Глава 1

Опершись на лопату, Ухряк уже минут пять неотрывно смотрел на величественный памятник легендарному герою и эпическому свершителю прошлого, Вандалу Всепобеждающему. Монумент воздвигли давно, и с той поры, по исконной традиции орков, не ремонтировали его и не обновляли. В итоге, время сделало свое черное дело, не пощадив даже твердый камень, из цельного куска которого был высечен в натуральную величину великий полководец древности. Статуя выглядела потрепанной, она давно покрылась сеткой трещин, кое-где из нее вывалились куски камня, образовав безобразные дыры. Вандал имел ныне такой вид, будто он только что вышел из очередного кровопролитного боя, и вышел далеко не победителем. На это намекали отвалившееся правое ухо и залепленный грязью левый глаз.

Монумент стоял на распутье, милях в пяти от Раздрызга, довольно крупного города державы орков – Вдребезгарии. Вдребезгария была велика, она, подобно шкуре буйвола, раскинулась от мрачных и угрюмых Северных гор до падшего королевства эльфов – Санд-ар-Турна.

В древние времена у орков Вдребезгарии и эльфов Санд-ар-Турна приключилась большая вражда. Затеяли ее, разумеется, эльфы, известные своей зловредностью, завистливостью и склонностью к разврату. Возжаждав завладеть самыми прекрасными на свете землями орков, самыми мясистыми на свете буйволами орков, и обладающими самым прекрасным характером женщинами орков, пошли они вероломной войной на Вдребезгарию, найдя себе союзников в лице гномов с Северных гор. Эльфы были отвратительны, гномы немногим от них отставали. Каждый уважающий себя орк, говоря о гномах или об эльфах, обязательно презрительно плевался, а поскольку о чем-то ином орки говорили редко, во всей Вдребезгарии уже давно не осталось ни одного не заплеванного уголка.

Коварные эльфы и подлые гномы вторглись в миролюбивую Вдребезгарию, и принялись заниматься своим излюбленным делом – бесчинствовать. Не было счета вытоптанным полям, забитым буйволам и обесчещенным девам, хотя эльфы, известные извращенцы, иной раз забивали дев и бесчестили буйволов, в полном соответствии со своей порочной сутью. И, когда казалось, что подлые завоеватели сотрут весь род орков с лица земли, нашелся среди тех великий герой, нареченный Вандалом. Он собрал под свои знамена всех, кто мог держать топор, и повел на великую битву, должную решить судьбу всей Вдребезгарии.

И грянула сеча, коей не видывал мир ни прежде, ни после. Две великие армии сошлись в кровавом бою на большом поле, что раскинулось вблизи деревни Навозная Куча. Три дня и три ночи бились герои орков с трусливыми эльфами и жалкими гномами, и к исходу третьего дня одержали сокрушительную победу. Навозную Кучу тут же переименовали в Славный Курган, и нарекли то сражение битвой у Славного Кургана.

Посрамленные эльфы и униженные гномы с позором отступили обратно, в свои королевства. Но в сердцах орков пылал огонь мести. Мало было изгнать недругов со своей земли, их следовало жестоко наказать.

Следующие двадцать лет Вандал Всепобеждающий наказывал всех, до кого мог дотянуться. Первым делом он со своей ордой нагрянул в Северные горы, и поверг гномов в величайшее изумление. Под девизом «Что не можешь украсть – сломай!» Вандал со своей ордой четыре года разорял подземные города гномов, оставляя после себя дымящиеся руины и горы трупов.

Затем настал черед эльфов платить по счетам. Собрав еще большее войско, Вандал нагрянул в Санд-ар-Турн. Там оркам открылась страшная правда об эльфах – те почти все поголовно оказались мужеложцами и ценителями прекрасного, играли на свирелях и мылись каждый день. Стерпеть эти эльфийские ценности было невозможно. Разгневанный Вандал отдал приказ разорить Санд-ар-Турн раз и навсегда, дабы никогда более не восстал он из пепла.

Богатства аморальных эльфов оказались столь велики, что на протяжении ста лет после славной смерти Вандала (того раздавило рухнувшей сверху каменной балкой, когда он ломал очередной памятник эльфийского зодчества) орки продолжали наведываться в Санд-ар-Турн с набегами. Именно тогда из мирных скотоводов они превратились в великих воинов. Немало сказаний и легенд было сложено о том славном времени. Немало героев увековечили себя героизмом и подвигами. Но всему приходит конец, и однажды он пришел богатствам эльфов. Больше нечего было грабить и рушить, Санд-ар-Турн превратился в вытоптанную пустыню. Немногие уцелевшие эльфы бежали на запад, куда ходить за ними стало далеко и лениво. И славная эпоха завоеваний, походов, грабежей и праведного вандализма иссякла сама собой.

С тех пор минуло немало лет. Орки остепенились, вновь став землепашцами и пастухами. Затем эльфы стали возвращаться в Санд-ар-Турн, пытались что-то там наладить, отстроить, но не претерпели большого успеха. А даже если и было у них что взять, и ведь наверняка было (не бывает так, чтобы с эльфа взять было нечего), некому стало брать – канули в прошлое времена героев. Поговаривали, что даже гномы в Северных горах вновь копошатся, хотя еще недавно казалось, что Вандал вырезал их всех под корень. Впрочем, что эльфы, что гномы, жили плохо, бедно и впроголодь – об этом было известно точно. Вдребезгария имела с соседями дипломатические сношения, с той, разумеется, целью, чтобы приглядывать за ними, и некоторые орки бывали во вражеских землях. Они-то и рассказывали, что эльфы траву едят, корешки из земли выкапывают, иных ветром с ног валит, а иные и без ветра падают, обессилев от голода. У гномов ситуация была еще хуже. Там, по уверениям посетивших их орков, помимо голода лютовали эпидемии, от коих гномы вымирали стабильно и в большом количестве. Что, разумеется, не могло не радовать сердце каждого орка, ибо нет для того большей радости, чем слушать рассказы о несчастьях гномов и плеваться.

Впрочем, не все обстояло так уж хорошо. Пусть и поверженные, но вечные враги не оставляли своих черных планов в отношении великой Вдребезгарии. Доходили тревожные слухи, что будто бы коварные гномы ищут в своих бездонных подземельях древние артефакты невиданной силы, дабы затем, с их помощью, обрушить на миролюбивых орков беды и несчастья. Так же поговаривали, что и эльфы, вреднейшие из существ, заняты черным делом – будто бы ищут они в зловещих гробницах древние заклинания, дабы использовать те во вред оркам. Слухи эти обрастали шокирующими подробностями, в частности, их распространители так подробно описывали зловещие гробницы, так точно пересказывали начертанные на их стенах жуткие тексты, будто бы сами неоднократно бывали там и все видели воочию.

Ухряк поднял свою мускулистую руку, и широкой, словно лопата, ладонью, почесал приплюснутый нос с огромными, как две пещеры, ноздрями, из которых выглядывали длинные жесткие волоски. Ладонь у Ухряка была крепкая, сильная, мозолистая. В такой ладони самое оно сидела бы рукоять боевой секиры, или славного пудового молота – лучшего средства для сокрушения изнеженных тел бездуховных эльфов. Но поскольку времена славы, воинских побед и богатой добычи давно и успешно канули в прошлое, замечательные ладони Ухряка контактировали преимущественно с лопатой.

Он еще немного постоял возле монумента, не в силах отвести взгляд от величественного образа древнего полководца. Даже битый жизнью и временем каменный Вандал был велик и эпичен. Взирая на этого исполина, Ухряку казалось, что достаточно прогреметь поблизости боевому рогу, и гранитный полководец тут же оживет, спрыгнет со своего постамента, и, сверкая глазищами, да исторгая из пасти неистовый рев, помчится в атаку, ведя за собой юную поросль героев. О, Ухряк пошел бы за Вандалом. Хоть на край света. Хоть бы и за край. Бросил бы ненавистную лопату, взял бы дедовскую секиру, и ступил бы на дорогу славы и героизма. Эта дорога некогда вела его предков, и Ухряку было нестерпимо больно из-за осознания того горького факта, что времена эпичных свершений для его народа давно закончились.

Ухряк с какой-то наивной детской надеждой уставился на памятник полководцу, мысленно упрашивая того – оживи! Веди меня в бой! Давай, как встарь, обрушимся на гнусных гномов….

Подумав о гномах, Ухряк смачно сплюнул себе под ноги.

А потом, воздав по заслугам этим коротышкам, разорив их пещеры и завалив их шахты, мы нагрянем в гости к эльфам….

Эльфы удостоились сразу трех плевков. Ухряк, как настоящий правильный орк, всей душой ненавидел и гномов, и эльфов, но эльфов, все-таки, больше. Было в них что-то глубоко чуждое оркам, глубоко противное и даже противоестественное. Один обычай ежедневного омовения чего стоил!

Да, да, мы нагрянем к эльфам – мысленно воскликнул Ухряк.

Ему вообразилась дивная, вознесшая его на вершину блаженства, картина: он сам, полководец Вандал, и еще сотни и сотни могучих воинов, благородных завоевателей и возвышенных мародеров, смертоносной лавиной катятся по эльфийским землям, оставляя за собой вытоптанную пустыню и обугленные останки недругов. Всех, кто не орки – убить! Любую постройку, красивее сарая – разрушить! Священные рощи вырубить на дрова!

Ухряк вздрогнул. Ему показалось, что он слышит в своей голове могучий голос самого Вандала. Он вновь с надеждой посмотрел на памятник.

– Великий полководец! – взмолился Ухряк. – Подай знак! Яви знамение!

Но каменный воитель остался недвижим, навеки застыв в своей героической позе. Ухряк постоял перед ним, ожидая чуда, но того не случилось. Как и всегда.

Безрадостно уронив голову, орк забросил лопату плечо и вразвалочку поковылял по дороге в сторону дома. Близился закат, и падающее за холмы солнце залило всю равнину золотистым светом. Его лучи заставили Ухряка прищуриться и сильнее наклонить голову, уперев мощный подбородок в ключицу. Шел он неторопливо, хотя мог бы, если требовалось, легко перейти на бег. После целого дня землеройных работ Ухряк не чувствовал особого утомления. Если бы он захотел, то мог бы ворочать землю трое суток напролет. Но он не хотел этого. Он был орком, потомком великих героев, чьи имена украшали собой самые сочные и кровавые легенды. Он был рожден для яростных битв, для вечной славы, для безудержного грабежа. А вовсе не для рытья канав, будь они неладны. Рытье канав, это удел пленных гномов. А настоящий орк должен убивать врагов, есть мясо, и пить пиво.

Но канули в прошлое времена славы. А потому каждое утро, чуть свет, Ухряк вынужден был отправляться в Раздрызг, и там до самого заката копать траншеи, таскать камни, грузить и разгружать телеги, и все это за унизительно малую плату. Прежде такую же точно жизнь вел его отец, пока, в один черный день, не упал на землю, когда нес на своем натруженном горбу четыре пуда кирпичей. Упал, чтобы больше уже не встать. Теперь и Ухряк шел по его стопам. Он был молод и силен, и играючи поднимал десять пудов. Но, в то же время, его постоянно посещало осознание того мрачного факта, что сила и молодость не продержатся долго. Однажды они покинут его навсегда, и он кончит так же, как его отец – надорвется на унизительной работе, упадет, и больше не встанет на ноги.

Еще горше было осознавать, что свою молодость и силу он тратит на такую бесполезную ерунду, когда мог бы употребить их с великой пользой, участвуя в кровавых битвах и разоряя вражеские города.

Ухряк остановился, обернулся, и посмотрел на оставшуюся позади статую Вандала. Древний полководец, залитый закатными лучами солнца, казался облаченным в золото. Да, вот кто действительно прожил достойную и насыщенную жизнь, так это он и его воины. Они не срамили себя рытьем канав и перетаскиванием кирпичей. Если что и рыли, то могилы для сокрушенных врагов, а таскали только награбленное добро.

Уже не в первый раз Ухряку подумалось о том, что он родился не в свою эпоху. Ему бы появиться на свет в одно время с Вандалом. Он бы пошел за великим полководцем, сражался бы с ним плечом к плечу, бросался бы в гущу боя, не ведя ни страха, ни жалости. И неминуемо угодил бы во все легенды и песни.

Испустив полный горечи вздох, Ухряк повернулся вперед и побрел дальше по дороге. Вокруг него простерлась степь, покрытая жесткой, выгоревшей на солнце, травой. На востоке маячили массивные туши холмов, а на юге, невидимое отсюда, но все же довольно близкое, раскинулось море. Там, вдоль побережья, протянулись цепочкой мелкие рыбацкие поселки. Мореходы из орков были неважные, но рыбаки сносные. Иногда Ухряк завидовал оркам с побережья, их жизнь казалась ему интереснее той, которую влачил он сам. Все-таки рыбная ловля это более веселое занятие, нежели рытье траншей. Впрочем, любое дело, в конечном итоге, наскучит и превратится в тошнотворную рутину, если, конечно, речь не идет о пути воинской славы. Рубить врагов секирой и грабить их богатства – такое едва ли способно приесться даже за сотню лет.

Отшагав две мили, Ухряк увидел впереди родную деревню – десяток круглой формы глинобитных строений с травяными крышами. Чуть в стороне от селения паслись буйволы, кажущиеся с дороги крупными темными точками. Лето в этом году выдалось засушливое, дожди случались редко, и были, как правило, скоротечными. Капли воды едва успевали размочить сухую потрескавшуюся землю, как тучи уже рассеивались, и на всю Вдребезгарию вновь обрушивался солнечный жар. Буйволы, вынужденные кормиться жесткой сухой травой, были тощими, а слабые и больные уже отмучились свое. Животные почти не давали молока, а мясо у забитых особей было жесткое и невкусное. Если бы не Ухряк и его ежедневная работа в Раздрызге, их семья едва ли пережила это лето. И прошлое. И позапрошлое. А до Ухряка от голодной смерти семью спасал его отец. Спасал, пока унизительная, скудно оплачиваемая работа, не свела его в могилу. Теперь землекоп и грузчик покоился под небольшим курганом с севера от деревни. И Ухряк ясно осознавал, что там же, рядом с отцом, завершится и его жизненный путь. Однажды он надорвется, упадет, и над его телом насыплют небольшой земляной холмик, который и курганом-то назвать нельзя. Курганы насыпались над могилами великих героев. Вот там были курганы! Настоящие горы, скрывающие в себе несметные богатства, призванные обеспечить усопшему достаток и на том свете. Помимо сокровищ вместе с героем закапывали десяток-другой пленников, эльфов там, всяких, или гномов, зачастую живьем, дабы служили они своему покорителю и за могильной чертой. Да уж, под таким курганом и лежать не стыдно.

Деревня была небольшая и бедная. Постройки – убогие хижины из глины, которые сколько ни обновляй, все равно выглядят словно курятники. Крытые травой крыши прекрасно пропускали внутрь дождевую воду, и Ухряк невольно вздрогнул, вообразив себе грядущую осень. Лето выдалось засушливое, а это означало, что вся скопившаяся на небесах влага обрушится на их головы в осеннюю пору. Следовало укрепить крышу, поменять траву, уложить ее более плотно. Но Ухряк заранее знал, что толку от этого не будет. Хоть перекрывай ее каждый день, проклятая крыша все равно будет течь. А вот владей он дюжиной рабов-эльфов, он бы заставил их построить ему добротное жилище. Эльфы, хоть и зловредны по своей сути, умеют, надо отдать им должное, работать руками.

Эх, будь он воином в орде Вандала, у него были бы рабы. И эльфы, и гномы. И несметные богатства, праведным образом награбленные у нечестивых соседей.

Тут от мрачных раздумий его отвлек окрик, прозвучавший справа. Голос был хорошо знакомый, и принадлежал Эгуру.

– Эй, землекоп, все ямы выкопал? – весело крикнул ему Эгур. Сам он лежал в траве, в дюжине шагов от дороги, и занимался своим любимым делом – бездельничал.

Ухряк остановился и неодобрительно посмотрел на орка. Тот сел, возвысившись над травой по грудь, и широченно оскалился. Эгур был худ и узок в плечах, но за счет своей легкости отличался удивительным проворством. Никто из знакомых Ухряка не мог угнаться за ним. А гонялись многие. И отнюдь не с добрыми намерениями.

– Бока не отлежал? – мрачно спросил Ухряк.

– За мои бока не тревожься, – весело ответил Эгур. – Лежать да полеживать – дело естественное, и орку вполне подобающее. А у кротов работу отнимать, это, брат, натуральное кощунство.

Ухряк обиженно засопел. Впрочем, обзови его кротом некий достойный орк, вроде того же Вандала, он, пожалуй, сгорел бы со стыда. Но подобные оскорбления со стороны Эгура не казались ему обидными. В конце концов, кто он такой, этот Эгур? Бездельник, лентяй и болтун. Сам Ухряк хотя бы трудился, хотя бы кормил семью, а этот только и знает, что в траве валяться. И как только родичи до сих пор не выгнали его из дома?

– Дело себе найди, – посоветовал он выглядывающему из высокой травы орку. Тот весь зарос длинными волосами, которые даже не трудился заплетать в косы, отчего напоминал старого буйвола, чья свалявшаяся грива волочится по земле и собирает пыль. Эгур вообще был какой-то неправильный. Сам был тощий и узкоплечий, словно баба, зато нижней его челюстью можно было убить некрупного дракона. Из этой челюсти торчали огромные желтые клыки, раза в два крупнее тех, что украшали рот Ухряка. Эгур очень гордился своими клыками, и врал о том, что точно такие же были у самого Вандала. Хотя даже малые дети знали, что клыков у Вандала не было вовсе – их ему еще в юности выбил горный тролль, с которым будущий полководец вступил в неравную схватку и одержал свою первую крупную победу.

– У меня уже есть дело, – отозвался Эгур.

Ухряк старался избегать этого балбеса, да и мать советовала держаться подальше от никчемного орка, но сегодня самодовольный тон лентяя буквально взбесил его. Он, понимаешь, целый день рыл траншею, а этот фрукт с самого утра в траве провалялся. И еще имеет наглость утверждать, что у него есть какое-то дело.

Ухряк сбросил с плеча старую лопату, которой трудился еще его отец, и упер ее штыком в утрамбованную землю дороги.

– И какое же у тебя дело? – спросил он, стараясь, чтобы голос его звучал презрительно. Не вышло. То ли он устал больше, чем ему показалось, то ли не хватало практики.

– Дело важное, будь уверен! – ответил Эгур, и засмеялся. – Уж точно поважнее твоего. У тебя-то вообще не дело, а так, убой времени.

– Пошел бы, порыл землицу, а потом говорил, убой это времени, или нет, – обиженно прогудел Ухряк. У него возникло сильное желание отловить Эгура и всыпать ему как следует, но он заранее знал, что за проворным бездельником ему не угнаться.

– Вот еще! – фыркнул Эгур. – Я и так знаю, что это полная ерунда. И потом, мне нельзя отлучаться.

– Нельзя отлучаться? – удивился Ухряк, а сам подумал, что зря он вообще заговорил с этим неправильным орком. Чтобы быть правильным орком, нужно равняться на овеянные славой авторитеты, вроде того же Вандала, а от таких типов, как Эгур, держатся подальше. Потому что этот Эгур, он ведь без пяти минут эльф. Ну, Ухряку, во всяком случае, так казалось, хотя живых эльфов он в своей жизни ни разу не видел. Зато неоднократно слышал о них в песнях и легендах, и этого было достаточно, что составить о данных существах вполне объективное представление.

– Нельзя, – подтвердил Эгур. – Вдруг отлучусь, а оно и произойдет.

– Что произойдет?

Разговор начал надоедать Ухряку. Он сообразил, что Эгур, как обычно, несет околесицу, и напрасно пытаться искать в ней хоть какой-то смысл.

– Оно самое, – ответил Эгур, и хитро подмигнул ему левым глазом. Мигать правым глазом ему было трудно, поскольку тот был украшен черной припухшей каймой синяка. Кто-то все-таки догнал Эгура. Скорее всего, синяк был делом рук домочадцев. Они не любили своего праздного родича, и частенько пытались вразумить его побоями. Иногда у них это даже получалось. Ну, получалось нанести побои. Что же касалось вразумления, оно так и не было достигнуто.

– Все понятно, – прогудел Ухряк. – Пустая болтовня.

Он вновь взвалил лопату на плечо, и приготовился продолжить путь. Дома его ждал ужин, о котором он грезил весь день. Мать собиралась сегодня жарить лепешки на жиру, а Ухряк с детства обожал их.

– Не, ты не поймешь, – нагло заявил Эгур. – Куда тебе, кроту, понять?

Ухряк зарычал, оскалив зубы. Он сделал вид, что собирается преследовать наглеца. Эгур резко взвился на ноги и отбежал от дороги на десяток шагов.

– Лопатой перетяну! – пригрозил Ухряк.

– Побереги инструмент, – посмеиваясь, посоветовал праздный орк. – Сломаешь, чем землю рыть будешь? Тебе этим еще долго заниматься. До самой смерти. Не то, что мне.

– А ты собрался до самой смерти в поле проваляться? – уже не сдерживая злость, прокричал Ухряк. Слова Эгура задели его за живое. Так уж вышло, что в последнее время он и сам много об этом думал. Думал о жизни своей, какой-то решительно неправильной. И еще о том, что он идет по стопам отца. А хотелось идти по стопам Вандала и его героических воинов.

– Ничего я такого делать не собираюсь, – возмущенно ответил Эгур. – Сказал же – жду я.

– Да чего ждешь-то?

– Знак!

– Чего? – нахмурился Ухряк.

– Знак, – повторил Эгур.

– Какой знак? – растерялся Ухряк, вновь уперев лопату в дорогу.

– Обыкновенный. Как у Вандала.

– Так, ты Вандала не касайся! – строго потребовал Ухряк. Он этого Эгура знал, у того вообще не было ничего святого. Мог и о величайшем из орков гадостей наговорить.

– Ты разве не знаешь, что Вандалу было знамение? – спросил Эгур.

– Знамение? – нахмурился Ухряк, который ни о чем таком не слышал.

– Ниспосланное свыше, – кивнул головой праздный орк. – Оно-то и подвигло его на героические деяния. Вот и я тоже жду знамения. Потому что без знамения, о великих делах и думать нечего. А всякой ерундой, вроде рытья ям, заниматься нужным я не считаю. Славы этой ерундой не наживешь.

Ухряк глядел на собеседника со смесью удивления и неприязни. Он впервые услышал о том, что Вандалу было дано какое-то знамение. В песнях и сказаниях об этом не упоминалось. Там говорилось просто – встал и пошел войной на всех, кто не орк, ведя за собою орду несметную.

Эгур мог все это выдумать сам – с него станется. А вдруг нет? Вдруг действительно было Вандалу знамение? Вполне возможно, что было. Не на ровном же месте все это закрутилось. И потом, это объясняло то, почему орки с той поры больше не воевали с соседями, вместо чего жили мирно, и при этом не слишком богато. Просто больше никому из них не было явлено знамение, вот и не продолжили великого дела незабвенного Вандала.

– Откуда ты об этом знаешь? – спросил Ухряк. – Ну, про знамение это.

– Знаю, и все тут, – отрезал Эргу, и самодовольно оскалился, демонстрируя свои огромные клыки. – Вот поэтому и жду. А ты иди и дальше землю рой. Тебе знамения не видать.

После чего захохотал, повернулся к Ухряку задом и побрел по полю, пиная ногами сухую траву. Ухряка взяла злость. Он подхватил с дороги ком ссохшейся земли, достаточно тяжелый и твердый, чтобы отбить у любого охоту скалить зубы, и метнул его в спину Эгуру. Но все же целый день на лопате не прошел даром. Утомленная физическим трудом рука подвела его, и снаряд просвистел в двух шагах от праздного орка.

– Мимо, – крикнул тот, не поворачивая головы, и вновь громко захохотал.

У Ухряка свирепо заскрипели зубы. Он понял, что этому бездельнику пора преподать хороший урок. Отловить его, и всыпать от всей души, чтобы впредь имел уважение к честным труженикам.

Но проблема заключалась в том, что Ухряк сам не уважал себя в качестве честного труженика. А себя самого сколько ни бей – не поможет.

На ужин были любимые жареные лепешки, но из-за разговора с Эгуром, который основательно подпортил Ухряку настроение, они не показались сильно вкусными. Он сидел на полу, подогнув под себя ноги, и чисто механически жевал угощение. Кроме него в хижине никого не было. Все домочадцы уже давно поужинали, и разбрелись по своим делам.

Снаружи уже сгустились сумерки. Тусклый свет очага выхватывал из тьмы убогое убранство жилища. Грубые глиняные стены украшали шкуры буйволов, старые и пыльные. С низкого потолка, который Ухряк постоянно задевал головой, свисали пучки сухой травы. Меланхолично жуя лепешку, Ухряк отметил, что крышу нужно обновить, пока в ней не образовались сквозные дыры. Он обязательно займется этим, когда у него выдастся свободный от работы день.

Съев еще одну лепешку, Ухряк выпил молока из глиняного кувшина, прошел в угол дома и тяжело рухнул на свою лежанку, отвернувшись лицом к стене. Усталость, которой он не чувствовал в течение всего дня, коварно навалилась под вечер, сковав конечности предательской слабостью. К тому же настроение было поганое. Ухряк попытался обвинить в этом Эгура и его глупую болтовню, но в глубине души он понимал, что настоящей причиной послужили его собственные мысли. Те мысли, что не оставляли его уже долгое время. Мысли о том, что живет он неправильной жизнью, что повторяет судьбу отца, ужасную своей бессмысленностью и ненужностью. Неужели он рожден на свет лишь для того, чтобы рыть ямы и таскать камни? Почему Вандалу был послан знак свыше, а ему нет? Чем он хуже легендарного героя?

Ухряк плотно зажмурил глаза, и заставил себя забыть обо всем. Мысли мыслями, а завтра ему опять рано вставать и идти в город, на работу. Нравится ему это, или нет. Если он не выспится, то весь следующий день будет вялым и рассеянным, а в таком состоянии много не заработаешь.

Но мысли упорно продолжали вертеться в его голове. Знак? Что такое знак? А вдруг этот знак будет дан и ему? Или же знак уже был дан, но он просто не сумел распознать его?

Снаружи послышался топот копыт и приглушенное мычание – пастухи пригнали буйволов с пастбища.

Ухряк мысленно обругал Эгура и его глупую болтовню, и забылся беспокойным сном.

Глава 2

Траншея, на которой работал Ухряк, располагалась с западной окраины Раздрызга. Ее копали уже вторую неделю, и успели наворочать огромную яму. Но в завершенном виде траншея должна была стать еще больше, вдвое против нынешних размеров. Для чего нужна эта огромная яма, того Ухряк не знал. Да ему, по большому счету, это было безразлично. За свою недолгую, но интенсивную, практику землекопа он успел вырыть немало котлованов под фундаменты, два искусственных пруда, несколько колодцев и иных ям непонятного назначения. Новая траншея была для него лишь очередной дыркой в земле. Он знал, что от него требуется, и знал, сколько ему за это заплатят. Все остальное Ухряку было неважно.

Поговаривали, что в стародавние времена, еще при Вандале, или даже раньше, Раздрызг процветал и благоденствовал. Возможно, это было правдой. Но правдой было и то, что времена процветания остались в далеком прошлом, и, похоже, остались там навсегда. Ныне город являл собой довольно жалкое зрелище, где бедность соперничала с упадком. Нельзя было сказать, что Раздрызг совсем уж погряз в разрухе. В нем проживало немало состоятельных горожан, чьи дома в два, а иногда и три этажа, выглядели вполне пристойно, резко контрастируя новенькой побелкой на фоне обшарпанных халуп соседей. Имелась резиденция малого вождя – правителя города. Ухряк видел ее только издали, близко к месту обитания высокого начальства его не пускала стража. Были в городе и рынки, и питейные заведения, и если не приглядываться к мелочам, Раздрызг мог показаться преуспевающим. Но это было обманчивое впечатление. Город, в основной своей массе, состоял из лачуг бедноты. Орки в нем жили плохо, многие из них терпели нужду. Ухряк знал, что точно так же дела обстоят на побережье, в рыбацких деревнях. И это всегда казалось ему странным. Ведь ни в самом Раздрызге, ни в его окрестностях, никто не бездельничал. Орки вкалывали с утра до вечера, трудились тяжело, не жалея себя, и, тем не менее, не могли вылезти из состояния нищеты. Едва ли не каждый день из города уходили обозы, груженные рыбой – вяленой, сушеной, копченой. Вся она продавалась в соседних городах, но почему-то не приносила большого дохода.

При этом Раздрызг не явился чем-то уникальным в плане своего плачевного положения. Ухряк встречал орков из других городов Вдребезгарии, и, по их словам, везде и всюду ситуация обстояла схожим образом, причем тянулось это с незапамятных времен. То есть, орки работали, работали, но результат их трудовых усилий был несоизмеримо ничтожным.

Ухряк, не привыкший ломать голову над сложными вопросами бытия, для себя объяснил это тем, что его народ отрекся от своей сути. Бывшие воины стали скотоводами и землекопами, отсюда и проистекали все их беды. Если бы жили по заветам Вандала, то не докатились бы до такого плачевного состояния.

Этот день оказался таким же жарким, как и все его предшественники в это знойное лето. Землекопы, в количестве десяти штук, копошились в широкой траншее, вонзая лопаты в неподатливый твердый грунт. Работа шла тяжело. То и дело инструмент упирался в камни, вяз в телах старых гнилых бревен, а иногда наружу выбрасывались глиняные черепки, бывшие прежде какой-то посудой, или даже старые кости. Ныне в этом месте раскинулся пустырь, но в прежние времена вся эта территория была застроена и являлась частью городской черты. Давно это было. Судя по находкам, которые следовали нескончаемой чередой и сильно тормозили работу, сотни лет назад. Раздрызг был стар и имел богатую историю, уходящую корнями в глубину веков. К тому же прошлое его было довольно бурным. Несколько раз город сгорал дотла, однажды был разрушен в ходе междоусобной войны между двумя кланами, а еще, как-то раз, на него обрушился чудовищной силы ураган, нанесший ощутимый урон городской архитектуре. Поговаривали, что в прошлом Раздрызг был больше и богаче. Возможно, так оно и было, когда орки вели правильный образ жизни, грабили презренных гномов и распутных эльфов, свозя всю добычу в свою державу. Но с тех пор как народ героев отринул путь предков и зажил честным трудом, дела у него пошли из рук вон плохо.

Загорелый до черноты Ухряк яростно долбил штыком лопаты твердую каменистую землю. То и дело его инструмент звякал об очередную находку, которая оказывалась обломком старинного глиняного кувшина, куском черепицы или ржавой подковой. Подковы, как и прочий металл, можно было не задорого продать кузнецу, но железо попадалось редко. В основном лопата выворачивала из земли кирпичи, куски гнилого дерева и глиняные черепки.

Почти все землекопы были пришлыми работниками, что собирались в город из окрестных деревень или с побережья. Среди них попадались выходцы из рыбацких семей. Прежде, по малолетству, Ухряку казалось, что уж рыбаки на побережье живут точно неплохо. Они, по крайней мере, всегда имеют достаточно рыбы, чтобы питаться ею досыта. Но на деле выяснилось, что это не так. Как оказалось, рыбная ловля вовсе не процветала. Уловы не приходились раз на раз, и редко когда сети были полны добычей. К тому же, городские перекупщики скупали рыбу по бессовестно низким ценам, и самим рыбакам перепадали сущие гроши. Да и питаться одной только рыбой, как сообщил Ухряку по большому секрету коллега-землекоп, это весьма сомнительное удовольствие. Поэтому многие рыбаки оставляли свой промысел и шли в Раздрызг, нанимаясь в нем на тяжелую разовую работу, которая приносила больше денег, чем заброска невода.

Обычно, орудуя лопатой, Ухряк полностью отключал свой разум и в течение всего рабочего дня не думал ни о чем. Но сегодня все было иначе. Из его головы упорно не шли все те мысли, что скапливались там на протяжении последних месяцев. Он думал о Вандале, великом завоевателе, чья жизнь была яркой и величественной, как полет горящего небесного камня на фоне звезд. Думал о былой славе своего народа, которая некогда гремела по всему миру, внушая ужас в сердца подлых гномов и презренных эльфов. А еще думал о вчерашнем разговоре с Эгуром. Болтовня праздного орка не шла у него из головы. Тот сообщил, что ждет какой-то знак. И Ухряк вдруг понял, что он тоже его ждет. Ждет и желает получить этот знак всей душой. Потому что более всего страшится повторить судьбу отца, и бесславно прожить свою жизнь, проведя ее в разных ямах с лопатой в руках.

Мысли отвлекали и мешали работать. Да и работа, вопреки обыкновению, вызывала в орке такую неприязнь, что ему хотелось бросить ее, переломив об колено ненавистную лопату. Не для этого инструмента созданы его ладони. Им следует сжимать боевую секиру. И не землю должен он долбить, а крушить головы недругов.

Штык лопаты, едва погрузившись в землю, глухо звякнул о какое-то препятствие. Похоже очередное наследие предков. Возможно, подкова или старый котел. Ухряк уронил инструмент на грунт, широкой ладонью смахнул со лба капли пота, который стекал вниз и заливал глаза, и, присев на корточки, стал руками выкапывать обнаруженную находку. Вот показался круглый, изъеденный ржавчиной, бок. Ухряк решил, что ему посчастливилось отыскать котел. Возможно, получится выручить за него пару-тройку монеток у кузнеца.

Он расчистил землю вокруг находки, ухватил ее за край и рывком выдернул из насиженного места. Выдернул, поднял перед собой, и едва сумел сдержать крик изумления.

В его руках оказался вовсе не котел, а старинный воинский шлем. Тот был сильно изъеден ржавчиной, один рог был обломан почти у самого основания, а некогда державшаяся на клепках полумаска, призванная защитить верхнюю часть лица, отвалилась и пропала. И все же, не смотря на скверную сохранность, частичное разрушение и толстый слой ржавчины, было ясно – это головной убор великого воина. Да не просто воина – вождя. Совпадение или нет, но именно такой шлем красовался на голове каменного Вандала, мимо которого Ухряк проходил дважды в день – на работу и с работы.

От волнения у орка так задрожали руки, что он едва не выронил свою находку. С чувством благоговения и восхищения взирал он на явившееся из недр земных свидетельство былой славы его народа. Возможно, этот шлем принадлежал кому-то из соратников Вандала, или даже самому незабвенному воителю. И он не просто служил украшением. Этот шлем побывал в жарких битвах, повидал далекие земли.

– Что это у тебя? – прозвучал рядом голос другого землекопа, молодого орка из рыбацкой деревни.

Ухряк попытался ответить, но не сумел – от волнения у него перехватило дыхание. Он молча протянул коллеге свою находку, но тот, коротко взглянув на нее, пожал плечами и презрительно бросил:

– А, старая железка. Совсем истлела. Кузнец за нее и монетки не даст.

Ухряк со злостью уставился на собеседника.

– Железка? – пророкотал он, и его глаза стремительно налились кровью. – Да как ты смеешь?

Коллега удивленно уставился на Ухряка, явно не понимая причину его гнева.

– Ты чего это? – удивленно произнес он.

– Это шлем великого героя! – рявкнул Ухряк, да так громко, что все орки в траншее бросили работу и посмотрели в его сторону.

– Героя? – орк из рыбацкого поселка презрительно усмехнулся. – Да это какой-то ночной горшок. Разве что герои прошлого горшки на головах носили, поскольку денег на шлемы не было. Или….

Непочтительный зубоскал так увлекся своей болтовней, что не заметил, как Ухряк бережно, с величайшим почтением, опустил найденный шлем на землю, после чего, резко распрямившись, без лишних слов залепил коллеге кулаком в челюсть. Удар вышел что надо, все-таки силы Ухряку было не занимать. Рыбака опрокинуло с ног, и он растянулся на земле, удивленно моргая мутными глазами.

– А ну живо возьми свои грязные слова назад! – заревел Ухряк, нависнув над ним со сжатыми кулаками. – Живо! Иначе я вколочу тебе их в глотку вместе с зубами!

– Эй! Да ты чего? – пробормотал подбитый орк, медленно приходя в себя после прямого попадания, и щупая рукой стремительно распухающий подбородок.

Все землекопы собрались вокруг них, наперебой пытаясь выяснить причину конфликта.

– Возьми назад свои слова! – непреклонно повторил Ухряк. Выглядел он в этот момент настолько свирепо и страшно, что никто не решился урезонить его. Таким его вообще никогда не видели. Ухряк слыл спокойным меланхоличным малым, равнодушным ко всему. Он равнодушно рыл землю, равнодушно получал жалование, равнодушно пил пиво и равнодушно взирал на городских девиц, чистеньких, ухоженных, увешанных тяжелыми гирляндами бус. Точно так же он равнодушно реагировал на всевозможные шутки и подколки в свой адрес. Казалось, ничему не в силах вывести его из себя. А уж тем более – привести в состояние зверской ярости, в каковом он и пребывал в настоящий момент.

– Возьми свои слова назад! – повторил Ухряк. Теперь он не кричал, говорил негромко. Но голос его был настолько жутким, что всем оркам вокруг стало ясно – еще немного, и произойдет нечто страшное. Потому что Ухряк и не думал успокаиваться, просто его ярость перешла на новый уровень, и огонь, вырвавшийся наружу, теперь пылал внутри. И пылал жарко.

– Ладно, ладно, хорошо, – быстро сказал рыбак, со страхом глядя снизу вверх на беспричинно озверевшего коллегу. – Беру назад.

– Успокойся, Ухряк, – сказал один из землекопов, уже достаточно пожилой орк с тронутыми сединой волосами, которые были заплетены в две тяжелые косы. – Неправильно это – распускать руки без причины.

Ухряк метнул на него свирепый взгляд, и пожилой советчик в страхе попятился, явно жалея, что сунул нос не в свое дело. Остальные орки тоже притихли, взирая на Ухряка с откровенным страхом. Больше всех был напуган рыбак, который как раз успел полностью прийти в себя, и вдруг осознал, что полученный им удар в челюсть может оказаться далеко не единственным.

– Ухряк, все ведь хорошо, да? – трусливо заблеял он, на заднице отползая от разгневанного коллеги. – Ты извини, если я сделал что-то не то. Я не хотел.

Тут сверху прозвучал громкий властный голос:

– Эй! Кто объявлял перерыв?

Это был бригадир, толстый пожилой орк, зорко следящий за тем, чтобы выжать из наемных землекопов все возможное. И ничто не приводило его в большее бешенство, как беспричинно прерванный трудовой процесс.

Орки в траншее замолчали, понурив головы. Молчал и Ухряк, продолжая громко и свирепо сопеть. Взгляд его был до того дикий, что внушал ужас.

– Я спросил: кто объявлял перерыв? – повторно крикнул бригадир. – Вы что, уши грязью залепили?

Наконец, заговорив хором, орки ввели начальство в курс дела. Бригадир сердито уставился на Ухряка. Тот тоже смотрел на него из траншеи, и взгляд его трудно было назвать дружелюбным.

– Ты зачем драку затеял? – спросил бригадир.

Ухряк молчал. Он осознавал, что объяснение не придется по душе начальнику, и тот, возможно, тоже неподобающим образом выскажется о найденном им шлеме. А в душе Ухряка еще кипела ярость, лютая, звериная ярость, та самая, что толкает на самые немыслимые и страшные поступки. Начни бригадир насмехаться над древней реликвией, и он тоже прочувствует на себе крепость праведного кулака. А вот это, и Ухряк осознавал сие предельно ясно, добром не кончится. За такое, как минимум, упекут в темницу, а потом будут судить. И ничем хорошим суд не завершится. Даже если все закончится просто штрафом, у Ухряка не было денег, чтобы его выплатить. А могут ведь и на каторгу отправить. Куда-нибудь на каменоломню. Ухряк слышал, что условия там были ужасные, и угодившие на карьер орки долго на этом свете не заживались.

– Да ты что, оглох? – рассвирепел бригадир. – Я тебя, пня дубового, спрашиваю: зачем драку затеял?

Ухряк вновь ничего не ответил.

Бригадир громко выдохнул, и произнес уже спокойнее:

– Ну, раз так, то вот что: дуй-ка ты отсюда, да живее. Мне здесь дебоширы не нужны. А вы, остальные, принимайтесь за работу, иначе плату вдвое урежу.

Орки, что-то тихо ворча, разобрали инструмент и вернулись к своему делу. Ухряк, ничего не говоря, наклонился, поднял свою лопату, бережно подобрал найденный шлем, и по прорытым в земле ступеням выбрался из траншеи. Здесь, наверху, он натянул на свое потное тело рубаху из грубой мешковины, и, не оглядываясь, пошел прочь. А его коллеги еще долго потом обсуждали этот инцидент, и гадали, какая муха укусила всегда спокойного и невозмутимого орка. Сошлись на том, что это временная дурь нашла, не более, а завтра он успокоится, станет прежним и придет проситься обратно.

Ухряк миновал Раздрызг, не глядя по сторонам. Шел, низко опустив голову, весь погруженный в свои мрачные думы. Лопату он нес в левой руке, правой же бережно прижимал к широкой груди ржавый шлем древнего героя. Выйдя за городские ворота, Ухряк, не оглядываясь, побрел по дороге, ведущей в родную деревню. Здесь, на просторе, он почувствовал себя лучше, и злость, сжигающая его изнутри, постепенно отступила, сменившись чувством досады. Он только теперь осознал, что потерял работу, которая была его единственным источником дохода. И далеко не факт, что его примут обратно, даже если он попросится, хорошенько унизившись в процессе, рассыпаясь в извинениях и заверениях, что впредь подобного не повторится.

И, тем не менее, Ухряк не считал, что он поступил неправильно. Он наказал непочтительного глупца, вздумавшего насмехаться над славой великих предков, и сделал бы это снова, если бы возникла аналогичная ситуация. К тому же находка взбудоражила его. Едва его руки вырвали из земной плоти ржавое эхо великой эпохи, как в голове молнией сверкнула мысль – вот он, знак!

А разве нет? Разве это не знак? И если это не знак, то что такое знак? Неужели ему должен был явиться дух самого Вандала собственной персоной, и в доступных выражениях изложить волю небес? Дескать, хватит жить в позоре, срамя себя честным трудом. Орки – народ героев и завоевателей. Пришла пора вспомнить об этом.

Ухряк посмотрел на ржавый шлем, который нес с собой, бережно прижимая к груди. Да, это знак. Глупо отрицать. И еще глупее игнорировать. Да и нельзя от такого отмахнуться. Знаки посылаются свыше, и не абы кому. Только избранным!

Ухряка затрясло от возбуждения, и он постарался взять себя в руки. В конце концов, нельзя было полностью исключать и того, что находка старинного шлема была чистой случайностью. Это маловероятно, особенно если учесть, что за всю свою карьеру землекопа, Ухряк ни разу не выкапывал никакой воинской амуниции. Но все же дело могло быть в чистом совпадении.

Тут следовало поговорить с кем-то, кто разбирался в знаменьях лучше, чем он сам. Ухряк прикинул, с кем можно было бы обсудить это дело, и на ум ему пришла лишь одна кандидатура. Да, Эгур был лентяй и враль, но ведь он что-то болтал о знаках. И потом, все остальные знакомые Ухряку орки едва ли были более компетентны в данном вопросе, чем праздный балагур.

Бредя неторопливым шагом, Ухряк добрался до перекрестья дорог, где стоял, гордо взирая в неведомые дали, каменный Вандал. Еще на подходе к статуе Ухряку показалось, что что-то изменилось. Монумент выглядел как-то иначе, нежели обычно, а уж Ухряк хорошо изучил его, поскольку дважды в день проходил мимо и всякий раз останавливался напротив, дабы отдать дать уважения великому воителю.

Подойдя ближе, орк выяснил, в чем дело. Каменный топор, который Вандал держал в своей вытянутой вперед гранитной руке, отвалился, упал и разбился о постамент в мелкую щебенку. Теперь вперед указывала пустая рука. Пустая, да не совсем. Камень обломился таким образом, что на конце ладони образовал длинный острый выступ, похожий на выставленный вперед палец. Этим-то пальцем Вандал и указывал в неведомые дали. Не грозил им топором, как прежде, но словно….

Словно давал знак.

Потрясенный Ухряк остановился напротив монумента, не веря своим глазам. Сначала найденный шлем, теперь вот это. Многовато совпадений, чтобы быть просто совпадениями. Будто некие высшие силы фактически прямым текстом озвучивали ему свою волю.

Ухряк бросил на землю лопату, подошел к статуе и со всей возможной почтительностью возложил к ее основанию найденный в котловане шлем.

– Вандал, великий герой, – произнес он, прослезившись от волнения. – Знак ли это, или же я выдаю желаемое за действительное?

Он замер, ожидая ответа. На мгновение Ухряку показалось, что статуя легендарного полководца вот-вот оживет, покрытый сетью трещин камень дрогнет, и исполинский Вандал, повернув к нему свое мужественное, украшенное боевыми шрамами лицо, скажет нечто важное.

– Вандал! – дрожащим от волнения голосом, повторно воззвал Ухряк. – Скажи!

И вдруг где-то рядом прозвучал ворчливый старческий голос:

– Иди! Чего встал?

От неожиданности и испуга Ухряк подпрыгнул едва ли не выше своего роста, не устоял на ногах и сел задом на обочину. Дикими глазами он уставился на старого седовласого орка, который шел по дороге, ведя за собой тощего ослика, запряженного в телегу. Ухряк так увлекся беседой с каменным изваянием, что не услышал его приближения.

– Встал посреди дороги, и стоит, – продолжил ворчать старик, проходя мимо.

Он неодобрительно покосился на сидящего на обочине Ухряка, покачал головой, и буркнул:

– Молодежь!

Старик проплыл мимо. За ним тащился старый осел, который тоже посмотрел на Ухряка с осуждением в глазах.

Телега, скрипя, проползла мимо и стала удаляться. Ухряк все еще сидел на обочине, тупо глядя ей вслед. Он был потрясен до глубины души. Теперь уже не было никакого смысла обманывать себя. Да, это знак. Точнее, целых три знака. Видимо, высшие силы сочли его изрядным тугодумом, раз не ограничились одним знаменьем. Но хоть он и тугодум, зато избранный тугодум. Ведь знаки посылаются лишь избранным, это совершенно точно.

Ухряк медленно поднялся на ноги, походя отметив, что его всего колотит нервная дрожь. Его это не удивило. Подобные вещи происходят не каждый день. И не с каждым. Судьба избрала его для чего-то. Но для чего?

Он посмотрел на каменного Вандала, затем на ржавый шлем у его подножия, и невольно усмехнулся. Да, похоже, он действительно тугодум. Для чего же еще, как не для возвращения его народу былой славы и величия? Разве возможна иная цель?

Ощутив весь груз свалившейся на него ответственности, Ухряк едва не сел на обочину повторно. Но он устоял. Наклонился, поднял с дороги лопату, и вновь обратил взор к гранитному Вандалу.

– Великий герой, – произнес он с чувством, – обещаю тебе, клянусь, что не подведу! Наш народ вернет себе былую славу.

Вандал ничего не ответил, но Ухряку показалось, что он прочел на каменном лице воителя выражение одобрения.

– Не подведу! – повторил Ухряк, и сжал свои огромные кулаки. – Клянусь!

Глава 3

В самый разгар знойных летних дней Эгур предпочитал прятаться от жары в зарослях кустарника, что произрастали с запада от деревни. Кустарник был колючим, а сами заросли достаточно густые, чтобы служить надежным убежищем от всех, кто, по какой-либо причине, захотел бы его найти. Или, чего тоже не следовало исключать, подкрасться к нему, мирно спящему, неслышно и коварно. У Эгура были причины опасаться односельчан, и, в особенности, своей родни. Предчувствие подсказывало, что семья не желает ему добра. Что неоднократно подтверждалось разного рода возмутительными случаями рукоприкладства. Эгур чувствовал, что его образ жизни, ведомый по священным заветам орков, и восходящий к самому Вандалу, считавшему честный физический труд несмываемым позором, немногим по душе. Окружающие орки, что семья, что соседи, всеми силами пытались отвратить его от пути истинного, принудить быть как все, то есть покрыть себя несмываемым позором и податься в стан честных тружеников. Но Эгур боролся с этим. Он сопротивлялся. Изо всех сил. За свои убеждения он готов был пострадать, и периодически страдал, но отступать от них и не думал.

Сегодняшний день, как и все прочие, был наполнен борьбой за идеалы. Рано утром Эгуру посчастливилось стащить из дома три большие лепешки, после чего он, вместе со своей богатой добычей, передислоцировался в заросли кустарника, в которых его не смогли бы найти и изловить даже коварные эльфы. Крепко позавтракав, Эгур растянулся на траве, в тени зарослей, заложил руки за голову, прикрыл глаза, и весь отдался яростной и самозабвенной борьбе.

Его коробило от вида односельчан, погрязших в нищете и напрасном труде. Не так, совсем не так завещал жить своим потомкам великий Вандал. Разве Вандал работал? Да он за всю жизнь пальцем о палец не ударил. Сам не работал, и другим не советовал. Зачем работать, когда есть на свете эльфы и гномы? Вот им-то работать и положено, а орки, правильные орки, не потерявшие уважения к себе, должны эльфов и гномов регулярно грабить, на что и жить в сытости и достатке.

Но его народ отринул заветы пращуров, и зажил неправильно. Перестал заниматься грабежом, зачем-то начал работать, притом работать честно. Разумеется, ни к чему хорошему этот извращенный способ существования привести не мог. Некогда процветавшая Вдребезгария погрязла в нищете и разрухе. А орки, вместо того, чтобы одуматься, и пойти верным путем, проторенным славными предками, будто лишились остатков ума, которым, по правде, никогда не были чересчур богаты. Вколотили себе в порожние головы, что работать надо еще больше, больше и больше, лучше всего вообще без отдыха, денно и нощно. И ведь работали. И становились от этого только беднее. А ведь корень всех бед некогда великого народа лежал на поверхности. Дело было в том, что боги сотворили каждую тварь земную для чего-то своего. Рыбе было положено плавать в синем море, и таков уж ее путь. А выбрось рыбу на сушу, и тут-то ей смерть настанет. Почему? Потому что не ее это судьба, по суше скакать. Или вот птицы. Те сотворены для полета. Пока бороздят небесные просторы, живы и здоровы, чувствую себя неплохо. А если какой-то птахе вздумается в море синем поселиться, то тут-то ей и крышка. Не ее это путь, в воде бултыхаться.

Или вот эльфы с гномами. Для чего сотворили их боги? Да исключительно для того, чтобы было кого оркам бить да грабить. Эльф да гном трудятся честно, добро наживают, богатства копят. А потом приходит орк, эльфу и гному головы отрывает, добро их в свой мешок помещает. Ибо таков уж путь орка – грабить да убивать. Не создан он для честного труда. И чем больше будет пытаться не своей жизнью жить, тем хуже будет его жизнь.

Эгур понял все это давно. Сам до всего дошел, своим умом. И с тех пор яростно сопротивлялся всем попыткам принудить его к неправильному образу жизни. Решил, что уж если и не суждено жить ему по заветам Вандала, то уж совсем-то он себя не осрамит, и руки свои, под секиру заточенные, честным трудом не запачкает.

Верный принципам, Эгур как залег после завтрака в кусты, так и задремал. Ему снились пылающие города ненавистных эльфов, звон оружия, низкое протяжное гудение боевого рога. Лишь во сне он мог пожить правильно, как и подобало орку. Потому Эгур так любил спать, и так не любил просыпаться. Особенно не любил, когда сон его завершался не сам собой, по причинам чисто биологическим, а прерывался кем-либо посторонним. Притом прерывали, как правило, по всяким пустякам, или вообще без повода. Просто, чтобы неодобрительно спросить – что, опять спишь? И зачем для этого будить и спрашивать? Как будто и так не видно.

Эгур спал и видел дивный сон, в котором он, в составе орды Вандала, разорял какой-то эльфийский город. Дело шло весело и лихо. Успел набить два мешка отменной добычей, захватил трех пленников – будущих рабов, и уже стал присматриваться к невыносимо красивой статуе из белого мрамора, которую в щебень не разнести просто смертный грех, но тут откуда-то из отвратительной реальности прозвучал громкий крик:

– Эгур? Эгур? Ты там? Знаю, что там!

Эгур поморщился во сне, решив, что просыпаться полностью необязательно. Покричат, покричат, надоест и перестанут. Да и не хотелось прерывать чудесный сон. Ему как раз приснился сам Вандал, весь в крови, грязи и славе, и лично предложил ему поучаствовать в разрушении святилища ненавистных эльфов. Эгур едва не разрыдался от счастья. Сам Вандал его зовет! А ведь великий полководец на такие важные мероприятия не приглашает всех подряд. Чтобы удостоиться чести заняться вандализмом плечом к плечу с самим Вандалом, для этого требуется нехило так отличиться.

– Эгур! – вновь зазвучал из реальности все тот же голос. – Эгур, вылезай! Иначе кустарник подожгу!

Эгур вздрогнул, и усилием воли сбросил с себя последние остатки чудесного сновидения. Разоренный эльфийский город и Вандал, зовущий на подвиги, бесследно испарились. Вкруг него встали колючие стебли кустарника, сквозь которые просматривалось голубое безоблачное небо.

Полдень, решил Эгур. Самое большее – полдень. В этот самый жаркий час только и делать, что сладко спать и видеть эпические сны. И кому потребовалось оторвать его от приятного занятия?

– Эгур!

Голос был знакомый, и принадлежал он Ухряку. Это показалось Эгуру странным. Он точно знал, что Ухряк, будучи честным тружеником, поправшим все заветы предков, вкалывает в городе от рассвета до заката, и в деревню возвращается только под вечер. Что же он делает здесь в полдень?

– Эгур, выходи! – требовал Ухряк. – Не бойся. Я с миром. Поговорить надо.

Эгур почесал пальцами щеку, то и дело цепляясь обкусанными ногтями за свои огромные клыки, затем перекатился на живот, встал на четвереньки, и проворно пополз по проходу под кустарником. Это была его тайная тропа, которую невозможно было разглядеть снаружи. Вздумай кто-нибудь добраться до его логова напролом, он бы весь искололся об шипы и запутался в ветвях.

Эгур быстро прополз по извилистой тропе, выбрался из зарослей, после чего осторожно поднял голову и выглянул из высокой травы. Он сразу же увидел Ухряка – этого широкоплечего здоровяка трудно было не заметить. Тот стоял на дороге, опершись на свою лопату, и обводил взглядом заросли кустарника.

– Эгур! – зычно крикнул он.

Принципиальный орк замешкался. Ухряк, как и все остальные обитатели деревни, не входил в число его друзей. Друзей у Эгура вообще не было, ибо никто не разделял его высоких убеждений и приверженности к традиционному образу жизни. Зато Эгур прекрасно помнил, что вчера у них с Ухряком состоялся разговор, в ходе которого землекоп неоднократно озвучивал угрозы незаманчивого характера. Уж не с этой ли целью он явился сюда?

– Ну, все! – выпалил Ухряк. – Иду в деревню, возвращаюсь с углями, и сжигаю к чертям собачьим все твои кусты.

– Пожар по всей степи пойдет, – крикнул Эгур, не торопясь высовываться из травы. – Все выгорит, до самого Раздрызга и побережья.

– А и наплевать! – сообщил Ухряк.

Эгура удивило подобное отношение. Ухряк всегда был неправильным орком до глубины души, идя тем же порочным путем, что и его отец. Считал, что работать нужно много и усердно, а на нищету не роптать. И уж конечно он никогда бы, даже в мыслях, не дерзнул устроить какое-либо грандиозное бедствие. Устраивать бедствия, это правильный путь. А Ухряк этого пути всегда сторонился.

– Выходи, разговор есть, – сказал Ухряк.

– На тему? – уточнил Эгур, продолжая сидеть в своем укрытии.

– На тему нашей вчерашней беседы.

Эгур так и знал. Ухряк, судя по всему, затаил обиду на его слова, и сегодня пришел поквитаться. Даже свою работу ради этого прогулял.

Прикинув, что к чему, Эгур принял решение.

– Нет, – сказал он, – не выйду. Знаю, что ты хочешь сделать.

– Что? – спросил Ухряк.

– Бить ты меня хочешь. Да только не бывать этому. Не сегодня. А хочешь бить, так сперва поймай. Как там эльфы говорят: без труда не выловишь и рыбку из пруда. И еще что-то про саночки… забыл, честно говоря.

– Не собираюсь я тебя бить, – крикнул Ухряк, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. – Поговорить хочу, сказал же.

– Ну, мы уже, вроде как, говорим, – напомнил Эгур. – Вот и говори дальше.

– Орать, что ли, на всю степь? – раздраженно рявкнул Ухряк.

– Да ведь все равно нет никого.

– У меня глотка не чужая. Хотя бы ближе подойди.

Какая-то часть Эгура упрямо твердила ему оставаться на месте, поскольку ничем, кроме коварной уловки, это предложение побеседовать, быть не могло. Но что-то в интонациях Ухряка заинтересовало его. Орк-землекоп явно был чем-то сильно взволнован. Возможно, случилось нечто важное. Хотя, что важного может произойти в этом пропащем мире? Разве что сам Вандал восстал из мертвых и собирает орду для похода на загнивающих эльфов.

В итоге, решившись, Эгур медленно поднялся во весь рост, возвысившись над травой. Ухряк, разумеется, тут же его заметил.

– А, вон ты где, – сказал он. – Подойди, не бойся.

Эгур подошел, но не слишком близко. Он оставил себе приличную фору, с таким расчетом, что если вдруг Ухряк, сорвавшись с места, попытается схватить его, у него была бы возможность набрать скорость и умчаться прочь.

– Ну, о чем ты хотел поговорить? – спросил Эгур, недоверчиво, и с опаской, поглядывая на Ухряка. Тот, надо отдать ему должное, был изрядно здоров. Не иначе, как нарастил мышцы на раскопках. Его широкие плечи напоминали два каменных ядра для катапульты, а огромными толстыми ручищами можно было ломать стены эльфийских дворцов.

Ухряк замялся, не зная, с чего начать. Когда он шел сюда, ему казалось, что обсудить все это с Эгуром удачная идея, но теперь он перестал так думать. В конце концов, кто такой, это Эгур? Просто лентяй и болтун. Чем он ему поможет? К тому же, знак был послан ему одному. Он избранный. А избранный всегда знает, что делать.

Но Ухряк не знал.

Наконец, собравшись с мыслями, он спросил:

– Помнишь, ты вчера сказал про знак?

– Помню, – ответил Эгур, с возрастающей подозрительностью поглядывая на собеседника.

– Так вот, – Ухряк нервно поскреб ногтями широкую грудь, – такое, значит, дело. Мне, это самое, знак был.

Эгур уставился на него с величайшим изумлением, которое довольно быстро сменились гримасой раздражения.

– Что ты мне голову морочишь? – проворчал он, и, на всякий случай, отступил от Ухряка на два шага. – Какой еще знак? Да еще и тебе!

– А в чем дело-то? – возмутился Ухряк. – Чем я для знака не гожусь?

– Да ничем, – прыснул праздный орк. – Живешь, словно эльф, работой себя позоришь. Видел бы Вандал это непотребство….

– Не трогай Вандала! – свирепо рявкнул Ухряк, и Эгур отбежал от него еще на три шага.

– Про меня что хочешь, то и говори, но Вандала не касайся! – уже спокойнее предупредил Ухряк. – За Вандала порву!

– Я без задней мысли, – заверил его Эгур, с опаской поглядывая на вспыльчивого орка. – Со всем подобающим уважением к эпической личности. Только дело-то не Вандале. С чего тебе знак-то послан был? Чем ты заслужил такую честь?

На этот вопрос ответа у Ухряка не было. А ведь он и сам ломал над этим голову на всем протяжении пути от Раздрызга до родимой деревни. Действительно, что в нем такого особенного? Ничем он из прочих орков не выделяется, никакими деяниями героического характера не отметился. Живет так, как жил его отец, то есть такой жизнью, каковую Вандал всячески порицал. Недаром же уже многие века из уст в уста передаются слова великого полководца: если правая рука искушает тебя поработать, отруби ее к той-то матери. Вандал, пророк и мудрец, полагал, что руки орку нужны для трех дел: держать секиру, загребать эльфийское добро в мешок, и чтобы было, чем кружку с пивом подцеплять.

И тут, пожалуй, в словах Эгура была правда. Ухряк вынужден был признать, что его образ жизни был крайне недостойным, и Вандал бы его за честный труд по головке не погладил.

– Не знаю, почему я, – пожав своими огромными плечами, честно признался Ухряк. – Может, духи предков увидели во мне что-то, что сокрыто от меня самого?

Физиономия Эгура отразила сомнение, но он смолчал. Вместо этого предложил:

– Расскажи, о каком знаке ты говоришь.

Ухряк, сбиваясь от волнения, поведал праздному орку о том, как нашел в траншее древний шлем, точь-в-точь как тот, что красовался на голове каменного Вандала.

– Ну, это могло быть случайностью, – заметил Эгур. – А где тот шлем?

– Я его у монумента оставил, – ответил Ухряк.

– Понятно, – кивнул головой праздный орк. – Даже не знаю. Как-то слабовато для знака.

– Это только первый, – произнес Ухряк.

Эгур вытаращил глаза и уставился на него с безграничным изумлением.

– Что? – простонал он, невольно подступая ближе к собеседнику, и даже забыв, что того следует опасаться. – Что значит – первый?

– Первый знак, – пояснил Ухряк.

– А что, был и второй?

Ухряк рассказал о том, как отвалившийся от статуи топор образовал на гранитной руке воителя указующий перст.

– Надо же, – взволнованно произнес Эгур. – Вот это уже серьезно.

– Был еще и третий знак, – сообщил Ухряк, очень довольный тем эффектом, который его слова произвели на праздного орка.

– Что? – подпрыгнул Эгур. – Еще и третий? Да ты брешешь!

– Чтоб мне с эльфом побрататься, если хоть слово выдумал! – решительно заявил Ухряк.

– Мать моя! – воскликнул Эгур. – Ну, давай, давай, выкладывай! Скорее!

Ухряк рассказал ему и о том, как обратился с вопросом к каменному Вандалу, и получил на него ответ. Правда, посредником в общении выступил какой-то старик с ослом, но так ли это важно? Ответ-то явно исходил от самого Вандала, только тот, в силу объективных причин, не мог дать его лично.

– Подожди-ка, – перебил его Эгур. – Говоришь, старик вел осла?

– Да, старого такого, облезлого.

– А ведь это тоже знак! – поднял палец вверх Эгур, и многозначительно подмигнул собеседнику. – Уже четвертый!

– Осел тоже знак? – удивленно переспросил Ухряк.

– Конечно! Разве ты забыл ту легенду о Вандале, когда он разграбил монастырь благочестивых эльфийских дев исключительной непорочности?

– А, помню! Конечно, помню! – воскликнул Ухряк, хлопнув себя по лбу широкой потной ладонью. – Это когда Вандал ехал на своем боевом волке по территории монастыря, а перед ним бежал ослик. И все сочли это знаком свыше.

– Да нет, другая легенда, – поправил его Эгур. – Это когда Вандала с его воинами в том монастыре окружили, и он пришел на переговоры к эльфийскому генералу. И, не успев зайти в шатер, обозвал того генерала ослом, а потом еще про маму генеральскую много шокирующей правды вывалил во всеуслышание. Об этом еще эпическая песнь имеется, называется: «Обтекающий эльф».

– Да, да, точно, – радостно закивал головой Ухряк. – А ведь и верно – четыре знака.

– Если четыре, – многозначительно произнес Эгур.

Ухряк вздрогнул.

– Что ты имеешь в виду? – быстро спросил он.

– А вдруг их было больше, просто ты сумел распознать не все.

Ухряк отшатнулся от собеседника, будто его ударили по лицу доской. А ведь и верно. Вдруг высшие силы уже посылали ему знаки, только он, по своей тупости, не сумел их понять? Ухряк стал лихорадочно припоминать свое недавнее прошлое, стараясь сообразить, не было ли там чего-то такого. Вспомнил, что пару дней назад видел в небе облако, формой похожее на боевую секиру. Еще тогда удивился – откуда оно взялось, небо ведь чистое. Вероятно, это тоже был знак.

– Были еще знаки! – прошептал Ухряк, с ужасом глядя на Эгура.

– Значит, это правда, – кивнул праздный орк. – Шлем, палец, глас, осел…. Даже их достаточно.

Ухряк взволнованно поежился, явственно ощутив на своих плечах тяжкий груз еще непонятной ему до конца, но крайне важной ответственности.

– Что же теперь делать? – спросил он. – Я просто не знаю. Как понять, чего хотят от меня высшие силы?

– По-моему, тут все очевидно, – заявил Эгур. – Все твои знаки связаны с Вандалом, а мы оба знаем, чем занимался Вандал.

– Вандализмом, – кивнул Ухряк.

– Вот именно. Благодаря ему наш народ обрел свой путь в этом мире. Путь, который ныне оказался забыт и отринут. Отсюда и все беды. Попрали заветы предков, живем, как какие-то эльфы. А мы ведь не эльфы. Мы орки! Нам самим Вандалом завещано грабить и разрушать. А мы зачем-то работать пытаемся.

– Ты и не пытался, – напомнил ему Ухряк.

– Конечно, – гордо вскинув голову, согласился Эгур, восприняв брошенную в его адрес фразу как комплимент. – Я орк! Для работы созданы эльфы и гномы. А я выше этого.

– Думаю, я тоже, – прогудел Ухряк. – Надоело все. Не хочу больше в грязи ковыряться, как жук навозный. Такую жизнь даже жить противно.

– И не тебе одному, – заверил его Эгур. – Думаю, многие орки хотят возвращения прежних времен, времен славы и военных походов. А те знаки, которые были даны тебе, говорят о том, что час пробил. Подходят к концу времена тяжкого позора. Грядет эра вандализма!

– Вандализм неизбежен! – выпалил Ухряк. – Вот только…. Только мне-то что делать? Я прямо и не знаю.

Эгур на мгновение задумался.

– Знаешь что, – предложил он, – давай-ка сходим и посмотрим на тот шлем, что ты выкопал из земли. А по дороге подумаем, как теперь быть. Что сидеть, сложа руки, нельзя, это ясно. Нет ничего хуже, чем проигнорировать знак свыше. Тем более – целых четыре штуки. За такое духи предков по головке не погладят.

Вместе они отправились по дороге обратно, в сторону Раздрызга. По пути наговорили много всего, но, от волнения, почти сплошь всякую ерунду. Ухряк пребывал в смятении. На фоне его прежней размеренной и скупой на события жизни, резко нагрянувшие перемены буквально выбили его из состояния равновесия. Он как-то привык к одному и тому же распорядку – утром на работу, день с лопатой, вечером обратно домой, поужинал и на боковую. И вдруг такое! Знаки свыше, предвещающие возвращение старых добрых времен. И кому явились эти знаки? Ему!

Тут Ухряк подумал о том, что, возможно, и с Вандалом, в свое время, приключилась аналогичная история. О великом орке сохранилось немало легенд, но все они касались его бытности полководцем. А о том, какова была жизнь Вандала до начала его героической карьеры, не было известно ровным счетом ничего. Могло оказаться и так, что он тоже был никем, пустым местом, живущим скучной жизнью, пока однажды судьба не послала ему знак.

Ухряк с благоговейным ужасом дерзнул предположить, что высшие силы избрали его вторым Вандалом. Нет, это было слишком. Вандал был прирожденным лидером, умел краткой речью так воодушевить свою орду, что та, забыв обо всем, в дикой ярости набрасывалась на превосходящие силы противника и добивалась победы. А Ухряк про себя знал точно, что он далеко не оратор. Да что там, иной раз и двух слов связать не мог.

Еще Вандал был удивительно смекалистым, и с легкостью выходил из любых, даже самых опасных, ситуаций. Уж сколько раз эльфы загоняли его в ловушки, из которых, как казалось ушастым простофилям, их заклятому врагу точно было не сбежать. Но Вандал всегда уносил ноги, да не просто сбегал, а еще умудрялся нарубить эльфийских голов и награбить три мешка добра. А вот Ухряк таким не был. Он даже над самой простой задачей мог часами голову ломать. Куда ему облапошить эльфов или гномов, как это проделывал в свое время незабвенный Вандал.

В общем, Ухряк вовсе не считал себя достойным приемником Вандала, но, в глубине души, конечно же, хотел им оказаться.

Когда они добрались до каменного монумента великому воителю, ржавый шлем все еще был там, где Ухряк его оставил. Никто не покусился на священную реликвию, не забрал, дабы попытаться продать ее кузнецу за жалкий грошик.

– Да, похож! – протянул Эгур, внимательно разглядывая шлем, но не решаясь взять его в руки. Он поднял взгляд, и посмотрел на головной убор каменного Вандала.

– Похож, – повторил он. – Один в один.

Затем осмотрел скол гранитной руки, и тоже счел, что каменный выступ очень похож на оттопыренный палец, указывающий в неведомые дали.

– Жаль, что дед с ослом ушли, – посетовал Эгур. – Я бы и на них взглянул. Впрочем, и так все понятно. Знаки это.

Ухряк шумно выдохнул, будто только теперь окончательно поверил в свою избранность. Слова Эгура звучали так убедительно и авторитетно, что в них не хотелось сомневаться. Праздный орк явно знал, о чем говорил. Ну, во всяком случае, он сам в это точно верил.

– И что теперь? – спросил Ухряк, когда подлинность знаков для них обоих стала очевидной.

Он помнил, как все было у Вандала. Тот пошел в народ и стал собирать орду. И получалось у него легко и просто. Каждый, кто слышал пламенные речи нового пророка, бросал все дела и шел за ним.

Судя по всему, Эгур тоже знал старинные предания.

– Пойдем по стопам Вандала, – предложил он. – Раз были явлены знаки, орки должны узнать об этом. Грядут великие перемены. Грядут времена славы, подвигов и безудержного грабежа. Ох, эльфы с гномами еще этого не знают, они бы сон и аппетит утратили. Ну, что, идем?

– Куда идем? – испугался Ухряк. Он все еще не мог прийти в себя и осознать все произошедшее.

– Как это – куда? – удивился Эгур. – В город. Будем говорить с народом. Скажем ему все, как есть. Ну, ты скажешь. Тебе же явились знаки.

Ухряк вздрогнул. Говорить с народом? Ему? Да кем его считает Эгур? Прирожденным оратором? Он ведь совсем не такой, и не силен в пламенных речах.

– Я не уверен, что смогу, – признался он смущенно. – Сроду перед толпой не выступал.

– Вандал тоже героем не родился, – напомнил ему Эгур. – А знаки кому попало не посылают. Или ты не хочешь возвращения славных времен?

– Хочу! – с жаром выпалил Ухряк. – Вот только….

– Никаких только! – решительно прервал его лепет Эгур. – Идем в город, и точка. И бояться ничего не надо. Положись на судьбу. Она тебя избрала, она тебя и поведет.

Ухряк тяжело вздохнул. На судьбу ли, на духов предков, на иные высшие силы, только уповать и оставалось. Потому что в себе самом он не чувствовал силы, способной вершить великие дела. И, тем не менее, они с Эгуром направились в Раздрызг. Знаки есть знаки. Раз уж они были даны, остается только повиноваться им, покорно и смиренно, а уж там будь что будет.

Глава 4

Во второй половине жаркого летнего дня, когда духота и зной ощущались особенно остро, Раздрызг выглядел вымершим. Орки были заняты или на работах, как правило, за пределами города, или прятались в своих глинобитных домах, спасаясь от палящих солнечных лучей. Скрывшись в тени навесов, они неторопливо, чашку за чашкой, поглощали горячий травяной чай, и вели неторопливые беседы бытового характера, обсуждая стабильный рост цен на все или жалуясь друг другу на жару. Все с нетерпением ждали осенней прохлады и проливных дождей, чтобы начать жаловаться уже на них.

Городские ворота были распахнуты настежь, их створки давно и успешно вросли в землю. Их уже давно не закрывали и не охраняли. Последние лет сто Вдребезгария жила в мире. Орки не только перестали ходить в гости к эльфам и гномам, но и прекратили вечные междоусобные распри, которые в древние времена продолжались десятилетиями, и, порой, принимали довольно бурный характер.

На непростительно затянувшийся мир указывал и внешний вид городской стены. Точнее, не стены, а тех ее фрагментов, что до сих пор каким-то чудом уцелели, не рассыпавшись от времени и непогоды. Некогда стена была высока. Построенная из бревен и глиняных кирпичей, она вполне могла выдержать штурм средней интенсивности. А часто стоящие башни обеспечивали фронтальный прострел всего периметра, так что у врагов, прижмись они к стене, не было ни единого шанса уцелеть.

Ныне же из сорока трех башен уцелело восемь. Остальные или разрушились полностью, или обвалились частично, и теперь напоминали обломанные зубы. Участки стен между ними тоже сильно пострадали от времени и отсутствия ремонта. В иных местах в них зияли огромные сквозные дыры, сквозь которые наружу и внутрь проходили орки, буйволы и куры. Глиняные кирпичи рассыпались в пыль, обнажив ряды бревен. Бревна выглядели массивными и прочными, но на деле являли собой сущую труху, в которую их превратили время и насекомые.

Ни на тех стенах, ни на башнях, что еще уцелели, никакой караул не несся. Все эти защитные сооружения воспринимались местными жителями как элемент ландшафта, а не что-то непосредственно нужное. В городе даже не было гарнизона, способного оказать организованное сопротивление захватчикам, если те вдруг появятся. За порядком следила немногочисленная стража, но эти вояки были хороши только в борьбе с безоружными орками. Окажись перед ними серьезный противник, к примеру, какой-нибудь матерый воин из орды Вандала, все они тут же разбежались бы, побросав свое оружие, тупое и некачественное, носимое чисто для виду.

Жалкий вид городской стены лишь подчеркивал тот возмутительный упадок, в который скатился некогда великий народ. Подходя к Раздрызгу, и видя его внешнее убожество, Ухряк всякий раз испытывал острое чувство горечи. Утешало только то, что очи великого Вандала не зрят всего этого безобразия. Впрочем, тело древнего полководца мертво, но дух его живет и поныне. И все видит. Не потому ли послал он знак, что не смог и дальше выносить сего прискорбного зрелища? Это, по крайней мере, объясняло, почему в избранные был назначен Ухряк. Видимо, духи предков замучились ждать подходящую личность, и назначали первого попавшегося орка, лишь бы только прекратить творящийся позор и упадок.

Они с Эгуром вошли в городские ворота, возле которых, в тени наполовину разрушенной башни, валялся прямо на земле грязный тощий орк. Рубаха его была покрыта жирными пятнами, порты сползли, оголив ягодицы. Рядом с павшим телом валялась пустая глиняная бутыль. В таких бутылях, грубо и небрежно вылепленных, в Раздрызге продавали дешевый самогон, который, по слухам, гнали из навоза буйволов. Тем не менее, напиток пользовался спросом, и пьяниц в городе хватало с избытком.

– Полюбуйся, – сказал Эгур, указав на растянувшегося под башней орка. – Вот к чему приводит честный самоотверженный труд. Пашешь, пашешь, а толку никакого. Как был нищим, так им и остаешься. С горя начинаешь пить. Пьешь все больше, работаешь все меньше. Потом только пьешь. Горе тем, кто отринул путь предков. Их участь страшна.

Пьяный орк, не просыпаясь, неуклюже закинул руку за спину, и деловито почесал пальцами зад. На его физиономии вдруг расцвела глупая улыбка. Возможно, ему приснилось что-то хорошее.

На улицах не было ни души, только с внутренних дворов доносился смех и детские голоса. Окна домов были закрыты ставнями или плотными занавесками из грубой материи, чтобы летний зной не проникал в жилища. На углу, в тени высокого строения, прибился продавец кваса с бочкой на тележке. Вид он имел несчастный и измученный, с него градом катился пот. То и дело лениво приподнимая веки, он осматривал улицу на предмет потенциальных клиентов, понимал, что сегодня выручки ему не видать, и вновь погружался в дрему, привалившись крепким затылком к глиняной стене дома. Когда Ухряк с Эгуром проходили мимо, торговец удостоил их секундного взгляда, и вновь зажмурился. Он сразу определил выходцев из окрестных деревень, и сообразил – если у этих олухов и появятся деньги, они скорее спустят их на спиртное, чем на квас.

Затем повстречался средних лет орк, катящий за собой большую тележку на двух колесах. Тележка явно была нагружена чем-то тяжелым, но ее содержимое скрывал тент из мешковины. Катить ее пришлось в гору, и орку явно приходилось несладко. Пот катил с него градом, хриплое дыхание шумно и часто рвалось из груди. На двух молодых орков, когда те проходили мимо, владелец тележки покосился подозрительно и недружелюбно.

– И это народ-завоеватель! – покачал головой Эгур. – До чего мы докатились, переняв эльфийские ценности! Вот оно как – чужим путем идти.

– Скоро все переменится, – неуверенно сказал Ухряк. Перемен, желательно, конечно, к лучшему, ему хотелось всей душой, но он крепко сомневался, что сумеет стать творцом этих перемен. Эх, был бы рядом мудрый наставник, готовый в любой момент подсказать, что делать, научить, как действовать. Он покосился на Эгура. Нет, это не наставник. Этого самого наставлять и наставлять.

Путь их лежал к центральной площади города – большому круглому пространству, где проводились ярмарки и праздничные гуляния, а так же вершились суды, имевшие публичный характер. Ярмарки и гуляния у орков случались редко, и с каждым годом все реже. Из-за того могло показаться, что орки вообще не любят веселиться, что, конечно же, было неправдой. Повеселиться орки любили, задорно, с огоньком. Но не больно-то тянет плясать, когда целый день вкалываешь за еду. Легенды гласили, что во времена расцвета и процветания, при Вандале и после, орки на праздники гуляли неделями, да так лихо, что после всякий раз приходилось отстаивать Вдребезгарию заново. А иногда праздничный угар достигал такого накала, что собирались, да шли в гости к соседям, к эльфам или гномам. Шли, конечно, не со злым умыслом, а лишь с целью заразить вечно угрюмых соседей радостью и весельем. Но вот только заканчивалось все это очередным погромом, разорением и геноцидом.

Что тут скажешь – умели орки веселиться, умели. Умели, да разучились. И не только этому.

А еще на главной и единственной площади Раздрызга стоял грубо сколоченный деревянный помост, из которого вверх торчало толстое бревно. А на бревне том висел большой медный колокол. Как гласило предание, колокол этот был привезен в Раздрызг одним из военачальников Вандала, который происходил родом из здешних краев. И с тех самых пор висел на площади. И каждый орк, у которого наболело на душе, и возникла нестерпимая нужда высказаться, мог воспользоваться этим правом. Делалось это следующим образом: всякий желающий толкнуть речь звонил в колокол, собирая слушателей, а затем следовало излияние души в массы. Являться на зов колокола было необязательно, но все же, как доводилось слышать Ухряку, орки подобные мероприятия не игнорировали, и в каком-то количестве собирались, дабы послушать, что им хотят сказать. Но вот лично эту процедуру ни Ухряк, ни Эгур никогда не видели. Потому что в последний раз колокол на площади Раздрызга звонил еще до их рождения.

Площадь была пуста. Суховей гонял по ней пыль и пучки сухой травы, сорванные с кровель домов. Ухряк и Эгур медленно пересекли ее и остановились напротив помоста. Оба, как завороженные, смотрели на старинный колокол. И оба понимали – колокол, это рубеж. Все, что уже произошло с ними, можно просто выбросить из головы и забыть. И продолжить жить так, как прежде – скучно, бедно и бессмысленно. Но после того как они позвонят в колокол, обратного пути не будет. Раз уж позвонил в колокол, то говори. А что им еще говорить, кроме открывшейся им воли высших сил?

Ни Ухряк, ни Эгур не торопились подниматься на помост. Оба мешкали. Обоим им было страшно. Как-никак, но дело намечалось серьезное.

– Ну, звони, – нарушил молчание Эгур.

Ухряк покосился на спутника, и едва сдержался, чтобы не спросить, не хочет ли он сам потревожить древний колокол. Но спрашивать не стал. В конце концов, ему ведь были явлены знаки. А если так, то ему и звонить в колокол. И держать речь перед орками.

Ухряк медленно поднялся по скрипучим ступеням на помост, чувствуя себя смертником, восходящим на эшафот. Затем сделал два шага, слыша, как стонут под его весом старые доски настила, и остановился напротив столба, к которому крепился колокол. С минуту он глядел на него, борясь с охватившим его страхом. Эгур стоял внизу и помалкивал. Он ждал.

Наконец, собравшись с силами, Ухряк стиснул зубы, протянул руку, и обхватил пальцами веревку, привязанную к языку колокола. Это был рубеж. Рубеж между прежней жизнью, и чем-то новым, чего Ухряк одновременно желал и страшился.

В тишине, царящей в городе, медный звон раскатился далеко, достигнув самых окраин. Ухряк отбил несколько ударов, разжал пальцы и выпустил веревку. Рука у него дрожала. Сам он чувствовал страх и смятение. Но, вместе с тем, его охватила какая-то бесшабашная решимость. Он решил для себя – будь что будет. Вандал никогда не пасовал перед трудностями, и он не станет. К тому же, пути назад уже не было.

Ухряк стоял на помосте, Эгур топтался снизу. Оба осматривали пустую площадь, с нетерпением и волнением ожидая, когда она начнет наполняться орками. Вот сейчас по всему городу захлопают двери, послышится шум шагов, и изо всех улочек повалит народ. Стар и млад, мужчины и женщины. Все они придут на зов колокола, который молчал много лет. Придут, чтобы услышать нечто важное. Возможно, самое важное в их жизни.

Утекла минута, за ней вторая. Ни один орк так и не появился на площади. Эгур поднял взгляд на Ухряка, и предложил:

– Звони еще! Сидят по своим норам, ничего не слышат. Звони, пока не соберутся.

Ухряк принялся звонить, и дергал язык так яростно, что едва не оторвал колокол от кольца, к которому тот крепился. Звон его, громкий и пронзительный, раскатывался по городу, и не слышать его могли только глухие. Вот только на площади вновь никто не появился.

– Эй, орки, да вы что, умерли все? – срывая глотку, закричал Эгур. – Идите сюда, вам есть что услышать.

Ухряк вновь стал звонить в колокол, чувствуя нарастающее раздражение. Все шло как-то не так. Как-то неправильно.

– Орки! – орал Эгур. – Орки! Все на площадь!

– Орки! – вторил ему Ухряк, продолжая терзать колокол.

Минут через десять, когда оба охрипли от крика, а рука Ухряка устала дергать язык колокола, появился, наконец, хоть кто-то. Орк был один. Он вывалился из узкой улочки, и, пошатываясь, побрел через площадь в их сторону.

– Наконец-то! – сердито выплюнул Эгур, у которого от крика страшно пересохло во рту.

Но Ухряк не разделял оптимизма соратника. Во-первых, явился всего лишь один орк, что, мягко говоря, было не густо, а во-вторых, чем дольше Ухряк присматривался к бредущей через площадь фигуре, тем больше она казалась ему знакомой. Наконец, он его узнал. И не только он.

– Да этот же тот пропойца, что валялся у ворот! – выпалил Эгур.

Оба они неотрывно следили за приближением единственного, откликнувшегося на зов колокола, слушателя. Тот, раскачиваясь и оступаясь, медленно преодолел площадь, остановился перед помостом и задрал голову, уставившись на Ухряка мутными глазами.

– Еще, может, кого-нибудь подождем? – спросил Ухряк у Эгура.

– Лучше начинай, – посоветовал тот. – Когда другие подойдут, мы им все повторим.

Пьяный орк продолжал стоять и таращиться на Ухряка. Штаны его по-прежнему были низко приспущены, оголяя зад. К левой щеке прилипло что-то коричневое.

Ухряк откашлялся. Пусть слушатель всего один, но это ведь только начало. Даже хорошо, что народу не собралось много. Перед большой толпой он бы сильно волновался, и не сумел бы внятно связать два слова.

– Значит, так, – заговорил Ухряк, стараясь, чтобы голос его звучал твердо. – Я звонил в этот колокол, чтобы сообщить нечто важное. Мне было послано….

– Прощенья просим, – пробормотал пьяный орк, не переставая глазеть на оратора. – Ты там долго собрался торчать?

– А что? – удивился и растерялся Ухряк.

– Ну, я, как бы, вздремнуть собирался, – объяснил орк.

После чего, опустившись на четвереньки, он заполз под помост.

– Мягко, прохладно, – сообщил он оттуда. – Самое оно в этакое пекло. Ты там наверху только громко не ори. Имей, это самое, уважение. И не трезвонь больше в эту треклятую рынду, и без нее башка трещит.

Ухряк стоял на помосте, опустив руки вдоль туловища. На его лице застыло выражение отчаяния. В этот момент он как никогда сильно сомневался в том, что является избранным. Возникло крепнущее подозрение, что все события и вещи, принятые им за знаки, просто череда случайных совпадений.

Примерно через полчаса появились две женщины, которые миновали площадь и подошли к помосту с колоколом. Судя по всему, это были мать и дочь. Одеты они были в яркие наряды, на каждой висело столько бус, что барышни едва держались на ногах под их тяжестью. Они подошли и встали напротив, с любопытством поглядывая на Ухряка.

– Давай! – подбодрил его Эгур.

И Ухряк заговорил. Заговорил так вдохновенно и складно, будто в него вселился дух самого Вандала – знаменитого златоуста и оратора. Он повел речь о том, каким великим и процветающим был прежде их народ. Как цвела и благоденствовала Вдребезгария, когда орки жили правильно, то есть не срамили себя честным трудом, будто какие-то эльфы, а занимались благородными завоеваниями и священным грабежом. Все соседи тряслись от страха и завидовали оркам. Все орки гордились своей державой и собой, ибо верно следовали правильным путем, что определили им сотворившие мир боги.

Но затем настали темные и печальные времена. Некогда великий народ отринул свой путь, и ступил на чуждую ему дорогу, ведущую в пропасть и забвение. С каждым годом Вдребезгария все больше погружалась в нищету и разруху, а честный труд не приносил ни достатка, ни радости.

Так не пришло ли время воротить взад славные времена? Не пора ли вспомнить, кто такие орки, и для чего сотворили их великие боги? Пришла, еще как пришла! Ибо народ орков стоит на распутье. Один путь ведет к гибели, а второй, верный, к славе и процветанию.

– Возьмем же секиры и мечи, братья и сестры! – почти кричал Ухряк, зверски гримасничая и яростно размахивая своими огромными руками. – Возьмем дубины и копья! И пойдем в великий поход на весь белый свет, как хаживал прежде незабвенный Вандал. Напомнил и себе, и другим, кто мы и зачем. Вернем же прежние времена, и вновь обретем процветание и смысл жизни!

Ухряк замолчал, тяжело дыша. На него с полным восторгом в глазах взирал Эгур. Обе женщины тоже смотрели на оратора.

– Браво! – донесся из-под помоста пьяный крик. – Аж до слез пробрало! Вандал…. Отец родной! Пропадаем без тебя-то. Все верно, шельмец, сказал. Живем, словно эльфы какие. А раньше-то….

Речь пьяного орка оборвалась, сменившись невнятным плаксивым бормотанием.

Старшая женщина вытащила из котомки две монетки, бросила их к помосту, после чего обе они пошли по своим делам.

Еще через полчаса на площадь прикатил свою бочку торговец квасом, и остановился в тени, недалеко от помоста. Ухряк, уже ни на что не рассчитывая, произнес свою речь и ему. Торговец внимательно выслушал, одобрительно кивнул головой, и даже бесплатно налил Ухряку с Эгуром одну кружку кваса на двоих.

– Ничего мы здесь не добьемся, – угрюмо проронил Ухряк, сидя на краю помоста. Время близилось к вечеру. Он выступил уже несколько раз перед пятью орками, но весь результат его усилий составили жалкие монетки, которыми слушатели поощряли оратора. Похоже, они просто не понимали, кто он и о чем говорит, и принимали его за какого-то бродячего артиста.

– Нельзя отчаиваться, брат, – произнес Эгур. – Кто сказал, что будет легко?

– Что будет так трудно, тоже никто не говорил, – ворчливо заметил Ухряк.

– Вандал тоже не сразу весь мир ограбил, – заметил праздный орк. – Сегодня тебя выслушали одни, завтра выслушают другие. Рано или поздно, услышат все. А потом, глядишь, и поймут.

Он подбросил на ладони горсть заработанных монет, и заметил:

– На поужинать хватит. Завтра, глядишь, еще пожертвуют. Будем продолжать наше дело.

Ухряк поднял на него усталый взгляд, и с трудом выдавил из себя улыбку.

– Да, будем, – сказал он.

Вероятно, Эгур был прав. Слишком долго орки жили неправильно, слишком многое забыли. Чтобы растормошить их, придется попотеть. Хоть Ухряку и хотелось всего и сразу, он вынужден был признать, что к великой цели придется идти долго и трудно. Возможно, потратить на это всю жизнь. Но это все равно лучше, чем всю жизнь копать канавы и, однажды, околеть в одной из них.

– Мы продолжим наше дело, – повторил он тверже. – Продолжим, во что бы то ни стало.

– Да! – прозвучал из-под помоста голос не вяжущего лыка орка. – Продолжим!

Но грандиозным планам планомерной агитации населения не суждено было осуществиться. Потому что ближе к вечеру на площади появилась целая группа орков, при оружии и в некоем подобии доспехов, хотя, конечно, эти наряды больше напоминали маскарадные костюмы, нежели боевую броню. Впереди отряда стражников вышагивал высокий и невероятно толстый орк, чье округлое брюхо напоминало огромный барабан.

– А эти-то зачем сюда пожаловали? – с тревогой в голосе спросил Эгур, наблюдая за приближением стражи.

Ухряк, тоже ощутив укол беспокойства, поспешил спрыгнуть с помоста на землю.

– Может, тоже хотят послушать про знаки? – предположил праздный орк.

Ухряк поморщился, и чуть слышно проворчал:

– Сомневаюсь.

Стражники подошли к ним и остановились напротив. Их предводитель надвинулся на Эгура так решительно, что тот вынужден был попятиться, дабы не быть раздавленным огромным брюхом.

– Что тут такое? – рявкнул толстяк громко.

Ухряк и Эгур оробели. Оба прокручивали в голове свои действия, прикидывая, не совершили ли они чего-либо незаконного. Так уж сложилось, что при общении с городской стражей каждый орк в Вдребезгарии непременно чувствовал себя в чем-то виноватым.

Наконец слово взял Ухряк:

– Господин, мы ничего такого не делали. Мы просто позвонили в колокол.

Предводитель стражников перевел взгляд сердитых глаз с Ухряка на колокол, висящий на помосте.

– Зачем? – резко спросил он. – Кто разрешал?

– Разрешал? – удивился Ухряк. – А разве нужно разрешение? Ведь каждый может….

– Молчать! – заорал на него толстяк, забрызгав слюной оказавшегося рядом Эгура. Тот попятился.

– Зачем в колокол звонили? – пророкотал командир.

Ухряк честно попытался изложить суть дела. В конце концов, хоть перед ним и стражники, но и они ведь тоже орки. Он говорил доступно, как умел, стараясь сгладить острые углы и избегать критики нынешнего жизненного уклада его народа. Толстяк слушал его, нахмурившись. Лица стражников за его спиной выражали только одну эмоцию – скуку.

– Довольно! – прервал Ухряка толстяк, подняв перед собой ладонь. – А теперь выслушайте-ка меня. Если вы, два деревенских придурка, еще раз объявитесь в Раздрызге и начнете смущать народ своей болтовней, я вам устрою славные времена. Опомниться не успеете, как окажетесь оба на каторге, в ошейниках и цепях. А теперь ноги в руки, и чтобы духу вашего здесь не было. Путь до ворот знаете? Если нет, мои парни проводят. На пинках вас донесут, так что земли ни разу не коснетесь.

– Господин, я говорю правду, – попытался объяснить Ухряк. – Были знаки….

– Будет, будет у тебя знак, – оскалился толстяк. – Клеймом называется, которое на шкуре у всяких разбойников выжигают, когда те попадают на каторгу. А теперь брысь отсюда! И забудьте дорогу в город. Ну, что-то не ясно?

Дальнейшие препирательства с представителями власти могли закончиться плохо, да и смысла в них Ухряк не видел. Он понял – сквозь это глухое непонимание не пробиться никакими средствами, разве что боевым молотом промеж ушей приложить.

– Мы уходим, – сказал он.

– Больше вы нас не увидите, – пообещал Эгур.

– Уж надеюсь, – крикнул им вслед толстяк. – Нам тут смутьяны не надобны. Вандала они вспомнили. Шли бы работать, бездельники, вместо того, чтобы всякую чушь выдумывать.

Оба орка поспешно покинули город. Настроение у них было траурное. Ухряк, совершенно подавленный, был близок к тому, чтобы опустить руки и сдаться. Он, конечно, понимал, что дело, возложенное на него высшими силами, не будет легким, но теперь оно казалось ему просто невыполнимым. Попытка воззвать к соплеменникам провалилась с треском. Те даже не пришли выслушать его, а немногие, которые все же заинтересовались, явно не восприняли прозвучавшие речи всерьез. Да еще потом явилась стража, и стала склонять к эльфийскому образу жизни. Иди, дескать, работай за еду. Как все.

Уронив головы, Ухряк и Эгур медленно плелись по дороге, ведущей в родную деревню. Шли в молчании. Говорить не хотелось. Да и не о чем было говорить. Волю высших сил они услышали, но не исполнили. Орки слишком долго жили неподобающим образом, и наставить их на путь истинный оказалось невозможно. Все они забыли, давно и крепко. И, похоже, смирись со своим жалким существованием.

Так, в траурном молчании, добрались до распутья. Одна дорога вела в их деревню, вторая к побережью, третья вглубь Вдребезгарии. Ухряк остановился перед памятником Вандалу, постоял немного, с тоской и грустью взирая на каменного полководца, после чего уселся на землю, привалившись спиной к нагретому солнцем граниту постамента. Эгур устроился подле него.

– Что делать будем? – нарушил молчание праздный орк.

Ухряк наклонил голову и обхватил ее ладонями.

– Не знаю, – признался он.

И это была чистая правда. Если прежде у них был хоть какой-то план, была надежда на то, что орки, узнав о знаках свыше, воспрянут и возжаждут славы и процветания, то теперь впереди зияла разверстая пустота, подобная бездонной пропасти. И через эту пропасть не было ни одно, даже самого хлипкого и ненадежного, мостика.

– Ухряк, нельзя сдаваться, – неуверенным тоном произнес Эгур.

Избранный орк поднял голову, на его потном лице заиграла невеселая улыбка. Он чувствовал страшную усталость, будто трое суток кряду ворочал землю лопатой. Этот день оказался насыщен событиями и разочарованиями.

– Да я бы рад не сдаваться, – произнес Ухряк. – Но делать-то что?

– То, что велели тебе высшие силы, – подсказал Эгур.

– Да ведь пробовал уже. Ты же там был, все видел. Орки не захотели слушать волю духов.

– Эти не захотели, другие захотят, – с наигранной уверенностью сказал Эгур. – Раздрызг, межу нами, та еще дыра. В других местах все может оказаться иначе.

– Да, в других местах могут еще и камнями закидать, – мрачно проронил Ухряк.

– Ну и что? – фыркнул Эгур. – В тебя разве камнями никогда не кидались? А вот в меня кидались. И часто. Ничего особенного. За правое дело можно и камнем по лбу получить.

– Я и кувалдой готов получить, – признался Ухряк. – Я просто не понимаю, что мне делать дальше.

– Не тебе, а нам, – поправил его Эгур. – Нам делать. Что делать – я скажу. Пойдем искать тех, кто еще не деградировал окончательно. Тех, в ком живет дух истинного орка.

– Думаешь, много таких найдем? – усомнился Ухряк.

– Сколько ни найдем, все лучше, чем ничего. Да нам много и не надо. Тут ведь главное только начать. Ну, в смысле, начать эльфов бить да грабить. Дело-то заразное. Не успеешь опомниться, как желающие толпой сбегутся.

– И куда мы пойдем? – проворчал Ухряк. – И как? У нас же ничего нет.

Эгур выгреб из кармана горсть монет, что были получены в качестве платы за выступление.

– Тут хватит на дюжину лепешек. А дальше что-нибудь придумаем. В крайнем случае, ограбим кого-нибудь.

Ухряк с изумлением и страхом покосился на собеседника.

– Ограбим? – переспросил он.

– Вандал воровал, и нам завещал! – отчеканил Эгур. – Раз уж решили идти по пути предков, то пойдем. А предки чужое брать любили. И потом, на пути к великой цели многое допустимо.

– Ну да, наверное, – неуверенно согласился Ухряк.

Он поднял голову и огляделся. Долгий и трудный день подходил к концу, на мир опускалась ночь. Ухряк подумал о том, чтобы сходить домой и попрощаться, но затем решил не делать этого. Еще не хватало передумать, поддавшись уговорам домочадцев остаться и не заниматься ерундой. А они ведь станут уговаривать, он знал. Станут убеждать его жить так, как все, как жил его отец, а до него дед.

– Там вон кусты, – сказал Эгур, указывая куда-то рукой. – Можно заночевать. Не на дороге же. А завтра….

Он не договорил, поскольку и сам не знал, что будет завтра. Сохранится ли у них решимость продолжать указанный высшими силами путь, или же, проснувшись поутру, они передумают, образумятся, и вернутся к прежней жизни – один будет копать ямы за еду, а второй идейно бездельничать.

Глава 5

Открыв глаза, Ухряк обнаружил себя лежащим в густых зарослях кустарника. Сухие веточки и обломанные стебельки травы кололи его в широкую спину. Над головой раскинулось безоблачное голубое небо. Было утро, притом довольно позднее. Ухряк, привыкший вставать спозаранку, чувствовал странную неестественную бодрость. Уже отвык дрыхнуть досыта, забыл, каково это, основательно высыпаться. Каждый ведь день ходил в город на треклятую работу.

Приподнявшись на локте, Ухряк осмотрелся, но не обнаружил рядом с собой Эгура. Хотя вчера вечером спать они легли рядом. Праздный орк куда-то пропал.

Сгоряча Ухряк решил, что Эгур, одумавшись, просто ушел в родную деревню. Видимо, рассудив на трезвую голову, пришел к выводу, что все явленные знаки не более чем цепочка ничего не значащих случайностей, а вся эта затея с возрождением старых добрых времен чистой воды безумие. После чего плюнул на все, и отправился идейно бездельничать дальше.

– Пусть так, – вздохнул Ухряк, поднимаясь на ноги. – Значит, пойду один.

Если еще вчера вечером он терзался сомнениями, то сегодня его решимость только окрепла. Ухряк не передумал. Более того, теперь он был готов буквально на все, чтобы исполнить священную миссию, возложенную на него высшими силами. И если ему суждено исполнять ее в гордом одиночестве, то так тому и быть. Опечалило его только то, что Эгур, предав светлые идеалы вандализма, прихватил с собой все деньги. Это было очень скверно. Ухряк вчера почти ничего не ел, и теперь его ощутимо мучило чувство голода. Он бы не отказался от большой пресной лепешки. Миссия миссией, а с пустым желудком много не находишь.

Он выбрался из зарослей кустарника и вышел на перепутье. Монумент Вандала, залитый лучами рассветного светила, сиял золотом. Его гранитный перст продолжал настойчиво указывать своему приемнику направление, а суровое, испещренное сеткой трещин, словно морщинами, лицо, как бы вопрошало: ты еще здесь?

– Да, верно, – согласился с каменным полководцем Ухряк. – Пора в дорогу. Не смогу, так хоть попытаюсь.

Он закинул на плечо лопату и ступил на дорогу, ведущую вглубь Вдребезгарии. Остановился, чувствуя волнение и страх. Впереди пролегла неизвестность. Ухряк очень мало знал о державе орков, все сведения были почерпнуты им из рассказов, которые в равной степени могли оказаться как правдой, так и ложью. Он бы предпочел начать свой путь в компании, но единственный сторонник – Эгур покинул его и сбежал.

Стоило вспомнить о праздном орке, как Ухряк четко расслышал его голос.

– Эй! Стой! Ты куда?

Ухряк обернулся. По дороге, со стороны Раздрызга, быстро шел Эгур. На его плече висела большая серая сумка из мешковины. Сумка была чем-то плотно набита, ее бока заметно раздулись.

Ухряк, с трудом сдерживая радость, вернулся обратно к перепутью.

– Ух, спешил, как мог, – признался Эгур, добравшись до него. – Все боялся, что ты проснешься раньше, и учешешь без меня. Еще подумаешь, чего доброго, что я свалил.

– Мне бы такое и в голову не пришло, – довольно убедительно соврал Ухряк. – А где ты был?

– Встал пораньше, сбегал в город, – сообщил Эгур.

Он развязал горловину сумки, и извлек оттуда большую, еще теплую, лепешку.

– Держи, – сказал он, протягивая кушанье Ухряку. – Позавтракай. Я уже перекусил по дороге.

Ухряк принял лепешку и жадно впился в нее зубами. Та была теплая, внутри даже горячая, нежная и вкусная.

– Сходил, закупил провизии, – пояснил Эгур. – На пару дней хватит, если не обжираться.

– А сумка откуда? – спросил Ухряк с набитым ртом.

Эгур опустил взгляд, и посмотрел на сумку так, будто видел ее впервые. Сумка выглядела не старой, и явно чего-то стоила. Купить и ее и лепешки на гроши, которыми он располагал, Эгур явно не мог.

– Я ее позаимствовал, – наконец, признался праздный орк.

– Позаимствовал? – переспросил Ухряк. – Это что значит? Украл?

– Почему сразу украл? – изобразив обиду, возмутился Эгур. – Просто шел по улице, смотрю, на заборе сумка висит. Должно быть, кто-то потерял или забыл. Вот я ее и нашел. Хотел вернуть. Честно, хотел. Но где бы я хозяина стал искать? Да еще боялся, что ты уйдешь, пока меня не будет.

Ухряк покачал головой.

– И не стыдно тебе? – спросил он.

Эгур принял задумчивый вид, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям. Наконец, он признался:

– Ни капельки.

Ухряк прикончил лепешку, почувствовав приятную тяжесть в животе. Теперь-то он точно не падет от голода и усталости на полдороги. Да и запас провизии, покоящийся в сумке Эгура, весьма обнадеживал. А о том, что будет, когда все лепешки подойдут к концу, Ухряк постарался не думать. Что-нибудь да как-нибудь случится. Не может такого быть, чтобы два взрослых орка еды себе не добыли.

– Ну, что, в путь? – предложил Эгур, поправив сумку так, чтобы та не била его при ходьбе по бедру.

– В путь, – согласился Ухряк, забросив на плечо лопату, с которой не торопился распрощаться, хоть она и служила ему напоминанием о его прошлой, неправильной жизни. Лопата, как ни крути, вещь полезная и многофункциональная. Ею землю можно копать, или, к примеру, по голове треснуть. Так что пока у него нет боевой секиры, подобающей настоящему орку, Ухряк решил придержать у себя привычный инструмент.

Идти навстречу неизвестности в одиночку было страшновато, но в компании все оказалось не так уж и жутко. Они бодро шагали по широкой дороге, накатанной многочисленными телегами, обозы которых регулярно покидали Раздрызг, увозя на продажу рыбу, солонину и шкуры буйволов. Вокруг раскинулась степь, выгоревшая на летнем солнце до желтизны. Слева, милях в трех от дороги, поднимались пологие туши холмов. Кое-где на просторе маячили одинокие деревца, кривобоки, иссушенные жаром, с редкими бледно-зелеными листьями, узкими и длинными, как клинки ножей. Над головой простерлось бездонное голубое небо, на котором не было ни единого намека на облака. Солнце, еще не успев толком подняться, уже обрушило на землю свои безжалостные лучи. Но ни Ухряк, ни Эгур не замечали их. Оба пребывали в возбужденном, приподнятом настроении. Они едва начали свой путь, а им уже стало казаться, что до его конца рукой подать. Вчерашний горький опыт благополучно выветрился из голов, и вновь возникла беспочвенная уверенность, что впереди им будет сопутствовать только удача, а неприятности, если таковые и случатся, будут носить мелкий и незначительный характер.

– Если будем идти по этой дороге, завтра, к полудню, достигнем Хрюмгорта, – сказал Эгур.

Ухряку доводилось слышать об этом городке, но дошедшая до него информация была довольно скудной. Он знал, что Хрюмгорт значительно меньше Раздрызга, раза, примерно, в два, а то и в три. И что живется там несладко. Одно время с ним работал орк из тех краев, он и порассказал о своей малой родине. Тот орк жаловался, что в Хрюмгорте почти нет возможности честно заработать на хлеб насущный. А еще заявлял, что вот в Раздрызге живут, так живут, богато живут, сытно. Ухряку стало не по себе. Если уж Раздрызг на фоне Хрюмгорта кажется процветающим местом, страшно представить, что творится в той дыре. Хотя, с другой стороны, это могло сыграть им на руку. Орки Раздрызга, хоть и небогатые, все же от голода не пухли, а потому и не услышали обращенного к ним воззвания. Возможно, если жители Хрюмгорта тяготятся нищетой и влачат полуголодное существование, речи о возврате старых времен быстрее найдут отклик в их измученных сердцах.

– Ты что-нибудь знаешь об этом Хрюмгорте? – спросил Ухряк.

– Так, немного. Город как город. Меньше Раздрызга.

– Болтают, что там совсем плохо, – сообщил Ухряк.

– А где хорошо? – с грустью протянул Эгур. – Вся Вдребезгария погрязла в нищете и безнадеге.

– Может, раз тамошние орки бедствуют, они охотнее нас выслушают? – озвучил свои надежды Ухряк.

– Хорошо бы так и было, – тяжело вздохнув, согласился Эгур. – Но ты на многое не рассчитывай.

Ухряк не стал говорить, что он вообще ни на что не рассчитывает, и сочтет великим чудом, если им удастся добиться хоть чего-то. Хоть чуточку расшевелить вековой застой, в который впал некогда великий народ. Слегка взбаламутить зловонное болото гиблой стабильности. Если и не подвигнуть орков на великий поход против эльфов и гномов, то хотя бы зародить в их головах сомнения в правильности существующего порядка вещей. Да и какой это порядок? Это же медленное вымирание. Так жить, только эльфов да гномов радовать. То-то они запляшут от счастья, когда последний орк уработается насмерть. Праздник закатят, в ликовании зайдутся.

– Придем в Хрюмгорт, будем с орками говорить, – сказал Ухряк решительно. – Пусть выслушают. Может, кто-то и услышит. Не верю я, что все орки смирились с такой жизнью. Должны были остаться и те, кому поперек горла честный труд.

– Я вообще не понимаю, как это можно – работать, – признался Эгур. – Меня от одного слова коробит.

– Это потому, что ты никогда не пробовал, – пояснил ему Ухряк.

– А если бы попробовал, то не коробило бы?

– Нет. Не коробило бы. В этом случае тебя бы тошнило. Вот как меня. Столько лет землю рыл, что чуть все уважение к себе не утратил.

– Да, дело скверное, – согласился Эгур. – Работа, она для эльфов и гномов. У них и получается лучше, и сам процесс, похоже, нравится. А нам, оркам, трудом себя изнурять, только мучиться. Как говорится: что эльфу хорошо….

– То и орку хорошо, – закончил за него Ухряк. – Нужно только прийти и отобрать все хорошее. Эти ушастые там, в Санд-ар-Турне своем, совсем теперь страх потеряли. Их со времен Вандала, почитай, и не бил никто.

– Исправим! – заверил его Эгур. – Когда эльф небит, у орка душа не на месте.

– Да не только в эльфах дело, – проворчал Ухряк, и зло сплюнул на обочину дороги. – Кого бить да грабить – велика ли разница? Главное – бить да грабить. Мы, орки, без этого не можем. Мы без этого вообще не орки. Мы либо бьем да грабим, либо….

Он зло оглянулся назад, туда, где остался не откликнувшийся на его зов Раздрызг.

– Я вот что думаю, – сказал Эгур, поправляя лямку сумки. – Сколько нужно пленных эльфов, чтобы зажить припеваючи?

– Один будет буйволов пасти, – стал загибать пальцы Ухряк. – Один землю пахать.

– Одного маловато, – компетентно возразил Эгур. – Один за плугом пойдет, еще двое тот плуг тянуть будут. Трое нужны.

– Ну, плуг и вол тянуть может, – заметил Ухряк.

– Зачем вола изнурять, если есть эльфы? – заметил Эгур.

На это Ухряку нечего было возразить.

– Один станет пищу готовить, – продолжил подсчет он. – Один за водой бегать. Один крышу ремонтировать.

– Да, десятка полтора надо, – подытожил Эгур.

– Лучше двадцать, – посоветовал Ухряк. – Сколько-то да передохнет. Брать надо с запасом.

Они двигались по дороге несколько часов, и за это время не встретили ни одного путника. Нынешние неправильные орки вели оседлый образ жизни, по дорогам в основном передвигались только обозы с различным товаром. Когда полуденный жар стал нестерпимым, Ухряк и Эгур сошли с тракта и спрятались от солнечных лучей в густых зарослях кустарника. Лежа в тени, и жуя одну лепешку на двоих, они предавались сладостным мечтаниям о том, какой разгром устроят эльфам, сколько добра награбят, и какое количество рабов заполучат в личное пользование.

Когда полуденный зной слегка спал, выступили в дальнейший путь. Окружающий пейзаж оставался прежним – желтые степи тянулись до самого горизонта, кое-где упираясь в пологие холмы. Обоих орков мучила жажда. У них с собой не было ни капли воды, и вскоре оба сообразили, что это было большим упущением с их стороны.

– Надо было побродить по Раздрызгу, – пробормотал потный Эгур. – Вдруг там кто-нибудь забыл или потерял еще и бурдюк.

Ближе к вечеру, измученные жарой и жаждой, они увидели впереди, слева от дороги, густую рощу, состоящую из крепких высоких деревьев с непривычно густой листвой. Оба, не сговариваясь, заспешили туда прямо через степь, поскольку было очевидно – такая пышная растительность означает наличие там источника воды. Хрипя и задыхаясь, два орка с шумом ввалились в рощу. Под пышными кронами могучих дубов царила приятная прохлада, воздух был непривычно свежий, врываясь в легкие, он не пытался сжечь их дотла, как на открытой местности.

Скользя между деревьями, орки заспешили вперед. Они разглядели просвет, и почти перешли на бег, чтобы через секунду оказаться на берегу крошечного озерца, плотно окруженного стеной деревьев, которые жадно жались к источнику жизни в этом гиблом и знойном краю.

Сбросив с плеча сумку с лепешками, Эгур вбежал в воду, которая буквально зашипела и вспенилась вокруг его разгоряченного тела. Ухряк оказался в воде за мгновение до спутника, и уже жадно пил ее, зачерпывая своими огромными ладонями и мощным потоком заливая в жадно разверстые уста.

Пили долго и жадно, едва не выхлебав все озеро, еще дольше сидели по пояс в воде, наслаждаясь ее прохладой и свежестью. Затем нехотя выбрались на берег, отошли от воды и устроились под деревьями, растянувшись на шуршащем ковре из палой листвы и сухих веточек. В животах у обоих булькало, как в двух больших бурдюках. Выпили столько воды, что даже отбили себе аппетит.

– Духи предков нам благоволят, – отдуваясь, сообщил Эгур. – Вот, послали спасение, когда погибали от зноя.

– Послали бы еще печеного кабана, – заметил Ухряк. – Или хотя бы гуся.

Они долго лежали, наслаждаясь прохладой и давая отдых ногам. Заночевать решили здесь же, благо время шло к закату, а идти куда-то еще не было ни сил, ни желания. К тому же, по прикидкам Ухряка, до Хрюмгорта оставалось полдня хода, не меньше, и сегодня дойти туда не представлялось возможным в любом случае.

Ухряк сам не заметил, как задремал. После долгого дня на солнцепеке просто находиться в тени было несказанным блаженством. Сон сморил его внезапно, но не успел Ухряк основательно погрузиться в царство грез, как кто-то стал сильно трясти его за плечо.

Открыв глаза, орк обнаружил, что проспал он гораздо дольше одной секунды. Сквозь кроны деревьев виднелось черное ночное небо, засыпанное крапинками ярких звезд. Перед собой Ухряк разглядел Эгура. Он и разбудил его.

– Что такое? – стремительно встревожившись, спросил Ухряк. – Что-то случилось?

– Тихо! – прошептал Эгур, и, поднеся палец к губам, зашипел.

– Что? – чуть слышно произнес Ухряк.

Но ответа не потребовалось, потому что он все услышал и сам. А именно чьи-то голоса, звучащие неподалеку. Спустя мгновение его окончательно пробудившийся нос учуял дым костра и одуряюще восхитительный аромат жареного мяса.

– Там орки? – спросил он тихо.

– Обозники, – ответил Эгур. – Заехали в рощу, пока мы спали. Они с другой стороны озера.

Оба орка ползком подобрались к крайнему ряду деревьев, за которым начиналась узкая полоска песчаного берега. Ухряк, приподняв голову, разглядел за озером большой костер, а так же черные тени, которые двигались в его свете.

– Я ближе подбирался, все видел, – шепотом сообщил ему Эгур, который залег рядом и громко сопел. – Пять телег, семь или восемь орков.

Ухряк жадно потянул носом воздух. Аромат жарящегося на костре мяса наполнил его рот слюной. Как и всякий орк, он искренне, всей душой, любил мясо, но ему нечасто выпадало полакомиться им. Бедная жизнь, вызванная отходом от заветов пращуров, вынуждала набивать брюхо лепешками и супом из трав и корешков. Мясо перепадало только по праздникам, но, в последние лет триста, с праздниками у орков было туго, в силу того, что праздновать было особо нечего. Перестали даже отмечать День Погрома, а ведь когда-то это была важнейшая для всех орков дата. Ведь именно в этот день, много веков назад, их предки, под командованием Вандала, совершили величайшее деяние – разнесли вдребезги храм богини Луны, что стоял в самом сердце Санд-ар-Турна, и был главным священным местом для всех нечестивых эльфов. Немало славных песен было сложено о том деянии, немало берущих за душу сказаний. Храм богини Луны, огромный, возведенный из белоснежного мрамора, был украшен тремя сотнями прекрасных каменных статуй. Все триста в щебень расколошматили! Сто восемьдесят колонн было у того храма. Все до одной повалили. Внутри храма фонтан был, как гласила молва – неземной красоты. На кусочки разнесли! Все уцелевшие стены святилища надписями оскорбительными покрыли, а в качестве чернил, по данным некоторых былин, использовали кровь убиенных эльфов или даже собственные испражнения. Перегиб, конечно, но орк, когда идет по истинному пути, он удержу не ведает, он горяч и неистов, и на многое горазд.

– Мясо жарят, – прошептал сбоку Эгур. – Скоро ужинать примутся.

– Ну и ладно, – произнес Ухряк. – Нам до них дела нет.

Но его слюнные железы имели на этот счет иное мнение. Аромат жарящегося мяса провоцировал на подвиги. Ухряк подумал о том, что раз уж они ступили на путь предков, не стоит сдерживать себя по мелочам. Есть у них большое дело, пожалуй, что даже и великое. Но и о себе, в процессе исполнения воли высших сил, забывать не стоит. Еще Вандал любил повторять: сам погибай, а брюхо набивай.

Судя по всему, о чем-то подобном помыслил и Эгур.

– Может, позаимствуем у них чего-нибудь? – предложил он тихо. – Я бы мяса навернул.

– Я бы тоже, – признался Ухряк. – Но их шестеро, а нас двое. И еще у них может быть оружие. Как сумеем отнять мясо, ежели численный перевес на их стороне?

Эгур задумался, но продлилось это недолго. Стоило праздному орку ступить на путь предков, как он сразу же начал мыслить как сам Вандал.

– А мы хитростью, – предложил Эгур. – Один их отвлечет, а как они от костра отойдут, второй мясо с вертела и попятит.

Ухряк вынужден был признать, что план его спутник придумал недурственный, но кое-какие слабые места в нем все же были.

– Украсть-то украдем, – согласился он, – а дальше-то что? Роща маленькая, в ней и спрятаться негде. А они ведь станут нас искать.

– Не станут, – возразил Эгур. – Им обоз стеречь надо. Они от него далеко не отойдут.

– Обоз обозом, а мясо тоже дело серьезное, – заметил Ухряк. – Орк за мясо на многое готов.

– Ну, смотри сам, – не стал настаивать Эгур. – Но учти – будь на нашем месте Вандал, он бы не стал мешкать.

Ухряку тут же стало стыдно за свое малодушие. Действительно, Вандал никогда не мешкал, что ему хотелось, то он и творил, без оглядки на последствия. Не так ли и им следует поступать, раз решили равняться на великого полководца?

– Мы добудем мясо! – решительно произнес Ухряк.

Эгур радостно заулыбался. Он тоже любил мясные блюда, но видел их еще реже, чем его соратник. Родня его полагала, что кормление мясом праздного дармоеда было бы верхом расточительности, так что данное блюдо являлось Эгуру только во снах.

Скрываясь в тени деревьев, два последователя Вандала осторожно и бесшумно подползли к лагерю обозников. Орков у костра действительно оказалось шестеро. Вели они себя беспечно, громко разговаривали и смеялись, явно полагая, что им некого опасаться в этих краях. И на то имелось основание. Грабежи и разбой в Вдребезгарии не были чем-то исчезающе редким, но в окрестностях Раздрызга в плане преступности царила какая-то ненормальная идиллия. Правда, года три тому, или больше, в здешних краях орудовала банда отчаянных мерзавцев, занимаясь угоном скота и мелким разбоем. Но их криминальная карьера закончилась стремительно, не успев начаться. После нескольких эпизодов дурни были пойманы городской стражей и отбыли искупать свою вину на каменоломню. С тех пор в окрестностях Раздрызга царила тишь и благодать. И у обозников были все основания чувствовать себя в полной безопасности, даже здесь, в роще, вдали от города. Что, разумеется, не значило, что у этих орков нет при себе оружия, и что они постесняются пустить его в ход.

– Я их отвлеку, а ты заберешь мясо, – предложил Эгур, и Ухряк, подумав, согласился с планом соратника. Эгур в плане скоростных качеств значительно превосходил его самого, и если дело дойдет до забега наперегонки, у него будет больше шансов унести ноги от преследователей.

– Ты, главное, не попадись, – попросил его Ухряк.

Эгур высказался в том духе, что ему и самому не хочется, поскольку интуиция подсказывает, что орки из обоза не проявят в его отношении гуманизма, если сумеют отловить и зафиксировать. Убить, может, и не убьют, но поколотят знатно. После чего праздный орк отполз в сторону и растворился в темноте.

Ухряк лежал и ждал. Было страшно. Не привык он к приключениям подобного рода. Родители все время прививали ему уважение к законам, говорили, что жить надобно по установленным правилам, радоваться малому, и не желать многого. Ну, в целом, говорили дело. Живя по правилам, кроме малого ничего-то и не увидишь. Но это был не путь истинного орка. Желай Вандал лишь малого, он так и помер бы от старости в той дыре, в которой имел сомнительное счастье родиться. И не было бы никакого великого похода на эльфов и гномов, не было бы великой славы и великой добычи. В том числе и стремление к чему-то большему толкнуло Вандала на эпичные свершения. Не желал он жить по правилам, особенно если эти правила сущее дерьмо, и, соблюдая их, проживешь всю жизнь в нищете и забвении.

Ждать пришлось долго. Похоже, Эгур тоже трусил переходить от слов к вандализму, и изрядно колебался. Но в тот момент, когда Ухряк уже отчаялся чего-то дождаться, со стороны лагеря обозников донесся какой-то шум, а затем громкое недовольное мычание волов. Орки, сидевшие вокруг костра, вскочили на ноги. В руке одного из них Ухряк разглядел большой нож. Возможно, остальные тоже были вооружены.

Затем прозвучал сердитый крик:

– Эй, кто тут лазает?

Спустя мгновение один из обозников громко ойкнул и плаксиво пожаловался товарищам:

– В меня кто-то камнем кинул!

– Ну, сейчас мы тебя, шутника, выловим! – грозно прокричал другой обозник, и вся компания устремилась в рощу, бросив костер и вертел с тушей некого зверя на произвол судьбы.

Не успели они отойти, как вскрикнул еще один обозник. Похоже, Эгур и его приласкал метко пущенным камнем.

– Руки вырву! – загремел рассерженный крик, и орки шумно вбежали в рощу.

Ухряк поднялся на ноги, и заскользил к покинутому хозяевами лагерю. Двигался, сколько мог, под прикрытием деревьев, и только перед самым костром ему пришлось выйти на берег озера.

Крытые мешковиной телеги стояли полукругом, выпряженные стреноженные волы паслись рядом. Над костром, источая невыносимо заманчивый аромат, пеклась тушка ядреного подсвинка.

Ухряк подбежал к костру и быстро огляделся, ища, чем бы снять добычу с огня, и не обжечь при этом руки. Из рощи продолжали нестись крики обозников, и, судя по ним, отловить Эгура оркам так и не удалось. Тут взгляд Ухряка упал на брошенную одним из обозников меховую телогрейку, и он, подхватив ее, намотал ткань на ладонь.

Подсвинок оказался упитанный, Ухряк едва не уронил его в костер, когда снимал вертел с рогатин. Чувствуя приятную тяжесть добычи, Ухряк уже собрался броситься в рощу, но тут возле одной из телег что-то зашевелилось, и в образованный костром круг света вступил сонный и широко зевающий орк средних лет и габаритов.

– Ну что, мужики, ужин готов? – спросил он, подслеповато щурясь на Ухряка.

Но вся сонливость мигом слетела с него, когда он понял, что перед ним чужак.

– Ты кто? – зарычал орк. – Ты….

Понимая, что орку достаточно крикнуть лишь раз, и сюда мгновенно сбегутся все обозники, Ухряк, недолго думая, метнул в него подсвинка. Туша ударила орка в грудь и он, не устояв на ногах, крепко приложился ягодицами о землю. Открыл рот, собираясь то ли что-то сказать, то ли закричать, но тут подскочивший Ухряк с размаху приложил его по голове лопатой. Ударил плашмя, поскольку меньше всего хотел зашибить насмерть, но даже так вышло неслабо. Челюсти обозника громко щелкнули, взгляд помутнел, и он из позы сидя повалился на бок.

Ухряк схватил подсвинка, успевшего собрать своими румяными боками весь прибрежный песок, и бросился во тьму под деревьями. И только когда отбежал от лагеря на приличное расстояние, вспомнил, что заметил на поясе оглушенного обозника туго набитый кошель. Деньги очень пригодились бы им в их славном деле, но возвращаться за добычей было уже поздно. Орки могли вернуться в лагерь в любую минуту, если этого уже не произошло. И Ухряк с подсвинком в руках заспешил к той приблизительной точке, где они с Эгуром должны были встретиться после окончания дерзкого грабежа. От пережитой встряски его била дрожь, самому не верилось, что совершил натуральный разбой, но из самых глубин души, вместе с тем, поднималась волна ликования. Все-таки не дрогнул, не замешкался. В самый ответственный момент повел себя правильно, так, что даже сам Вандал мог бы им гордиться. И это еще один шаг на верном пути. Сколько их предстоит совершить в будущем – то ведомо лишь одним духам. Возможно, когда-нибудь через много лет, сидя на руинах Санд-ар-Турна, он с усмешкой будет вспоминать свою первую битву за подсвинка. Дескать, были же времена!

– Ухряк! – раздался где-то рядом сдавленный, чуть слышный, окрик.

Вздрогнув, Ухряк низко присел и огляделся. В окружающей его тьме он разглядел черное пятно, которое неслышно приблизилось к нему, и превратилось в Эгура. Праздный орк был мокрым от пота, грязным, но довольным.

– Ну, как успехи? – спросил он, но ответа не потребовалось, поскольку Эгур увидел в руках соратника богатую добычу.

Со стороны лагеря обозников звучали полные гнева голоса – орки вернулись на берег озера, и обнаружили там своего бессознательного товарища, а еще то, что ужинать в этот вечер им предстоит водицей да свежим воздухом.

– Пойдем отсюда, – предложил Ухряк, передав Эгуру второй конец вертела, дабы удобнее было транспортировать увесистого подсвинка. – Поблизости оставаться не стоит, вдруг они опять станут нас искать.

С добычей в руках они покинули рощу и вернулись на дорогу. На открытой местности было достаточно светло – сверкающие над их головами звезды заливали степь своим мертвенно-белым сиянием. Обоим оркам не терпелось приступить к трапезе, печеный подсвинок сводил с ума своим дивным ароматом, но все же соратники нашли в себе силы устоять перед соблазном. Они отшагали почти милю, и только когда роща с жаждущими мщения обозниками осталась далеко позади, сошли с дороги и устроились под чахлым деревцем. И уж здесь-то они дали себе волю. Подсвинок только внешне казался большим и тяжелым, но стоило двум, изголодавшимся по мясу, оркам, обрушиться на него, как тот начал стремительно истаивать.

Какое-то время над ночной степью разносилось громкое жадное чавканье. Затем, когда от подсвинка осталась половина, орки обуздали себя, и решили придержать коней.

– Вот это жизнь! – простонал Эгур, откинувшись на траву и сытно отдуваясь. Такой тяжести в его брюхе не образовывалось отродясь. Он даже не знал до этой ночи, каково это – наесться досыта. Слышал от других, что так бывает, но не верил. Думал – врут. Оказалось, что это и вправду возможно. Но возможно только в том случае, если не живешь как эльф позорный, а идешь тропою истинного орка.

– Да, – согласно протянул Ухряк, поглаживая ладонями свой округлившийся живот. – Недурно. Никогда не ел столько мяса за один раз.

– А я и за два, – признался Эгур. – И за три, наверное, тоже. Это ли не знак, что верным путем идем?

– Пожалуй, – согласился Ухряк. Вся эта новая жизнь, начавшаяся так стремительно, все еще сильно пугала его, но она точно была намного интереснее прежнего унылого и полуголодного существования. И уж точно перспективнее. Потому что впереди их ждало избиение эльфов и сокрушение гномов, ждал грабеж неслыханных масштабов, ждали слава и почет. А прежняя неправильная жизнь сулила ему лишь тяжелый и низкооплачиваемый труд до самой могилы.

– Вот теперь можно и поспать, – сказал Эгур. – Как, оказывается, здорово, засыпать на полный желудок. Я этого раньше не знал.

Ухряк усмехнулся. Он чувствовал, что им обоим предстоит узнать еще очень многое.

Глава 6

Гролла отложила молот, вышла из-под навеса, и при свете яркого летнего солнца придирчиво осмотрела широкую полоску металла. Пока что работа ее шла в нужном направлении, и ее стараниями бесформенный комок выплавленной руды превращался в отличный боевой нож. Добрый нож, с толстым, едва ли не в палец, клинком и чуть изогнутой вперед рукоятью. Находясь в умелой руке, этот нож мог одним ударом начисто срезать голову какому-нибудь эльфу или гному. Гролла никогда в своей жизни не видела ни эльфов, ни гномов, но, судя по слышанным ею преданиям, шейки у этих жалких существ были не слишком толстые, а позвонки хрупкие, словно сухие веточки. А иначе как объяснить, что тому же Вандалу и его лучшим воинам удавалось одним ударом секиры срубить пять-шесть голов?

Гролла провела пальцем по клинку будущего ножа, и испустила полный сожаления вздох. Ей было до слез обидно, что это прекрасное изделие, созданное для убийства, так никогда и не отведает эльфийской крови. Не суждено ее ножу поучаствовать в жаркой битве, где обретаются слава и богатство. Нож, будучи полностью доделанным, займет свое место рядом с другими ее творениями – в большом дубовом сундуке. В том сундуке, старинном, окованном темными полосками железа, и запертом на огромный замок, способный задать работенку любому взломщику, покоился целый арсенал. И какой! То были не те дрянные поделки, которые Гролла изготавливала для городской стражи. Этими убогими изделиями эльфов и гномов можно было только насмешить. В сундуке хранилось оружие, выкованное для настоящей войны. Каждое изделие, а их скопилось немало, Гролла создавала с любовью и старанием. Когда ковала большую двуручную секиру, представляла себе, как эта секира разваливает эльфа надвое. Буквально от макушки до копчика – хрясть! Был один эльф, а вот их уже стало два. Или ее любимый меч с волнистым клинком, острым, как бритва. Таким оружием и бить не надо, достаточно одного нежного прикосновения, и вот уже у эльфа отваливается рука, или, к примеру, нога. А как удобно было бы, орудуя этим мечом, отделять у эльфов уши с целью изготовления бус. Гролла слышала из песен и легенд, что все воины в орде Вандала носили такие бусы, но самые лучшие были у великого полководца. Те бусы, если не врали сказания, состояли из сотни ушных раковин. По эльфийским ушам сразу можно было легко понять, кто перед тобой – великий воин или неопытный салага.

Да, были же времена. Гролла с грустью подумала о том, что всему ее арсеналу так и суждено лежать в сундуке до скончания времен. Лежать праздно, без дела. А ведь для него есть работа. Эльфы ведь никуда не делись, и по-прежнему живут в своем Санд-ар-Турне. Может, уже не так хорошо, как до визита Вандала, но живут. И у каждого из них минимум по два уха. То есть, ушей там, в эльфийском королевстве, резать – не перерезать. Да только некому заняться этим благородным делом. Был когда-то Вандал, всем оркам орк. А после него уж другого такого не народилось. И народ великих завоевателей постепенно превратился невесть во что.

Гролла вернулась в кузню, бережно опустила на стол заготовку, и, прищурившись, осмотрела улицу.

Хрюмгорт в полуденный час выглядел так, будто по нему только что прокатилась эпидемия чумы. Тому виной, конечно же, была жара, но и в иную погоду жизнь не била в городке ключом.

По улицам, мимо грязно-желтых глинобитных домов, суховей гонял пыль и солому. Пахло гарью и навозом. Бродили тощие курицы, пыльные и взъерошенные, отчаянно ищущие поживу. Откуда-то донесся рев буйвола. Вот мимо кузни, подволакивая старые ноги, прошел престарелый орк, чьи длинные седые волосы были заплетены в две толстые косы. Старик выглядел худым и жалким.

Ухватившись за ручки мехов своими сильными мускулистыми руками, Гролла накачала воздух в печь, затем, орудуя старыми щипцами, ухватила заготовку, и сунула ее в пышущее жаром жерло. Когда металл засветился алым, она ловким движением извлекла будущий нож, бросила его на наковальню, и взялась за молот. Взяться-то взялась, но ударить так и не успела. Поскольку, случайно повернув голову, увидела то, что окончательно испортило ее и без того мрачное настроение.

По пустынной, залитой полуденным солнцем, улице в сторону ее кузни двигался Рыгрог. Шел вразвалочку, выставив вперед круглое брюхо, и задрав подбородок так высоко, что носом едва не цеплялся за небесную твердь. Полы дорогого халата волочились по песку, собирая пыль, но Рыгрог не больно-то обращал на это внимание. Понятно, ведь стирать вещи предстояло не ему.

Толстую шею орка отягощали массивные бусы из крупных цветных камней. Видя их, Гролла всякий раз с трудом удерживалась от смеха. Испокон веков бусы носили только женщины, но с недавних пор и некоторые мужчины стали украшать себя подобным образом. Ну, естественно, чем же еще нынешние мужчины могли украсить себя? Не боевыми же шрамами. Где бы они их приобрели? Оставалось только вешать на шеи женские украшения, и старательно делать вид, что это так и надо.

Вслед за Рыгрогом, который неуклюже ковылял на своих коротких кривых ногах, двигались его вечные спутники, они же телохранители, они же штатные подхалимы – Дрыг и Грыг. То были братья-близнецы, уродившиеся дюжими и статными, хоть сейчас их зачисляй в орду Вандала, но не слишком умными. На фоне коротышки Рыгрога, чей зад был вдвое обширнее, чем плечи, могучие близнецы казались настоящими гигантами. Они вечно следовали за ним двумя статуями, хмурились, когда он хмурился, смеялись, когда он смеялся, а если кто-то пытался намять Рыгрогу бока, вмешивались в процесс и пресекали это дело на корню.

Рыгрог мог позволить себе пару персональных слуг. Он был богат. Точнее, не он сам, а его отец, малый вождь, глава Хрюмгорта. Что же касалось Рыгрога, то этот орк пока что успел отметиться только своими дурацкими выходками, совершенными в сильном подпитии. Пил он много и часто, а ел еще больше и чаще, что сильно сказалось на его фигуре. Сын малого вождя, при своем смешном росточке, разжирел, как свиноматка. Увидь этого подсвинка Вандал, пришиб бы на месте, приняв оного субъекта за гнома презренного. И Рыгрог действительно смахивал на гнома. То есть, живых гномов Гролла не видела никогда, но в песнях и легендах они описывались как раз такими, как сынок малого вождя.

Раскачиваясь, Рыгрог подошел к ее кузне, и остановился, еще больше вывалив вперед округлое пузо, на котором едва сходились края расшитого узорами халата. Камни бус ярко сверкали, отражая солнечный свет. Лицо Рыгрога лоснилось от пота, узкие, заплывшие жиром, глазки были мутными, что свидетельствовало об уже состоявшемся посещении питейного заведения.

Грыг и Дрыг встали за спиной Рыгрога, словно два столба.

– День добрый, – сказал Рыгрог, теребя пальцами крупные каменные бусины.

Гролла опустила взгляд на наковальню, и выяснила, что заготовка за это время успела остыть.

– И тебе того же, – буркнула она. Затем щипцами вновь подхватила будущий клинок, и сунула его в печь.

– Как живешь-поживаешь? – заулыбавшись, спросил Рыгрог. Близнецы за его спиной тоже изобразили улыбки.

Гролла покачала меха, нагнетая жар в печь, повернула к гостю раскрасневшееся лицо, и спросила:

– Тебе нужно что-то, или ты просто мимо проходил?

– И то и это, – ответил Рыгрог.

Он замялся, будто бы подбирая слова. Близнецы за его спиной терпеливо ждали, жарясь под лучами летнего солнца.

– Вчера заезжал торговец самоцветами, – наконец, заговорил Рыгрог.

Гролла давно уже избрала тактику для общения с Рыгрогом, и всегда старалась ей придерживаться. Тактика состояла в том, чтобы, по возможности, игнорировать собеседника, на все вопросы отвечать односложно, и никогда не проявлять к его речам заинтересованности. Но в этот раз удержаться она не сумела.

– Прикупил себе вторые бусы? – спросила она насмешливо.

Рыгрог резко отдернул пальцы от бусин, которые до этого теребил, и нахмурился.

– Чего это себе-то? – проворчал он. – Можно подумать, мне, кроме себя, и бусы купить не для кого.

Гролла вновь бросила заготовку на наковальню, и взялась за молот. Рыгрог открыл рот, явно собираясь что-то сказать, но Гролла, с нескрываемым наслаждением, начала молотить молотом, притом на каждый удар по заготовке приходилось три по наковальне. Краем глаза она заметила, что Рыгрог стоит с приоткрытым ртом, и морщится при каждом ударе молота. Это было смешно. Смешнее бы вышло, если бы молот ударил не по наковальне, а по голове этого борова.

Постучав вчетверо дольше, чем требовалось, Гролла, наконец, отложила молот, подцепила клещами заготовку и придирчиво осмотрела ее. Да, славный будет нож. Такой нож, да гному под ребро. Или не гному, а тому, кто просто на гнома похож.

– Так я, значит, вот о чем, – вновь заговорил Рыгрог, делая Грыгу какие-то знаки руками. Телохранитель, завозившись, начал что-то суетливо извлекать из поясной сумки.

Осмотрев заготовку, Гролла вновь опустила ее на наковальню. Она уже поняла, что пока Рыгрог не вывалит все, с чем явился, он от нее не отвяжется. А настырности этому орку было не занимать.

– Ладно, – произнесла она неохотно, вытирая ладони о кожаный фартук. – Что ты хотел?

Грыг, наконец, справился с делом, и передал что-то Рыгрогу. Гролла, без особого удивления, увидела у него в руках бусы. Красивые, яркие бусы, из тщательно подобранных по цвету камней. И явно дорогие. Но Рыгрог мог себе это позволить. В конце концов, он же тратил на покупки не свои деньги, а средства родителя.

– Вот, собственно, – смущенно сказал Рыгрог.

– Собственно что? – холодно спросила Гролла, выпрямившись перед ним, и уперев руки в бока. Она возвышалась над собеседником почти на голову, и потому с нескрываемым удовольствием взирала на того сверху вниз.

– Ну, собственно, это вот тебе, – прогудел Рыгрог. – Для тебя, собственно, купил. В подарок.

Все это началось года два назад, когда Гролла из неказистой девчонки как-то стремительно превратилась в красивую статую женщину. Тут-то Рыгрог ее и заприметил. И с тех пор постоянно донимал своими ухаживаниями. Вначале пытался получить желаемое с наскока, поскольку привык брать все, что хочется, не встречая отказа. Но Гролла обогатила его жизненный опыт, вначале отказав на словах, а потом, когда сынок вождя распустил руки, и на деле. Но даже подбитый глаз и вывернутая из сустава рука не отбили у Рыгрога охоты. С той поры он перепробовал много разных тактик, которые, в какой-то момент, стали повторяться. В настоящий момент пришел черед дорогих подарков. Это уже было. Раза три, или даже больше.

Почти все знакомые наперебой советовали Гролле не упрямиться, потому как такое счастье не каждой выпадает. В конце концов, что с того, что Рыгрог похож на гнома, а она высокая, красивая, с узкой талией и крутыми бедрами, и рядом они будут выглядеть просто смешно. Зато у этого хряка денег свиньи не едят, а не это ли главное в жизни? На все остальное можно успешно закрыть глаза.

Ну, Гролла пробовала. Честно пробовала. Но глаза, несмотря на все ее усилия, упорно не закрывались.

– Рыгрог, сколько можно? – спросила она утомленным тоном. – Тебе самому не надоело?

– А тебе? – задал он встречный вопрос. – Ты-то что ломаешься? Как будто в этой дыре есть жених завиднее меня. Смотри, какие я тебе бусы принес!

И он протянул ей украшение.

Бусы и впрямь были хороши, вот только Гролла сроду украшений не носила, и не питала к ним никакой страсти.

Заметив, каким равнодушным взглядом Гролла созерцает его подарок, Рыгрог проворчал:

– Да что мне сделать, чтобы ты стала моей? Скажи прямо. Вот просто скажи, и все. И я сделаю. В лепешку расшибусь, но сделаю.

– В лепешку не нужно, – насмешливо попросила Гролла. – Ты собою весь Хрюмгорт забрызжешь.

– Серьезно, Гролла, ну ты скажи, – плаксиво заныл Рыгрог.

Гролла призадумалась. Соблазн раз и навсегда отделаться от ухажера был велик. Вот только Рыгрог, это еще тот банный лист, от такого отделаться непросто.

– Ну, – произнесла она задумчиво, – возможно, есть кое-что.

Рыгрог подался вперед, готовясь выслушать пожелание избранницы, и тотчас же, не сходя с места, с блеском его исполнить.

– Знаешь, я придумала, – кивнула головой Гролла. – И тебе даже не придется тратиться. Дело, в сущности, пустяковое.

– Правда? – робко возликовал Рыгрог. – Ну, ну, говори скорее.

При этом его жадный взгляд невольно скользил по бедрам собеседницы. А сам так и представлял, каковы они на ощупь, эти прекрасные бедра. Один раз пощупал, правда, давно, недолго и с болезненными последствиями, но до сих пор вспоминал эти восхитительные ощущения.

Заметив, куда устремлен взгляд Рыгрога, Гролла холодно произнесла:

– Ну, ты раньше времени-то не радуйся. Дело хоть и пустяковое, но это тебе не в носу поковыряться.

Рыгрог смутился. О его привычке копаться пальцем в ноздрях было известно по всему Хрюмгорту.

– В общем, сделай для меня вот что, – сказала, наконец, Гролла. – Когда я была маленькой, мой отец подарил мне одну вещицу. Медальон. Круглый. Бронзовый. На одной его стороне изображен Вандал, на второй скрещенные секиры. Эта вещь была мне очень дорога. Но так уж вышло, что я давно утратила ее.

– Из-под земли достану! – с жаром выпалил Рыгрог. – Всех торговцев перетрясу, по всем городам орков разошлю….

– Тише, тише, – прервала его Гролла. – Это все лишнее. Не нужно никого трясти, и ничего искать. Я и так знаю, где сейчас мой амулет.

– Знаешь? – удивился Рыгрог. – Но если ты знаешь, и если он так дорог тебе, почему ты до сих пор его не возвратила?

– Причина, как ты и сам, наверное, догадываешься, у меня была, – заметила Гролла. – Дело все в том, что мой амулет сейчас в Норе.

Физиономия Рыгрога заметно побелела, близнецы за его спиной обменялись испуганными взглядами.

– В Норе? – наконец, выдавил из себя Рыгрог. – То есть, в той самой Норе?

– Да, – невозмутимо ответила Гролла. – Дело-то как вышло. Еще будучи девчонкой, полезла я туда с другими детьми. Интересно же. Ну и увидели мы там что-то. Показалось, должно быть, у страха глаза велики. Но бежали мы из Норы так, что ветер в ушах свистел. А потом опомнилась, и оказалось, что амулет отцовский я где-то там, внутри, потеряла. А ведь это его подарок. Память о нем! Понимаешь?

Рыгрог медленно кивнул головой. Он все еще был бледен, в его крошечных глазках застыл дикий суеверный ужас. Близнецы тоже выглядели встревоженными. Похоже, они всерьез опасались, что их хозяин вздумает лезть в Нору, и потащит с собой своих телохранителей.

– Вот и принеси мне этот амулет, – подытожила Гролла. – Наверняка он там до сих пор и валяется. В Нору ведь никто не лазает, забрать его было некому. Верно?

– Да, – сдавленным голосом произнес Рыгрог. Уж он-то знал, что все орки Хрюмгорта обходят Нору большим кругом, и делают это отнюдь небеспричинно.

– Значит, сделать это будет не трудно, – улыбнулась Гролла, оскалив в злорадной улыбке острые зубки. – Тем более вас трое, вы ребята храбрые. Уже не дети.

Рыгрог с трудом протолкнул внутрь ставший в горле ком. Гролла с нескрываемым ликованием взирала на его побелевшую физиономию. Лица его спутников тоже приобрели неестественный цвет.

– Ну, что скажешь? – спросила она. – Это плевое дельце тебе по силам?

Рыгрог открыл рот, но наружу не вырвался ни один звук. Весь хмель слетел с него, взгляд прояснился. Он выглядел напуганным. И на то была причина.

– Мы же не полезем туда, правда? – тихо и с надеждой спросил у своего начальника Грыг.

– Заткнись! – сквозь зубы бросил ему Рыгрог, и здоровяк тут же захлопнул варежку.

– Ну, если для тебя это кажется невыполнимой задачей, – протянула Гролла, – то, боюсь, на этом наш разговор окончен. Я-то думала, что действительно тебе небезразлична, раз ты два года не давал мне проходу, но теперь вижу, что это не так. Ступай, Рыгрог, ты еще не успел обойти сегодня все кабаки.

Она вернулась в кузню, и приготовилась вновь взяться за работу. Рыгрог стоял на месте, будто парализованный, и дико таращился в пространство перед собой. Его телохранители обменивались встревоженными взглядами, со страхом ожидая того, что решит их наниматель. Вдруг сын малого вождя вышел из ступора, пошатнулся, поднял ладонь к лицу и провел ею по вспотевшему лбу.

– Я согласен, – вдруг произнес он глухо, будто говорил, сидя в деревянной бочке.

– Что, прости? – переспросила Гролла.

– Говорю, я согласен, – повторил Рыгрог уже громче. – Я это сделаю.

Близнецы за его спиной округлили глаза от ужаса. Судя по выражению их лиц, можно было заключить, что они все поняли про своего нанимателя – Рыгрог просто сошел с ума. И дело было не в том, что посещение Норы ради какой-то бабы было форменным безумием. Ни один орк Хрюмгорта не полез бы в Нору даже ради спасения всего мира.

– Мы на это не подписывались, – прогудел Дрыг. – Это уж без нас.

Рыгрог стремительно повернулся к близнецам, и обрушил на них свирепый взгляд прищуренных глаз.

– Не подписывались? – прорычал он, и телохранители невольно попятились от него. – Без вас? Очень хорошо. Тогда я найду вам замену. А вы двое сможете заняться….

Рыгрог сделал вид, что крепко призадумался.

– Так, чем же вы сможете заняться в нашем милом городке? – проворчал он, не спуская с парочки здоровяков злобного взгляда. – Давайте прикинем. А, кажется, понял. Ничем. Привыкли каждый день мясом питаться? Отвыкайте. Скоро вы его вкус вообще позабудете.

– Да ладно тебе, Рыгрог, – примирительно сказал заметно перетрусивший Грыг. – Он это не всерьез. Ты знаешь, мы с тобой и в огонь и в воду.

– Да, да, – быстро закивал головой Дрыг. – Мы с тобой куда угодно. Но Нора….

– Подумай, стоит ли? – посоветовал Грыг.

– Я все решил! – выпалил Рыгрог, как-то уж очень поспешно, словно боялся передумать.

Он повернулся к Гролле, которая старательно делала вид, что с головой погружена в работу, и не обращает внимание на трех орков, стоящих возле ее кузни, и заявил:

– Я принесу тебе твой медальон. Вот увидишь. И тогда ты станешь моей женщиной.

– Уж тогда-то конечно, – серьезно кивнула Гролла. – Как только вернешь мне мой медальон, можешь назначать день свадьбы.

– И назначу! – почти закричал Рыгрог, который внешней горячностью пытался скрыть охвативший его страх. Получалось это не очень хорошо. Что касалось близнецов, те свой страх скрывать и не пытались.

– Назначу, – повторил Рыгрог тише, затем повернулся к близнецам, окинул их злобным взглядом, и быстро зашагал прочь по улице. Телохранители, продолжая испуганно переглядываться и обмениваться какими-то знаками, поспешили за ним.

Немного выждав, Гролла выглянула из кузни, дабы убедиться, что Рыгрог со своим сопровождением действительно ушел. Когда стало ясно, что сын малого вождя действительно убрался, Гролла, посмеиваясь, вернулась в свое маленькое царство металла и огня. Она взяла глиняный кувшин, и утолила жажду. Вода, даже стоявшая в тени, нагрелась так, будто вот-вот собиралась закипеть.

Не переставая восхищаться собственной смекалистостью, и поражаясь, как эта идея не пришла ей в голов раньше, Гролла повернулась в сторону улицы, и увидела там двух незнакомых ей орков. Хрюмгорт был небольшим городом, и все его жители худо-бедно знали друг друга. Но эту парочку Гролла в городе прежде не видела.

Один из них был среднего роста, но такой широкий и крепкий, что едва не цеплял плечами стены домов. Одет он был просто, даже, пожалуй, бедно, в грубо скроенный наряд из серой ткани. На плече он нес большую лопату.

Его спутник был высок, худ, зато имел огромную нижнюю челюсть и длинные мощные клыки, которые едва не доставали концами до глаз. Одет он был так же скверно, как и его товарищ. На его плече, на толстой лямке, висела большая раздутая сумка. Из сумки выглядывал жареный свиной окорок.

Поскольку эти двое никак не походили на потенциальных клиентов, и вряд ли собирались сделать ей какой-то заказ, Гролла не проявила к ним особого интереса. Но, тем не менее, она, на всякий случай, проверила, на месте ли небольшая булава с тяжелым бронзовым набалдашником, которую она всегда держала под рукой, на случай непредвиденных ситуаций. Вряд ли, конечно, кому-то могло прийти в голову попытаться ограбить ее в городе среди бела дня, но Гролла не питала иллюзий на счет интеллектуальной мощи своих соплеменников, и прекрасно знала, что среди орков встречаются совершенно удивительные кретины, способные на любую дурость. Так что она занялась своими делами, при этом стараясь не выпускать из вида облюбовавших улочку незнакомцев. Те как раз остановились неподалеку от ее кузни, и завели между собой разговор. Говорили тихо, до ушей Гроллы не долетело ни единого звука.

Немного посовещавшись, орки направились к ней. Гролла подняла голову, и, не выпуская из рук молота, стала ждать, что же последует дальше. Тот факт, что незнакомцев двое, и что один из них здоровый, как сам Вандал, мало ее смущал. Гролла вполне умела за себя постоять.

Глава 7

До Хрюмгорта Ухряк и Эгур добрались в полдень.

Поскольку оба легли спать с набитыми животами, и спали досыта, то пробудились последователи Вандала свежими, довольными и полными сил. Солнце едва поднялось над степью, как они, позавтракав трофейным подсвинком, и оставив про запас лишь его заднюю ногу, выступили в дальнейший путь. Вчерашнее ночное приключение оба вспоминали с удовольствием. Истинный путь оказался приятен и вкусен – питаться мясом было гораздо веселее, чем давиться пресными лепешками, которые практически не имели вкуса, и довольно скверно утоляли голод.

Ухряка, все же, немного тревожило, что они ступили на тропу откровенного разбоя, да и тот факт, что он поднял руку на другого орка, неприятно отзывался в его совести. Но он заставил себя выбросить все сомнения из головы, и сосредоточиться на деле. Их дело было прежде всего. Большое дело. Великое. Что там какой-то подбитый лопатой земляк и украденный у обозников поросенок. Речь ведь шла о спасении всего народа, о возвращении его на верный исторический путь грабежа и разбоя, а ради такой грандиозной цели можно было пойти на любые, даже самые отчаянные и противозаконные, меры.

Желтая полоса дороги тянулась через степь, мимо чахлых деревьев и редких пологих холмов. Ухряк пытался отыскать в явившихся его очам родных просторах суровую красоту, но потерпел неудачу. Вдребезгария выглядела недружелюбной, неприветливой и скудной землей. Ее песчаные почвы давали бедные урожаи, буйволы, вскормленные на сухой жесткой траве, вырастали тощими и жилистыми, и только орк с очень крепкими зубами мог одолеть их мясо. Казалось бы, глядя на эти безнадежные просторы, любому станет ясно – жить на этой земле честным трудом в принципе невозможно. Тут хоть до смерти уработайся, а толку не будет. В землях эльфов, как гласили сказания и песни, все цвело и благоухало. Там и почва была богата на щедрые дары, и дожди проливались словно по заказу, точно в нужное время и в нужном объеме. Очевидно же, что эльфам самой природой было предначертано благоденствовать и процветать. А оркам, живущим в суровых и секундных землях, высшие силы уготовили иную судьбу – ходить к эльфам и отбирать у тех все, что понравится. Ну, еще можно было ходить к гномам, бить их нещадно и насмерть, унося с собой богатую добычу.

Ухряк счел нужным поделиться своими соображениями с Эгуром, и тот полностью согласился с ним.

– Да, так и есть, – поддержал соратника праздный орк, нежно поглаживая раздутый бок сумки, в которой, помимо лепешек, теперь покоилась и нога подсвинка. – Мы, орки, не можем жить в изоляции. Нам требуется международное сотрудничество. Ну, тех, там, грабить, или этих. А как сами в себе замыкаемся, то все, крышка.

– Я вот только одного понять не могу, – признался Ухряк. – Как же мы до этого докатились? Почему перестали жить по заветам Вандала, и осрамили себя честным самоотверженным трудом?

Эгур поскреб ногтями затылок, и неуверенно ответил:

– Да я, признаться, и сам не понимаю. Как можно было отказаться от грабежа? Может, в том виноваты враги?

– Думаешь, без вмешательства эльфов не обошлось? – быстро спросил Ухряк.

– Эльфы коварны, – покачал головой Эгур. – Могли и напакостить. Что им стоит-то?

Ухряк некоторое время шел в молчании, после чего уверенно произнес:

– Думаю, так все и было. Эльфы это провернули. Может, подкупили кого-то из наших вождей, или иным путем завербовали. Ну не могли же сами орки истинный путь отринуть.

– Да, вожди нынче не те, что прежде, – с грустью признал Эгур. – Не вожди, а одно название. Вождь, он ведь вести куда-то должен. Ну, желательно, конечно, в битву, за славой и добычей. А эти нас куда ведут? Никуда. Сидим на одном месте, в нищете да позоре погрязаем.

– Верно, – согласился с соратником Ухряк, а сам, между тем, задумался. Действительно, как же так вышло, что некогда гордый народ завоевателей и мародеров, героев, овеянных славой и разрушителей всего прекрасного, вдруг превратился в скотоводов и земледельцев? Притом и скотоводы, и земледельцы из него вышли посредственные, потому что честный труд в исполнении орков ни к чему хорошему не привел. Взять хоть его самого, Ухряка. Разве он мало и плохо трудился? Ничего подобного. Вкалывал как проклятый, рыл землю с утра до вечера, каждый день. И что в итоге? Ничего. И с остальными орками та же история. Нет, не могли потомки Вандала добровольно такую участь себе избрать. Точно без вмешательства врагов не обошлось. Либо эльфы, либо гномы, либо и те и другие сообща, но кто-то из них точно тут отметился, сотворил пакость великую. Не смогли одолеть орков силой, решили взять хитростью и коварством. И у них почти получилось. Еще бы чуть-чуть, и вовсе орки перевелись бы на белом свете. Спасибо, высшие силы послали знаки, дали понять, что пора возвращаться на истинный путь.

– Скоро все переменится, – произнес Ухряк, стараясь, чтобы голос его звучал уверенно. – Если и не мы сами все изменим, то другие орки восстанут, и продолжат наше дело. Надо только растормошить это болото.

После обильного мясного завтрака идти было легко и приятно. Даже дневной жар, который обрушился на двух последователей Вандала, не особо их тревожил. В конце концов, они же были орками. А орки привыкли к трудностям. Летом Вдребезгария изнывала от зноя, и злой суховей гонял по ее просторам пыль и перекати-поле. Весной и осенью орки терпели проливные дожди, грязь и слякоть. Крыши их хижин текли, промозглый ветер врывался в них, задувая сквозь многочисленные щели. Зимой приходилось еще хуже – наступали лютые холода, снег толстым ковром покрывал степи и холмы. Орки кутались в шкуры, тесно прижимаясь к своим очагам, которые приходилось топить экономно, поскольку с дровами, как и со всем остальным, кроме стабильности, в Вдребезгарии дела обстояли скверно. И как бы ни любили орки свою родину, сколь сильно бы ни переполняло их чувство патриотизма, они нет-нет, да задавались вопросом: почему живем на этой откровенно гиблой земле? Почему, раз мы однажды победили эльфов и завоевали их державу, не переселились наши предки в Санд-ар-Турн? Там и климат был мягче, и почвы плодороднее, и эльфы, опять же, под боком – можно их, далеко не ходя, эксплуатировать да грабить, ну и приглядывать за ушастыми пакостниками, дабы те чего-нибудь не учудили.

Ухряк тоже задавался данным вопросом. И не раз. И, сколь ни ломал голову, не находил на него ответа.

В полдень на горизонте показался Хрюмгорт. Он возвышался над степью цепью бесформенных холмиков, которые, по приближению, оказались крышами многочисленных городских построек. В отличие от Раздрызга, города древнего, заставшего еще славные времена Вандала, Хрюмгорт образовался значительно позже, когда орки почти полностью утратили весь свой боевой задор, и зажили мирно и законопослушно. А потому, вместо основательной крепостной стены, город был опоясан каким-то жалким забором из необожженных глиняных кирпичей. Высотой тот забор был в полтора роста среднестатистического орка, а прочность имел столь запредельную, что его приходилось чинить почти каждый год. То буйвол пройдет и зацепит стену своим боком, а стена возьми, да обвались, то нетрезвый орк облокотится на нее, и обрушит целый участок. Стену, в принципе, можно было вообще разобрать, поскольку в условиях непростительно затянувшегося мира она была не нужна, а начнись война, то толку от нее все равно не будет, но малый вождь Хрюмгорта считал своим долгом поддерживать этот позорный забор в относительной целости. Дело, вероятно, было в уважении традиций. Орки испокон веков обносили свои поселения крепостными стенами. Сами жили в жалких хижинах с дырявыми крышами, но стену строили на совесть, так что в прежние времена, когда Вдребезгарию сотрясали междоусобные войны, штурм даже крошечного селения превращался в крайне непростое занятие.

Но славная эпоха канула в прошлое, и нынешний забор, окружающий Хрюмгорт, мог упасть от сильного порыва сухого летнего ветра.

В город Ухряк и Эгур проникли сквозь главные ворота, которые представляли собой просто широкую прореху в заборе. Ни на подступах к городку, ни в нем самом, они почти не увидели орков. Те, похоже, сидели по домам, прячась от полуденного зноя. Архитектурой Хрюмгорт ничем не отличался от Раздрызга, и состоял преимущественно все из тех же глинобитных построек, крытых сухой травой. Дверные проемы были низкими, окна узкими, как бойницы. Почти все они были плотно закрыты ставнями.

Главная площадь оказалась крошечной и пустынной. Из всех достопримечательностей здесь оказался только колодец, из которого Ухряк с Эгуром напились теплой воды, отдающей гнильцой. Торговцев не было. Праздношатающихся гуляк тоже. Утолив жажду и опрокинув по ведру воды себе на головы, соратники устроились на земле, в тени одного из строений, разделили напополам одну из лепешек, и неспешно перекусили.

– Никого нет, – заметил Ухряк, медленно ворочая челюстями. – Будто все вымерли.

– Слишком жарко, – пояснил Эгур. – К вечеру выползут.

– Здесь будем говорить с народом? – спросил Ухряк, оглядывая площадь.

Эгур сунул в рот последний кусочек лепешки, прожевал его и предложил:

– Давай найдем кого-нибудь, и выясним, какие настроения в городе. Вдруг здешние орки настроены резко против вандализма.

– Пожалуй, – согласился Ухряк, помня, как приняли его выступление в Раздрызге. Мало того, что те три с половиной орка, что явились послушать новоявленного пророка, не восприняли его речи всерьез, так еще пришлось иметь дело с городской стражей. Что-то подсказывало Ухряку, что малый вождь Хрюмгорта тоже не одобрит призывы к великому походу на эльфов. Эгур был прав – вожди нынче не те. Не вожди вовсе. Так, одно название. Но вовсе не считаться с ними, тем не менее, было нельзя.

Повторно напившись из колодца, Ухряк и Эгур углубились в лабиринт тесных улочек, зажатых между глинобитными постройками. Брели словно по мертвому городу, пока, наконец, не встретили местных. Навстречу им двигались трое: низкорослый упитанный молодой орк в расшитом узорами халате, с дорогими бусами на шее, и два здоровяка, что неотступно следовали за ним. Лица у всех троих были крайне озабоченными. Они быстро проследовали мимо, даже не посмотрев на чужаков.

– Похоже, это какой-то знатный орк, – предположил Ухряк, провожая троицу взглядом. Один халат на толстяке стоил больше, чем он сам зарабатывал за год. А бусы…. Ну, Ухряк был реалистом, и понимал, что на подобное украшение заработать не сумеет вообще никогда – жизни не хватит.

– Бусы нацепил, чисто баба! – с отвращением проворчал Эгур. – Ни стыда, ни совести. А ведь тоже орком называется.

Они прошли чуть дальше, и услышали мелодичный звон металла. А затем увидели и его источник – кузню.

В кузне трудилась молодая женщина, высокая и красивая. Ухряк и Эгур невольно залюбовались ею. Кожаный фартук, во многих местах прожженный капельками металла, подчеркивал прекрасную фигуру. Мускулистые, блестящие от пота, руки деловито перебирали инструмент. Длинные волосы были заплетены в одну толстую косу, которая опускалась до самых ягодиц.

– Поговорим с ней? – предложил Ухряк.

– Почему нет? – пожал плечами Эгур. – Чем она хуже других?

Помявшись немного, они все же набрались храбрости и медленно приблизились к кузне. Женщина пыталась казаться полностью увлеченной работой, но, как заметил Ухряк, она внимательно следила за двумя незнакомцами.

– День добрый, уважаемая, – поприветствовал ее Эгур, когда они подошли ближе.

Женщина подняла на них взгляд. Глаза у нее были темно-желтые, как мокрый песок.

– И вам день добрый, незнакомцы, – ответила она спокойно.

После чего замолчала, явно ожидая, что скажут эти двое.

Ухряк и Эгур переглянулись.

– Мы бы хотели поговорить с тобой, – произнес Ухряк неуверенно.

– В самом деле? – вскинув бровь, уточнила Гролла. – И о чем же?

– О Вандале, – ответил ей Эгур.

Женщина выказала сдержанное удивление.

– О Вандале? – переспросила она. – Это о каком Вандале? О том самом?

– А что, есть какие-то другие? – удивился Эгур.

– Не знаю, – пожала плечами Гролла. – Просто уточнила.

– О том самом Вандале, – сказал Ухряк. – О великом полководце и легендарном вожде. Ответь, уважаемая, что ты думаешь о нем?

Гролла положила на стол молот, сложила руки на груди, и пристально посмотрела на незнакомцев.

– Так, что вам надо? – спросила она холодно. – Если вы попрошайки, то говорю сразу – здесь вам ничего не перепадет. Ступайте к дому малого вождя и клянчите там. У него власть, и потому он богат. А я живу честным трудом, и лишних денег у меня нет.

– Мы не попрошайки! – обиженно прогудел Ухряк, и устремил на женщину свирепый взгляд. Та легко выдержала его, не моргнув и не отведя глаз.

– Да, мы не попрошайки! – поддакнул Эгур. – Пусть другие просят. Мы не просим того, что нам нужно. Мы это берем.

– То есть – воры? – уточнила Гролла, покосившись на палицу, которая стояла возле верстака, и не была видна двум незнакомцам. Тощего, с огромной челюстью, она легко вырубит и голыми руками, а вот здоровяка придется бить чем-то тяжелее и тверже, чем просто кулак. Палица для этого в самый раз. Или же можно воспользоваться молотом, но Гролла не желала никого убивать, даже воров.

– Что значит – воры? – задохнулся от возмущения Эгур. – Да ты знаешь, с кем ты говоришь?

– Не знаю, – призналась Гролла. – Вы же ничего толком не сказали.

– Это вот Ухряк, – представил друга Эгур. – Он избранный. Ему были явлены знаки свыше. А я Эгур, его первый помощник, соратник и последователь. Теперь тебе ясно?

– Не совсем, – ответила Гролла, а про себя подумала, что сегодня, похоже, не ее день. Сначала явился Рыгрог со своими дурацкими ухаживаниями, теперь эта парочка неадекватных типов, несущих околесицу. А вот кого ей действительно не хватало, так это нормальных клиентов. Клиентов с деньгами, желающих сделать заказ и щедро оплатить его. В последнее время дела шли очень скверно. У Гроллы было много времени на изготовление оружия, которое затем отправлялось в сундук, и очень мало работы, приносящей прибыль.

– Что именно ты не поняла? – разозлился на нее Эгур.

– Да ничего, – безрадостно улыбнулась Гролла. – В частности, я не поняла, что вы оба от меня хотите. Вам надо что-то выковать? Если да, то плату возьму вперед. Если ничего не надо, то ступайте дальше, своей дорогой.

Эгур вновь открыл рот, чтобы, наконец, поставить собеседницу на место, но Ухряк тронул его за плечо, и покачал головой.

– Давай я объясню, – предложил он соратнику.

Тот пожал плечами, дескать – валяй.

Ухряк повернулся к женщине, и заговорил. Рассказал ей о явленных ему знаках, о том, что высшие силы предрекли возвращение прежних славных времен. Сообщил, что они вдвоем исполняют волю духов, и пытаются подвигнуть орков на новый поход в Санд-ар-Турн, дабы подвергнуть эльфов жестокому избиению и разграбить их богатства. Женщина внимательно смотрела на него, слушала, но не перебивала. Ее лицо оставалось невозмутимым на всем протяжении речи Ухряка. Когда же он закончил, она, выдержав паузу на случай какого-либо продолжения, произнесла:

– Это все, конечно интересно, но я по-прежнему не понимаю, что вы хотите от меня?

– Хотим узнать, как орки Хрюмгорта воспримут наш призыв, – признался Ухряк. – Если кинем клич в народ, многие ли услышат его?

– То есть, – попыталась понять Гролла, – вы хотите публично призывать орков участвовать в вашем походе? Здесь, в Хрюмгорте?

– Ну, что-то в этом роде, – согласился Ухряк.

– Забудьте об этом, – отмахнулась Гролла.

Ухряк и Эгур удивленно уставились на нее.

– Почему забыть? – нашел в себе силы вымолвить праздный орк. – Неужели все так плохо? Неужели здешние орки настолько перестали быть орками, что предпочитают честный добросовестный труд истинному пути завоеваний и грабежа? Да орки ли они вообще, или эльфы?

Помянув эльфов, Эгур с отвращением сплюнул себе под ноги. Ухряк тут же последовал его примеру. Гролла, чуть помешкав, тоже сплюнула.

– Ты давай, эльфами не обзывайся, – потребовала она у Эгура. – За такое оскорбление у нас, в Хрюмгорте, положено сразу в рыло бить.

– За правду, то есть, – проворчал Эгур. – Ясно.

– Что тебе ясно? – разозлилась Гролла. – Ничего! Хочешь ясности, я ее внесу. Во-первых, начни вы тут агитировать орков за поход на Санд-ар-Турн, вас городская стража мигом повяжет. Здешний малый вождь всяческих смутьянов не жалует, и если отделаетесь просто пинком под зад, считайте, что сильно повезло. Потому как можете и на каторгу заехать.

Услыхав о каторге, Ухряк и Эгур дружно втянули головы в плечи.

– Во-вторых, – продолжила Гролла, загибая пальцы, – даже если бы стража вас и не схватила, никто из орков здесь, да и в другом месте, вас слушать не станет. На ваших рожах я зрю немой вопрос – почему? Объясняю. Любой дурак может наречься избранным, на то много ума не надо. Так же не требуется много ума и на то, чтобы насочинять сказок о явленных знамениях. Вы хоть представляете, как все это выглядит со стороны? Два пришлых оборванца с разбойничьими рожами врут, не краснея, что им, дескать, было видение, а потому все должны следовать за ними в какой-то там поход, ибо Вандал, пути предков, и все такое. Орки над вами, в лучшем случае, посмеются. А начнете их эльфами обзывать, могут и бока намять. Ну, теперь ясно?

Ухряк и Эгур стояли, уронив головы. О том, что миссия их не будет легкой, они догадывались и сами, но после того, как Гролла расписала весь расклад, обоим стало ясно – дело просто безнадежное. Женщина была права – никто не воспримет их всерьез. Что бы они ни сказали, это будут пустые слова. А орки испокон веков не терпели пустозвонов, и лишь того признавали вождем, кто дела делал, а не языком трепал.

– Но все, что мы рассказали – правда, – произнес Ухряк. – Были знамения. Нам что же, игнорировать их?

– Я не знаю, – пожала плечами Гролла. – Это не мое дело.

– Нет, твое! – зарычал на нее Эгур. – И всех орков дело. Или тебе нравится, как живет наш народ? Нравится, до какого убожества он докатился?

– Я других времен не застала, – огрызнулась Гролла.

– А они были! – торжественно провозгласил Ухряк. – Ныне лишь песни да сказания остались о них, но когда-то наш народ процветал и благоденствовал, идя по истинному пути.

– Так, вот что, – решительно произнесла Гролла. – Я уже все сказала. Хотите, чтобы вам поверили, докажите свою избранность. Ну, или хотя бы, что вы хоть чего-то стоите. Если вам мое мнение интересно, то нет, не нравится мне, как живет наш народ. И да, хотела бы я жить так, как жили наши предки при Вандале. Но я скорее выйду замуж за эльфа, чем поверю болтовне первых встречных проходимцев.

После упоминания эльфа все трое дружно сплюнули.

– Но как нам доказать, что мы говорим правду? – растерялся Ухряк. – Как убедить орков, что знамения действительно были явлены, и пробил час возвращения былой славы?

– И, если уж на то пошло, как нам убедить хотя бы тебя? – добавил Эгур.

Гролла, нахмурившись, задумалась. Речи этих орков понравились ей, то, о чем они говорили, и ей не давало покоя. Ради одного только шанса пустить в дело свой арсенал из заветного сундука, она готова была на многое. Но слепо доверять кому попало Гролла давно уже отучилась.

– Как вам убедить всех, я не знаю, – призналась она.

– А тебя? – спросил Ухряк. – Должен же быть способ.

– Возможно, он есть, – согласилась Гролла, которой в голову только что пришла отличная идея. – Сделайте для меня кое-что, и я поверю вам. И помогу.

– Поможешь убедить остальных орков? – быстро и с надеждой спросил Эгур.

– Этого не обещаю, – уклончиво ответила Гролла. – Мое влияние в Хрюмгорте невелико. Да и малый вождь, опять же, не одобрит агитацию за военный поход, а на каторгу меня что-то не влечет. Но зато я могу дать вам оружие. У вас ведь его нет.

Она окинула двух собеседников взглядом, который ненадолго задержался на лопате Ухряка.

– Хорошее оружие, – повторила она. – Оружие, выкованное для войны. Возможно, будь вы при оружии, как истинные воины, орки станут относиться к вам с большей серьезностью и охотнее прислушаются к вашим речам.

– Ну, в этом, пожалуй, есть смысл, – признал Эгур, оглядев вначале себя, а затем Ухряка. Оба они и впрямь больше походили на оборванцев и бродяг, чем на последователей Вандала.

– И что же мы должны сделать для тебя? – спросил Ухряк. – Надеюсь, это что-то выполнимое. Мы может и избранные, но точно не чудотворцы.

– Выполнимое, – заверила его Гролла. – На самом деле, ничего особенного. Вы должны принести мне один предмет.

– Какой? – быстро спросил Эгур. – Он, случаем, находится не на другом краю света? Если так, то мы не в деле. У нас столько времени нет, на нас возложена священная миссия.

– Находится он неподалеку, – успокоила орка Гролла. – Здесь, за городом.

– И что за предмет?

– Медальон. С изображением Вандала. Я потеряла его еще в детстве, и очень хотела бы вернуть. Он дорог мне, поскольку достался в подарок от отца.

– Если он тебе так дорог, и если он где-то поблизости, почему ты сама его не забрала? – задал вопрос Ухряк.

– Мне кажется, тут есть какой-то подвох, – проницательно заметил Эгур.

– Можно и так сказать, – призналась Гролла. – Медальон находится в месте, которое местные называют Норой.

Последователи Вандала переглянулись.

– Нора? – переспросил Ухряк. – В норах обычно кто-то живет.

– В этой конкретной Норе не живет никто, – заверила его Гролла, но Ухряку не понравился ее тон. А еще то, что говоря о Норе, Гролла всякий раз зябко поводила плечами, будто ей становилось не по себе.

– Но в чем подвох-то? – не унимался Эгур.

– Ну, это, вообще-то, не нора, – призналась Гролла. – Это мы, местные, так ее кличем. На самом деле это подземные руины.

Эгур, уже собравшийся что-то сказать, так резко захлопнул рот, что его зубы зловеще лязгнули. Ухряк нервно вздрогнул, стиснув пальцы на ручке лопаты.

– Понятно, – тихо выговорил он. – Теперь понятно.

И Ухряк и Эгур сразу сообразили, о чем идет речь. Дело состояло в том, что орки были отнюдь не первым народом, заселившим Вдребезгарию. Они обитали на этих землях давно, но не вечно. Их предки когда-то пришли в эти края издалека, откуда конкретно – о том не сохранилось даже легенд. И придя, обнаружили, что до них в этом неприветливом и суровом краю уже жили другие. Тех, других, к тому моменту, давно не осталось. Никто не знал, что с ними стало. Кто говорил, что они ушли за море, бросив по каким-то причинам свой дом. Другие уверяли, что все они вымерли от некой болезни, или по иным загадочным причинам. Но, так или иначе, явившиеся орки обнаружили на места былых поселений лишь старые руины. На поверхности земли почти ничего не уцелело, только фундаменты из массивных плит, да каменные блоки, некогда составлявшие какие-то постройки, а ныне лежащие беспорядочными грудами. Но кое-что все же сохранилось. То, что древние обитатели этих краев строили под поверхностью земли.

На первых порах орки отважно лазали в покинутые подземелья, ведомые надеждой на богатую поживу. Им казалось, что там, во тьме и хладе, таятся несметные сокровища, спрятанные прежними хозяевами этих земель. Но очень быстро ажиотаж искания кладов сменился ужасающим пониманием того, что в подземельях таятся отнюдь не сокровища.

Кто был тот древний народ, что возвел наземные и подземные города, того не ведал никто. Никаких упоминаний о нем не сохранилось. Но, похоже, творил тот народ дела нехорошие, связанные, в том числе, и с самой черной и гнусной магией. Возможно, эти забавы и стали причиной его гибели.

В общем, орки, отправляющиеся в подземелья, на поиски сокровищ, то вовсе не возвращались, навсегда исчезая в темных глубинах, а то возвращались седовласыми безумцами, напуганными до икоты. Что-то таилось там, во тьме. Что-то, что осталось от прежних хозяев этой земли. То, что либо послужило причиной их бегства, либо причиной их гибели.

Входы в подземелья орки завалили, чтобы всякие любопытные и до бесстрашия тупые балбесы, лазая туда, не растревожили таящееся в глубинах зло. Решили, что если оставить его в покое, оно, глядишь, никогда и не вылезет на поверхность, так навеки и оставшись в царстве холода и тьмы.

За прошедшие с той поры века от построек на поверхности не осталось и следа. Что-то поломали орки, что-то время. Но подземелья стояли нетронутыми. И хоть никто не дерзал спускаться туда, орки любили рассказывать жуткие истории о таящемся во мраке лихе, что дремлет в старинных подземельях, и терпеливо ждет своего часа, чтобы однажды выйти наружу и погубить все живое. Обычно такие байки травили детям. Это изнеженным эльфийским малышам родители рассказывали добрые сказки. Суровые же дети орков засыпали под истории об ужасах и монстрах. Ну, как засыпали? Пытались заснуть, лежа в темноте с дико вытаращенными глазами, и вздрагивая от каждого шороха. Считалось, что это закаляет детский характер.

– Те руины, о которых ты говоришь, это подземелье прежних? – все же спросил Ухряк, хотя задавать этот вопрос и не требовалось. И так было ясно, чье это подземелье. Чьим еще оно могло быть? Орки, хвала духам, нор не рыли и в пещерах не селились, предпочитая существовать на поверхности земли, а не в ее глубинах, подобно гномам позорным.

Гролла утвердительно кивнула головой.

– Я вас туда лезть не заставляю, – сказала она. – Сама бы не полезла. Тогда-то я девчонкой была, а дети ведь любопытны. Вот мы и сунулись в эту Нору.

– И что там было? – тихо спросил Эгур.

Ему было не по себе, как и им всем. Орки отличались завидным бесстрашием, но когда речь заходила о древних и их мрачном наследии, их невольно охватывал суеверный ужас.

– Я не знаю, было ли там хоть что-то, – честно призналась Гролла. – Возможно, нам просто померещилось. Но когда я убегала, то обронила свой медальон в Норе. Его-то вам и нужно найти.

– Мы отойдем на минутку? – спросил Эгур.

– Да хоть навсегда, – пожала плечами Гролла.

Последовали Вандала прошли назад по улице, то и дело оглядываясь через плечо. Когда кузня оказалась достаточно далеко, чтобы Гролла не могла их слышать, оба остановились.

– Ну, что думаешь? – спросил Эгур.

Ухряк нервно поскреб ногтями свой мощный подбородок.

– Затрудняюсь сказать, – наконец, произнес он. – Лезть в подземелье древних…. Ты же знаешь, какие истории о них рассказывают.

– Уж я знаю, – поежился Эгур, который вырос на тех же вгоняющих в трепет страшилках, что и его соратник.

– С другой стороны, она обещала дать хорошее оружие. А эти подземелья…. Да ведь в них никто не бывал уже сотни лет. Может, там давно никого нет?

– Может быть, – пробормотал Эгур, но по его виду было ясно, что он так вовсе не считает.

– И потом, вряд ли дети могли забраться слишком глубоко. Вдруг ее амулет валяется где-то рядом с входом?

– Она сказала, что что-то там видела, – напомнил Эгур.

– Нет, – поправил соратника Ухряк. – Она сказала, что ей что-то померещилось.

Оба орка надолго замолчали, стоя напротив друг друга. Ни одному из них не хотелось лезть в эту Нору, но оба понимали, что это первое серьезное испытание на их пути. Можно, конечно, обойти его по кругу, но ведь будут и другие. Все обойти не получится. А Вандал, между прочим, от трудностей не бегал.

– Можем попытаться, – сказал Ухряк. – Пошарим у входа. Если ничего не найдем, глубже не полезем.

Эгур тяжело вздохнул, и, явно переступая через себя, произнес:

– Хорошо. Давай попытаемся. Но только без героизма, ладно?

– Там никакой героизм не поможет, – мрачно проронил Ухряк. – То, что таится во тьме, неодолимо. Ни оружием, ни чарами с ним не совладать. Так что геройствовать не станем. Если что – ноги в руки, и бегом оттуда.

Глава 8

До Норы Ухряк и Эгур добрались часа через полтора после того, как приняли предложение Гроллы. На самом деле, путь от ворот Хрюмгорта до входа в подземелье древних, занял гораздо меньше времени, но соратники, покинув пределы города, не направились прямиком к своей цели. Вместо этого они устроились на небольшом холме, где неторопливо добили свиной окорок и приговорили еще одну лепешку. Ни один из них не рвался в подземелье, а потому они, как могли, оттягивали этот неприятный момент.

Рядом с сидящим на песке Ухряком стоял данный Гроллой фонарь, заправленный жиром буйвола, из которого торчал толстый тряпичный фитиль. Девушка заверила их, что фонарь, при своем неказистом внешнем виде, горит хорошо и долго, но все же посоветовала им не задерживаться в подземельях дольше, чем на сутки. Эти слова заставили последователей Вандала дико округлить глаза. Сутки? Она сказала сутки? Да будет чудом, если они вообще отважатся спуститься во мрак древних руин. Потому что это на поверхности, при ярком свете полуденного солнца, они еще могли храбриться, и убеждать себя, что дельце, в сущности, пустяковое, а все рассказы о таящихся в подземельях ужасах не более чем детские страшилки. Но когда дойдет до того, чтобы покинуть полный света, тепла и жизни мир, и ступить в царство хлада, сырости и тьмы, истории о подземных монстрах мигом перестанут казаться бабушкиными сказками. Если они вообще являлись таковыми. Дыма ведь не бывает без огня.

Окорок подсвинка был съеден, лепешка тоже, но друзья продолжали сидеть на холме в неловком молчании. Оба трусили, но не желали демонстрировать это. Наконец, Ухряк заставил себя произнести следующее:

– Надо идти. Сейчас. Не ждать же до ночи.

Эгур вздрогнул. Лезть в подземелье древних белым днем страшно до икоты, а уж ночью вообще ужас. Ночью к нему лучше и не приближаться.

– А нам точно надо это делать? – с гаснущей надеждой спросил праздный орк. – Оружие ведь можно добыть и в ином месте, с меньшим риском.

– Дело не только в оружии, – произнес Ухряк. – Если орки Хрюмгорта узнают, что мы не побоялись спуститься в Нору, кто-то из них, возможно, согласится выслушать нас. Или даже присоединится к нашему великому мероприятию.

Эгур не нашел что возразить. Его соратник был прав.

– Ладно, – произнес он с обреченным видом. – Хорошо. Идем. Не будем дожидаться вечера.

Путь к входу в Нору Гролла описала им довольно подробно. Да и заблудиться было мудрено. К тому месту вела хорошо натоптанная тропа. Ходили по ней, разумеется, не к подземелью, а к нагромождению скал, где орки добывали камень для хозяйственных нужд. Эти скалы, ярко-желтые, с острыми зубьями вершин, Ухряк и Эгур заметили издалека.

Торчащие над степью скалы, довольно высокие и крутые, казались чуждым элементом в окрестном пейзаже. Будто некая великая сила вытолкнула их из-под земли, и те вздыбились к небесам, стремясь пронзить их своими острыми вершинами.

По мере приближения к ним скалы становились все больше, и только оказавшись у их подножья, последователи Вандала сумели оценить их истинный масштаб. Для того чтобы полюбоваться вершинами, приходилось запрокидывать голову. Взгляд скользил по почти отвесным желтым стенам, испещренным трещинами и редкими уступами, на которых вили гнезда хищные птицы.

Тропа привела их к месту, где орки Хрюмгорта добывали камень. Затем, следуя инструкциям Гроллы, соратники отыскали едва различимую тропку, ведущую между двух тесно стоящих скал. Прошли по ней, стараясь не переломать ноги на камнях всевозможного размера, которые покрывали землю так обильно, что шагу некуда было ступить.

Тропка уводила их все глубже в недра скального нагромождения. Желтые каменные стены нависали со всех сторон, словно грозясь сойтись и расплющить дерзких орков, решивших потревожить вековой покой этого места. Их отвесные стены почти смыкались над головами, не пропуская на тропу ни единого солнечного лучика.

Они едва не проскочили мимо входа. Оба ждали, что перед ними предстанут широкие врата или зев массивной пещеры, а на деле Нора выглядела как самая настоящая нора – Эгур случайно заметил ее, иначе точно заблудились бы.

Сквозь каменный завал, то ли естественного происхождения, то ли в старину нагроможденный орками, дабы заблокировать вход в подземелье, тянулся довольно узкий и низкий лаз. Чтобы поместиться в него, требовалось сильно пригнуться. Место, похоже, не пользовалось большой популярностью, потому что соратники не заметили возле Норы следов присутствия орков. Оно и не удивляло. Кому в здравом уме захочется околачиваться возле нехорошего места, или вовсе сунуться внутрь? Есть много способов развеять скуку, не связанных, при этом, с риском для жизни: выпивка, старый добрый мордобой, состязание по метанию камней в чучело эльфа. Все лучше, чем искать самоубийственных приключений, лазая по обиталищам всякой древней жути.

Последователи Вандала, пригнувшись, не без опаски заглянули в тесный лаз. Свет, проникающий внутрь, озарял его всего на три-четыре шага, а дальше непроницаемой стеной стояла зловещая тьма. Из Норы на двух соратников пахнуло холодом, и они невольно отпрянули от входа. Покидать согретую солнцем и залитую светом поверхность мира, и спускаться во тьму и неизвестность, ни одному из них решительно не хотелось. Пока шли сюда, еще как-то храбрились, но оказавшись на пороге чуждого им мира, обители древних кошмаров, орки заметно оробели. Мысли в этот момент у них родились схожие. Дескать, так уж оно им нужно, это обещанное оружие? Да и соратники, которых, они, возможно, навербуют в Хрюмгорте, возвратив Гролле ее амулет и снискав славу героев, не такое уж и сокровище. Вдребезгария велика, немало городов и деревень разбросано по ее обширному телу. Найдут они и оружие, и соратников, только в другом месте. И для этого им не придется совершать самоубийственных поступков.

Но орки народ суровый, решительный и упертый. Умом понимают, что делают какую-то глупость, но, стиснув зубы, продолжают ее делать. Не родится на поле урожай по причине скудности почвы – не беда. Это эльф не стал бы мучиться, и оставил бы неплодородный участок. Гном тоже не стал бы упорствовать, ведь все же ясно – не будет здесь урожая. Но орк не таков. Из года в год станет засевать он свое бесплодное поле, не будет иметь никакой отдачи от своих трудов, но рук не опустит и не отступит. Скорее умрет от голода и изнеможения, чем прикинет, что к чему, и опомнится. На том стояла и стоит Вдребезгария. А потому нельзя оркам без грабежа и войны, ибо из-за своей упертой принципиальности они своим трудом ни прокормиться, ни обогреться не умеют, не говоря уже о каком-то процветании и прогрессе. Вот дед Ухряка, к примеру, репу взялся выращивать. Восемь раз засевал поле, за восемь лет ни одной репы не выросло. Но он был настоящим орком, не эльфом каким-то. Решил и в девятый раз засеять. Верил, что уж на девятый раз ему точно повезет. Там-то, на поле, его удар и хватил. Повезло. А то бы он до сих пор семена переводил.

Ухряк и Эгур были истинными орками. А потому, хоть здравомыслие им и твердило, что вся эта затея не стоит того, чтобы в нее ввязываться, отступить они и не подумали. Еще чего! Не в традициях это орков, отступать. Как любил говаривать незабвенный Вандал: если не можешь разнести стену лбом, не вини в этом стену.

– Лезем? – спросил Ухряк, посмотрев на соратника.

– Лезем! – согласился тот.

Ухряк высек искру и зажег фитиль лампы. С нею в руке, он первым шагнул в Нору, сильно пригнувшись, чтобы не цепляться макушкой за низкий свод. За своей спиной Ухряк слышал шаги и громкое сопение Эгура. Соратник старался не отставать, потому что фонаря у него не было, и он разумно опасался оказаться в полной темноте.

Стоило пройти по лазу всего шагов десять, как стало заметно холоднее, будто из жаркого лета они стремительно перенеслись в позднюю осень. Под ногами хрустели мелкие камешки и косточки степных грызунов, нашедших в Норе свое последнее пристанище или павших жертвами карауливших их здесь диких кошек. Лаз тянулся прямо, не меняясь в размерах. Затем, в одном месте, потолок резко опустился, и Ухряку пришлось встать на четвереньки, чтобы пробраться глубже. За своей спиной он услышал болезненный вопль – Эгур, лишенный источника света, не увидел понижение свода, и врезался в него лбом.

– Мог бы предупредить, – проворчал он.

– Извини, – сказал Ухряк. – Я не подумал.

Еще шагов через двадцать лаз оборвался. Ухряк не без опаски покинул его, осторожно поднявшись на ноги и не выпуская из руки занесенную для удара лопату. Тусклый свет фонаря выхватил из тьмы стены, выложенные каменными кирпичами. Камни были влажные, по ним то и дело сбегали капельки воды. На стенах обильно рос странный, бледно-зеленый мох, укоренившийся в щелях между блоками. Потолок был сводчатый, довольно высокий. Ухряк сумел дотянуться до него только концом лопаты, когда поднял ту на вытянутой руке. Состоял он все из тех же блоков, и хотя выглядел довольно прочным, без следов разрушения, Ухряку все равно стало не по себе. Вот вывалится из свода один такой кирпичик, упадет на голову, и впечатает в каменный пол по самые уши.

Из прохода донеслась возня, и Ухряк, обернувшись, увидел, как к нему присоединяется Эгур. Тот вылез и поднялся на ноги, первым делом ощупав сумку. Пока полз на четвереньках, все трясся, как бы не потерять лепешки. Тьма, хлад и жуткие обитатели подземелий, это страшно, но остаться без запаса съестного еще страшнее.

– Ну, что тут? – тихо спросил Эгур, опасаясь тревожить вековое безмолвие древнего подземелья громкими звуками.

– Кается, это вход, – прошептал Ухряк.

Так оно, похоже, и было. В прежние времена широкий коридор был гораздо длиннее, и выводил наружу, завершаясь располагавшимися там воротами. Но после обвала, случившегося то ли по естественным причинам, то ли стараниями орков из Хрюмгорта, которых пугало соседство со зловещим наследием чужих предков, от коридора остался небольшой огрызок. Все остальное оказалось погребено под грудой валунов. Чудом уцелел только узкий лаз, либо же его проковыряли уже после обвала.

Ни Ухряк ни Эгур прежде не бывали в древних подземельях, а потому, первые минуты, они с удивлением и страхом разглядывали поразительно ровные, одного размера и формы, каменные блоки, облицовывающие стены и образующие свод. Нет, это точно построили не орки. Орки так не умели. Если уж орк брался за изготовление глиняных кирпичей, все они получались у него разными, самой причудливой и даже противоестественной формы. Тут же словно поработали эльфы – те были талантливыми строителями, и создавали из камня удивительные вещи, все, от прекрасных статуй до огромных дворцов и храмов. В знаменитой «Песне о зверском Вандале» подробно перечислено все то, что лично переломал великий полководец в Санд-ар-Турне. В числе прочего триста двадцать три статуи, пятнадцать дворцов, семь храмов, двести восемь жилых построек и пять с половиной тысяч цветников с розами.

Но эльфы едва ли имели какое-то отношение к древнему подземелью, поскольку никогда не жили на территории нынешней Вдребезгарии. Да и потом, ни в одной легенде не говорилось, чтобы эльфы строили какие-либо подземные сооружения. Они предпочитали жить на поверхности, любили тепло, свет и природу.

И, тем не менее, если не кровное, то уж идейное родство у создателей подземелья и подлых эльфов было несомненным. И у тех и у других руки росли из нужного места. И те, и другие любили баловаться магией. Вот древние и доигрались с чарами. И себя угробили, и оркам, будущим обитателям этой земли, подложили свинью в виде подземных обиталищ, населенных всякой жутью.

Постояв немного, полюбовавшись невыносимо качественной каменной кладкой, и в полной мере прочувствовав зловещую тишину этого места, холодного, сырого и явно не предназначенного для орков, последователи Вандала медленно двинулись вперед. Но уйти далеко им не удалось. Уже на втором шаге Эгур вдруг вцепился рукой в могуче плечо Ухряка, и трясущимся пальцем указал куда-то вниз, себе под ноги. Похолодев от ужаса, Ухряк медленно опустил светильник.

Да, зоркие очи не подвели Эгура. На каменном полу, в вековой пыли, отпечатались следы чьих-то ног. И эти отпечатки не выглядели старыми. Будто кто-то прошел здесь до них совсем недавно.

Помня о том, как негативно орки относятся к наследию древних, и как стараются обходить руины большим кругом, последователи Вандала сразу же подумали самое страшное – что следы на полу принадлежат вовсе не одному из их соплеменников. Здесь прошло что-то иное. Что-то, для чего это подземелье дом родной.

Панику удалось предотвратить только благодаря природному мужеству орков. Эльф, видя опасность, убегает. Орк, видя опасность, стоит и ждет, теша себя надеждой, что оно, глядишь, как-нибудь обойдется. Вот и Ухряк с Эгуром застыли на месте, внимательно прислушиваясь к звенящей тишине, сковавшей обитель вечного мрака. Наконец, когда приступ страха прошел, Ухряк, присмотревшись, понял, что следы, похоже, принадлежат все-таки орку. И не одному. Их тут топталось несколько, сколько конкретно – он сказать не мог.

– Может, кто-то все-таки спускается сюда? – предположил он.

– Зачем бы орку по подземельям лазать? – резонно спросил Эгур.

– Ну, мы же вот лазаем, – заметил Ухряк.

– Нас нужда заставила. Воля духов, знаки, явленые свыше – от такого куда угодно влезешь. Но что другие орки могли забыть здесь?

– Искали сокровища.

– Нет в этих подземельях никаких сокровищ. А если и есть, то под таким соусом, что сам им рад не будешь. Помнишь истории об Ухвате?

– Не надо! – взмолился Ухряк. Ухват был главным героем всех страшилок, связанных с подземельями древних. Он лез в руины, и всякий раз сталкивался там с чем-то кошмарным. Только в тех страшилках, которые слышал Ухряк, Ухват не дожил до конца раз пятнадцать. Вообще почти все истории с ним заканчивались плохо. И даже если, каким-то чудом, он умудрялся спастись и выбраться на поверхность, это вовсе не означало перспективу долгой и счастливой жизни. Ибо темные силы либо проклинали его на посошок, либо травили ядом, либо находили иной способ погубить его. К тому же концепция долгой и счастливой жизни была чужда культуре орков, поскольку противоречила объективной реальности. Никто из орков не жил долго и счастливо. Иногда удавалось жить долго, некоторые жили счастливо. Но успешно совместить воедино две эти величины не сумел ни один орк за всю историю Вдребезгарии.

– Может, кто-то на спор залез? – выдвинул предположение Ухряк.

– Да какая разница? – проворчал Эгур, которому не хотелось торчать в этом поганом месте ни одной лишней секунды. – Давай искать медальон. Вдруг он где-то тут, рядышком?

Они внимательно осмотрели пол коридора, но нашли только пыль и мелкие камешки. Нужно было идти дальше. А делать это очень не хотелось.

Коридор заканчивался широким арочным порталом, сразу за которым начиналась высеченная в камне лестница, уводящая куда-то вниз на неизвестную глубину. Ухряк и Эгур, стараясь не производить никакого шума, стали медленно спускаться по ней, внимательно осматривая каждую ступень. Каждый из них в тайне надеялся, что вот сейчас свет лампы выхватит из вековой тьмы кругляш амулета, и они, наконец, смогут вернуться на поверхность. В подземелье они пробыли несколько минут, а уже сильно заскучали по свету и теплу. Особенно, по теплу. Поскольку здесь, в этом каменном наследии нечестивых существ, было влажно и довольно холодно. Орки, одетые по-летнему, чувствовали себя некомфортно.

Лестница оказалась длинной, и, тщательно обследуя каждую ступеньку, соратники потратили немало времени на спуск. Они постоянно натыкались на свежие, недавно оставленные отпечатки чьих-то подошв, и не знали, радоваться этому, или наоборот. Если орки посещают это место, здесь, вероятно, неопасно. Но ведь могло быть и иначе: какие-то некрепкие умом соотечественники залезли сюда, и больше их никто не видел. И оба соратника невольно склонялись к последней, мрачной, версии. Потому что древние подземелья просто не могут быть безопасными. Не на пустом же месте насочиняли столько вгоняющих в трепет страшилок. И недаром же лазать в подобные места запрещал закон, а входы в них нарочно заваливали камнями, дабы исключить возможность проникновения внутрь страдающих патологическим бесстрашием субъектов.

Лестница закончилась новой аркой входа, за которой протянулся длинный коридор. Он был довольно узок, широкоплечий Ухряк то и дело цеплялся за стены руками, но при этом высок. Стены были выложены все теми же каменными блоками идеально правильной формы. На полу, в толстом слое пыли, отпечатались следы прошедших здесь орков. Притом, как заметил Ухряк, судя по следам, орки прошли в обоих направлениях. Может, сходили вглубь и благополучно вернулись?

– От этого места веет смертью! – прошептал Эгур, обхватив руками свой торс. Легкая рубаха почти не защищала от могильного холода, царящего в этих глубинах. А ведь этот холод был здесь всегда. Даже когда в подземелье обитали те, кто построил его. И что за существа могли терпеть столь кошмарные условия? Отсюда бы сбежали даже гномы. Те хоть и живут в поземных городах, но хорошо их отапливают. Ничто живое не любит холод и сырость. В отличие от мертвого.

Ухряк ничего не ответил соратнику, поскольку внимательно осматривал пол под ногами, дабы случайно не пропустить искомый медальон. Чем дальше они заходили, тем больше его охватывали сомнения в том, что Гролла, будучи ребенком, могла забраться так далеко. Тут даже у взрослого волосы дыбом стоят, будто узнал, что твоя сестра встречается с эльфом, что уж говорить о детях. Хотя, если посмотреть с другой стороны, дети, по глупости и в силу отсутствия воображения, бывают весьма бесстрашны. Ровно до тех пор, пока не столкнутся нос к носу с чем-то действительно ужасающим.

Коридор закончился, выведя их в довольно большой подземный зал, разделенный натрое двумя рядами массивных колонн. Соратники долго стояли на входе, не решаясь ступить в большое, скрытое тьмой, помещение. Затем, набравшись храбрости, медленно вошли.

На колоннах, а так же кое-где на стенах, они обнаружили выбитые в камне символы. Те были незнакомыми, сложными, и, возможно, являлись письменностью древнего народа. Одним духам предков было ведомо, что за гадости понаписали вымершие нечестивцы на своих стенах. То могли быть тексты хулительного свойства, или черные заклинания, относящиеся к самым отвратительным разновидностям магии. В любом случае, Ухряк и Эгур лишний раз порадовались тому, что вообще не умеют читать. Так-то оно надежнее. Еще, чего доброго, прочтешь такой вот текст со стеночки, а у тебя возьму, да эльфийские уши вырастут. И что тогда делать? Останется только с собой покончить. Не жить же до старости в состоянии нескончаемого позора.

Они потратили много времени на то, чтобы осмотреть весь пол разделенного колоннами зала, все больше жалея о том, что не выпросили у Гроллы второй светильник. Будь он у них, дело продвигалось бы гораздо быстрее. А так приходилось ходить рядом, прижавшись друг к другу плечами, да периодически останавливаться, замирать и внимательно прослушиваться. Потому что то Ухряку, то Эгуру мерещились какие-то звуки, но стоило застыть и напрячь слух, как в подземелье вновь воцарялась липкая непроницаемая тишина.

Они обшарили весь зал, стараясь не смотреть на омерзительные надписи на стенах и колоннах, дабы случайно не навлечь на себя проклятие. Медальон Гроллы так и не был найден. И все указывало на то, что они вообще никогда не найдут эту вещицу. Едва ли девушка, будучи маленькой девочкой, забралась так глубоко в подземелье. А если и так, медальон могли забрать другие. Те, чьи следы соратники видели повсюду, и в коридоре, и на лестнице, и в зале с колоннами.

Но орк на то и орк, чтобы идти до конца. Конец, правда, у орков, всегда печальный, но идут они к нему смело и решительно, не сворачивая с пути. Эльф бы назвали это тупостью. Орк бы, сломав тому эльфу челюсть, поправил бы неразумное существо – не тупость, а благородное упрямство и священный фатализм. Чему быть, того не миновать – вот по какому принципу жила вся Вдребезгария. Ухряк с Эгуром не были исключениями. Они тоже считали, что если уж на роду написано утонуть в море, то всего остального можно не опасаться. К сожалению, что именно написано на роду, того заранее не знали, но разве это повод осторожничать да мешкать? Или, хуже того – задумываться.

– Идем дальше! – решительно произнес Ухряк.

– Да! – согласился с ним Эгур.

За залом с колоннами начинался настоящий лабиринт из коридоров и небольших помещений. В этих помещениях не было ничего, ни мебели, ни сокровищ, ни каких-либо артефактов, оставшихся с древних времен. Вообще все подземелье выглядело так, будто в нем никогда никто не обитал. Ну, или же его создатели, съезжая, забрали все имущество с собой.

Когда стало ясно, что впереди раскинулся настоящий лабиринт, в котором есть все шансы заблудиться успешно и навсегда, Ухряк остановился, и предложил как-то отмечать маршрут, дабы затем найти выход.

– Можно ломать лепешки и бросать крошки, – сказал он неуверенно.

– Может, будем просто оставлять царапины на стенах? – проворчал Эгур, которому сама идея пустить весь запас еды на создание путеводного следа, показалась глубоко кощунственной.

– Можно и так, – не стал настаивать Ухряк, и попытался поцарапать острым краем лопаты камень стены. Тот был прочным, но его внешний слой, за минувшие века, стал мягким и легко поддавался воздействию. Ухряк без труда начертил на стене крест, который своей белизной хорошо выделялся на общем сером фоне, и сразу бросался в глаза.

– Вот, так-то лучше, – заулыбался Ухряк, повернувшись к соратнику. Тот, вопреки его ожиданиям, смотрел на товарища довольно злобно.

– Может, ты стрелочки будешь чертить? – спросил Эгур. – От крестиков проку мало. Так хоть будем знать, в каком направлении идти.

– Да, точно, – смущенно произнес Ухряк. – Извини, не подумал. У меня в этом месте вообще голова не варит.

И рядом с крестом он начертил стрелку.

Коридоры сменялись один другим, от однообразия крошечных комнат рябило в глазах. Соратники, осматривая пол и чертя стрелочки, вскоре потеряли ощущение времени. Ухряку стало казаться, что они бродят по подземелью уже очень долго, и на поверхности, скорее всего, давно настала ночь. Тем не менее, голода он не чувствовал, да и от Эгура не поступало предложений остановиться и перекусить, но это ничего не значило. Оба они были напуганы, каждую секунду ожидая встречи с каким-нибудь здешним кошмаром, а потому им элементарно было не до еды. А вот что действительно начало тревожить Ухряка, так это холод. Орку казалось, что серый камень стен высасывает из него тепло вместе с жизнью. Пальцы рук так замерзли, что ему то и дело приходилось отогревать их своим дыханием. К тому же холод усугублялся высокой влажностью, царящей в подземелье.

– Зря мы вообще сюда полезли, – чуть слышно пробормотал Эгур, когда они вошли в очередной коридор. – Ничего мы здесь не найдем.

Ухряк и сам уже так думал. Вся затея с самого начал не выглядела перспективной, а теперь, после стольких блужданий и тщетных поисков стало очевидно – даже если медальон Гроллы где-то здесь, им ни за что его не обнаружить. Он уже хотел предложить соратнику возвращаться, но тут коридор, по которому они шли, продолжая внимательно осматривать пол, вывел их к еще одной лестнице.

Каменные ступени уводили вниз, еще глубже во тьму, все дальше и дальше от тепла, света и жизни. И на их поверхности четко просматривалась цепочка следов. Притом, судя по отпечаткам, здесь прошел всего один орк. И прошел только в одном направлении – вниз.

– Ну, что думаешь? – спросил Ухряк, с опаской поглядывая во тьму, что раскинулась за кругом образованного лампой тусклого света.

– Можно, конечно, спуститься, поглядеть, – нехотя произнес Эгур. Хотя по нему было видно, что сказать он желает иное. Но орк есть орк: думает, вроде, правильно, а делает абы что.

– Давай спустимся, – согласился Ухряк. – Пока ведь ничего страшного не случилось.

Эгур хотел заметить, что ключевое слово здесь «пока», но решил не нагнетать. В конце концов, Ухряк был прав. Не съели же их до сих пор. Возможно, в этом подземелье им вообще нечего опасаться. Даже демонические сущности, или кто там вечно пожирал Ухвата заживо в детских страшилках, не существуют вечно. Истаивают, рассасываются, и исчезают бесследно. С тех пор, как орки заселили Вдребезгарию, прошло немало лет. За этот срок могло рассосаться все, что угодно.

И два соратника зашагали вниз, не забывая осматривать ступени на предмет искомого медальона.

Глава 9

Была, в числе прочих, одна история о неугомонном орке Ухвате, которая особенно запомнилась Ухряку еще с детства. Все истории об Ухвате были мрачны и безнадежны, их наполняла жуть и отсутствие даже намека на счастливый финал. Но одна история особенно впечатлила Ухряка, и всякий раз, когда ему рассказывали ее на ночь глядя, маленький орк едва ли не до самого рассвета лежал без сна, источая трусливый пот и вздрагивая от каждого шороха.

Суть истории сводилась к тому, что безрассудно отважный Ухват, по своему обыкновению, полез в какое-то древнее подземелье, с целью пошарить там и найти сокровища. И вот спустился он под землю, бродил по мрачным коридорам и залам, но с ним ничего не происходило. Он бродил и бродил, спускаясь все глубже во тьму, и с каждой минутой все больше убеждаясь в том, что бояться нечего. В подземелье было мрачно, холодно, жутко, но и пусто. В нем не обитали ни демоны, ни призраки, ни иные существа зловеще-сверхъестественной природы, имевшие склонность употреблять орков в пищу.

История была необычная, поскольку, как правило, силы зла набрасывались на Ухвата сразу, едва он переступал порог очередного подземелья. А тут ничего такого. И маленький Ухряк, слушая эту страшилку, начинал робко надеяться на счастливый финал. Вдруг хотя бы в этот раз многострадальному Ухвату повезет, и он не окончит свою жизнь в лапах чудовища, и не будет проклят каким-нибудь жутким проклятием, которое в сто раз хуже смерти? А Ухват спускался все глубже и глубже, не встречая в подземелье ничего ужасного. Нетипичный счастливый финал уже казался неизбежностью, и юный Ухряк уже представлял себе довольного Ухвата, который, живой и здоровый, выбирается из тьмы подземелья на свет, таща на плече туго набитый сокровищами мешок. Но внезапно, когда, казалось, ничто не предвещало беды, на самом темном и глубоком уровне подземелий Ухват сталкивался с чем-то запредельно кошмарным. То был не просто какой-то призрак или демон. Нет-нет. Там, внизу, в зловещем ледяном мраке, обитало настоящее матерое зло. И проделывало оно с несчастным Ухватом такое, что после данной страшилки Ухряку еще неделю снились сочные кошмары, заставлявшие его просыпаться с истошным криком.

Эта история была самой жуткой из всех сказаний об Ухвате, поскольку вначале успокаивала мнимой безопасностью и давала надежду на счастливый исход, а завершалась каким-то запредельным кошмаром, от которого многие дети орков, в комплекте с сильным характером, приобретали также проблемы с дикцией и преждевременную седину. Этот эффект был особо силен, если попадался талантливый рассказчик, который умел вначале усыпить бдительность малолетних слушателей, а затем внезапно ввергнуть их в пучину ужаса. В этом случае будущие обладатели крепкого, как гранит, характера, остаток ночи проводили в состоянии дикой паники, беспокойно ворочаясь на неизбежно мокрых лежанках.

Почему-то именно эта история вспомнилась Ухряку, когда они с Эгуром миновали спуск, и оказались на очередном уроне древнего подземелья. Чем-то их нынешняя ситуация напоминала ту самую страшилку. Они, как и былинный Ухват, забрались в подземелье, бродят здесь уже довольно долго, и до сих пор не подверглись нападению со стороны потусторонних сущностей. Даже не видели здесь ничего такого, что могло бы испугать. Находиться в подземельях, конечно же, было неприятно, и здешняя обстановка заметно давила на психику, но объяснялось это тем, что орки, привыкшие жить на просторе, среди бескрайних степей, традиционно не любили тесных замкнутых пространств. Особенно, если те располагались ниже уровня земли. Но кроме этой потомственной неприязни к пещерам и подземным сооружениям рукотворного типа, Ухряк не чувствовал ничего. Он не ощущал чьего-то зловещего присутствия, не фиксировал на себе полных лютой ненависти загробных взглядов. Не было даже тошнотворного запаха гнили и разложения, который, согласно страшилкам, всегда сопровождал демонических обитателей подземелий.

И вот они бродят и бродят здесь, спускаются все глубже и глубже. Прямо как Ухват в сказании. Очень, очень похожие истории. И Ухряка охватывал липкий ужас, когда он только допускал мысль, что и финал у этих историй может оказаться схожим.

Следующий уровень, на который они спустились, миновав каменную лестницу, разительно отличался от всего того, что соратники уже успели повидать на верхних этажах. Первое, что бросилось в глаза, это очень плохая сохранность кладки. Блоки стен были выщербленными, многие из них растрескались, а кое-где куски камня вывалились наружу, обнажив глубокие дыры. Бледно-зеленого мха оказалось намного больше, в иных местах он покрывал стену сплошным толстым ковром. И запах, исходящий от этого растения, трудно было назвать приятным. То был слабый, едва уловимый, смрад гнили, будто мох разлагался даже будучи живым.

Пол был засыпан мелкими камешками, выпавшими из стен и свода. А в одном месте внимательный Эгур заметил торчащий из стены крюк. Тот был выполнен из какого-то неизвестного оркам металла, не подверженного ржавчине, и сумевшего просуществовать в сырости многие столетия. Крюк торчал из стены на высоте глаз Ухряка, будучи вбитым прямо в каменный блок. Трудно было понять, что это такое и для чего оно предназначалось. Возможно, здесь крепился факел, или свеча, или какая-нибудь магическая лампа.

Ухряк осторожно протянул руку и обхватил пальцами крюк. Его поверхность была холодной и влажной. Орк попытался вырвать крюк из стены, руководствуясь тем соображением, что диковинный нержавеющий металл удастся, возможно, кому-нибудь продать. Но вбитая в камень железка не шелохнулась, даже когда Ухряк потянул с такой силой, что его могучие мышцы вздулись буграми.

Оставив неподатливый крюк, они прошли дальше, и очутились в довольно большом помещении. Здесь их ждали новые находки, а именно – мебель. Нигде на верхних уровнях соратники не видели ничего подобного, а потому с безграничным удивлением уставились на высеченные из цельного камня стол и две скамьи подле него. Изделия, вне всяких сомнений, были древними, кое-где на них виднелись сколы и трещины, но, тем не менее, качество работы поразило последователей Вандала. В идеально ровных гранях, углах и плоскостях чувствовалось что-то глубоко чуждое каждому орку. Сами они так не умели. Даже бревно не могли распилить так, чтобы разрез получился строго вертикальный. Обязательно выходил перекос, причем, как правило, довольно значительный. Ни в Раздрызге, ни в Хрюмгорте нельзя было найти ни одной ровной стены – все они были вкривь и вкось, заваленные то внутрь, то наружу. И вдруг они видят высеченные из твердого камня стол и скамьи, выполненные с ювелирной точностью. Как после этого не поверить, что строители подземелий якшались с темными силами? Потому что без помощи демонов и злых духов они бы такое никогда не сделали.

На полу, возле стола, рассыпались осколки того, что некогда являлось то ли чашей, то ли каким-то сосудом. Эгур хотел поднять один осколок, но вовремя передумал и отдернул руку, опасаясь замараться в черной магии. Кто знает, что хранилось в этом сосуде? Вдруг какое-то зловещее зелье, над коим черный маг прочел немало заклинаний. Такие вещи сохраняют свою губительную силу даже спустя тысячелетия.

– Тут была трапезная, – предположил Эгур.

Ухряк не согласился с соратником. Для того чтобы вкушать пищу, незачем зарываться глубоко под землю. Гораздо лучше и веселее заниматься этим на свежем воздухе, наслаждаясь теплом и светом. А в недра земные лезут лишь с одной целью – наладить контакт с обитающей в них нечистью.

– Думаю, здесь проводились мерзкие ритуалы, – прошептал Ухряк. – Возможно, связанные с жертвоприношениями.

– Нечестивое место! – простонал Эгур, и сплюнул на пол. – Что толку, что умели хорошо строить? Погрязли в ведовстве, связались с темными силами, вот и сгинули. Туда им и дорога.

Они обшарили помещение, осмотрели пол, но медальона Гроллы не обнаружили. Обоим уже стало ясно, что надо возвращаться. Они явно забрались глубже, чем могли проникнуть дети, и глубже, чем вообще следовало. Но обнаружение вначале торчащего из стены крюка, а затем каменой мебели, раззадорило их. В конце концов, не зря же Ухват лазал в подземелья. Он искал в них сокровища и могущественные артефакты. Кто знает, вдруг им повезет, и они станут счастливыми обладателями древних реликвий, или некого могущественного оружия. Оно не помешало бы им в их нелегком деле.

Орк живет по принципу: выслушай здравый смысл, и сделай наоборот. Поэтому, вместо того, чтобы выбираться из подземелья, соратники решили углубиться в него еще немного. Ведь до сих пор ничего страшного с ними не произошло. Правда, у Ухряка из головы не шла любимая страшилка об Ухвате, но он постарался не думать о ней.

За помещением со столом и скамьями вновь потянулись мрачные коридоры, обильно заросшие бледно-зеленым мхом. Попадались небольшие комнатки, но в них не было ничего, кроме рассыпанного на полу щебня. Ухряк не забывал регулярно оставлять на стенах указательные стрелки, но даже их наличие не больно-то его успокаивало. Слишком уж они увлеклись исследованием, слишком глубоко проникли туда, куда правильному орку вход заказан. Как бы не пришлось жестоко поплатиться за свое любопытство.

– Знаешь, что я тут подумал, – спросил Эгур.

– Что?

– А ведь мы, похоже, первые, кто спустился в подземелье древних за многие годы.

– Мы же видели чьи-то следы, – напомнил Ухряк.

– Мало ли чьи они. И ведь неизвестно, сколько лет этим следам. Может быть, их оставили века назад.

– Выглядели они свежими, – заметил Ухряк. – Хотя, я не следопыт.

Он еще хотел добавить, что прежде, чем начинать гордится своей храбростью, им следует благополучно вернуться на поверхность, но тут коридор закончился, и они ступили в очередной зал. Ступили, и тут же остановились, парализованные страхом.

В центре зала, на каменном возвышении, стоял массивный гранитный гроб. Сами орки гробов не делали, поскольку, согласно традиции, сжигали своих мертвецов. Но что такое гробы, они знали. О них говорилось в легендах. Именно в таких штуках хоронили своих покойников гномы. Высекали из камня продолговатые ящики, запихивали внутрь мертвого сородича, и прикрывали его сверху массивной плитой. Дикость, конечно, но что еще ожидать от нечестивых гномов? Разве им, дремучим, ведомо, что лишь через сожжение тела дух обретает свободу и либо возносится в небесную обитель, либо присоединяется к числу покровителей, призванных помогать живым потомкам.

В том, что перед ними именно гроб, Ни Ухряк, ни Эгур не усомнились. Да и что это еще может быть?

– Может, пойдем отсюда? – тихо предложил Эгур.

Ухряку и самому хотелось покинуть зал с гробом, но не только этого. Его вдруг одолел алчный азарт кладоискателя. В конце концов, демонам и призракам незачем лежать в гробах. В гробы помещают покойников, то есть тех, кто умер окончательно и уже не опасен. А у тех же гномов, например, был обычай класть в гробы с усопшими разные вещи, служившие им при жизни. Рудокопу клали кирку, писарю пергамент и перья, а воину оружие.

– О чем ты задумался? – прошептал Эгур, тронув соратника за плечо.

– Думаю, что в том ящике, – признался Ухряк.

– Ничего хорошего, – авторитетно заявил Эгур. – Мы же не станем проверять, правда?

– А вдруг там сокровища? – предположил Ухряк. – Медальон Гроллы мы не найдем, это уже ясно. А деньги нам нужны. Будут деньги, купим себе и оружие, и доспехи. И потом, в дороге надо на что-то питаться.

– Мертвые не питаются, – проворчал Эгур, как бы намекая на то, что излишнее любопытство может оборвать их жизни раньше срока.

– Будь тут злобные сущности, они бы уже проявили себя, – заметил Ухряк.

– Темные сущности терпеливы. Им спешить некуда.

Но Эгур произнес это неуверенно, и по нему было видно, что он тоже не против того, чтобы разжиться сокровищами. Разве что его не тянет расплатиться за эти сокровища своей жизнью.

– Сдвинем плиту и заглянем внутрь, – предложил Ухряк. – Одним глазком.

– Один глазок мне тоже жалко. У меня их всего два, а не сорок восемь.

– Ладно, ладно, я сам загляну. Как мы сможем исполнить волю высших сил, если боимся сделать даже это?

– Если умрем, мы тоже не сможем исполнить волю духов.

Но, говоря это, Эгур, тем не менее, двинулся следом за Ухряка в центр зала. Они не без опаски ступили на каменное возвышение, и приблизились к гробу. Тот выглядел древним, многие века никто не прикасался к нему, и каменный ящик за это время успел покрыться слоем пыли. На толстой и явно тяжелой плите, что накрывала его, были высечены то ли буквы давно забытого языка канувшего в небытие народа, то ли какие-то нечестивые символы. Сквозь толстый слой пыли их невозможно было разглядеть в подробностях, но орки к этому и не стремились.

– Держи, – сказал Ухряк, передав Эгуру и фонарь, и свою лопату. – Свети мне.

А сам, уперев ладони в край плиты, навалился на нее всем своим немалым весом.

В первые мгновения плита не поддавалась. Ухряку почудилось, что он толкает руками монолитную скалу. Но орк не сдался, вместо чего усилил давление. Стертые подошвы его старых сапог заскользили по каменному полу, зубы заскрипели, вздувшиеся мышцы рук и спины едва не разорвали рубаху.

И плита, успевшая основательно прикипеть к гробу за минувшие века, поддалась, не выдержав могучего натиска орка. Орки вообще сильны по части натиска. Что-то разрушить, опрокинуть, повалить, сломать до неподлежащего ремонту состояния – в этом они мастера. Вот и древняя плита, признав силу Ухряка, медленно и с тихим скрежетом, поползла в сторону, открывая нутро саркофага. Когда образовалась щель достаточных размеров, чтобы возможно было заглянуть внутрь, Ухряк прекратил толкать плиту, и они с Эгуром склонились над гробом. Ожидали увидеть в нем все, что угодно, даже морально готовились к тому, что из каменного ящика на них бросится что-то потустороннее, страшное и с большими зубами. Но когда Эгур опустил над щелью фонарь, оба одновременно издали вздох и облегчения, и разочарования.

Не было в саркофаге ни притаившегося монстра, ни бесценных сокровищ, ни могущественного оружия древних. На его дне темнели рассыпающиеся в прах останки какого-то существа – жалкие косточки, истлевшие настолько, что уже невозможно было установить, кому они принадлежали при жизни. Точно, что не орку – таких мелких и тщедушных орков на свете не бывает, и никогда не было. Наоборот, предания гласили, что встарь орки были еще больше, чем ныне, выше на две головы и шире втрое.

– Ну, хоть не съели, что уже хорошо, – облегченно выдохнув, сообщил Эгур, и нервно хихикнул.

– Просто кости, – произнес Ухряк, даже не пытаясь скрыть разочарования. Может, все эти сказки о таящихся в подземельях сокровищах, сказками и являются? Древний народ, покидая эти земли, мог забрать все ценное с собой, оставив на месте только то, что тащить куда-то было либо трудно, либо незачем.

– Знаешь что, – сказал Эгур, – давай-ка выбираться отсюда. Мы и так уже сделали больше, чем отважился бы сделать любой другой орк. А если эта Гролла хочет заполучить обратно свой медальон, пускай спускается сюда, и ищет его сама.

– Пожалуй, твоя правда, – согласился Ухряк, невзначай опершись на сдвинутую с места плиту. Он не толкал ее, просто оперся, совсем легонько, даже силы не прикладывал. Но и этого хватило.

Каменная плита, которую прежде ему пришлось толкать с таким напряжением, что едва портки не лопнули, вдруг с поразительной легкостью скользнула в сторону. Один ее край резко взмыл вверх, едва не вышибив Эгуру все зубы, другой скользнул вниз. Крышка наклонилась, встав почти вертикально, и с умопомрачительным грохотом рухнула на пол, расколовшись на несколько больших обломков.

Орки стояли перед гробом, оцепенев от ужаса, и слушали, как эхо произведенного упавшей плитой шума продолжает раскатываться по мрачным коридорам подземелья. Этот грохот, вероятно, слышали даже на поверхности – так, во всяком случае, показалось Ухряку. И уж конечно он докатился до самых отдаленных и мрачных участков подземелья.

Эхо долго гуляло по земным недрам, и очень нескоро под мрачными сводами вновь воцарилась тишина. Но последователи Вандала продолжали стоять, застыв двумя статуями, и ждать чего-то. Чего-то неизбежно ужасного, поскольку теперь все здешние монстры были поставлены в известность о том, что в их логово пожаловали незваные гости. Ну, или еда – это как посмотреть.

Первым рискнул пошевелиться Эгур.

– Во имя духов! – прошептал он, слыша громоподобные удары собственного сердца, которое едва не разорвалось от страха. – Ухряк, ты зачем это сотворил?

– Да не нарочно я, – виновато пробормотал орк. – Я ее даже не толкал. Она сама. Это все темные заклинания, начертанные на плите.

– Ладно, не важно, – отмахнулся Эгур. – Вот теперь точно надо уходить. Нет тут никаких сокровищ.

– Да, да, ты прав, – горячо согласился с соратником Ухряк. – Пошли-ка отсюда. Я уже до костей промерз. Правда, вот сейчас порядочно так вспотел.

Они направились к выходу из зала, планируя вернуться тем же путем, которым пришли сюда, но выйти в коридор не успели. Потому что оттуда, из коридора, донесся звук, более всего похожий на тяжелое хриплое дыхание. Он как будто долетел издалека, и прозвучал чуть слышно, но оба орка могли поклясться, что им не померещилось. Об этом же свидетельствовали их внутренности, которые внезапно сковало таким жутким холодом, что Эгур начал всерьез опасаться, что из-под него вот-вот посыплются сосульки.

– Что это было? – прошептал Ухряк, со страхом вглядываясь во тьму коридора.

– Не знаю, – тем же сдавленным шепотом ответил ему Эгур. Фонарь в его трясущейся руке сильно подрагивал.

Не успели они опомниться, как звук повторился. Это был все тот же хриплый вздох, но на этот раз прозвучал он заметно ближе. Оба орка расслышали его предельно четко.

Надо было что-то делать. Бежать, к примеру, или бежать очень-очень быстро. Но последователей Вандала сковал вызванный страхом паралич. Орки отважны и храбры от рождения, сами себя они считают храбрейшими из живых существ. А еще умнейшими и красивейшими. Орк бесстрашно бросается в драку, если его противник состоит из мяса, которое можно намять, костей, которые можно сломать, и крови, которую можно пролить. Но как драться с бестелесным существом, порожденным черной магией и одним духам ведомо чем еще? Ни крепкими кулаками, ни обычным оружием порождение мрака не сразить. Говорят, шаманы в древние времена могли изгонять потусторонних чудовищ своими заклятиями, но ныне шаманы уже не те. Да и потом, они ведь оба не шаманы.

Соратникам удалось преодолеть сковавший их паралич лишь тогда, когда хриплый вздох прозвучал в третий раз, уже совсем близко. И одновременно с ним в коридоре начало разгораться зловещее синеватое свечение. Что-то приближалось к ним. Что-то услышало звук разбившейся об пол плиты, и явилось сюда, дабы выяснить, кто потревожил его вечный покой.

Через мгновение оба орка уж неслись через зал. Они миновали распахнутый саркофаг с истлевшими останками, принадлежащими, вероятно, одному из создателей подземелья, и ворвались в противоположный коридор. Ухряк обернулся, чтобы увидеть, как зловещий синий свет вливается в зал с каменным гробом. Кроме этого света он не увидел ничего, но ему, тем не менее, хватило. И он поспешил за Эгуром, у которого был единственный фонарь.

Весь ужас и трагизм ситуации медленно доходил до разума Ухряка, пока они мчались по коридорам, и думать забыв о том, чтобы оставлять отметки на стенах. Зловещее нечто, источающее синий свет, перекрыло им единственный выход из подземелья. И если оно, это нечто, останется в коридоре надолго, они обречены. Даже если монстр не станет их искать, это ничего не изменит. В этом подземелье им не выжить. Они протянут несколько дней, может, с десяток, если повезет, но голод, жажда, и, самое главное, убийственный холод этого места сделают свое черное дело.

Ухряк постарался взять себя в руки, дабы не скатиться в пропасть паники. Он убеждал себя, что шанс еще есть, что монстр необязательно станет караулить их, перекрыв выход. Глядишь, постоит немного, да и уберется в свое логово.

Но верилось в это с трудом. В конце концов, они ведь имеют дело не с живым существом. Потусторонней сущности не ведомы ни усталость, ни голод, да и спешить ей некуда. Понадобится, она простоит в том коридоре хоть сотню лет. Впрочем, так долго едва ли потребуется.

Обезумев от страха, орки мчались по коридорам, сворачивали то вправо, то влево, и даже не пытаясь задуматься о том, как они станут искать обратный путь. Ужас перед неким сверхъестественным злом нещадно гнал их вперед. Они пробегали через крошечные комнатки и обширные залы, и Ухряк, краем глаза, замечал в них останки какой-то каменной мебели, горы неопознанного мусора и обилие вездесущего мха. Ему не оставалось ничего другого, кроме как бежать следом за Эгуром, который нес в руке их единственный источник света. Несколько раз Ухряк пытался взять себя в руки, остановиться и обдумать ситуацию, но стоило вспомнить о той жути, которая, возможно, преследовала их, чуя чуждые живые организмы в этом царстве хлада и смерти, как ноги несли его вперед с еще большей скоростью.

Еще один поворот. И еще. Очередной коридор выплюнул их в большой зал, заставленный каменными гробами. Тех было не меньше дюжины, по шесть в ряд. От их вида оркам стало дурно, но еще больший ужас вызвало осознание того, что другого выхода из зала нет. Это был тупик.

– Что делать? – застонал напуганный Эгур, затравленно озираясь по сторонам.

Ухряк с ужасом посмотрел на единственный выход из зала. Вот сейчас в нем замерцает зловещее синеватое свечение, наберет силу, вновь послышится громкое хриплое дыхание, а затем пожалует нечто. И тогда они оба погибнут здесь, среди древних могил. Никто не сожжет их тела, а потому их души еще очень нескоро высвободятся из уз истлевающей плоти, и будут торчать в этом проклятом подземелье многие годы, пока даже кости не рассыплются в прах.

– Ухряк, что нам делать? – плаксивым голосом вопросил Эгур.

– Я не знаю. Давай….

Он не договорил, потому что увидел нечто ужасное. В скупом свете лампы его расширившиеся от ужаса глаза различили черную тень, медленно восстающую из-за ближайшего каменного гроба. Спустя мгновение ее заметил и Эгур.

Онемевшие от страха орки медленно попятились назад. Где-то там, в коридорах, бродило неведомое чудовище, но еще одно поджидало их прямо здесь. Черная тень увеличилась в размерах, и стала надвигаться на них. Ухряк и Эгур расслышали громкое сопение, и мысленно простились со своими жизнями.

А затем в круг образованного лампой света вступило существо, которое соратники ожидали встретить в этом подземелье меньше всего.

Это был самый обычный орк.

Глава 10

Да, перед ними, вне всяких сомнений, стоял орк. Притом орк живой. Это можно было заключить по его шумному дыханию, а так же по тому, что он моргал веками, шевелил губами и, самое главное, весьма интенсивно попахивал. От орка несло потом, и не только им одним. Судя по запаху, этот несчастный успел повидать немало сочных ужасов.

Этот орк был невысокого роста, довольно тучный, что делало его немного похожим на гномов, как их описывали легенды и сказания. Одет он был в дорогой, украшенный вышивкой, халат, некогда роскошный, а ныне покрытый пылью и имеющий ряд недавно образовавшихся прорех. Его толстую шею отягощали крупные бусы из больших разноцветных камней.

Какое-то время последователи Вандала и орк в халате молча смотрели друг на друга. Затем незнакомец нарушил молчание:

– Вы настоящие? – спросил он тихо, с робкой надеждой.

– Да, – ответил Ухряк. – А ты?

– Я тоже. А вы живые?

Эгур вздрогнул.

– Живые! – быстро ответил он. – Мы живые. А ты? Ты живой?

– Живой, – ответил орк. – Еще живой.

В этот момент Ухряк вспомнил, что уже видел этого орка. Там, в Хрюмгорте. Он прошел мимо них в сопровождении двух здоровяков, и показался ему очень важной персоной. Тем удивительнее было встретить его здесь. У них с Эгуром была веская причина влезть в подземелье, но какая нужда вынудила спуститься сюда этого преуспевающего орка? А он, судя по халату и бусам, далеко не бедствовал, и уж точно не нуждался ни в деньгах, ни в оружии, ни в последователях.

– Как тебя зовут? – спросил у незнакомца Эгур, и, протянув руку, осторожно коснулся орка кончиками пальцев, дабы окончательно убедиться в том, что тот реален и состоит из плоти, а не является какой-то замаскированной темной сущностью нематериального и крайне злобного характера.

– Я Рыгрог, – ответил орк.

– Ты из Хрюмгорта? – спросил Ухряк.

– Да, оттуда. Мой отец – малый вождь Хрюмгорта.

– Ты сын главы города? – удивился Эгур. – Что ты тут делаешь?

– Долгая история, – проворчал Рыгрог. – А вы двое?

– Я Эгур. Это вот Ухряк. Он избранный.

– Избранный кем? – устало спросил Рыгрог.

– Духами. Они ниспослали ему знаки свыше.

– Какие знаки? – удивился Рыгрог.

– Это долгая история, – ответил Эгур. – Все началось тысячу лет назад, когда Вандал….

– Ты бы еще с сотворения мира начал, – проворчал сын малого вождя. Он покосился на дверь, ведущую из зала с гробами в темный коридор, и зябко передернул плечами.

– Ты что-нибудь видел здесь? – спросил его Ухряк, заметив, что Рыгрог порядочно напуган.

– Видел достаточно, чтобы успеть сто раз пожалеть о том, что полез сюда, – проворчал тот.

– Ты искал сокровища? – полюбопытствовал Эгур.

Рыгрог поморщился.

– Давайте-ка уйдем с видного места, – предложил он. – Вон там, за гробом, можно спрятаться.

Они устроились на полу за каменным саркофагом. Пол был холодный, и с какой-то неуемной жадностью вытягивал тепло из тел. Но всем им было не до того.

– Ты забрался сюда один? – с невольным уважением спросил Эгур, который про себя точно знал, что в одиночку, без верного соратника Ухряка, он бы в подземелье не сунулся ни за какие коврижки.

– Трое нас было, – ответил Рыгрог, обхватив свое тучное тело короткими руками. – Но эти два дебила испугались, сбежали, и бросили меня здесь. Пусть молятся духам, демонам, кому угодно, чтобы я никогда не выбрался отсюда. Иначе им до конца жизни придется чистить выгребные ямы Хрюмгорта.

Ухряк вспомнил тех здоровяков, что сопровождали Рыгрога в городе, и спросил:

– Твои спутники, это два высоких крупных….

– Урода, – подтвердил сын вождя.

– Мне жаль, что твои друзья так с тобой обошлись. Нет ничего более скверного, нежели предательство со стороны друзей.

– Да какие там друзья, – отмахнулся Рыгрог, и сплюнул на пыльный пол. – Не друзья вовсе. Так, подпевалы. Плохо только, что эти олухи унесли с собой все добро, в том числе и огниво. Моя лампа погасла, а зажечь ее заново я не смог. Вот и сидел тут, в темноте, ждал смерти. Уже чуял, как она подступает. Даже слышал голос предков. Духи говорили со мной.

– Что они сказали? – с жадностью спросил Эгур. – Это было откровение?

– Не назвал бы это откровением. В основном они бранили меня, притом такими словами, каковых я прежде даже не слышал. За расширение лексикона спасибо им, но лучше бы помогли отсюда выбраться. Я же их потомок, в конце концов.

– А почему ты не попробовал найти выход самостоятельно? – спросил Ухряк. – Пусть бы и в темноте. Все лучше, чем сидеть и ждать смерти.

– Да вот как-то не догадался, – язвительно ответил Рыгрог. – Думаете, смерть, это худшее, что может случиться в этом месте?

– Нет, не думаем, – вздрогнув, согласился с ним Ухряк, вспомнив синее свечение и тяжелое хриплое дыхание какого-то подземного монстра. Демон мог не только убить тело, но и пожрать душу своей жертвы.

– Я видел здешнего обитателя, – понизив голос до шепота, поведал Рыгрог. – Ну, не его самого. Свечение, которое он излучает. Мертвенно-синее, холодное. И еще слышал дыхание, хриплое и страшное.

– Мы тоже это видели, – признался Эгур. – И слышали.

– Ну, тогда зачем задаете глупые вопросы? Лучше уж тут тихонько околеть, чем угодить в лапы к этой твари. Будь у меня свет, я бы рискнул. А так….

И Рыгрог безнадежно махнул рукой.

Какое-то время они сидели в молчании, затем Эгур нарушил его.

– Так что же, все-таки, привело тебя сюда? – спросил он у сына вождя.

Тот запустил ладонь под халат, деловито почесался, и ответил:

– Любовь.

– Что? – хором переспросили оба последователя Вандала.

– Любовь.

– Что это значит?

– Это значит, – ворчливо ответил Рыгрог, – что некоторые барышни слишком высокого о себе мнения. Бусы им, видите ли, не подарок. А я за эти бусы, между прочим, четырех буйволов отдал. И каких!

Затем Рыгрог вкратце поведал, как тщетно пытался зазвать Гроллу замуж, и что из этого вышло.

– Послала в подземелье за какой-то безделушкой, провались она в преисподнюю, – ворчал он сердито. – Ну, в смысле, безделушка, а не Гролла, – уточнил он. – Нет, ну чисто какая-то эльфийская сказка. Разве орки так делают? Орки не эльфы, у них все просто и естественно, без всяких розовых соплей и прочей романтики. Я мужик, ты баба. Идем к шаману, он нас мигом повенчает. Потом пир, песни, пляски, и пошла-поехала счастливая семейная жизнь. Мой батя, когда на мамке женился, даже имени ее не знал. Она его, кстати, тоже. А тут – пойди в подземелье, добудь медальон…. Может, еще и на свирели сыграть? Веночек из цветочков сплести? Что за женщины пошли такие? Дарят тебе бусы – бери и радуйся. А не придумывай, как самого завидного жениха со света изжить.

И Рыгрог замолчал, сердито сопя.

– Мне показалось, Гролла чтит пути предков, – заметил Ухряк.

– А, так вы ее знаете, – прогудел Рыгрог. – А то я подумал, что вы не местные. Прежде я вас в Хрюмгорте не видел.

– Мы из Раздрызга, – сообщил Эгур. – С Гроллой познакомились только сегодня. Собственно, мы здесь из-за нее.

– И вы тоже, – кисло произнес Рыгрог. – Что, замуж позвали, а она вас сюда отправила? Да, она такая.

– Замуж мы ее не звали, – объяснил Ухряк. – Она пообещала снабдить нас хорошим оружием, если вернем ее медальон.

– Оружием? – удивился Рыгрог. – Зачем вам оружие?

– Так я же говорил – были явлены знаки свыше, – напомнил Эгур.

– Извини, я тебя не слушал, – признался Рыгрог. – Подумал, ты свихнулся от страха и бредишь. О каких знаках вы говорите?

Эгур рассказал ему все по порядку, начав, к счастью, не с Вандала, а перейдя сразу к сути. Рыгрог внимательно слушал его, не перебивая. Когда же рассказ был окончен, он осторожно спросил:

– И вы, значит, теперь идете куда? В Санд-ар-Турн? Эльфов бить?

– Воля духов ясна, – вздохнув, ответил Ухряк, как бы желая сказать, что совершает это не по своей инициативе, а исключительно во исполнение требований высших сил. – Наш народ забыл истинный путь. Пришло время напомнить оркам о том, кто они.

– Ну, эльфов бить да грабить дело хорошее, – согласился Рыгрог. – Тут и сердцу радость, и кошелю прибыток. Вот только…. Мы ведь этим уже давно не занимаемся. Очень давно. Со времен Вандала, считай, никто на эльфов толком и не ходил. Да и орки уже давно не те воины, какими были когда-то.

– О чем и речь, – кивнул Эгур. – Неверный путь ведет к гибели. Не от того ли вся Вдребезгария погрязла в нищете и разрухе, что отринули пути предков?

– Ну, не такая уж вокруг и разруха, – заметил Рыгрог.

– Это тебе хорошо говорить, ты сын малого вождя, – проворчал Ухряк. – А простые орки живут плачевно, уж поверь мне. Я сам простой орк. Проще не бывает. Я знаю. Долгие годы осквернял себя честным самоотверженным трудом. Теперь желаю искупить этот позор кровью. Эльфийской кровью.

– Ты тоже себя трудом осквернял? – спросил Рыгрог у Эгура.

– Нет, я устоял, не замарал рук позором, – с гордостью ответил праздный орк. – Но это далось нелегко. Меня непрерывно принуждали к отвратительным вещам.

– Например?

– Ну, требовали, чтобы шел работать, и все в таком же духе. Даже били. Но им не удалось сломить мою волю!

– Либо мы возвратим старые времена, либо наш народ погибнет окончательно, – сообщил Ухряк. – Из-за этого мы и отправились в путь. Не потому, что нам хочется. Потому, что мы должны.

– Цели, конечно, благородные, – согласился Рыгрог. – Но ведь вас всего двое. Эльфы, как я слышал, вояки дрянные, но не настолько же, чтобы их вдвоем можно было побить. Даже будь у вас хорошее оружие, много ли вы навоюете?

– Нас пока двое, – веско произнес Эгур. – Мы пытались говорить с орками в Раздрызге, но не были услышаны. Гролла сообщила, что и в Хрюмгорте орки забыли пути предков. Но Вдребезгария велика. Где-то еще остались правильные орки, помнящие, кто они такие, и каков их истинный путь. Мы призовем их. Соберем под свои знамена всех, кого сможем.

– Тут ведь главное начать, – пояснил Ухряк. – Разграбить пару-тройку эльфийских селений, вернуться с богатой добычей, и слух об этом разнесется по всей Вдребезгарии. А уж когда орки узнают, что можно наживать богатство грабежом, вместо того, чтобы горбатиться за еду, весь народ поднимется. Санд-ар-Турн в землю втопчут, эльфов истребят поголовно. Затем настанет черед гномов. А потом…. Ну, и потом найдем, кого еще бить да грабить. Мир велик.

– Что ж, может у вас что-то и получится, – признал Рыгрог. – Только в Хрюмгорте вы эти речи не произносите. Если отец узнает, что вы орков на военный поход подбиваете, он вас в другой поход пошлет – на каторгу. Идите дальше, ищите сторонников в других местах. Может, где-то и найдете.

– А ты бы пошел в поход? – спросил у него Эгур.

– Я? – удивился Рыгрог, который явно не рассматривал даже возможность своего участия в каком-то сомнительном мероприятии. – Ну, не знаю. Мне-то это зачем? Я не бедствую, и честным трудом себя не позорю.

– Зато вот этим позоришь, – сердито проворчал Эгур, указав на бусы Рыгрога. – Зачем ты их нацепил? Ты что, баба?

– Сам ты баба! – огрызнулся Рыгрог, торопливо прикрыв ладонью свое дорогое украшение. – Это мужские бусы, разве не видишь? А если не разбираешься в моде, то вообще помалкивай.

– Нет никаких мужских бус, – гнул свое Эгур. – Мужской бывает только секира. А бусы все бабские.

– У тебя просто денег нет на бусы, вот ты и бесишься, – уличил его сын вождя.

– Да будь в моем распоряжении все золото эльфов, я бы и тогда себе бусы не купил! – заверил его Эгур.

– Ты их и так никогда не купишь. Ты голодранец.

– Ребята, давайте не шуметь! – взмолился Ухряк, который, в отличие от своих собратьев по несчастью, ни на секунду не забывал о жутком нечто, что бродит где-то в подземелье, и ищет чем бы утолить свой демонический голод. Три молодых сочных орка определенно придутся по вкусу темной сущности. А крики могут ее только привлечь.

– Ты прав, – успокоившись, согласился с ним Рыгрог. – Не о бусах нам ныне следует думать. Думать надо о том, как унести отсюда ноги.

– Думаешь, получится? – мрачно спросил пессимистичный Эгур. – Думаешь, то существо выпустит нас?

– Надо попытаться, – сказал Ухряк. – Дело ведь не только в наших жизнях. На нас возложена священная миссия, не забывай. Если сгинем здесь, кто спасет наш народ? Кто возвратит его на истинный путь грабежа и геноцида? А раз уж духи избрали нас, они, возможно, помогут нам спастись.

– В самом деле? – заинтересовался Рыгрог. – Так, все, я с вами. Официально заявляю, что я тоже избранный, иду в поход, буду бить и грабить эльфов не жалея сил. Духи, вы это слышали? Теперь вы и мне должны помогать.

– Это дело серьезное! – проворчал Эгур. – Духов не обманешь. Они видят ложь.

– Да чтоб мне с эльфом взасос поцеловаться, если я лгу! – с жаром заявил Рыгрог. – Сказал, что пойду, и пойду! Если выберусь отсюда, конечно. А если не выберусь, то, наверно, не пойду. Никуда и никогда.

– В таком случае, незачем мешкать, – предложил Ухряк. – Правда, пока мы сюда бежали, не оставляли меток на стенах. А путь я совсем не помню. Не заблудиться бы еще сильнее.

– Я считал повороты, – с гордостью сообщил Эгур.

– Правда?

– Да. Надеюсь, сосчитал верно. Уж больно быстро бежали.

От своей лампы они зажгли и фонарь Рыгрога, на тот случай, если один источник света, по каким-то причинам, погаснет, и оставит их в полной темноте. Затем осторожно подобрались к двери, выводящей из зала с гробами в коридор. Возле нее остановились и прислушались. В подземелье царила тишина. То казалось безжизненным, каковым, в сущности, и являлось. Поскольку то существо, что бродило здесь, вынюхивая добычу, определенно не являлось живым. Возможно, оно было живым когда-то давно, очень-очень давно, или же уже родилось на свет монстром, и было призвано в это мир методами черной магии.

– Идем, – прошептал Ухряк, и отступил в сторону, пропуская Эгура вперед. Раз уж тот считал повороты, ему их и вести.

Они медленно брели по холодным коридорам, то и дело останавливаясь и прислушиваясь к зловещей тишине подземелья. Мимо них проплывали выныривающие из векового мрака каменные стены, покрытые каплями влаги и противным бледным мхом. Под ногами хрустели мелкие камешки, выпавшие из свода.

Они шли и шли. Коридорам, казалось, не будет конца. В какой-то момент Ухряка охватило отчаяние, поскольку он с возрастающей уверенностью осознал, что Эгур либо плохо запомнил путь, либо что-то напутал, и теперь они обречены до конца жизни, который уже не за горами, бродить во тьме подземелья. Оно само по себе жуткое, а с учетом обитающего здесь монстра, вообще караул.

Но вот они миновали очередной поворот, и Ухряк едва не вскрикнул от радости, поскольку все трое вступили в хорошо знакомый им зал с каменным гробом. Ошибки быть не могло. Это было то самое помещение. Распахнутый саркофаг на каменном возвышении, и обломки плиты под ним, наглядно на это указывали.

Вторая отличная новость заключалась в том, что никакими монстрами в зале не пахло. Вероятно, существо, чье приближение они заметили, убралось куда-то восвояси, после того как явилось на грохот упавшей плиты, но не обнаружило поблизости никого съедобного.

– Ну, пока нам везет, – заметил Ухряк.

– Правда? – засомневался Рыгрог. – А в чем заключается везение? Мы все еще в подземелье, если вдруг ты не заметил.

– Отсюда весь путь к выходу отмечен стрелками, – объяснил ему Эгур. – Теперь мы точно не заблудимся.

– Ну, хорошо, хорошо, – не стал спорить Рыгрог, пугливо озираясь вокруг. – Давайте просто убираться отсюда. У меня дурное предчувствие.

– С тобой вновь говорят духи? – спросил праздный орк. – Что они нашептывают тебе?

– Нашептывают, что если мы задержимся в этом месте, то вскоре присоединимся к ним. Серьезно, идем уже.

Ничто не преградило им путь, ничто не устроило на них коварную засаду. Орки беспрепятственно двигались по коридорам, ориентируясь по оставленным на стенах знакам, и с каждым шагом их вера в неизбежность благополучного спасения только крепла. А когда они оказались у лестницы, ведущей на самый верхний уровень подземелья, все трое были полны уверенности в том, что теперь-то с ними точно не произойдет ничего страшного.

– Узнаю это место, – сообщил Рыгрог. – Отсюда до выхода два шага. Поторопимся, успеем вернуться в город к ужину. А я, признаться, основательно проголодался.

Они начали подъем по каменным ступеням, и успели преодолеть половину лестницы, когда Ухряк вдруг почувствовал странный запах, внезапно возникший в затхлом подземном воздухе. Это был запах, который прежде не встречался им в подземельях. Запах разложения. Будто где-то рядом гнил свежий труп, раздувшийся на солнце, кишащий червями и облепленный сонмищем мух. Спустя мгновение, этот запах ощутили и его спутники.

– Что за вонь? – проворчал Рыгрог, невольно зажав пальцами нос.

Ухряк не успел ответить. На его глазах желтый свет фонарей начал приобретать странный синеватый оттенок. Орки спиной ощутили дуновение могильного холода, будто кто-то позади них распахнул дверь, ведущую прямиком в зиму.

Эгур обернулся первым. Из двери, выходящей на лестницу, мощным потоком изливалось синее свечение.

– Это оно! – простонал Рыгрог, который споткнулся и упал на ступени, но каким-то чудом сумел удержать в руке фонарь. – Это оно, братцы! Бежим!

Ухряк подхватил его за руку и рывком вздернул на ноги. Эгур уже мчался вверх по ступеням, торопясь скорее добраться до выхода.

Смрад и холод резко усилились, а затем, сквозь дверной проем, на лестницу вышел и сам обитатель подземелья. Это был огромный, на две головы выше Ухряка, скелет, объятый синим пламенем, которое полыхало и в его пустой грудной клетке, просвечиваясь сквозь ребра, и в огромном черепе, струясь двумя потоками сквозь пустые провалы глазниц. Пасть скелета была украшена огромными, с палец, клыками, с исполинских, желтого цвета, костей, клоками свисали обрывки иссохшей кожи.

Ухряк застыл, потрясенный ужасным видом подземного монстра. Рыгрог, вцепившись в его плечо, попытался сдвинуть орка с места и что-то орал так громко и яростно, что летящей изо рта слюной забрызгал Ухряку половину лица. Эгур тоже что-то кричал, стоя на самом верху лестницы. Но Ухряк их не слышал. Он заглянул в сияющие синевой глаза монстра, и увидел в них свою погибель. Это существо, то ли сотворенное черной магией, то ли явившееся в этот мир из иного измерения, не собиралось отпускать свою добычу. Оно громко клацнуло зубами, из его пасти вырвалось хриплое дыхание, хотя никаких легких, как и других органов, у монстра не было. А затем стало быстро подниматься по лестнице, надвигаясь на Ухряка.

– Да очнись же ты, болван! – рыдая, орал Рыгрог, тормоша Ухряка, и с ужасом наблюдая за тем, как подземный монстр надвигается на них, а жуткий холод и невыносимый смрад становятся нестерпимыми. Но Ухряк не двигался. Он застыл, будто околдованный, и, казалось, не слышал своих спутников. Просто стоял и смотрел на то, как неминуемая смерть приближается к нему. Дело, конечно же, было в черной магии. Монстр околдовал его, лишил воли, приморозил к месту, дабы свежее мясцо не сопротивлялось и не брыкалось, когда его начнут потреблять заживо. Ухряк ощутил странное безразличие к собственной судьбе, и не увидел ничего плохого в том, что сейчас им закусит какая-то жуткая тварь. Подумаешь, ерунда какая. Закусит и закусит. Ничего особенного.

Но вдруг что-то произошло. Плечо Ухряка пронзила резкая боль, и он, громко вскрикнув, стряхнул с себя колдовской морок. Повернув голову, он увидел струйку крови, текущую по его руке, а так же след от чьих-то зубов на своей коже. Судя по тому, что рот Рыгрога тоже был в крови, он и являлся автором укуса.

– Бежим! – заорал сын вождя срывающимся голосом.

Ухряк повернулся к монстру, и увидел, что их разделяет всего-то четыре шага. Сейчас тварь протянет руки, схватит его, и отгрызет голову.

Спустя мгновение оба они неслись вверх по ступеням, где их поджидал орущий и размахивающий руками Эгур. За их спинами грохотали шаги чудовища – кости с глухим стуком бились о каменные ступени. Из пасти, вместе с синим светом, вырывалось жадное хриплое дыхание.

На выходе с лестницы Ухряк оступился и со всего маху прилег на каменный пол, отбив себе локти, и едва не откусив язык, когда хрястнулся об камень нижней челюстью. Чьи-то руки тут же схватили его и начали поднимать. Над головой звучали истошные крики, гремела грязная ругань, но Ухряк слышал это так, будто звуки долетали издалека. Он еще не до конца отошел от гипнотического воздействия монстра, чувствовал слабость в теле и плохо соображал.

Тем не менее, он начал вставать. Его ладонь, скользнув по пыльному полу, случайно натолкнулась на что-то холодное, похожее на кусочек металла. Ухряк рефлекторно вцепился в находку, после чего руки спутников вздернули его на ноги.

– Что с ним такое? – орал Рыгрог, толкая Ухряка в спину. – Он как пьяный.

– Да откуда я знаю? – рыдая от ужаса, прокричал в ответ Эгур, который тащил Ухряка за руку.

Синий свет хлынул в коридор, а следом за ним в дверной проем шагнул монстр. Теперь он двигался быстрее, цепляясь когтями за каменные стены, и оставляя на них длинные борозды царапин. Его нижняя челюсть задвигалась, и из пасти, вместо привычного дыхания, зазвучало нечто, похожее на слова. На Эгура и Рыгрога они не подействовали никак, разве что напугали еще сильнее, а вот Ухряка буквально парализовало. Он вдруг понял, что не должен убегать. Ему следовало остаться здесь, в подземелье. Так для него будет только лучше.

Он начал упираться, чтобы вырваться из хватки соратников, и пойти к подземному монстру, но тут Рыгрог применил проверенный прием, и вновь пустил в ход зубы. Впился так, что едва не вырвал из плоти Ухряка солидный кусок мяса. И сильная боль вновь отрезвила околдованного орка на какое-то время.

Когда они вбежали в коридор, упирающийся одним концом в каменный завал, Ухряк вновь начал ощущать странную, лишающую воли, слабость. Из коридора струилось синее свечение, и слышался грохот костей. Монстр приближался.

– Ты первый! – скомандовал Эгур, и указал Ухряку на лаз в завале.

– А если я опять поддамся его чарам? – спросил Ухряк. – Если я застыну, вы тоже не спасетесь….

– Лезь! – рявкнул на него Рыгрог. – Лезь, или, клянусь Вандалом, я сам тебя загрызу!

Ухряк покорно опустился на четвереньки, и скользнул в лаз. Рыгрог последовал за ним. Эгур вполз в нору последним, успев оглянуться через плечо. Подземная тварь приближалась. Из ее пасти рвалось злобное, отчаянное рычание, словно до монстра вдруг дошло, что добыча имеет все шансы ускользнуть, и намеченную трапезу придется отложить на неопределенный срок, пока еще каким-нибудь живым существам достанет глупости сунуться в его логово.

Ухряк полз вперед, стиснув зубы и изо всех сил сопротивляясь накатывающему на него безволию. Чудовище не желало выпускать добычу из своих лап. Его черная магия сокрушала волю Ухряка, разливала по его мышцам необоримую слабость. Тварь звала его, и орк чувствовал, что больше не может сопротивляться этому зову. Он должен повернуть обратно, потому что так надо. Потому что этого желает все его существо.

Но была и иная сила, заставлявшая его упорно ползти вперед. Он слышал за своей спиной крики соратников, и каким-то участком разума, сумевшим сохранить ясность, понимал, что если он остановится, если поддастся зову чудовища, то погибнет не только сам, но и погубит своих друзей. Ухряк готов был подчиниться зову монстра и погубить себя, но жертвовать соратниками он не желал. А потому полз вперед, уже почти ничего не соображая, ничего не видя перед собой. Даже когда впереди забрезжил тусклый свет, его глаза не заметили этого. Он не почувствовали ни тепла, ни свежего, наполненного запахами жизни, воздуха. Тело почти не повиновалось ему, но чьи-то руки толкали его в зад, а настойчивый голос, визгливый, сыплющий грязными ругательствами и проклятиями, требовал от него шевелиться. И он шевелился. Потому что хотел подчиниться этому голосу больше, чем сокрушающей его воли подземного монстра.

Ухряк вывалился из лаза, и без сил рухнул на песок. Выскочивший следом Рыгрог схватил его за руку, и, рыча от натуги, потащил дальше от входа в подземелье.

Последним наружу выбрался Эгур. Даже не выбрался, а вылетел стрелой. Глаза его были такими огромными, что, казалось, заняли собой половину лица. Грязные патлы стояли дыбом. Он выскочил из лаза, пробежал несколько шагов и тяжело рухнул на землю. Обернулся, глядя в черный зев входа. Оттуда на него взирали два горящих синим огнем глаза. Чудовище гналось за ними до самого выхода, ползло, гремя костями и цепляясь пальцами за каменные стены. Несколько раз оно почти схватило Эгура за ногу, однажды даже коснулось его.

Два синих глаза какое-то время с лютой злобой смотрели на упущенную добычу, а затем отодвинулись вглубь и померкли. По какой-то причине подземный монстр не мог покинуть своей обители.

Ухряк, пластом лежащий на земле, вдруг глубоко вдохнул, содрогнулся всем телом, и, закашлявшись, сел. Черная магия, сковывавшая его тело и волю, враз отхлынула, будто невидимые пальцы разжали хватку, признавая свое поражение. Ухряк поднял дрожащую руку, и провел ею по влажному от пота лицу. Затем разжал кулак второй руки, и увидел на своей ладони небольшой металлический кружок, на поверхности которого методом чеканки была изображена физиономия Вандала.

– Знаете что, мужики, – произнес вдруг Рыгрог, который лежал на песке, наслаждаясь его теплом. – Кажется, я совсем расхотел жениться.

Эгур громко и немного истерично расхохотался.

Глава 11

До Хрюмгорта они добрались уже в сумерках. Ухряк и Эгур хотели идти к Гролле прямо сейчас, но Рыгрог отговорил их, заметив, что это неразумно и даже небезопасно. Гролла, как сообщил он, девушка бойкая, временами убийственная, и если вдруг они начнут ломиться в ее дверь после захода солнца, то могут получить вместо заслуженной награды кое-что другое.

– К ней как-то, после заката, сосед зашел, соли попросить, – вещал Рыгрог, пока они шли по тесным улочкам вечернего городка. – Дверь была не заперта, ну он и вошел, не постучавшись.

– И что, дала она ему соли? – спросил Эгур.

– Дать дала, но не совсем то, зачем он приходил. Нет, вы не подумайте, мужик выжил. Ну, как выжил? Биологически.

– В смысле? – уточнил Ухряк. Чувствовал он себя хорошо, последствий магического воздействия, оказанного на него поземным монстром, больше не ощущалось. Но стоило вспомнить о пережитом опыте, как к горлу подступала тошнота, а в животе воцарялась стужа. Какая же все-таки великая мерзость – черная магия, раз призвала в этот мир такое кошмарное существо! И как же правы были родители, запугивая его в детстве историями об Ухвате. Потому что лучше мокрая лежанка, чем отъеденная голова.

– В том смысле, что дышать, моргать и ходить под себя он все еще может, а вот со всем остальным у него большие проблемы, – пояснил Рыгрог.

– Что же она с ним сделала? – содрогнулся Эгур, который тоже решил, что идти к Гролле прямо сейчас не стоит, и лучше дождаться утра.

– Доподлинно неизвестно, – вздохнув, признался Рыгрог. – Сама Гролла уверяла, что это был несчастный случай. Даже намекала, что сосед поскользнулся и сам ударился обо что-то головой. У нее в доме есть обо что удариться, там одни железки. Еще ходил слушок, что сосед, войдя без стука, случайно подсмотрел, как Гролла принимала ванну. Или не случайно – теперь уже установить невозможно. Сам сосед больше не разговаривает, только мычит и пускает пузыри, а Гролла стоит на своем – несчастный случай, и все тут. Правда, один из орков клялся, что видел в доме Гроллы спрятанный под кроватью шестопер с налипшей на него кровью, но это, думаю, враки. Так бы она и позволила кому попало под свою кровать лазать.

– Ну, может, он и вправду обо что-то сам ударился, – предположил Ухряк. – Зачем наговаривать на девушку, если нет прямых доказательств?

– Оно, конечно, могло быть и так, – не стал спорить Рыгрог, – но что-то мне в это не верится. Там ведь удар-то не один был.

– Больше?

– Значительно. Мужика с трудом опознали. Вначале подумали, что это освежеванный боров. Потом сгоряча чуть не отправили на погребальный костер, и лишь в последний момент зафиксировали скудные признаки жизни. Кости у него, с тех пор, кое-как срослись, но вот перебитый в трех местах позвоночник нет. Что же касается дырки в голове, то шаман поставил на нее медную заплатку, кое-как запихнув на место частично вытекший мозг. Но, похоже, запихнул не весь.

– И Гроллу не пытались обвинить в преступлении? – спросил Эгур.

– Пытались. Но она единственный толковый кузнец в Хрюмгорте. Есть еще двое: один беспросветный алкаш, а второму творец приставил руки к непотребному месту, что плачевно сказывается на качестве выполняемой им работы. Так что мой папаша дело замял. Я-то Гролле врал, что сам за нее похлопотал, но это неправда.

– Суровая женщина, – признал Ухряк.

– Да, еще какая, – с грустью признал Рыгрог. – Когда я ей пригрозил, что влезу к ней в окно с романтическими целями, она пообещала меня из арбалета пристрелить. Потом показала арбалет. Я, в общем-то, не большой специалист в сфере вооружений, но уж арбалет от баллисты отличить смогу. Так вот, та штука, которой она мне угрожала, точно была не арбалетом.

– Пожалуй, дождемся утра, – принял решение Ухряк, которому совершенно не хотелось ни подвергаться избиению шестопером, ни быть застреленным из баллисты. Да и особой надобности в спешке не было. К тому же, Рыгрог на радостях пригласил их в трактир, отметить чудесное спасение. Последователи Вандала с радостью приняли приглашение.

Хрюмгорт был небольшим городком, а потому даже самый лучший его трактир выглядел бедновато и простецки, без претензий на что-то. Хозяин попытался как-то облагородить обстановку, состоящую из грубо сколоченных столов и лавок, развесив на стенах всевозможные элементы декора. Там были и рога каких-то зверей на медальонах, и старый щит, некогда живописно раскрашенный, а ныне выцветший и основательно засиженный мухами и заплеванный посетителями, и даже вырезанная на дубовой доске картина неизвестного, на его счастье, художника, носящая громкое название «Смысл бытия». Картина состояла из нагромождения геометрических фигур, таких как круги, квадраты и треугольники. Тем не менее, несмотря на свою низкую художественную значимость, шедевр продолжал украшать собой стену заведения, принося вполне конкретную практическую пользу. Как только какой-то посетитель действительно начинал видеть в нем смысл, он понимал, что на сегодня ему хватит, и шел домой, получать порцию тумаков от жены и набираться сил к следующему дню.

У Рыгрога в заведении был открыт неограниченный кредит, так что трое соратников, без прелюдий, сразу ударили по пиву. Порция хмельного напитка была необходима им всем. После пережитых в подземелье ужасов, требовалось основательно подлечить травмированную психику.

– Кто бы знал, что рядом с нашим городком обитает такая колоссальная дрянь, – осушив две огромные кружки, произнес Рыгрог.

– Всем известно, что в подземельях что-то обитает, – напомнил Эгур.

– Известно-то известно, – покачал головой Рыгрог, – но своими глазами все это увидеть – дело другое. А вдруг однажды оно оттуда вылезет да в город нагрянет? Мы же даже разбежаться не успеем.

– Его что-то держит внутри, – мрачно произнес Ухряк, все еще вспоминая жуткие ощущения, вызванные воздействием злых чар чудовища. – Могло бы вылезти – давно бы это сделало.

– За нами до самого выхода гналось, – напомнил Эгур, и содрогнулся, вспомнив взгляд горящих синим огнем глаз – злобный и безжалостный.

– Но наружу не пошло, – сказал Ухряк. – Может, его сдерживают какие-то чары. Или оно существует только там, в подземельях.

Рыгрог смачно сплюнул на пол под лавку, и предложил:

– Давайте сменим тему. У меня от одних разговоров об этой мерзости мурашки по коже скачут, как Вандал на эльфийских руинах.

– Твоя правда, – охотно согласился Ухряк. – Я теперь, наверное, вообще больше не смогу спокойно спать. Кошмары замучают.

– Сможешь, сможешь, – обнадежил его Рыгрог. – Боги сотворили орков стойкими, все пережить способными. Ну, кроме избиения шестопером. С шестопером это не работает. Давайте лучше обсудим, как пойдем эльфов бить.

– Так ты серьезно хочешь присоединиться к нам? – удивился Эгур.

Рыгрог задумчиво нахмурился.

– Если честно, то не больно-то рвусь, – признался он откровенно. – Но от данных духам обещаний нельзя отмахиваться, иначе грянет суровая кара. Да и потом, почему бы не развеяться? Я живого эльфа в глаза не видел. Не всю же жизнь на одном месте сидеть. Надо и мир посмотреть.

– Это не прогулка, – сурово напомнил Ухряк. – Это священная миссия. Великая миссия. Поход во имя….

– Да я понял, понял, – отмахнулся Рыгрог, делая знак разносчику, чтобы тот не застаивался, и не забывал заменять пустые кружки полными. – Миссия так миссия. Одно другому не препятствует. К тому же, если я добра награблю да рабов пригоню с полсотни, папаша соплями от удивления подавится, и больше мною помыкать не станет. А то в последнее время у него завелась подобная привычка. И еще эти его поучительные речи, которыми пытать можно. Вот вы мне скажите, разве допустимо наставлять орка на путь ума-разума на утро после вчерашнего?

– По-моему, это жестоко, – признал Эгур, принимаясь за пятую кружку.

– Верно, – кивнул Рыгрог. – Со мной уже давно обращаются жестоко. Пора это прекратить. Награблю добра, и сам буду папашу поучать. Узнает, каково это, когда ты два бочонка усидел, заснул под утро, а через час тебя будят, и начинают читать мораль. Да лучше бы он мне песок в глаза сыпал, чем такое.

Подали жареное мясо, целую гору на огромном блюде. К ней добавили глубокую чашу, наполненную ядреной горчицей. Орки увлеченно взялись за дело.

– Так как вы себе это представляете? – обглодав поросячью ногу, спросил Рыгрог.

– Что именно? – уточнил захмелевший с непривычки Ухряк. В прошлой жизни, до того, как он ступил на истинный путь, пить пиво ему доводилось очень редко и малыми дозами. То же касалось и употребления мяса.

– Ну, весь этот поход, – сказал Рыгрог, дирижируя в воздухе обглоданной костью. – Вас сейчас двое. Ну, со мной трое. Все равно маловато.

– Будет больше! – заверил его Эгур.

– Ну, допустим. А чем вы станете свою орду кормить?

– Да нам бы только до эльфийских земель добраться, – с жаром объяснил Ухряк, так сильно подавшись через стол к собеседнику, что едва не опрокинул его со всей посудой. – Там-то мы разгуляемся.

– Не лучше ли пойти к гномам? – предложил Рыгрог.

– К ним идти дольше, – возразил Эгур. – К тому же гномы сидят в своих пещерах, чтобы их оттуда выкурить, нужно постараться. А эльфы, они ведь вот они….

И орк с силой опустил кулак на столешницу, отчего подпрыгнули все кружки, блюда и обглоданные кости.

– Эльф-то что, – продолжил Эгур, чей язык все больше заплетался. – Эльфа подходи, и бери за уши голыми руками. Вот с эльфами разберемся, тогда и гномов навестим.

– Ну, ладно, похоже на план, – согласился Рыгрог, и махнул рукой разносчику, чтобы тот тащил еще пива. – Тогда давайте-ка, соратники, выпьем за успех нашего общего дела.

И они выпили….

Рассвет Ухряк и Эгур встретили на сеновале. Первым пробудился праздный орк, и ощутил себя столь ужасно, что не сумел сдержать рвущегося из груди стона страдания. Первой мыслью было – отравился! Второй – монстр из подземелья все-таки проклял их. И только с третьей попытки Эгур верно установил причину своего недомогания. Виной всему была вчерашняя невоздержанность в деле поглощения пива, к распитию которого ни он, ни его соратник, не были привычны.

Голова раскалывалась от боли, все тело поразила болезненная слабость, к горлу то и дело подступала тошнота. А что творилось во рту! Там было засушливо и противно.

Поскольку принимать муки в гордом одиночестве Эгур счел несправедливым, он поспешил растолкать своего друга.

– Что? – прохрипел Ухряк, закрывая глаза ладонью, дабы не быть ослепленным особенно ярким в это утро блеском солнца. – Что случилось? Я умираю? Зовите шамана….

Тут на него отвратительной волной нахлынула тошнота, и он вынужден был замолчать, прилагая все силы к тому, чтобы удержать рвущуюся наружу рвоту.

Страдая от нового, непривычного состояния, соратники кое-как доползли до колодца, где долго и с наслаждением вливали в себя воду. Новый день, не успев начаться, уже обрушил на Вдребезгарию безжалостную жару. Сегодня им предстояло продолжить свой нелегкий путь, и оба последователя Вандала едва не рыдали от отчаяния, когда воображали себе ожидающие их муки. Весь день под палящим солнцем, да с гудящими головами…. Ох, непросто это, исполнять волю высших сил.

Утолив жажду, они потащились к Гролле, рассчитывая на то, что девушка уже проснулась. Куда делся Рыгрог, того ни один из них вспомнить не мог. Вчера вечером они долго сидели в трактире, вливая в себя пиво, поглощая мясо и предаваясь мечтаниям на тему их предстоящего славного будущего. Не обошлось без обсуждения весьма важного вопроса, а именно, что целесообразнее – истреблять эльфов на месте, или практично использовать оных в качестве подневольной рабочей силы? Так же Рыгрогом был поднят вопрос с эльфийскими произведениями искусства. Дескать, разумно ли уничтожать все статуи на месте, и не разумнее ли будет переместить их в родную Вдребезгарию, дабы украсить ее творениями прямых рук? На это Ухряк гневно заявил, что прививать оркам чувство чуждого им прекрасного недопустимая ересь, и что единственное, что можно сделать с творениями эльфов, это разнести их в щебень. Рыгрог, подумавши, согласился с ним, и они выпили за это. И за многое другое тоже.

Тот момент, когда Рыгрог отпочковался от коллектива, соратники не запомнили, поскольку, к тому времени, успели основательно набраться. Теперь же, плетясь по пустым улочкам Хрюмгорта, они решили, что сын малого вождя передумал идти с ними в поход, и сейчас отсыпается у себя дома. Они его за это не винили. В конце концов, он хотя бы накормил и напоил их, то есть какую-никакую лепту в великое дело возврата на истинный путь, внес.

Еще на подходе к кузне они услышали мелодичный звон молота, который громом отозвался в их тяжелых и мучимых болью головах. Затем они увидели Гроллу. Та уже была за работой. В своем кожаном фартуке она стояла возле наковальни, и что-то увлеченно выстукивала небольшим молоточком. Ухряк почувствовал, что еще немного, и от этих звуков у него взорвется голова.

– Доброе утро, – поприветствовал девушку Эгур.

Та прекратила стучать и подняла на них взгляд. В нем читалось удивление. Она явно не рассчитывала увидеть их снова.

– А, опять вы, – произнесла Гролла, изучая помятые физиономии страдающих похмельем орков. – Вижу, боретесь за торжество вандализма не жалея печени. Если пришли просить взаймы на опохмел, то говорю сразу – не дам!

– Не надо нам ничего взаймы, – обиженно прогудел Ухряк. – Мы по делу.

– Правда? – спросила Гролла, отложив на верстак молоточек. – По какому делу?

– По нашему, – пояснил Ухряк.

Он подошел ближе, вытянул вперед руку, разжал кулак, и на верстак, перед Гроллой, упал медальон с изображением профиля Вандала. Глаза девушки полезли на лоб. Она с немым удивлением смотрела на медальон, словно не веря тому, что видит, затем перевела взгляд на Ухряка.

– Это он? – спросил тот, указав пальцем на вещицу.

– Да, – с трудом вымолвила Гролла. Затем осторожно протянула руку, и коснулась пальцами медальона. Взяла его, и стала вертеть перед глазами, внимательно осматривая.

– Да, это он, – повторила она. – Мой медальон. Но где вы его нашли?

– Там, где ты и сказала, – проворчал Эгур, привалившись плечом к глиняной стене дома. – В подземелье.

Теперь Гролла уставилась на него.

– Так вы действительно туда полезли? – вымолвила она.

– А откуда у нас, по-твоему, эта штука? – спросил ее Ухряк. – Ты же сама сказала – медальон в Норе. Мы залезли туда, нашли его, и вот он снова у тебя. Все как договаривались. Что тебя удивляет?

– Меня удивляет, что вам хватило храбрости или глупости – не знаю, чего именно – сунуться в древнее подземелье. Да ни один орк к нему и близко не подойдет, даже если речь будет идти о жизни и смерти. Я и подумать не могла, что вы действительно это сделаете.

Несмотря на похмелье Эгур самодовольно заулыбался, дескать – поняла теперь, с кем связалась. А Ухряк произнес:

– Орки, конечно, боятся древних подземелий, но ты все-таки преувеличиваешь. В вашем так вообще проходной двор.

– Что ты имеешь в виду? – быстро спросила Гролла. – Вы встретили там других орков?

– Да, одного.

– И как он выглядел?

– Ну, невысокий такой, полный.

– С бусами, – добавил Эгур.

– Рыгрог! – прошептала Гролла. – Неужели этот болван тоже туда полез?

– Да, полез, – вздохнул Ухряк.

Гролла, однако же, быстро взяла себя в руки.

– Ну, я надеюсь, он не сильно страдал перед смертью? – спросила она с плохо скрываемой радостью. Самой не верилось, что наконец-то отделалась от докучливого ухажера навсегда. Главное теперь было убедить отца Рыгрога в том, что она не имеет никакого отношения к его гибели, а в подземелье он полез по собственной инициативе.

– Да он живой, вообще-то, – оповестил ее Эгур.

– Живой? – пробормотала Гролла, и лицо ее приняло кислое выражение. – И даже не ранен?

– Цел он, цел, – заверил девушку Ухряк.

Он хотел добавить, что это они с Эгуром помогли Рыгрогу выбраться из подземелья, но затем решил не упоминать об этом.

Гролла вновь посмотрела на медальон в своей руке.

– Даже не верится, что вам удалось, – призналась она. – Одни только легенды о том, что таится там, под землей, способны устрашить любого.

– Поверь, там водится кое-что пострашнее легенд, – мрачно проронил Эгур.

Гролла быстро посмотрела на него.

– Вы что-то видели? – спросила она.

– Видели больше, чем хотелось бы, – вздохнул Ухряк. – Если не вдаваться в подробности, то там обитает древнее чудовище. Так что скажи всем в городе, чтобы не вздумали лазать в Нору.

– Надо же, – вздрогнула Гролла, которая, как и все орки, относилась ко всему сверхъестественному и темному со страхом. – Выходит, тогда, в детстве, мне не показалось. Я видела там, в подземелье, синеватое свечение.

– Свечение, это что, – фыркнул Эгур. – Тебе повезло, что не видела его источник. Меня вот до сих пор колотит, как вспомню этот ужас.

– Теперь веришь, что мы не какие-то лжецы или проходимцы? – спросил у Гроллы Ухряк. – Полезли бы мы туда, если бы не вела нас высокая благородная цель?

– И вылезли бы мы оттуда, не покровительствуй нам духи? – добавил от себя Эгур.

– Ну, Рыгрог ведь тоже полез и вылез, – неуверенно заметила Гролла, хотя по ней было видно, что поступок двух орков произвел на нее сильное впечатление.

– Это мы его спасли, – все же признался Ухряк. – Без нас бы не вылез.

Гролла вновь опустила взгляд на возвращенный ей медальон, задумчиво нахмурилась, и произнесла:

– Что ж, все это, пожалуй, можно расценить как знак свыше.

– Да, это знак, – авторитетно заверил ее Эгур. – Уж мы-то в знаках свыше разбираемся. Насмотрелись на них.

– Хорошо, – кивнула головой Гролла. – Подождите здесь. Я скоро вернусь.

И она скрылась в своем доме.

Последователи Вандала уселись на песок в тени строения, моля духов о скорейшем избавлении от последствий вчерашней попойки. Жажда вновь начала терзать их, хотя, находясь у колодца, они выхлебали по ведру воды каждый. Эта жажда словно бы была не от мира сего, и не утолялась простой водой.

Гролла вернулась нескоро. Соратники прождали полчаса, прежде чем девушка вновь предстала перед ними. За это время она успела переодеться, сменив рабочую одежду на походный наряд. За ее спиной в широких ножнах висел меч с длинной рукоятью, пояс отягощал огромный боевой нож. На плече она несла туго набитый мешок с пришитой к нему лямкой.

Но самое интересное находилось в руках у Гроллы. Это были настоящие боевые секиры. Не те жалкие топоры из мягкого железа, которыми орки рубили дрова, а подлинное оружие воителей, созданное для одной лишь цели – кромсать всех, кто не орк.

– Вот, – сказала Гролла, и положила секиры на верстак. – Как и обещала.

Ухряк и Эгур с благоговением взирали на оружие. То будто явилось к ним прямиком из легенды. Из славной легенды о славных временах, когда гордый народ орков не срамил себя честным трудом, а занимался благородным грабежом нелюбимых и зажиточных соседей.

Ухряк протянул руки, и бережно взял секиру. И сразу же почувствовал что-то родное, знакомое, что-то такое, к чему смутно рвалась его душа. Держа в руках лопату, он никогда не испытывал ничего подобного.

– Да, вот теперь-то пускай эльфы поберегутся! – радостно скалясь, заявил Эгур, и пару раз махнул секирой. Получилось у него не особо ловко – нужный навык работы с орудием благородного ремесла у праздного орка отсутствовал. Ну, да это не беда. Навык дело наживное.

– Спасибо! – с чувством произнес Ухряк, с которого от радости слетело все похмелье. – Да с таким оружием мы…..

Он не договорил, не в силах оторвать взгляд от острого лезвия, так и умоляющего развалить надвое какого-нибудь эльфа средней упитанности.

– Уж мы-то да! – поддержал его Эгур. – Спасибо, Гролла. Такое оружие стоило того, чтобы рискнуть ради него головой. Обещаю, как разорим Санд-ар-Турн, так на обратном пути завезем тебе гостинцы. Ну и рабов десяток пригоним, будут помогать по хозяйству.

– В этом нет необходимости, – произнесла Гролла.

– Почему это? – удивился Эгур. – Уж не являешься ли ты, чего доброго, убежденной противницей рабства? Я еще могу стерпеть бусы на мужике, но порабощение и эксплуатация эльфов, это святое!

– Против рабства я ничего не имею, – пояснила Гролла. – Я хочу сказать, что завозить мне гостинцы вам не придется. Потому что я иду с вами.

Последователи Вандала удивленно уставились на нее, как будто только сейчас заметив, что Гролла облачена в дорожную одежду и увешена оружием.

– Идешь с нами? – переспросил Ухряк. – Но почему?

– Отвечать обязательно? – приподняла брови девушка. – Вам ведь нужны соратники? Мой меч не будет лишним. А обращаться с ним я умею.

– Наслышаны, – негромко произнес Эгур.

– Ну, что сказать, – растерянно произнес Ухряк, и глупо улыбнулся. – Добро пожаловать в орду. Мы тебе рады.

– Рады, рады, – подтвердил Эгур. – Вот увидишь, ты не пожалеешь о принятом решении. Вернемся богачами. Тебе вообще больше работать не придется.

Три орка, шествующие по городу с оружием, вызвали в Хрюмгорте определенный интерес и последующие пересуды. Ухряк замечал в окнах домов рожи соотечественников, провожающих их компанию удивленными взглядами. А про себя подумал – пусть смотрят. Пусть видят и запоминают. Им будет о чем рассказать своим внукам.

Выйдя за городские ворота, все трое остановились, пораженные тем, что открылось их очам. Как выяснилось, здесь их поджидал Рыгрог.

Сын малого вождя был в своем дорогом халате, успевшим покрыться пятнами грязи и многочисленными прорехами. Бусы тоже присутствовали. Зато добавилось и кое-что новое. На свою голову Рыгрог нахлобучил старый железный шлем с торчащими в стороны рогами, а в руке держал длинное копье с широким листовидным наконечником. Другая рука орка была занята большой глиняной бутылью, из которой он активно отхлебывал.

Заметив троицу, Рыгрог раздраженно крикнул им:

– Эй, сколько вас ждать? Мы идем эльфов бить, или как?

– Что он тут делает? – простонала Гролла, которую, при виде назойливого ухажера, охватили недобрые предчувствия.

– Похоже, он идет с нами, – признался Ухряк.

Гролла метнула на него негодующий взгляд, и орк, пожав плечами, виноватым тоном произнес:

– Мы ведь не знали, что он действительно пойдет. Решили, что передумал.

Рыгрог заметил Гроллу, тут же отшвырнул бутылку и приосанился.

– Пришла проводить в путь отважного воина? – спросил он. – Ценю. Но не упрашивай меня остаться, женщина. Высшая цель важнее любовных чувств. Если не паду в неравной битве, я вернусь к тебе и привезу ожерелье из эльфийских ушей. Уж его-то ты примешь.

– Она, вообще-то, с нами идет, – сообщил Эгур, забросив тяжелую секиру на плечо.

– Правда? – воскликнул Рыгрог. – В таком случае мы сможем успешно совместить высшую цель и любовные чувства.

Он попытался приблизиться к Гролле с целью приобнять ту за талию, но девушка, отследив его маневр, свирепо прорычала:

– Будешь мне докучать, до Санд-ар-Турна не дойдешь.

Рыгрог поспешно отступил, и горячо заверил Гроллу, что и в мыслях не имел ничего такого, и вообще, относится к ней, как к соратнику, со всем подобающим уважением.

– Ну, что, идем? – спросил Ухряк, обратившись к своей крошечной орде. Окинул взглядом Эгура, Гроллу, Рыгрога, затем повернулся, и посмотрел вдаль, туда, куда лежал их путь. Дорога желтой змеей ползла через выгоревшую на солнце степь, и упиралась в линию горизонта. Где-то там, за многими милями пути, лежал Санд-ар-Турн, нечестивое королевство эльфов, так и ждущее, когда же явятся отважные воины, да разнесут его вдребезги.

И ждать оставалось недолго.