный на чистом опыте материальных связей существующего означает застой. Для движения нужны мысли, воображение. В споре между идеалистами и материалистами нет практической полезности. Есть удивляющая нас способность человека спорить долго длинно и, часто, талантливо. Не потому ли при разных философских школах реальные полезные достижения людей практически одинаковы? Хотя причисление к какой-либо школе не более, как навешенный ярлык, не имеющий никакого значения там, где идет речь о действительно полезных для общества делах.

В философии есть одни утверждения, которые могут или не могут быть приняты нами в их исходной постановке. Любые попытки словесного доказательства данных утверждений напоминают мне Ламетринское: «Если благо общества требует поисков истины, значит все люди… обязаны это делать», как будто недостаточно просто самой истины. Она и так хороша, если действительно хороша. Вопрос в другом: кому хороша, а кому плоха? Вся же метода доказательств заключается лишь в том, что голова автора в силу каких-то причин оказалась настроенной на волну, сползти с которой он уже никак не может. Ему кажется логично и убедительно, вроде того же Ламетри. Его идеи о свободе и доказательства типа: раз черное не белое, значит оно черное – наивный лепет. Каждый играет свою игру. Только у одних она более скрыта, у других – меньше. У Ламетри – очевидно. У Канта на том же принципиальном уровне, но сложнее: «…Это настолько не вызывает сомнения, что можно смело сказать… и утверждать, что в природе… не может находиться скрытым достаточное основание для возможности организмов, порождение которых не обосновано намерением.., было бы с нашей стороны дерзким суждением…». И далее: «Мы можем положить в основу возможности этих целей природы не что иное, как разумное существо». Можно было бы сбросить сколько-то на неточность перевода (сколько раз перепечатывалось и переписывалось), но ведь в таком духе сотни страниц и все будто для объяснения нам мира, как «продукта разумной причины» (Бога). Это вместо моих трех слов о непознаваемости исходных причин того же мира. Или вот, как четко и кратко у Сталина, человека дела и власти. «Советская власть обобществила средства производства, сделала их собственностью всего народа и тем уничтожила систему эксплуатации». Ясно. И никаких тебе также словесных доказательств и разъяснений. Нужны ли они? Конечно, нет. От наличия их, словесных, ничего не изменится. Ни у Канта, ни у Сталина, ни у меня.

Истина – в плане данного контекста – относительна, а потому всегда спорна. Конечно, разум может действовать (проявляться), как только хочется его хозяину, но это совершенно не значит, что таким же образом должен действовать и мыслить любой другой разум. У Канта же – одного, на мой взгляд, из зачинателей современной тенденциозной философии – в дополнение к той неописуемо усложненной чисто философской манере изложения – еще и сверх настойчиво метод мышления и собственные представления выдавались за некие общие сверх научные обобщения. Маркс имел вполне достойного учителя.

Мир подвигают вперед формулы законов природы. Слово, как катализатор, может лишь ускорять ход к последним. Я не говорю здесь о другом его значении в жизни общества. Хотя порой оно и там пишется тонко и ушло, как будто специально для издевательства над будущим его читателем, либо для подтверждения способности автора передать объемно и гладко любую возникшую в его голове идею. Правда, есть и прямые глупости – сколько их написано и наговорено! Ошибка в формуле быстро выявляется и ошибочная теория (в настоящем, не фискальном смысле этого слова) тут же низвергается, а если когда и упоминается, то как досадный исторический казус. Ошибка в философской «теории» может успешно обсуждаться столетиями. В качестве объекта критики или доказательства очередной философской ограниченности. Для сознательного эгоистического обращения человека в какую-либо веру или подчинения его власти, подкрепленной данной верой. Классический пример тому Мао Дзэ-дун, который пришел к престолу на платформе марксизма-ленинизма. Но мог, будь (в его оценке, конечно) расклад сил после войны иным, прийти к нему на прямо противоположных установках. Кого мы знаем из великих ученых естественников, которые только бы и делали, что создавали ошибочные построения? А вот Кант и другие, с их массой надуманных измышлений, многократно перепечатывались, цитировались, восхвалялись и критиковались по разным поводам согласно вышеприведенному правилу.

Мир человеческих представлений о сущности настолько одинаков в основе и многообразен в частностях, насколько одинаков в основе и разнообразен в частностях мир всего живого. Истина непостижима. Гносеологический идеал – заблуждение многих даже великих людей, полагавших, или в силу одержимости отстаивавших, те или иные исходные принципы существования мира. Правда была только в констатации того, что есть, а отнюдь не в том, почему оно есть. Кажется, здесь усматривается еще один момент. Часто люди много пишущие – не от мира сего. Они заражены своим собственным видением мира. Мира ими придуманного, совсем не похожего на действительность. Эти люди – рабы схем.

Легко дать оценку придуманному, но как тяжело придумать. Да , если еще не частичку чего-то, а в целом, в комплексе всей проблемы. Просто придумывается какая-нибудь частность, да еще не по заказу – спонтанно. Но чем шире задача, тем сложнее решение и каждое добавление к ней еще одной частности увеличивает сложность решения в геометрической прогрессии. Но если в природе все просто в общем и сложно в конкретности, то здесь как бы наоборот: чем шире круг конкретного, тем сложнее решение общего. Противоречия нет. С определенного объема сама конкретность начинает терять свои качества и постепенно переходить в общефилософскую проблему. Чем крупнее последняя, тем проще решение. Когда, конечно, оно возможно принципиально.

Человеку нравится точность. Цифру он фетишизирует, он верит ей и старается свои качественные оценки и представления подкрепить для пущей убедительности именно цифрой, если не в полном виде подтасованной, то во всяком случае часто получаемой таковой, какой нужно для обоснования наперед сложившейся качественной картины. Чем меньше и значимее для него события, тем легче он вступает в сделку с совестью. Только в делах великих человек не позволяет себе такого удовольствия. Там главное – истина. Или, вернее, там главная цель – сама истина, сама правда жизни.

Любая религия, в том числе и марксистская, есть философский идеализм , настоенный на свойственной человеку мечте о прекрасном будущем и используемый дельцами в чисто эгоистических целях. Сознательно последнее делается или неосознанно – не имеет значения. Направленность христианского учения понятна любому критически мыслящему человеку. Интересует нас в нем, естественно, не та бутафория, как был создан человек и звери и кто из них вперед, а те идеи, которые позволяли тысячелетия отуплять народ и одним использовать их, а другим поддерживать первых активным участием в ритуально-культовых сборищах. Особенно тогда, когда человек устремлен, когда его эгоистические импульсы, по Кестлеру, обращаются в «интегральные тенденции» и «кровопролитие совершается во имя Бога, короля или счастливого будущего».

Они, повторюсь, элементарно просты. В основу их положена миром ниспосланная на большинство вера. По нахально откровенному признанию французского философа Мельбранша «Одни всегда готовы слепо верить, другие всегда требуют очевидности. Первые, почти никогда не пользовавшиеся умом, верят без разбору всему, что им говорят (а тем более, пишут), другие, всегда желая пользоваться своим умом, презирают безразлично всякие авторитеты. Первые «это обыкновенные глупцы и слабые умы, вторые – умы гордые и вольнодумные, каковы еретики и философы. Эти другие имеют право пожертвовать, для осуществления «великой цели», некоторой частью первых».

История говорит, что она, эта часть, как ни печально, была огромной, остается таковой и сегодня. Однако у меня здесь вызывает неудовлетворенность не появление одержимых мировыми идеями, вроде Маркса, Ленина, Троцкого, Сталина, Гитлера. Появление их запрограммировано. Обидно за народ, который под лозунгами свержения существующих идолов увлекается в борьбу, а на другой день оказывается на коленях перед повешенной над ним новой иконой. И хотя это также естественно, все же пропаганда за правильное его (народа) предназначение есть единственное, что может, кажется, способствовать обузданию одержимых.

Говорят, и те и другие, тем не менее, устремлены к новому. Но разве это тяга к иному миру материальных вещей, как самих по себе, разве она есть физическая потребность? Да, мы воспринимаем новое и пользуемся им с удовольствием, как существующим уже рядом с нами, но привержены больше миру старых вещей и, даже более, хотели бы сохранить этот мир неизменным на всю свою собственную жизнь и с величайшим удовольствием. Новое для нас хорошо на стадии детства, когда вообще всё является нам впервые и уже потому новое. Дальше стремление к новому – есть просто неуемное желание новых свежих ощущений, желаний порой не отстать, выделится среди других, по обывательски прославиться. В основе своей, из поколения в поколение всё живое совершенно четко удовлетворяется самым элементарным повторением уже известного, но только облагороженного всякой мишурой на несколько изменившейся иной материальной базе.

Можно смело утверждать, что человек был счастлив и несчастлив вчера также равно, как счастлив и несчастлив сегодня. Не новый материальный мир со всем его безумным многообразием и явным излишеством – квинтэссенция жизни, а новые, проистекающие почти целиком от возраста, человеческие ощущения. Посмотрите на себя и вы увидите, как менялись ваши взгляды, ваша философская позиция. Изменялись не столько в силу изменившихся объективно обстоятельств, а, главным образом, в силу изменяющегося вашего возрастного восприятия.

Мир живого природа организовала в целом элементарно простейшим образом и так же элементарно просто заставила его функционировать. И это как-то, хотя и с божественной удивленностью, воспринималось бы, если уникальная в основе простота не сочеталась бы с той же уникальностью в части разнообразия конкретных форм ее проявления, где рядом соседствуют ум и несусветная глупость, щедрость и непомерная жадность, правда и ложь, добро и зло, голод и обжорство, героизм и предательство, безрассудная защита ближнего и со страхом совершаемое насилие.

Вся жизнь в каких-то противоречиях. Призываем к миру, а чествуем и превозносим героев войны. Презираем склоки и сплетни в частной жизни и открыто, с чувством полного достоинства, занимаемся ими в межгосударственных отношениях. Осуждаем предательство своих и признаем таковое фактически у чужих. Делаем одно, а говорим другое. Да и вообще мало людей на свете, которые бы всегда делали только то, что хотели и о чем мечтали, хотя бы по одному – чувству страха, опасности, на худой конец, неудобства для своего Я. Лишь в критических ситуациях человек становится «сам собой» и проявляет действительную сущность в полном объеме заложенных в него природой и воспитанием качеств, в том числе и трусости. Но уже не по сознанию и анализу событий, а по внутреннему существу при полном отсутствии желания действовать вопреки своей натуре.

Одинаковые для всех рождение и смерть, и столь многообразные формы движения к последней на срединных этапах жизни в борьбе за существование!

Нужен естественный ход движения на основе признанных обществом ценностей, как продукта эволюционного его развития, отбора этих ценностей, их пропаганды и отрицания всего того, что им противоречит. В принципиальном плане мир разделен на две группы людей: честных тружеников (их подавляющее число) и тех, кто жаждет (осознано или нет – не имеет значения) использовать первых в своих эгоистических интересах. Поэтому речь здесь идет только о ценностях этого большинства. Насколько мне кажется, однозначно признанных, давно известных, вполне определенных и позволяющих абсолютно точно характеризовать любые события, любые решения и конкретные поступки людей, партий, движений. Вот и вся программа строительства, которая нужна людям.

Мы же играем в детский сад. Вместо конкретных дел огромная армия наиболее способных и природой одаренных людей (политиков и прочих государственных мужей) растрачивает силы на сочинение разного рода программ и прожектов будущего. Жизнь устроена так, что для оптимального ее течения нужно только слегка ее подправлять. Иначе сплошные зигзаги. И чем больше в одном направлении, тем сильнее затем приходится крутить руль в обратном.


ПРИРОДА И ЧЕЛОВЕК


Перефразируя Л. Толстого о похожести друг на друга счастливых семей и несчастливости каждой по-своему, в части характеристики человека я бы сказал иначе: все люди похожи в своих недостатках и различны, даже сверх, в достоинствах (способностях, знаниях, умении). Человеческие слабости, недостатки не только похожи – они достаточно ограничены по виду, очень устойчивы и, кажется, повторяются из поколения в поколение с очень маленькой их изменяемостью. Достоинства – многообразны и безграничны. От того, видимо, что первые от основы чисто физиологической, вторые от ума природного и приобретенного. Подкрепляю сказанное приведенным ниже из своих личных впечатлений.

Насколько различны характеры людей, настолько могут быть различны их мнения. Не часто ли мы информацию от храбреца воспринимаем точно так же, как таковую от самого последнего труса? И только когда обстоятельства позволяют поставить две личности рядом и попросить их дать оценку одному и тому же событию, нам известному, становится очевидным насколько же она, одна, может отличаться от другой и от нашей собственной. Почти геройский поступок превращается в заурядное движение человеческой души. Вещь, которая привела одного в изумление, для нас не представляет почти никакого интереса. Придерживаясь разных взглядов, люди имеют разные мнения даже при одинаковой заинтересованности тем или иным предметом. Представляете, что они могут представить, если один будет задет, что называется, за живое, а другой безразличен? Возникает вопрос. Как люди, резко отличающиеся по своим взглядам, делают вполне прилично общее дело? Строят его по разному, с различной эффективностью, качеством и полезностью, но отнюдь не в такой степени, в какой расходятся их мировозренческие и прочие позиции. Это многих успокаивает. А должно ли? Ведь хуже, с меньшим КПД делают, а значит выброшенные на ветер деньги. Философская примиримость – вред. Свобода нужна, но в меру. Дело, конечно, обязывает и дисциплинирует. Но не всех. Встречаются люди с такой гнилой философией, что она разъедает их, как ржавчина железо. Такие люди годами, десятилетиями не могут найти себя и занимаются абсолютно бесполезной для общества работой.

Не наличием ли такой категории определилась бюрократическая карусель, что захлестнула нашу страну в 70-е годы? Ведь если бы не было исполнителей, если бы люди не были воспитаны и подготовлены к никчемному труду, то, вероятно, никакие глупейшие постановления партии и правительства не могли привести к той ситуации: просто ее некому было бы создавать.

Вместе с тем за всю свою жизнь не встречал ни одного крупного ученого, ни настоящего большого руководителя, которые бы проявляли хоть малую толику бюрократии. Бюрократизм должностного лица – это верный признак или малого ума, или низкой компетенции. Самодурство еще могло иметь место, но никак не бюрократство. Интересно, что самодурства тем меньше, чем чаще руководитель встречался с прямыми исполнителями, способными сказать правду, не взирая на должностное положение начальника.

Не зная уровня компетентности человека, его честности, можно ли из его «одобрямс» сделать какой-либо вывод? А ведь таким образом писались и пишутся вагоны всяких заочных заключений по законам, положениям, стандартам. С известной легко сочиняемой фразой «Замечаний нет» 99% согласий выбивают любое обоснованное заключение самого знающего специалиста. Не зря в здоровом деловом мире установлена практика очного оппонирования, когда перекрестными вопросами сразу выявляются разные соображения, которые просто нельзя принимать во внимание, как бы внешне эффектно они не представлялись. В серьезных делах оппонент всегда был только консультант, а решения технических советов носили рекомендательный характер. Окончательное решение оставалось за тем, кто ответственно отвечал за дело. За разработчиком, главным конструктором.

В годы нашего тоталитарного государства мы умудрились и эту очевидную истину поставить с ног на голову и стали решать всё методом подсчета голосов, числом положительных и отрицательных заключений. Получили, конечно, быстро то, что и должны были получить. Сделали еще один вклад в общую «копилку» развала экономики страны.

А метода голосования, о которой я уже упоминал. Когда не известно, кто конкретно стоит за тем или иным голосом: честный или вор, работящий человек или бездельник? А любая, угодная власти пропаганда?

Пропагандисты не врут. При советской власти они печатали и говорили о том, что нужно и можно, не пропуская ничего из «нельзя». Сейчас пишут и говорят (как у них) всё. Внешне, безусловно, красивее, корректнее и объективнее, но не менее тенденциозно. Способы хорошо известны. Мнение десяти преподносят, как мнение тысяч. Говорят больше о тех, кто за и меньше о тех, кто против. Акцентируют внимание на плюсах и замалчивают о минусах. Или, например, призывают, как американский президент, запретить противопехотные мины – акт прямо миротворческий! Будто у всех одна пехота и убивать одним способом прилично, а другим нет. Когда научимся все не воспринимать всякую чушь и ложь, от кого бы и когда бы они не исходили?

Человек слаб, даже большой, даже тобой уважаемый. Петров рассказывает про Иванова, что тот делает неправильно: рассчитал конструкцию только на активную нагрузку без учета собственного ее веса, который соизмерим с первой (и судя по всему, он ему об этом уже сказал). Через час приходит Иванов и спрашивает в полуутвердительной форме: Как Вы полагаете, в этом конкретном случае при расчете ведь нужно учитывать собственный вес. Достаточно большой, наверное, будет иметь значение? – Я тоже так полагаю, – заключает Иванов. О том, что Петров ему подсказал, – ни слова.

Докладываю директору завода о ходе монтажа объекта. Говорю о трудностях, о том, что наши люди там здорово работают, не считаясь со временем. Директор дает согласие на их поощрение. Назавтра мой непосредственный начальник между прочим замечает, что был у директора и добился издания приказа о поощрении.

Предложение (весьма нестандартное) исходит полностью от конструктора. Мне о нем хорошо известно из рассказа коллег. Через несколько дней руководитель того конструктора докладывает Главному о разработке. Получается: он не только активно поддержал идею своего конструктора (чего не было), но даже чуть ли не ее автор.

Ловлю себя, что и сам не раз, может разве более тонко и хитро, чего-то умалчивал, не договаривал в ублажение своего Я. Человек слаб. Слава Богу, когда в житейских мелочах. Но! Не зря говорят, что плохие идеи умирают с уходом их авторов.

На заре эпохи автоматизации, когда она еще была больше модой, чем потребностью, мы активно ею занялись, под лозунгом «Даешь блюминг-автомат». Занялись на стане, явно не приспособленном и не отвечающем в то время данной постановке задачи по своему технологическому существу. Как у всякого крупного дела были у него авторы, были и решительные оппоненты. Но первые больше начальники, вторые их подчиненные. На автомат мы истратили десяток, не менее, лет и миллионы государственных денег. Еще один десяток лет, правда, все слабее и слабее, защищали красивую идею, хотя практически ничего не работало по задуманному плану. Отказались от нее после того, как ушли с завода все ее главные авторы. Но если их, кого из живущих, спросить – они и сейчас будут отстаивать свои прежние позиции. Подтверждение сему попавшая мне недавно свежая книжка одного из активных участников той эпопеи, которая прежде чем оно станет уделом всех, кого может и должно касаться. Расчет на легковесное реагирование, осознанное, а не формальное признание чего-либо, даже однозначно полезного, большим коллективом людей – есть крупная ошибка, в психологическом плане, любого руководителя. Но и вариант распространения посвящается памяти других конструкторов и ученых – создателей этого неработающего в автоматизированном режиме первого блюминга 1300.

Человек одержим собственной идеей! Психологически каждый, если не совсем считает, то во всяком случае настраивает себя на особую значимость и полезность своей работы. Но какова дистанция, когда на одном полюсе действительность, а на другом одно воображение, бесполезность и даже вред? И все трудятся.

Заметим, к слову, что всякое новшество воспринимается на первых порах одиночками и требуется немалое время, нововведения под начальническим нажимом, что отчасти имело место в нашем случае, прямо хотя и возможен, но косвенно, чаще всего, также вреден для всего дела.

Иные товарищи здорово умеют рассказывать про свою работу. Про то, как они в поте лица трудились, выполняя ее. Слушаешь, слушаешь, потом спросишь: а сделано то, все-таки, что? И оказывается – ничего не сделано. И начинается такое же длинное пояснение, почему ничего не сделано. Так происходит почти всегда, когда вам начинают втирать очки рассказами о процессе работы, а не ее результатах.

Почему необходимость в корректировке каких-либо планов, ранее имевших место договоренностей, обещаний порой объясняют разными «объективными» обстоятельствами и почему у одних такое чуть не норма, а у других – редкое исключение? Потому, что одни умеют работать, а другие нет. И это неумение прежде всего заключается у них не в самом неумении чего-либо исполнять, а в неспособности предвидеть ход событий.

Люди бросаются выполнять указание по первому сигналу вместо того, чтобы сначала подумать и пробежать всю цепочку возникающих при любом деле «да» и «нет». Каждый, вероятно, в обычной жизни ловил себя на такой непродуманности, например, при ремонте, строительстве. Затем рассчитывался за нее переделкой сделанного ценой затраты в два раза большего времени, чтобы поставить на место уже полностью собранной машины одну забытую при этом детальку. Тут люди, конечно, не оправдываются, а кроют себя соответствующими случаю известными словами. На службе же считают чуть ли не долгом ссылаться на «объективные» причины.

Постоянно слышу критику в адрес начальников по поводу неправильных их действий. Затем довольно часто устанавливаю, что действие-то проистекало от проблемы, полностью относящейся к компетенции критикующего, да и проводилось в его присутствии. Так не есть ли эта критика в собственный адрес. Не сообразил, не доказал, не убедил, а то и не оспорил, испугался, а потом начал размахивать кулаками и жаловаться на кого угодно – не на себя.

Способность валить вину на всех, кроме себя, у нас у русских удивительна. Вы мне так сказали сделать, я и сделал. Так делали раньше или так сделано у Петрова. Не выдержишь, спросишь иногда у такого ссылающегося на дядин авторитет: А что, если я попрошу тебя пробить вот эту стену головой: Петров раз проломил. – Нет. Не пробить. – Ну и не ссылайся тогда на чужой авторитет. Слушай советы, а принимай решение сам, думай своей собственной головой: чужая не крепче. Поразительно и второе свойство российского человека – придавать значение форме чего-либо, а не содержанию. О чем, кстати, очень образно писал Шаляпин. В наши же годы сплошного повального голосования «За» оно превратилось почти в болезнь. Согласны слушать любые нелепости, лишь бы они были правильны по форме, соответствовали принятым процедурам. Согласны и выполнять их.

Но исполняли много формально. А почему? Да потому, что исполнять так легче, проще и безответственней. Или знали, что плохо, знали, что ничего полезного не состоится, а все-таки делали. Не сделав, надо отвечать, показать, что без этого исполнения наша работа улучшилась, по крайней мере, не ухудшилась. Показать трудно, особенно для больших систем, перевод которых из одного состояния в другое – штука не простая. Следовательно, и не очень просто доказать целесообразность отказа от выполнения глупого указания. Куда проще продействовать по приказу, прикрыть тем собственную плохую работу еще и ссылкой на выполнение требований вышестоящего руководства.

Прежде чем лечить ( в буквальном и переносном смысле), надо бы всех больных пропустить через психологический практикум и разбить их на несколько категорий. Среди них есть такие, которым достаточно одного слова, что они здоровы, и они тут же таковыми станут. Есть сомневающиеся, которых надо убеждать. Есть верящие – их только и можно лечить так, как нас лечили, лечат и, пока не поумнеем, будут пытаться лечить дальше.

Всем нам нравятся удобные люди из тех, кто беспрекословно выполняют указания и беспрекословно бросаются на любую даже бессмысленную работу. А знаем, что производят хлеб и металл и, тем более, изобретают и создают новые полезные вещи люди другого склада: вздорные, спорящие, с которыми нужно обращаться осторожно и заставлять убеждением, а не приказом. Но мои современники воспитывались на философии нетерпимости к инакомыслию и недостаткам других при много большей очевидности своих собственных.

Упрямство, не упорство – черта характера малоприятная. Однако, какая разница в проявлении этого качества у разных людей. У одного она на грани искусства, когда человек в защиту своей позиции, может и неправильной, выдвигает всё новые и новые доводы и удивляет нас изобретательностью и заставляет активно думать: возражать или соглашаться, превращая упрямство в умный спор. В другом случае упрямство обращается в тавтологическую защиту чести мундира и вызывает у оппонента одно раздражение и чувство неловкости за человеческую ограниченность. Ну, не глупость ли в ответ на вполне здравую критику защищать свою позицию, как это делал один директор, ссылкой на то, что его институт «наиболее полно и всесторонне изучает охотничье-промысловое хозяйство страны и располагает для этого обширной научной информацией и громадным заделом во всех отраслях».

Человек по природе собственник и эгоист в хорошем смысле этих слов. Свое родное ему всегда ближе, хотя бы из-за свойства самосохранения и защитной на него реакции. Он готов приложить неизмеримо большие усилия для удовлетворения собственных желаний, чем тогда, когда точно такое же вершится под давлением или по инициативе другого. Если таковое делается только для себя, только в рамках личных, никого не затрагивающих интересов – нормально. Совсем другое, если подобный образ действий касается общества, группы людей, их интересов. Здесь свобода «творчества» должна быть ограничена, уровнем возможностей и способностей конкретного человека. Коллективные заботы требуют оптимальных решений и, в пределах определенной, связанной решением группы людей, право принимать их должно быть предоставлено только наиболее способным, вплоть до полного ограничения по отношению к тем, кто не может требуемое сделать удовлетворительно. Понять подобные ограничения нормальному человеку психологически трудно. И здесь, пожалуй, мы сталкиваемся с одной из труднейших задач, которую приходится решать руководителю коллективной работы, памятуя, что «самая надежная опора любого правления – личные интересы».

С одной стороны надо бы предоставить каждому максимум самостоятельности для его совершенствования и профессионального роста. С другой – лишить его такой возможности с тем, чтобы обеспечить наиболее верные действия, к которым подготовлены только единицы. В инженерной практике больших творческих коллективов трудно определить, что важнее в руководителе: его чисто инженерный талант или умение своевременно и максимально безболезненно отвести исполнителя от творческих поползновений, не обрекая его на полный отказ от самостоятельности.

Наиболее эффективно данная задача правильного восприятия действительности с учетом общественных интересов решается в молодом возрасте специалиста. Поэтому очень важно, чтобы он в годы своего становления попал в руки умного руководителя (особенно это касается людей менее способных и менее по природе самостоятельных, по характеру ведомых). В противном случае приобретенный когда-то «чужой» опыт становится собственным, не прошибаемым уже никакими мощными аргументами. И тогда, дабы не убить в человеке достоинство и поддержать его форму, надо предоставлять ему для проявления самостоятельности работу, во-первых, по силам, а, во-вторых, такую, в которой сделанное им ниже возможного приносило бы минимальный ущерб общей задаче движения к цели.

Эгоизм многообразен. Иногда выливается в такую форму, что от него просто невозможно отделаться. Родственники в корыстных целях ( может и от непонимания) годами, десятилетиями эксплуатируют имя своего родного – погибшего Героя, заботясь при этом не столько о его памяти, сколько о своем фактически участии в прославлении имени. Другой случай. Заболел человек, заболел серьезно. Близкими, по чьей-то из них инициативе, начинается кампания по сбору средств для лечения. Задействованы радио, телевидение, расклеиваются объявления. Открывается банковский счет. На нем, объявляется, – сотни тысяч рублей и валюты. О судьбе одного – забота целого города! А многим другим, может даже рядом с этим молодым человеком, лежащим? Каково им? Для них нет и рубля. Ну, как тут вести себя в такой ситуации? Не участвовать, не помочь – плохо. И участвовать вроде негоже. А что творило окружение президента ( проповедовавшего нам лечение в районной больнице) в связи с его операцией. Стыд, срам перед здоровыми. А перед больными, обездоленными, погибшими и умирающими? О меркантильной стороне не говорю. Хотя ведь истрачены, наверное, на всё миллиарды.

Человек воспринимает окружающий мир истинно согласно своему в данный момент настроению, настрою своей души. Он по натуре тенденциозен. Настрой на прекрасное – всё воспринимается в розовом цвете, внимание в восприятии и в передаче акцентируется на красивом, приятном. Настрой на мрачное – наоборот, но также тенденциозно. В доказательствах и обоснованиях своих поступков, действий он также односторонне подает информацию. Если требуется что-то принять – только плюсы предлагаемого. Если отторгнуть – один негатив и ничего положительного. Среди данных крайностей может иметь место и некая объективность, даже сверх объективность – это когда начинают проповедовать ее, отвергая всё субъективное, причины и следствия тех или иных событий и оставляя на вооружении одни только факты, что также плохо. Настрой на определенную волну, безусловно, в пределах главных определяющих черт характера, часто проявляется самым нелепым образом.

Особенно подвержены сему политики, журналисты и другие подобной категории люди, призванные по роду деятельности заниматься пропагандой и обращением масс в какую-либо веру. Тенденциозность их слов иногда умопомрачительна и достигают они прямо противоположного ими желаемого. И это тем более дико, что делается так не от настроения духа, но часто совершенно осознано. Глупость же воспринимается «хорошо» только в ажиотажной обстановке бунта, когда масса становится стадом, идущим туда, куда его гонит пастух.

Радио и телевидение преобразили мир. Они ликвидировали эффект обратной связи при прямом общении людей и сделали мир циничным. Позволили одним – произносить и показывать для миллионов и от их имени любые пошлости. Другим – их воспринимать, издеваясь, смеясь и скабрезничая над услышанным и увиденным. И, в силу свойственной многим ограниченности, быть убежденным, что всё в мире также лживо и ничего в нем нет прекрасного. Эти гениальные изобретения человечества – уникальная находка для политиков.

Политика – необходимое, но гнуснейшее в глазах нормального человека занятие. При всех даже самых нужных обществу ее делах она построена на повальной лжи, обещаниях, одностороннем освещении фактов и такой же односторонней критике, устрашении и наказании. Причины сему явлению не нужно искать в каких-либо специфических особенностях, характерных чертах политиков. В общем плане они такие же, как и все остальные стремящиеся к чему-нибудь люди с их жаждой власти, целеустремленностью и желаниями собственного благополучия. Разница в другом – в масштабности задач. Трагедия многих политиков, особенно, в переходные периоды истории, заключается в том, что они взваливают на себя непосильный воз и, попадая в цейтнот, становятся объектами прямой спекуляции ближайшего окружения, эгоистически их подталкивающих к внесистемным решениям и поступкам. Достаточно четко проявляется общая лозунгово-политическая направленность действий власти. Конкретные же результаты как были, так и остаются функцией естественного хода истории.

Чрезмерно глобальные желания руководителя не могут быть быстро выполнены из-за неадекватной им реакции общества, его инерционности. Политик, как и любой человек, жаждет скорого, во всяком случае, в пределах его жизни, воплощения своих замыслов, а они не отвечают духу и настрою подопечных. Чем большего он хочет и чем более он одержим переделкой мира, тем дальше его желания расходятся с действительностью и тем в большей степени его поступки подпадают под известное Гегелевское изречение: люди хотят одного, а получают совсем другое. Формула не безупречна и касается, пожалуй, действующих вне опыта политиков. Но как не странно именно они остаются в памяти, ибо толпу больше всего впечатляет скоротечные процессы бойни, пожара и разрушения.

Дипломатия, где вроде царствует интеллект, – естественное упражнение умов, направленное на поддержание статус-кво такого уровня неопределенности и напряженности, которые бы гарантировали возможность длительного и более или менее эффектного в глазах народа, а больше, конечно, правительства, подобного упражнения. Когда же надо действовать дипломатия кончается. Остается сила.

Человек тяжело увязывает причины и следствия, касающиеся собственного Я. Но знать должен, что неприятности, доставляемые ему, есть плата за его дела и она редко бывает меньше дел. Легко играя, но не умея и не имея способностей посмотреть на себя со стороны, человек доводит игру порой до полного абсурда. Он уже виден всем, а человек упрямо продолжает тащить себя в болото, увязая в нем всё сильней и сильней. Легко не допустить ошибки ( почти так же, как и сделать ее) – исправить же трудно, а то и совсем не возможно. Бог не вытаскивает нас из беды. Это не отвечает его проекту устройства мира. Он посылает человеку испытание, иногда совсем не соответствующие ожидаемому им наказанию за содеянное. Каждый волен жить и вести себя как ему хочется, но учитывать возможные ответные шаги со стороны тех, кому оно может не понравиться.

В жизнь не вписываются никакие общие правила. Ложь недопустима, но люди лгут и каждый имеет право на неправду, хотя бы до тех пор, пока неправда касается самого субъекта и тех, кому она выгодна и приятна, и даже тогда, когда она может быть демонстративно отвергнута в силу достоверной известности ее непреемлющими. Врут все, разве по разному и в разных объемах. Правда, есть «святая» ложь. Это та, что касается одного и даже юридически не доказуема. Но, как только делается достоянием двух, а тем более трех, – она может превращаться в унизительный фарс для лгущего. Не зря говорят, что ложь должна быть до нахальства откровенной. Нормально же можно гордо отрицать лишь то, о чем ты думал или что делал один, хотя последнее не очевидно.

Люди, для которых чуть ли не главное – здравый смысл, собственное самоуважение и достоинство, плохо вписываются в общую систему установившихся взглядов и мыслят с большим упреждениям событий. Они воспринимаются, как критиканы, не нравятся своим верховным работодателям и не назначаются на высокие посты. Вместе с тем, будучи плохими политиками, в конкретном деле оказываются неплохими тактиками и умеют добиваться, и вполне быстро, своих целей и нужного им конечного результата. Умеют уговорить начальство, пользуются его доверием и привлекаются на решение крупных проблем. Как это можно объяснить? В первом случае – они не имеют желания взять на себя властные функции и ответственность и потому проявляют неконструктивный критиканский дух. Во втором – они их берут, берут с удовольствием и желанием довести им импонирующее до конца.

Мы поражаемся предсказаниям разных астрологов, хотя в принципе в них нет ничего таинственного. Все они основаны на хорошем знании истории прошлого и ясном понимании неизбежной повторяемости всего на основе закона цикличности и краткости существования всего живого. Изменяется уровень изобретений, открытий. Воздействие их на человека, впечатления от них одинаковы как в средневековье, так и сейчас. О чисто психологических моментах поведения человека, о том, что относится к категории его страстей (власти, деспотизме, добре, зле) – не говорю. Меняются формы проявления, суть же их не подвержена даже закону медленной эволюции. В этом смысл неразгадываемой тайны жизни. Будущее в общем плане (без частностей, без фона) будет копией прошлого и настоящего. Таким же неизменным, как жизнь пчел и муравьев, меняясь в чем-то, остается для нас в привычно-восхитительном постоянном виде. И если бы кто-нибудь более разумный посмотрел со стороны, то он увидел бы ее ничем не отличающуюся от того, что испытываем мы, взирая на муравейник, к которому подвигаемся, уподобляясь все больше и больше, бессмысленно бегающим взад и вперед и чего-то тащащим муравьям. Все неизменно. Микродвижение пешком и на лошади превратилось лишь в макродвижение на самолете, который завтра заменит какой-нибудь звездолет. Нужно заразиться жить сегодняшним днем, а не будущим. Жизнь должна обрести форму спокойного течения.

Человечество равнодушно относится к одиночным творениям отдельных своих собратьев, будь они больше, чем талантливы и даже уникальны. Кто помнит автора знаменитой Марсельезы Руже де Лиля, сочинившего ее в час великого просветления ума и необычайного воодушевления? Кладезь народной мудрости бесчисленного числа творцов, определяющий течение жизни, ее неписаные законы существования, остается втуне и не вызывает ни нашего удивления, ни благодарности. Но с огромной помпой общество превозносит многотомные труды посредственности и с тем большей, чем быстрее они затем канут в вечность и будут забыты. Человеку нравится внешняя грандиозность событий, их масштабность, объемы и сопровождающий шум. Особую силу им придает сопутствующий трагизм жизни, преждевременная смерть известной личности, массовые убийства, войны, революции.

Предсказания возможного, иногда с весьма высокой степенью его вероятности, а, следовательно, и убедительно-доказательного, не имеют никакой цены и остаются почти незамеченными. Но стоит ему свершиться, как кучей любителей сенсаций оно моментально извлекается из памяти и начинает превозносится и тем сильнее, чем известнее в свое время было имя автора предсказания, чем не стандартнее была его судьба. Обычному рядовому человеку нравится жизнь размеренная без излишних коллизий и потрясений. Производит же на него впечатление, особо сильное, как раз то, что делается вопреки его естественным вкусам.

В массе люди пока были и будут еще долго безликой толпой. Поведение их лимитируется страхом и его главной производной – здравым смыслом. И чем в большей степени они руководствуются данной нормой, тем охотнее идут на бунт, как только кто-нибудь возьмет на себя риск освободить их от чувства страха и близко ожидаемой ответственности.

Страх и безразличие – две категории, препятствующие человеку действовать в интересах дела и в полезном для него направлении. Страх многообразен: от прямой боязни за свою жизнь – свойства всего живого – до мелкого подхалимства и поддакивания там, где надо бы проявить гордость, достоинство и честь. Также и безразличие: от простой беспринципности до обыкновенной обывательской лени, а посредине между ними мещанской скромности, «интеллигентности», допускающих одностороннее безответное хамство.

Массы делают революцию, народ сознательно делает свой выбор – пока, к сожалению, циничная демагогия. Народ может быть увлечен кучкой одержимых или мошенников, увлечен популистскими лозунгами, привлекательными для тех, кто не умеет и не хочет работать. Как раз эта категория людей в первую очередь образует толпу и является фундаментом, на котором строятся планы жаждущих захвата власти. Толпа очень пластичный материал, элементарно приобретающий любую форму. Ее главный катализатор – низменные страсти. Критическая ситуация – и недовольство выплескивается через край при самом малом дополнительном воздействии со стороны.

Алогизм. Если гений – то должен был предвидеть, а не предвидел, значит никакой не гений. Но ведь сумел увлечь, значит знал, как сделать, значит соображал и действовал не без умысла. Действовал обдуманно.

Обезличенная форма представления информации широко применяется в технике и науке, дабы подчеркнуть тем полную подчиненность (даже в случаях исходящих от конкретного лица) принимаемых решений и действий четким законам физики и математики, их абсолютную от последних зависимость, незыблемую правильность, объективность и обоснованность.

С каких-то пор такая форма, или ее разновидность – изложение чего-либо от третьего лица, стала применяться и политиками, а это совсем другое. Тут нет строгих законов и теорий, тут есть измышления человека, его личные представления. Они выливаются в плохо воспринимаемую субъектом дидактику, которая не увлекает, не мобилизует людей и не обращает их в желаемую веру.

Человек задает дурацкие вопросы, не воспринимает очевидное отнюдь не от глупости и лени: от нежелания поставить себя на место того, кому они на самом деле адресуются. Сделай он последнее, и многое бы ему сразу стало ясным и понятным.

Чувство собственного достоинства – один из критериев, характеризующий работу человека и удовлетворенность от нее. Но человека – павлина, хотя и обладающего таким свойством, больше интересует внимание к своей особе, чем любой другой вид деятельности.

Принципиальность людей иногда удивительна. Видимое неудовольствие у человека вызывает даже, если случайно назовешь его Георгием вместо Григория. Как можно путать: Григорий – имя!

У здорового нормального человека есть одно грандиозное, ничем непревзойденное преимущество – возраст. Ни слава, ни богатство, все прочие человеческие устремления, влияние и власть – не могут забить чуда прежних лет. Истинно чуда, ибо в какой бы эпохе человек не рос и в какие бы тяжелейшие годы не жил – они, прошедшие, всегда лучше, приятнее, красивее лет теперешних, насколько бы внешне более благополучнее последние не были. Почему первые страницы любой книжки на мемуарную тему читаются со значительно большим интересом, чем последние? Не потому, что первые, а потому, что в них начало жизни. Новое по ней движение, новые подходы, ошибки, авантюризм молодости… В зрелом возрасте, а, тем более, в пожилом, этой прелести нет. Самые мощные аккорды данного периода есть –фактически уже этап столкновения с другими молодыми силами.

Цель жизни – сама жизнь. Счастье – жизнь вне ожидания. А если ожидания то такого, которое само по себе уже удовольствие. К примеру, свидания с любимой. Счастливые часов не наблюдают, наверное, отсюда.

Разным возрастам свойственно разное восприятие действительности. То, что раньше возмущало и раздражало, под действием времени и способности человека забывать плохое, делает его к нему, по крайней мере, равнодушным, а часто вызывает даже добрые воспоминания. Рассказы же о тех прежних событиях воспринимаются поколением молодых порой совсем с восхищением. И, наоборот, многие события современности, к которым молодые относятся, как к нечто вполне естественному, критикуются старшими. Такова психология человека, продиктованная невозможностью повторить, возвратиться в прошлое. Отсюда, должно быть весьма осторожным в оценке действительности. Она лишь наши представления о ней с высоты теперешней колокольни.

Время безвозвратно, а потому бесценно. Растрачиваем его безобразно. Большинство живет в пассивном ожидании, с огромным недоиспользованием своих возможностей. Общество от этого не дополучает, не дополучает и субъект. Проходят годы, человек спохватывается: надо бы…, а уже поздно. Когда-то мне, да и многим моим сверстникам, казалось, что начальство всё может, но не хочет. Сначала я так думал о своем прямом руководителе, потом о главном конструкторе, директоре и т. д. Ошибочное впечатление, начальство может, но не всё. На него требуется давление снизу, требуется активная позиция и начальника и подчиненного, и что важнее – еще вопрос.

Монтень призывал к высочайшей осторожности в оценке поступков людей, тем более, в их осуждении и наказании. Но следует быть умеренным и в похвале. Человек в принципе играет самого себя и это ему ничего не стоит. Хвалят его за самоотверженный напряженный труд. В действительности же всё, что он делал, так только то, что получал от работы удовольствие потому, что давным-давно из чисто утилитарных соображений придумал не тратить страшно короткую жизнь на ожидание конца смены, завтрашнего дня, получки, нового года. Говорят, человек что-то сотворил или построил, но ведь в мире бесконечности – это ноль. Да и сам он порой гордится не тем, чего сделал действительно весомого, а тем, как однажды победил начальника – педанта, доказав ему, что 2 C 2 = 4; убил 20 лет на то, чтобы сделать достоянием всего завода какую-нибудь, очевидно целесообразную и выгодную для последнего, простейшую муфточку. Или, несколько из другой оперы, но на ту же тему. Ругают человека за его зловредный характер, в то время как сам он точно знает, что вся его зловредность абсолютно без злого умысла, без личностной неприязни, а только в интересах дела, одного дела.


Любознательность, свойственная почти всем в детстве, к сожалению, многими теряется с возрастом. Меня природа наделила этим качеством на всю жизнь и я благодарен своим родителям и их предкам. Обладать им – значит иметь возможность получить от жизни дополнительное ничего не стоящее удовольствие, особо, от способности людей делать то, что не умеешь сам.

Не обладая даром рисования, я одинаково восхищаюсь картиной художника и заурядным рисунком приятеля: меня поражает в них не сам объект, а непонятная недостижимая для меня способность к его изображению движением управляемой мозгом руки. Наслаждаюсь не только самой музыкой, но и уникальным талантом автора запечатлеть ее в своей голове, а затем переложить на бумагу в виде ничего не говорящих мне нотных знаков. Произведение гения также для меня впечатлительно, как и двухметровой глубины шурф полуметрового диаметра, однажды увиденный в тайге и выполненный, мне сказали, геологом за 40 минут. Попробуйте – не выкопать, а просто залезть в такую ямку! Поражает умение сварщика варить потолочные швы, бульдозериста – идеально планировать площадку протяженностью в сотни метров, лекальщика – с изумительной точностью вручную подогнать детали друг к другу по их привалочным поверхностям. Покоряет умение человека петь, рассказывать, кроить, шить, вязать…

Миллионы умнейших и даже увлеченных чем-либо людей остаются равнодушными ну, например, к изобразительному искусству или, скажем, к серьезной классической музыке в то время, как другие восхищаются ими и не могут буквально без них жить. Правда, среди последних кое-кто живет тем не совсем бескорыстно. Развивая эту мысль можно прийти к выводу, едва ли не соответствующему действительности.

Многие виды человеческой деятельности весьма далеки от реальной потребности той части человечества, что производят для нас блага. Пекут, ткут, добывают нефть и варят сталь. Люди, занимающиеся, будем называть, «специфическим» трудом, при определенном их количестве, начинают работать только на себя, удовлетворяя взаимно собственное узкокастовое тщеславие и вовлекая дополнительно в свой круг легко подверженных моде молодых представителей. А зарабатывая себе на пропитание, живет им уже в буквальном смысле этого слова. Сами для себя пишут, сами друг друга читают, так же восхищаются, критикуют, и образуют вполне замкнутую область, из которой ничего не выдается. В нее только поступает, чтобы кормить и одевать всю живущую там братию. Кому это еще надо? Другой – государевой братии. Скорее всего – для прославления власти.

Критическая часть прессы воспринимается порой с большим интересом и эмоциональностью, чем ее позитив; отрицательные явления жизни потрясают неизмеримо сильнее, чем процессы созидания. Это потому (в дополнение к ранее сказанному), что и в одном и в другом случае первые всегда эфемерны, легки для восприятия и внешне эффектны. Конструктив и созидание, наоборот, растянуты во времени. Результаты их либо спорны, либо отнесены в будущее, и прежде, чем оно настанет, мы так насмотримся и наслушаемся на начальных и последующих этапах, что до того, как порадовать своим концом, они успеют нам надоесть.

Перечитываю всё написанное и прихожу к выводу: ничто, никакие перестроения не сделают жизнь разумнее. Рациональность ее – функция времени и культуры. Сократить время – это бросить все усилия общества на планомерное медленное, но упорное, повышение культуры его людей. А пока....

Наша трагедия в нашей почти обреченности вечно кого-то догонять. В разрыве: между уровнем нашей культуры и уровнем достигнутой мировой; между желаниями и возможностями; между информацией, которой владеем, и той, которую способны переварить.

Наши трудности не столько от сложных задач, сколько от сознательной устремленности чиновничьего аппарата утопить их в сложности. Расписать всё сверху до последней запятой и, упаси Бог, дать возможность чего-нибудь решать нам с вами. А это в свою очередь от того, что мы сами как были быдлом, так им и остаемся в силу повальной трусости и лени, а последнее время еще и массовой беспринципности.


Кладезь человеческой мудрости ограничен. Он, еще раз позволим себе заметить, почти неизменяем в своей основе. Изменяется лишь фон материального мира. Всё же, что касается духа человека, многократно повторяется с поражающей нас стабильностью. Люди мыслящие априорно так же ошибаются, как ошибались и ранее, а на основе опыта как делали, так и делают открытия и вершат полезные дела. Плохое и хорошее, правильное и ошибочное сопровождало и продолжает сопровождать нас с одинаковым постоянством.

Мы допускаем возможные исключения и отклонения от выше сказанного, хотя бы в силу многообразия человеческой натуры. Однако нас на кривых, определяющих движение, не интересуют их крайние редкие и потому случайные значения. Природа подталкивается ими, но строится так, как хочется большинству ее составных частей. Задача человечества научиться, как можно быстрее воспринимать информацию выборочно, отбрасывая глупости, предвзятости и явную ложь. Задача сделать данное понимание мнением большинства, дабы оно могло занять место достоверной выборки в центральной части этих кривых для эффективного и планомерного воздействия на события.

Только познав правду мира в подавляющем числе, мы будем в состоянии более нормально в нем жить. Впрочем, может быть и этот мой призыв есть очередной пустой звук в океане человеческих желаний и страстей.


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. СПЕЦИАЛЬНАЯ


Движение человека по жизни, в каком бы направлении и каким бы изменениям он ее не подвергал и каким бы образом в ней не уживался, сопровождается принятием им огромного числа предшествующих действиям всевозможных решений, начиная с покупки пищи, одежды, жилья и кончая желаниями переделать мир, обрести власть или к ней пристроиться. На Руси в силу, видимо, особого склада ума и характера наших людей эти решения принимались и продолжают приниматься в большинстве своем сверх бестолково, без должной оценки всех сопутствующих делу факторов и ожидаемых последствий.

Вот почему нижеприведенное, первоначально написанное только для конструкторов, я решил поместить здесь и представить вниманию более широкого читателя. В практике конструкторской работы по упомянутым причинам допускаются также определенные упущения и даже грубые просчеты, но в этой сфере вопросы принятия решений и анализа причинно-следственных связей, хотя бы в теоретическом плане, возведены в ранг основополагающих принципов, вне которых считается просто немыслимым процесс созидания чего-либо полезного. Полагаю, что многое из чисто конструкторской методологии решения задач будет не бесполезным в других областях применения человеческого ума и опыта, в том числе в обычной жизни. Настолько в рамках генеральных принципов кажется мне общей по процедуре движения к любой цели полезность большой части тех норм и правил, о которых пойдет речь ниже.

Я помещаю данный материал в полном его объеме, лишь с выделением более мелким шрифтом того, что может представлять интерес для подготовленного читателя.

Заранее предупреждаю, для того, чтобы материал был прочитан сразу с большей пользой и пониманием теми, кто не имеет прямого отношения к технике, постараться заменить в нем часто повторяющиеся слова (конструктор, исполнитель, заказчик, проект, изделие и др.) на соответствующие им, более читателя устраивающие и подходящие к его профессии или интересам, например: на начальника и подчиненного, политического деятеля и обывателя, продавца и покупателя, товар и т. д.

Предлагаемые соображения и рекомендации составлены на основании работы в области проектирования оборудования станов горячей прокатки. Они не отражают всей полноты проблем, связанных с проектированием названного оборудования. В них акцентируется внимание главным образом на тех вопросах, что относятся к принципиальным представлениям о характере конструкторского труда, его специфике и основных к нему требованиях, а также на тех моментах, что являются следствием наиболее часто встречающихся при этом недоработок и ошибок.

Соображения и рекомендации в основном касаются общих подходов, общих решений и, хотя базируются на частном опыте проектирования станов горячей прокатки, будут в чисто технической их части не бесполезны, надо полагать, применительно ко всей отрасли индивидуального производства, а в какой-то части и машиностроения в целом.


ОБЩИЕ СООБРАЖЕНИЯ, ЗАМЕЧАНИЯ, СОВЕТЫ


Конструкторское решение

Проектирование – процесс, в котором на основе знаний, опыта и способностей конструктора производится поиск и детальная отработка оптимального решения поставленной задачи, такого решения, которое при действующих в данный период известных ограничениях (временных, ресурсных и др.), отвечает трем главным требованиям: обладает новизной, полезностью и простотой.

Новизна, как таковая, в принципе здесь не является самоцелью, если будут обеспечены две остальных категории решения: полезность и простота. Однако при определенных условиях она может быть вполне желаемой его характеристикой, например, когда стоит вопрос о создании конкурентоспособной продукции, в рекламных целях для более эффективного воздействия на потенциального заказчика, для создания обстановки авторской увлеченности проектом, ускорения тем самым разработки и повышения ее исполнительского уровня и т. д. Но даже и при этом она не должна достигаться в ущерб основополагающим качественным показателям продукции, о чем в развернутом виде будет сказано ниже. Принятию решения должно предшествовать прежде всего установление упомянутых ограничений и их тщательная оценка.

При традиционных решениях действующие ограничения обычно отрабатываются жизнью и фактически учитываются как бы автоматически (технологические возможности предприятия, уровень эксплуатации, ее требования и т. д.). Совсем иное, когда приходится заниматься нестандартной (необычной) задачей. Тут вне оценки ограничений на ее решение можно не только получить не совсем оптимальный вариант, но и привести дело к полному краху. Например, весьма пригодный для современного завода сложный агрегат с автоматическим управлением окажется абсолютно не приемлемым для какой-либо сельской мастерской, хотя и будет приспособлен к выполнению требуемых операций в полном соответствии с заданием. Правда, довольно часто потребности покупателя совершенно искусственно формируются давлением корпоративного рынка и созданной им "модой" на сложнейшую технику, даже там, где она очевидно претит интересам конкретной личности и конкретного общества. Но это, кажется, выходит за рамки чисто технических проблем.

Решение должно отвечать здравому смыслу, который импонирует любому здоровому умному человеку, базироваться на минимуме общечеловеческих затрат и никоим образом не приниматься из условия удовлетворения чисто ведомственных и, тем более, групповых или личностных интересов. Решение, проигранное вне желаний и устремлений другой заинтересованной стороны, может, как минимум, привести к нежелательным последствиям.

Ничего не прельщает в деловых людях больше, чем их встречное по отношению к вам движение, продиктованное явно выраженной объективностью. В этом плане никогда не будет зазорным, к примеру, взять на себя дополнительную работу, если она позволит исключить в два раза большую у других.

Работа, необходимость в которой выявляется в результате вашей инициативы, а выполнение ее по сложившейся специализации и установившейся практике возлагается на другого, должна быть обоснована с позиций минимума общих затрат и т. п. обстоятельств, заставляющих вас, в глазах коллег, принять такое решение чуть ли не как вынужденное, но как единственно целесообразное.

Инженерное решение – есть задача многих параметров с большим числом неизвестных. Уподоблять ее школьному решению уравнения с одним-двумя, лежащими на поверхности неизвестными – недопустимо, ибо это чревато неправильными выводами и выполнением слабо обоснованных, а то и прямо ошибочных действий. Только анализ на базе возможно большего числа отдельных взаимосвязанных факторов позволяет обеспечить оптимальное решение задачи. Неспособность к последнему должна по делу налагать запрет на самостоятельное авторское решение.

Процесс проектирования в части управления им – достаточно интуитивный, зависящий от психологических особенностей субъекта, его квалификации, воспитания, прочих качеств и даже, часто, от его гражданского мужества. Принятие управляющего воздействия на определенный объект, субъектами которого затем будут приниматься свои решения, требует от руководителя разработки четкого знания уровня возможностей исполнителя. В этом плане поставленная задача должна быть напряженной, но реальной для исполнителя. Слабая его загрузка ведет к расхлябанности; при непосильной задаче может наступить растерянность с попытками заниматься не организацией работы, а выискиванием "объективных" причин ее не выполнения.

Управляющее воздействие должно быть однозначно направленным на получение конечных результатов и предоставлять исполнителю свободу в выборе средств и методов выполнения задачи. Последние со стороны руководителя могут только рекомендоваться. Обязательность их допустима в том случае, если они (средства и методы) могут быть разъяснены исполнителю и восприняты им, как единственно возможные и наиболее целесообразные в достижении требуемых целей. Управление должно строится с учетом ожидаемых возмущений в тех частях, которыми налагаются какие-либо ограничения на соседние участки работы. Наконец, управление должно исходить из принципа безусловного выполнения руководителем обещанных им гарантий, например, по оплате работы, оказания помощи и т. д. Невыполнение этого условия – есть обман. Последствия очевидны.

В части организации выполнения работы, кажется, самым важным будет умение возможно быстро реагировать на упомянутые возмущения, в том числе заранее не запланированные, а также на замечания и предложения исполнителей по ходу работы.      При рассмотрении данного круга вопросов следует иметь в виду, что в порядке приоритетности должно стоять собственно решение, а затем организация его достижения. Решение организационных вопросов должно быть подчинено технике, как более важному стратегическому условию, и потому компромисс в техническом решении допустим почти всегда с большей осторожностью, чем в организации дела и потребных на него затрат.

Известно, что любой системе свойственна инерционность – сохранение ее состояния до момента приложения к ней внешних импульсов. Это характерно для любых социальных систем, любых организаций и коллективов. Применительно к конструкторскому делу данное свойство проявляется в том, что организация прилично работает при налаженном процессе и начинает пробуксовывать, а то и вовсе останавливается, на переходных этапах: от задания – к техническому проекту; от него – к рабочему проектированию, изготовлению оборудования, его монтажу и т. д.

Здесь есть резервы. Сократить потери – значит более тщательно планировать и анализировать именно эти этапы перехода от одного цикла работы на другой.      Далее не плохо знать, что в творческом процессе проектирования отсутствуют более или менее четкие критерии оценки оптимальности решения во всем его комплексе, а стабильные для конкретной организации показатели уровня ее техники – есть результат деятельности большой системы, подчиненной законам усреднения случайных величин. Отсюда нереальными являются попытки вывести такое решение на уровень, резко превышающий некое среднее ожидаемое его значение. Однако очень хорошо (и не только качественно, но и количественно) мы можем дать оценку и обеспечить нужное нам движение по отдельным составляющим комплексного решения. Поэтому, чем больше будет разумных предложений по отдельным частям, тем результативней будет в конечном итоге работа в целом.

Достижение оптимальности в шагах на конкретных участках работы, при разработке отдельных ее элементов и есть, пожалуй, самое главное в организации процесса проектирования.      В области организации контроля имеет значение правильное, соответствующее поставленной задаче, назначение его уровня.

Контроль должен в идеальном случае проводится руководителем в пределах только тех составных частей, которые прямо содержатся в постановке задачи. Соответствовать его требованиям к проекту с одной стороны, а с другой – его компетенции и не превращаться в мелочную опеку, в той ее части, что приводит к безответственности, сковывает инициативу и лишает исполнителя определенной маневренности в достижении конкретных целей

Естественно, это никоим образом не исключает возможность оперативного вмешательства в работу со стороны руководителя путем советов, рекомендаций и обеспечения единства и унификации технических решений в рамках всего объект

Важным моментом в контроле является его своевременность, ибо ничто так не травмирует исполнительский настрой, как переделка чего-либо уже сделанного под давлением не собственных, а чужих желаний.


Анализ решения

В принципе состав и объем его определяется способностью человека задать себе как можно больше вопросов и получить самому или с помощью соответствующих консультаций приемлемые прилично аргументированные ответы на них. Чем больше будет и тех, и других, тем определеннее окажется предлагаемо

Уместной будет здесь объективная оценка своего труда. Конструктору, как любому автору, свойственна в той или иной степени предвзятость. Свое, как правило, у него лучше, чужое хуже. Обычное, не очень редкое заявление: «Да это же (т. е. мое) в 10 раз лучше того» – базируется на упомянутой особенности человеческой психологии. Едва ли подобная оценка может способствовать принятию верного решения.

Безусловно, каждая творческая личность имеет право на свой почерк, свои приемы, свое (из двух более или менее равноценных) решение. Но, если весь арсенал доводов не способен исключить объективно каких-либо недостатков, аргументировано рассмотренных самим или отмеченных оппонентами, – их нужно признавать и устранять. Тут умение переключиться и посмотреть на свое творение со стороны, особенно глазами того, для кого оно предназначается, весьма благотворно.

Критика всегда мало приятна (к тому же, если ее еще воспринимают болезненно, как обиду, вмешательство не в свои дела), следовательно, гораздо разумнее, если она наводится самим автором. Не исключено, что ваша оценка сделанного будет несколько субъективной, но все же это значительно для дела полезнее, чем если бы вы такого приема не использовали.

Конструирование, как ни один, вероятно, процесс, (имеется в виду производственный) сопряжен с коллективным творчеством. Однако он стоит значительно выше, чем просто коллективная работа. Связи в нем многозвенны и тесны, подвержены частым изменениям, контакты между людьми постоянно обновляются: устанавливаются, действуют, распадаются, теряются полностью или возобновляются в зависимости от характера работы, ее этапов. Кроме «чистой» работы – выполнения чертежей, другой документации – это еще процесс обмена информацией, обсуждений, советов и споров.

Создание доброй конструкции и принятие верного решения в немалой степени зависит от умения пользоваться названными категориями, в том числе, одной их полезнейшей частью – умением спорить.


Технический спор

Спор – не всегда может быть желательный, но непременный атрибут любого общения. В споре много от характера людей, их психологического настроя, воспитания, которые сами по себе интересны и уважительны, как индивидуальные свойства личности, однако сути спора и установлению «истины» они, кажется, только мешают. Препятствуют ему и кое-какие технические аспекты. В связи с отмеченным, для того, чтобы спор сделать результативнее и обеспечить более быстрое движение к цели, представляется целесообразным руководствоваться следующим.

Прежде всего надо исходить из того факта, что каждый хочет хорошего и действует из благих побуждений: сделать лучше, правильнее, целесообразнее.

В споре следует придерживаться существа рассматриваемой проблемы, ее сути и никоим образом не переходить на личностные характеристики людей, их мотивы спора и т. п. Сие вытекает из одного правила: никто никогда не говорит в таких случаях плохо о себе: обвинения в корыстных, должностных и прочих моментах всегда адресуются противной стороне.

Главное в споре – содержание, а не форма. Последняя вежливая – немаловажный фактор. Но люди сложны, подвержены эмоциям, поэтому следует акцентировать внимание в споре на главном – на обсуждаемой проблеме, а не музыкальном ее сопровождении. Корректный спор – набор гипотез и аргументов с обоснованной качественной, а еще лучше, количественной, оценкой предлагаемого и защищаемого. Причем утверждения, подкрепленные теорией, весомее таковых, подкрепленных только практикой, а вторые выше домыслов и общих рассуждений.

Практика – сильный довод в споре. Но если она парируется теорией, ее нельзя признать доказательной, какой бы обширной она не была, до тех пор, пока не будут найдены подтверждающие ее теоретические обоснования. В противном случае она должна быть рассматриваема, как некий частный случай, связанный с действием неучтенных или неизвестных нам в данный момент сопутствующих факторов.

Формула – вот наиболее бесспорный аргумент. Формула, математическая зависимость, число и цифра – однозначны, фраза и слово изначально несут в себе элемент неопределенности, неточности или, порой, чисто субъективного их отображения и восприятия.

В споре нужно уметь, хотя бы периодически, задавать один простой вопрос: а могу ли адресовать выдвигаемый аргумент самому себе, уместен и верен ли он?       Еще одно правило: сначала ответ на доводы другой стороны и только затем – новые, свои собственные.

В споре недопустимы ссылки на аналоги, на похожие решения, ибо они, как правило, при внимательном их анализе оказываются лишь подобными. На самом деле там часто другие условия и «похожее» оказывается правильным именно там и неприемлемо тут

Некорректно также строить защиту своей позиции ссылками на ранее принятые решения, на авторитеты, на кем когда-то сказанное. Иными словами спор должен быть прямым, по сути рассматриваемого, а не неких аналогий и оправдательных адресаций

Спор – это сражение не для победы, а только для установления той, пусть относительной, истины, что приводит нас к более оптимальному решению. И потому должен приносить удовлетворение как «правому», так и «неправому». Да их часто и нет, а есть новое решение – прямой результат спора.


Информация

Для конструкторского труда характерно использование большого объема текущей информации (начиная от книг, журналов, учебников и кончая ведомственными инструкциями, руководящими материалами, стандартами и т. п.), что не свойственно, пожалуй, ни одному другому виду деятельности.

Номенклатура информации устанавливается обычно самим исполнителем, Заниматься этим приходится оперативно в условиях ограниченного времени. Отсюда требование – уметь быстро найти необходимый источник и, основное, дать достоверную оценку его качеству, определить граничные условия, возможные пределы его использования и приемлемость для ответственного решения требуемой задачи.

Конструктору лучше здесь опираться на основополагающие знания и теорию (многократно проверенные практикой), а не на формальные положения, какими бы авторитетными внешне они не являлись и на каком бы уровне не были составлены и утверждены. Первые абсолютны, вторые эфемерны, бывает не корреспондируются с теорией и могут быть также легко отменены, как и были в свое время узаконены. Опираясь на первые, человек психологически чувствует себя увереннее и оказывается в более выгодном положении по отношению к тому, кто придерживается какой-либо даже самой авторитетной инструкции. Правильность выбора, подкрепленного ссылкой на гений Пушкина и Толстого, куда надежнее, чем ссылка на любой стандарт, который может быть составлялся такими же, как мы с вами, а может и менее знающими людьми. Ущербность инструкции, стандарта, иных подобных документов часто в том, что они обезличены, в другом случае авторы их нам не известны, а это немаловажный факт в установлении требуемого качества информации

Неплохо использовать в качестве информации аргументированные, теоретически осмысленные советы своих опытных коллег. Часто они значительно полезнее и эффективнее, чем любая печатная продукция, к которой, по сложившейся традиции, многие почему-то более благосклонны.

Важно правильно реагировать на предлагаемое, уметь не отбросить без должной оценки нечто необычное, на первый взгляд, странное и непонятное. Правда, большой опыт не всегда помощник, поскольку с возрастом нередко одна из его составляющих, воображение, снижается, а вторая, знание, начинает наполняться все в большей и большей степени негативной частью, ограничивающей полет мысли сакраментальным «кабы чего не вышло». Шестерни воображения вязнут в массе знаний и опыта. Поэтому большую часть из всех нововведений специалисты отрицают в момент появления, как противоречащую существующим законам либо правилам и традициям.

В плане информационного обеспечения одна из проблем связана с определившимся в последнее время резким разделением труда и высоким уровнем специализации производства. Отсюда необходимость четкого решения задач на стыке организаций, точного представления характеристик предлагаемых услуг и верной оценки возможностей контрагентов, умения однозначно формулировать задачи и их воспринимать, в доступной форме излагать результаты решений и устанавливать их достоверность. Поскольку это не всегда соблюдается или выполняется не достаточно корректно, конструктор должен уметь в таких случаях задать массу наводящих и разъясняющих вопросов для понимания представленной информации, особенно в случаях контакта с новыми для него организациями, использования нетрадиционных источников и вообще при любом новом деле. Хотя бывают обстоятельства, когда нелишне последнее сделать и в области отработанных связей и решений, дабы избежать возможных ошибок и ложных движений. Однако это уже другая проблема – проблема интуитивного восприятия (ощущения) и верной оценки какого-либо решения на начальной его стадии в момент, когда ничего еще не сделано. Способность специалиста предвидеть события и их последствия – есть поистине качество, данное ему природой. Оно на грани искусства.

Применительно к научной информации хотелось бы отметить то известное мнение, что научные сотрудники, по крайней мере, в нашей сфере до настоящего времени работали с достаточно низкой эффективностью. И это мнение, кажется, не лишено оснований, если смотреть на их работы с точки зрения прямых результатов. Но кроме них мы имеем еще трудно оцениваемые косвенные последствия, о которых нельзя забывать.

Любая научная работа, даже при самом заурядном ее виде, есть дополнительный материал для размышлений и, поскольку уровень рассматриваемых в нем явлений и зависимостей много выше и корректнее анализа, выполняемого в ходе конструкторской разработки, он может служить хорошим толчком к изысканию новых решений.

И, наконец, последнее замечание касается вопросов точного отображения предмета информации с целью быстрого и однозначного, без ненужных сомнений ее восприятия тем, для кого она предназначена.

Исходя из чего мы считали бы возможным рекомендовать излагать текстовый информационный материал ответственного производственного назначения (инструкции, задания, описания, отчеты, технические условия и т. п.) с учетом следующих требований:

Однозначности, повторяюсь, содержания, особенно, в части наименований, математических выражений, зависимостей, связующих слов и т. д.

Недопустимости изменения раз принятых наименований, определений и даже действий в пределах всего взаимосвязанного материала (часто подобное необоснованно делается в угоду якобы литературной обработки).

Описания конструкций, технологий, приведения данных по характеристике, как правило, применительно к единственному числу представляемого объекта. Например, «агрегат выполнен в виде четырех узлов, каждый из которых состоит из…», а не «… узлов, состоящих из…» ; «два прижима, каждый усилием 200 кН», а не «усилием 400 кН»; «заготовка прокатывается», а не «заготовки прокатываются».

Исключения повторения связующих текст слов. Например, нельзя несколько раз подряд писать «состоит из», а надо вынести эти слова вверх с двоеточием «состоит из:» и далее перечислить то, из чего данное изделие состоит.

Краткого и логичного, без литературных вывертов, построения основного текста технического документа в целом; размещения материала, заголовков однотипно (в одном ключе) в пределах всего документа; одинакового уровня информационности (подробности описания, характеристик и т. д.); единства в подразделении текста на пункты и подпункты в системе перечисления каких-либо данных и сведений.

Допустимости, даже желательности, чисто литературной лирики (образности, красоты слога) только во вступительной, обзорной и заключительной частях документов, а также в письмах постановочного и проблемного характера.

Обязательного после полной подготовки текста еще одного прочтения глазами ваших потенциальных корреспондентов (пользователей) на предмет однозначного понимания и соответствия всем прочим упомянутым выше требованиям.


Деловая переписка

В общем объеме конструкторской работы деловая переписка составляет приличную долю и в значительной мере определяет эффективность процесса проектирования, особенно в части его организации и движения к конечной цели.

Переписка, как таковая – не самоцель.      Цель – решение вопроса. Каждое письмо, обращение к адресату должны сопровождаться соответствующей реакцией – ответом на ваше послание по его существу и в приемлемый на то срок. В нашей бюрократической системе такого ответа нужно добиваться настойчиво, путем строго периодических повторных запросов до получения требующегося вам ответа.

Письмо постановочного проблемного характера, письмо, касающееся новых решений и принципиальных моментов, должно включать в себя, предпочтительно, следующие разделы: существующее состояние проблемы, вопроса и т. д.; предлагаемое решение; преимущества, выгоды последнего в сравнении с тем, что имело место, с тем, что предлагается изменить; что, кому и когда нужно сделать для реализации предлагаемого; при необходимости, какие указания, кем и кому для этого нужно дать.

Письмо об изменении ранее принятых и согласованных решений – соответственно: краткое повторение принятых решений с указанием кем и когда они были приняты;      причину предлагаемых изменений с их обоснованием и с обязательным принесением извинений за допущенную ошибку, если таковая имела место по вашей вине; просьбу об изменении ранее принятого с конкретной сутью изменений; просьбу подтвердить предлагаемое с указанием, при необходимости, желаемого срока подтверждения.       Письмо с ответом на чье-либо решение должно содержать: повторение предлагаемого и, в зависимости от характера решения, либо подтверждение предлагаемого с возможной его корректировкой, либо мотивированный отказ, а в случае корректировки решения еще и просьбу к адресату о приемлемости для него предлагаемой новой редакции решения с учетом упомянутой корректировки.

В каждом письме нестандартного характера, особенно, по проблемным вопросам, должна чувствоваться авторская заинтересованность в требуемом решении. Письмо должно быть психологически убедительным и составлено в таком виде, который бы исключал возможность принятия адресатом отрицательного ответа по сугубо формальным соображениям. Он должен почувствовать интерес к положительному решению вопроса, а не наоборот.

Деловая переписка должна направлять и ориентировать адресата на правильное, четкое и своевременное реагирование на ваше письмо. Ваш пример ее ведения в этом плане имеет большое значение. Ответ на запрос другой стороны следует отправлять немедленно. Если вопрос сложный и требует времени, то направлять письмо – уведомление либо сообщать о принятии вопроса к проработке и времени ответа. Неправильные действия адресата нельзя оставлять без должной оценки, они должны быть разобраны и ваша реакция в вежливой форме доведена до его сведения. Но главное здесь пример – безукоризненное ведение переписки лично вами.

При наличии в письме альтернативных решений (предложений) обязательно и четко отметить, какое из них является предпочтительным и по каким моментам. Ни в коем случае не передавать выбор решения на усмотрение другой стороны без указания собственной позиции по затронутому вопросу. Обратное возможно только, как исключение при равноценных вариантах, что однако маловероятно, ибо всегда одно по совокупности хотя бы несколько, но лучше другого.

В Переписке постановочного характера предусматривать возможность, при необходимости, повышения ее уровня. Поэтому обращение с вопросом сразу на высокий уровень менее правильно в стратегическом плане. Кроме того оно может быть воспринято с некоторой долей «обиды» тем, кто должен непосредственно решать данный вопрос.

Неправильная адресация письма по проблемным вопросам может испортить все дело. Куда, кому и когда посылать письмо – шаг, который должен быть тщательно взвешен

Форма обращения (письмо, телеграмма, телефонный звонок) должна быть оптимальной. Например, глупо посылать телеграмму с просьбой ускорить ответ на ваше письмо после того, как прошло три месяца с момента его отправки адресату: если могли ждать три месяца, то можно подождать и еще две недели.

Любую несвоевременную информацию следует объяснить, привести причины задержки, а если они необъективны, то принести соответствующие извинения за допущенную неаккуратность и доставленные адресату возможные неудобства. К сожалению, обратное стало последнее время чуть ли не нормой и, кажется, не только у нас, в нашей стране.

Не обязательно устный (телефонный) запрос подтверждать письмом или иным документом, если этого от вас специально не требовали, но обязательно следует подтвердить документально устный ответ – решение, даже когда вас об этом не просят.

Деловое письмо это небольшое сочинение. Результативность его, особо по вопросам постановочного характера, – прямое следствие авторской самобытности, точности, вежливости и обязательности.


КОНСТРУКТОР, ЕГО СТАНОВЛЕНИЕ


Отбросив известные формулировки о технической грамотности, исполнительности, самостоятельности и прочих определениях, которыми в свое время были заполнены стандартные характеристики, конструктор должен прежде всего обладать высокой принципиальностью, основанной на здравом смысле, знаниях и опыте.      От конструктора требуется умение интересы общества ставить выше интересов предприятия, подразделения, а интересы последних выше таковых своего Я.

Только целостное восприятие факта, события или предмета может обеспечить ему принятие наиболее оптимального решения. К этому обязывает его положение. Именно он по характеру своего труда является наиболее объективным лицом. Он стоит у истоков создания техники, о которой, кроме разве названия, в начальный момент никто ничего не знает. Конструктор, и только он один, строит то, что в конце концов обретет потребительскую ценность из «ничего»: из знаний, опыта, умения и таланта. И хотя все остальные делают также большое и важное дело, они фактически реализуют волю конструктора, причем абсолютно однозначно, что бы ими не придумывалось. Все работают на основании чего-то и только конструктор все делает из ничего. Отсюда понятия его значительно шире, требования к себе и своему труду должны быть исключительно объективны, а выводы и решения авторитетны. Они взаимосвязаны, и если отойти от личностных качеств человека, т. е. того, что дано ему от Бога: ум, талант, характер – авторитет есть прежде всего функция меры его объективности и необходимой для ее полного проявления компетентности. Почему? Да потому, что авторитет завоевывается перед кем-то, а этот кто-то прежде всего оценивает другого сквозь призму своего Я, своих интересов. Быть объективным – значит разумно учитывать эти интересы и во всяком случае не делать так, чтобы противной стороне были видны ваши эгоцентрические побуждения.

К сожалению, данного не всегда придерживаются, что приводит к ненужным трениям. Наглядно это проявляется, например, при согласовании чертежей с технологическими службами. Конструктор непримиримо отстаивает свои интересы, технолог – своей службы, и никакой договоренности. Стоит же перевести разговор на рельсы компромисса, признания трудностей другой стороны, как моментально находится решение и порой без ущерба для главного, для конструкции и ее качества.

Конструктору необходимо быть немного любознательным, в меру храбрым (достаточно в технике); не бояться новшеств и в то же время, не стесняясь прослыть ретроградом, уметь отвергнуть те из них, где больше моды, чем пользы; уметь лояльно воспринимать недостатки коллег, а их успехам воздавать хвалу разве лишь чуть меньше, чем собственным. Помнить, что доброе слово в адрес своего оппонента бывает иногда дороже десяти добрых дел.

Одно из основных качеств конструктора – способность к самоанализу. Отсутствие ее, как это не покажется на первый взгляд несколько необычным, есть основное, что препятствует проявлению творческой самостоятельности. Более того, человек просто не имеет на нее права, если он не способен задать и ответить на добрый десяток вопросов даже при анализе элементарной конструкции; не способен к многовариантному решению задач; в состоянии проигрывать ограниченное число факторов, а то и буквально один из них. Вот подобные рассуждения. Эта деревня плоха потому, что она далека от станции. Или, конструкция тяжела – сделаем ее легче. Шесть болтов много – поставим четыре.      Такой человек может быть очень даже изобретателен, но ему нужен поводырь. Тем не менее он хочет сам, он хочет быть, как другие, которые могут. И ему надо хотя бы периодически предоставлять возможность творить там, где только допустимо без особого ущерба для общего дела, чтобы человек не перестал думать совсем.

Талантливым руководителям удается данную задачу решать так, что «волки бывают сыты и овцы целы». Они вытаскивают исполнителя на угодное, настраивая его, если не полностью на волну авторства, то уж личной к нему сопричастности – безусловно. Однако эта лирика в форме дорого стоит.       Самое лучшее для работы, когда люди становятся единомышленниками с ранних лет, трезво оценивают свои плюсы и минусы, и, дополняя друг друга, становятся привычными к любому общению, не обращают внимания на форму и видят за ней только содержание. Работа тогда идет без лишних трений и неудовольствий. Время не расходуется на политес и вся энергия обращается на дело. Вообще, в порядке отступления, своевременное создание творческого коллектива единомышленников – задача даже более важная, чем выработка каких-либо общих технических концепций. Причем единомышленников не только в технике, а больше – в общем философском значении: в приоритетах; методологии мышления; оценках событий, людей; жизненных позициях.

Конструктор наряду с решением глобальных вопросов практики должен любить и «черную» работу, должен держать в поле своего внимания так называемые мелочи. Именно они: болты и гайки, посадки и допуски, небрежно нарисованные и на элементарном уровне не рассчитанные конструкции, не полностью собранные и не совсем обкатанные узлы и машины становятся часто основной проблемой при сдаче заказчику.

Конструктор должен органически не воспринимать любые проявления бездеятельности, бюрократии и пустословия – злейших врагов каждого живого и, особенно, творческого дела, убивающих инициативу и разлагающе действующих даже на деловых и самостоятельных людей.

Он должен быть настроен на получение полезного конечного результата и не испытывать муки удовлетворенности от самой деятельности: от этапов, шагов, методов и чтения литературы (художественную и вне рабочее время в виду не имею).

Процесс проектирования обязывает его быть хорошим психологом, уметь работать с людьми, точно формулировать свои мысли, доказательно спорить, аргументированною отстаивать им предлагаемое, помнить, что доброе слово вему оппонету . В концентрированном виде этот процесс обязывает конструктора к способности:

нестандартно мыслить;

ставить перед собой как можно больше вопросов по любому поводу и находить на них ответы;

уметь «придумывать» многовариантные решения задач, анализировать и принимать оптимальные из них;

видеть в любом деле не только плюсы, но и минусы, причем в условиях для него особо невыгодных;

правильно реагировать на возмущения, в том числе на замечания и советы, быстро и без переживаний корректировать принятое, намеченное, согласованное;

научно-обоснованные доводы ставить выше практики, какой бы убедительной она не казалась, а потому признавать только решения, которые могут быть обоснованы (подтверждены) законами физики и математики, ибо лишь с их помощью можно в конце концов авторитетно доказать, что верно и что ложно;

считать главным приоритетным фактором в работе ее качество

признавать целесообразность разумного риска и допускать его;

к своим ошибкам относиться, как к неизбежному злу, стараться делать их меньше, но не переживать чрезмерно, если они случились;

признаваться в них как можно быстрее: это много легче и полезнее для дела и собственного авторитета;

уметь отказаться на время от авторской предвзятости, авторского восприятия работы и посмотреть на нее со стороны глазами оппонента;

строить в целом любой процесс, исходя из принципа: никто не вспомнит потом как делалось, как было трудно, но каждый будет видеть что сделано.

Воспитание упомянутых качеств дело первых лет работы специалиста. Именно в это время человек легко воспринимает чужой опыт, традиции, приемы и правила – все, что ему нужно знать, дабы стать хорошим инженером.

Для пользы делу, лучшей эффективности сего мероприятия необходимо:

поручать обучение молодого специалиста грамотным и способным руководителям;

обеспечивать напряженную (но не избыточную) и постоянную загрузку специалиста работой с постепенным и планомерным ее усложнением;

предусматривать максимально-возможный контроль его работы с обязательным исправлением любой допущенной в ней ошибки самим специалистом

реагировать на неправильные действия обязательно, но не ранее, чем будет установлено, что они не могут быть устранены самим специалистом;

обучать с первых дней аккуратности, точности исполнения задания во всех его аспектах, имея в виду, что это качество будет прививаться в дальнейшем все с большими и большими усилиями и взаимной неудовлетворенностью;

обеспечивать наиболее полное использование потенциальных возможностей специалиста с учетом его наклонностей, интересов, уровня теоретической подготовки и возрастающего опыта;

обучать краткому и однозначному изложению текстовых документов, своих мыслей, предлагаемых решений;

приучать к критическому анализу работы, привычке и умению ставить перед собой вопросы и находить на них ответы самому либо с привлечением коллег по работе;

знакомить с нерешенными проблемами в увязке с разрабатываемыми проектами, но только после проделанной работы в данном направлении самим обучающимся;

не загружать специалиста бессмысленной работой: пусть он лучше, когда ее нужной нет, «поковыряется в носу» и лишний раз подумает.