Владимир Андриенко
Шут императрицы: Халиф на час

Глава 1
Наследник престола российского Иоанн Антонович.

Десять лет правила Россией императрица Анна Ивановна.

Анна была дочерью царя Ивана Алексеевича, брата и соправителя Петра Алексеевича, и царицы Прасковьи Салтыковой. В 1711 году царь Петр Алексеевич отдал Анну замуж за герцога Курляндского Фридриха. Замужество не самое почетное и таки бы и осталась она прозябать в нищей Курляндии, если бы не преждевременная смерть юного императора Петра Второго¹ в 1730-ом году.

Вельможи российские, поскольку мужское потомство дома Романовых прервалось, решили обратиться к женской линии и выбрали одну из дочерей покойного царя Ивана Алексеевича Анну.

Тогда князь Дмитрий Голицын заявил, что Анна еще в брачном возрасте и в состоянии произвести потомство. Вельможи его поддержали. Анна никакого влияния в России не имела, это определило выбор. Голицыны и Долгорукие задумали не просто короновать Анну, но сделать её марионеткой в своих руках. Потому предложили ей корону на определенных условиях, которые назывались кондиции. Согласно кондициям, Анна не имела права начинать войну и заключать мир, вводить новые налоги, производить в чины выше полковника, жаловать имения, запускать руки в казну, вступать в брак, назначать наследника престола.

Анна кондиции подписала и прибыла в Москву. Но сторонники самодержавия убедили императрицу кондиции не соблюдать и править самостоятельно, без оглядки на великих вельмож. Новая царица прилюдно порвала кондиции и провозгласила себя самодержавной государыней.

Императрица окружила себя курляндскими дворянами, которым доверяла. Русских она побаивалась и потому держала их вдали от трона. Первым фаворитом Анны был Эрнест Иоганн Бирен, которого она к себе приблизила, когда еще была герцогиней Курляндии. Анна сделала его графом, а затем не без её помощи, Бирен получил герцогство Курляндское и стал именоваться герцогом Бироном.

Анна ненавидела дочь своего дяди императора Петра Первого Елизавету. Потому всеми силами хотела утвердить престол империи Российской за потомками царя Ивана, а не Петра. Потому на второй год своего царствования она объявила, что трон наследует потомок по мужской линии её племянницы Елизаветы-Анны-Христины Макленбургской. Она была дочерью родной сестры императрицы Екатерины Ивановны, выданной замуж за герцога Макленбургского. Её после крещения в православие нарекли Анной Леопольдовной. Для произведения потомства принцессу выдали замуж за герцога Антона Улриха Брауншвейгского, племянника императора Австрии.

1740 году она была уже тяжело больна. Медики диагностировали подагру и мочекаменную болезнь, связанные с невоздержанностью императрицы к жирной пище и употреблению вина.

Больная царица ждала рождения наследника. Анна Леопольдовна была в тягости, и страна ждала, кого родит принцесса мальчика или девочку?

Год 1740, август, 12-го дня. Санкт-Петербург.

Наследник престола.

Эрнест Иоганн Бирон, светлейший герцог Курляндский первым явился поздравить императрицу с торжеством.

Анна была на седьмом небе от счастья. Родился наследник престола! Колено, от царя Ивана ведомое, утвердиться на троне империи Российской, взамен колена Петрова.

– Эрнест! Друг мой, радость у меня великая! Родила племянница наследника трона. Смотри, каков крепыш.

Императрица указала на младенца, которого как раз пеленали мамки. Будущий император был большеголовым и не крикливым. Он широко разевал свой розовый рот и сучил ножками.

– Прекрасный младенец. Он станет великим императором, Анхен.

– И нареку я сего мальца Иоанном, в честь батюшки мого. И станет он императором Иоанном III².

В помещение вошел новый посетитель. Это был вице-канцлер империи граф Андрей Иванович Остерман. Императрица и перед ним стала хвастаться младенцем. Вице-канцлер рассыпался в комплиментах.

Бирон внимательно посмотрел на Остермана. Чего теперь ждать от сего старого хитреца? Останется ли он верен их договору? Остерман часто предавал друзей и союзников, коли было сие ему выгодно. Теперь Волынского уже нет, и он не помеха вице-канцлеру. И не захочет ли Андрей Иванович сам поста регента при сем младенце, мирно в колыбели лежащем?

– Нынче, – продолжала хвастать императрица, – Лизка распутная сдохнет от досады! Вот он наследник мужеска пола! И сие не Анны Петровны³ мальчонка, коего кильтским ребенком кличут. Не гулящей девкой сие дитя рождено! Про то помнить надлежит!

– Будем помнить, матушка, – склонился в поклоне Остерман.

– Младенца перенесть в мои покои! – приказала Анна. – Я сама за ним присматривать стану. А то много кто сему мальцу уже смерти желает! И всех собрать нынче при дворе для праздника великого! И Лизку пригласить! Пусть видит!

Затем она сама схватила младенца и понесла его на свою половину, забрав у родителей. Анна Леопольдовна и принц Антон Брауншвейгский и пикнуть не посмели.

Бирон и Остерман из покоев принцессы вышли вместе.

– Теперь трон Анны укрепился как никогда, – проговорил Остерман.

– Вы правы, граф. Но врагов у сего младенца предостаточно! И сегодня они соберутся при дворе на празднике. И нам стоит, как и прежде держаться вместе.

– Я готов выполнять договор, герцог. Я ваш друг. И я согласен дабы именно вы стали регентом империи Российской….

***

Год 1740, август, 12-го дня. Санкт-Петербург.

В покоях светлейшего герцога Бирона.

Банкир Либман был уже у герцога и ждал его. Рождение наследника изменило многие конъюнктуры придворные. Теперь семейство Брауншвейгское могло войти в силу. И Остерман мог отколоться от союза с герцогом.

– Эрнест! – Лейба бросился к Бирону. – Я жду тебя уже полчаса.

– Я только из половины принцессы, Лейба. Наследник родился. И сегодня сие событие будет салютованием из пушек отмечено.

– То мне и так понятно, герцог. Мне не понятно, что далее будет? Одного опасного врага мы одолели, а десяток новых нажили. Вот так.

– Ты про кого это, Лейба? Про Остермана?

– И про него также. Но тебе известно, что в Петербург едет принц Людвиг Брауншвейгский, младший брат нашего принца Антона, что нынче отцом императора будущего стал?

– Нет. Я про сие не слышал. А кто звал его?

– Принц Антон упросил императрицу пустить принца Людвига в Россию. И мои люди в Вене донесли мне, что принц Людвиг метит на корону Курляндии.

– Что? – удивился Бирон. – Но корона эта на моей голове!

– Я это знаю. Но принц Людвиг мечтает с твоей головы корону сорвать при помощи своего братца.

– Лейба, но принц Антон пока Россией не правит!

– Вот ты и задал правильный вопрос, Эрнест! В Вене в неких кругах мечтают принца Антона сделать регентом при малолетнем сыне, а уж он у тебя корону Курляндии отберет, и Людвигу предаст. И помочь ему в сем деле может Остерман. В Вене на него рассчитывают, и от двора императорского он немало денег получил. И не стоит тебе надеяться, что он будет тебе верным союзником. Ты ему нужен был лишь для того, чтобы свалить Волынского.

– И что же мне делать? Я готов слушаться твоих советов. Я и сам не сильно то верю Остерману. Не понравилась мне его хитрая рожа сегодня, хоть и он и уверял меня в дружбе.

– Нам стоит с тобой Остермана и принца Антона в борьбе придворной переиграть. И надобно чтобы Анна тебя назначила регентом империи.

Бирон посмотрел на банкира.

– Но она уже готова назначить меня, Лейба. Мне стоит только надавить на неё, – сказал герцог.

– А вот сего не нужно! Сейчас твое назначение нам не токмо не полезно, но вредно. Если указ о твоем назначении выйдет сейчас, Эрнест, то Остерман и принц Антон станут твоими противниками. И это точно их объединит.

– И что делать? Что ты предлагаешь?

– Мы усилим немного партию принцессы Елизаветы. Она будет неплохим противовесом семейству Брауншвейгскому и Остерману. Тогда вице-канцлер будет держаться тебя. Он знает, что от Елизаветы ему ждать ничего хорошего нельзя.

– Хитро, – согласился с Либманом Бирон.

– И когда они почувствуют угрозу от Елизаветы, то сами потребуют именно тебя в регенты.

***

Год 1740, август, 14-го дня. Санкт-Петербург.

В доме у Пьетро Мира.

Пьетро Мира стал собираться во дворец. Сегодня императрице угодно видеть всех шутов на празднике. Мария сидела рядом с ним и с тоской смотрела, как он одевает новый камзол.

– И как долго я должна сидеть взаперти, словно в тюрьме, Пьетро? – спросила она.

– Не начинай сейчас, Мария. Не желаешь же и ты поступить в кувыр коллегию и вытеснить оттуда Буженинову?

– Не смешно! Ты снова шутишь? Сколько можно?! Я уже так долго отлучена от театра! И эта новая певичка так хороша?

– Императрица довольна ей, – ответил Пьетро.

– Что? Неужели она поет лучше меня? Что ты скажешь? Не могла же царица так быстро забыть мой голос? Это невозможно! Я не могу поверить!

– Мария! Я уже слушал твои жалобы. Но сейчас ничего сделать нельзя.

– Попроси своего герцога. Он все может!

– Пойми, что императрица уже не столь часто слушает музыку сеньора Арайя. И музыку вообще. Государыня больна. И приступы боли повторяются все чаще и чаше. Не думаю, что Анна сейчас сможет отличить твой голос от голоса новой певицы.

– И сколько я должна еще сидеть взаперти? – спросила она.

– Мария. Не стоит тебе забывать про сеньора Арайя. Он пока затаился, но кто знает, что у него на уме? Он может отомстить.

– Но ведь ты идешь во дворец в маске?

– Все шуты нынче будут в масках, Мария. Таково желание государыни.

– Тогда я также могу пойти! – вскричала красавица и соскочила с дивана. – Что и мне помешает укрыться под маской.

– Среди шутов и шутих?

– А почему нет? Все равно на мне будет маска.

Пьетро развел руками. Пусть идет. Если даже императрица узнает кто она, ничего плохого в этом не будет. Может получиться новая славная шутка к досаде сеньора Арайя….

***

Год 1740, август, 14 дня. Санкт-Петербург.

Праздник при дворе.

Императрица в тот день была одета в роскошное атласное платье, расшитое жемчугами. В её волосах была закреплена малая императорская корона.

Выглядела она торжественно и величественно. Болезнь на короткое время выпустила Анну из своих рук. Хотя лицо императрицы по-прежнему оставалось обрюзглым и синие круги под глазами были видны, даже несмотря на толстый слой пудры.

– Всем сегодня надлежит быть пьяными! – громко провозгласила Анна. – Радость великая наше государство посетила нынче. Любезная наша племянница Анна Леопольдовна родила наследника трона!

Анна Леопольдовна и её муж принц Антон низко поклонились государыне.

– Жалую тебе, Анна, 20 тысяч рублей на расходы. Знаю, что в средствах ты нужду имеешь! И тебе принц, Антон, жалую 20 тысяч рублей! Брату твоему принцу Людвигу быть моим генерал-майором и камергером двора моего!

– Ваше величество, – Антон Брауншвейгский, прижав правую руку к сердцу, склонился чуть не до самого пола.

Либман стоявший рядом с Бироном бросил на герцога тревожный взгляд. Императрица была слишком щедра с Брауншвейгским семейством.

– А сейчас веселитесь! – приказала императрица. – Музыканты! Не ждите более!

И грянул праздник. Анна позволила герцогу Бирону, его жене Бенингне принцессе и её супругу сесть рядом с собой.

– Эрнест, а отчего я Лизки не виду при дворе? – спросила императрица Бирона.

– Принцесса Елизавета здесь, ваше величество. Я лично видел её среди гостей.

– Да вон она, ваше величество, – принц Антон указал на Елизавету.

Дочь Петра Великого была одета просто, в голубого цвета платье без золота и камней драгоценных, и только нитка крупного жемчуга украшала её шею. И, как описывала её жена английского посланника при русском дворе леди Джейн Рондо, она была прекраснейшей женщиной во всех отношениях. Истинная красавица, со светло смуглыми волосами, большими голубыми глазами, полными щечками и алыми чувственными губами.

Вокруг неё вились словно пчелы гвардейские офицеры и французский посланник маркиз де ла Шетарди. Принцесса смеялась и много танцевала.

Анна хотела сказать какую-то колкость принцессе, но передумала. Гвардия обожает дочь Петра и лишний раз волновать столицу слухами о том что она была не милостива к принцессе не стоило.

– Вон смотри, – прошептала императрица племяннице. – Этот танцует твой главный и страшный враг, Елизавета. Бойся её. Я не успела её в монастырь упечь, грехи замаливать. Так ты уж сама постарайся.

– Но принцесса Елизавета весьма любезна, – возразила Анна Леопольдовна. – И я думаю, что мы сможем стать подругами.

Анна усмехнулась, но ничего не сказала племяннице. Он подозвала шутов. К ней подскочили Лакоста, Балакирев и Пьетро Мира. Все они были в масках, но царица всех узнала.

– Скажи Лакоста, – обратилась она к королю самоедскому. – А могут ли дружить волк и ягненок?

– Сия дружба приведет к тому, что ягненок попадет в живот к волку, – ответил тот.

– Слыхала? – спросила она Анну Леопольдовну. – Смотри как бы и тебе в один прекрасный день не угодить в живот к волку.

– Отчего так, тетушка? – спросила принцесса чуть не плача.

– С того, что дуреха, ты, набитая. При дворе у правителя нет друзей, у него есть и должны быть лишь подданные. И Лизка всего лишь подданная. Как чувствуешь себя? Только родила и уже на празднике.

– Хорошо, тетушка. Я не могу танцевать, но могу сидеть подле вас.

– Сиди и смотри. Вот он двор и штат придворный, мой перед тобой гуляет. Смотри и узнавай его. Для правительницы России сие дело необходимое.

– Но разве я стану править, тетушка? – поинтересовалась молодая принцесса. – Я только мать наследника престола.

– Все одно ты персона в России не последняя. Про то помни…

***

Мария Дорио танцевала с сеньором Арайя. Тот не знал кто эта стройная незнакомка под маской. Он пытался её разговорить, но она молчала.

– Сударыня, вы не желаете мне ответить? – настаивал капельмейстер.

Она покачала головой.

– Мне бы хотелось видеть ваше лицо. Оно наверняка прекрасно. Я могу судить по вашему телу. Я чувствую его сквозь платье….

***

Императрица посмотрела на Пьетро Мира. Тот держал в руках скрипку и был готов заиграть по приказу государыни.

– А что, Адамка, с твоей девицей стало? – спросила Анна.

– Мария Дорио здорова, ваше величество, – ответил Пьетро.

– Арайя, мой капельмейстер, взял к себе новую певицу. И она нынче поет вместо Марии. Мне все недосуг было узнать, что стало между ними?

– Они друзья, по-прежнему, ваше величество, – ответил Пьетро, зная с кем танцует Дорио. Адамка решил сыграть на этом.

– Арайя друг сеньоры Дорио? – спросил Лакоста.

– А отчего нет? Я могу сие доказать, – заявил Мира.

– И как докажешь сие? – усмехнулась императрица.

– А тем, что Мария Дорио здесь. И она танцует с сеньором Арайя.

– Она? – императрица посмотрела на танцующих, и увидела улыбавшееся лицо своего капельмейстера. – Да неужто та девица – Дорио? Не врешь, Адамка?

– Как можно, ваше величество.

– Эй! Позвать ко мне капельмейстера! – приказала императрица гвардейскому сержанту. И тот немедленно выполнил приказ.

Арайя приблизился к Анне Ивановне. Рядом с ним была девица в маске.

– Чего же ты, Франческо, девку Дорио от меня прячешь? Не ты ли говорил, что она сбежала от тебя?

– Это так, государыня, – еще раз низко поклонился сеньор Арайя.

– Но тогда почему ты танцуешь с ней. И сам привел её сюда? – спросил Лакоста.

Франческо посмотрел на свою спутницу и увидел, как та сняла маску. Это была Мария! Арайя растерялся, и его нижняя челюсть отвисла. Императрицу это сильно насмешило.

– Ай да капельмейстер!

– Он снова попался на крючок нашего Адамки, матушка! – заговорил Лакоста. – Вот уже настоящее посмешище для двора!

– Сеньор Лакоста! – вскричал капельмейстер.

Анна поспешила его утешить:

– Не сердить, Франческо. Сам знаешь, какие шутники перед тобой.

Арайя поклонился царице и сказал с пафосом:

– Я счастлив, что нашел столь милостивую покровительницу моего таланта! Я много странствовал и всегда искал страну, где правит просвещенная и честная государыня!

– Вы желаете провести жизнь, странствуя? – спросил капельмейстера Лакоста.

– Отчего же так, господин шут? – тот не понял вопроса.

– Но вы сказали, что желаете найти такую страну, где правят честные люди? Так?

– Да. Я сказал именно это!

– Тогда вам предстоит умереть в пути, сеньор капельмейстер.

Императрица захохотала, и вслед за ней захохотали придворные. Анна не могла обижаться на Лакосту.

***

Год 1740, октябрь, 6-го дня. Санкт-Петербург.

Накануне траура.

6 октября года 1740-го императрице стало плохо.

Она сидела за столом рядом с Бироном. Они обедали и Анна, несмотря на запрет медиков, поглощала любимую ей буженину и запивала её венгерским вином.

– Анхен! – Бирон вскочил на ноги, опрокинув стул, подбежал к императрице.

– Плохо, Эрнест, – прошептала она. – Больно!

– Эй! Там! Сюда! – закричал герцог. – Медиков! Императрице плохо. И не стойте! Отнесите государыню в спальню!

Лакеи подхватили императрицу и вынесли из столового покоя. Бирон последовал за ней.

Первым осмотрел государыню врач Фишер. Его лицо побледнело, когда он ощупал живот государыни, и она при этого застонала от боли.

– Не дави так, – прошептала она.

– Простите, ваше величество.

– Ты, братец, пока отойди прочь…. Иди…. Я так полежу пока…

Фишер закончил осмотр и подошел к Бирону. Тот понял по лицу медика, что дело плохо.

– Что? Говорите быстрее.

– Ваша светлость, императрица более с постели не встанет.

– Вы хотите сказать, что…

– Следует опасаться, что государыня повергнет нас в глубокий траур вскорости. И ничего с этим сделать нельзя. Но впрочем, её скоро осмотрят и другие медики. Надобно собирать консилиум.

Бирон подошел к ложу Анны и увидел, что она потеряла сознание.

– Собирайте консилиум! – бросил он медику и покинул покои царицы.

У двери находился гвардейский караул и дежурный офицер подполковник Альбрехт.

– Подполковник! – подозвал его Бирон.

– Да, ваша светлость! – гаркнул тот, подойдя.

– Говорите тише. Не стоит сейчас кричать. Срочно отправьте людей в дом к обер-гофмаршалу фон Левенвольде, в дом к вице-канцлеру Остреману и в дом обер-гофкомиссара Либмана. Срочно призовите их сюда. Я стану ждать в своих покоях.

– Да, ваша светлость. Но неужели императрица….

– Умирает, подполковник.

Альбрехт бросился исполнять приказ. Послать подполковник решил немцев. Русским офицерам доверять не стоило…

***

Но слухи по дворцу распространились мгновенно и быстро выползли и за его пределы на улицы столицы. «Императрица при смерти!» шептали везде. «Она умирает и скоро царствование Анны Ивановны закончится».

Гвардейские офицеры и солдаты подняли головы. Преображенцы и семёновцы сидели по кабакам и обсуждали, что же будет далее.

– Посадят на трон мальца! Иван III станет императором! Виват! – заголосил пьяный сержант простуженным голосом.

– Иван, то Иван! Но ты погоди виваты орать.

– А чего? – сержант выпил стакан водки и грохнул им по столу.

– А того, что кто сей Иван? По матке он Мекленбургский, а по батьке Брауншвейгский. Смекай!

– А чего смекать-то? Он наследником по воле монаршей стал. Сама матушка назначила сего мальца приемником своим.

– А цесаревна Лисавет Петровны? – спросил немолодой поручик. – Про неё забыли? Она корня Петрова! А Анну кто на трон посадил? Вспомните? Ась?

– Дак верховники⁴ нас не спрося и посадили!

– То-то! А нынче мы сами себе государыню поищем!

За соседним столиком притаился фискал. Он хотел, было заорать «слово и дело» но не стал. Время было не такое, дабы задирать гвардейцев. Поди сдай сего поручика в тайную канцелярию, а завтра, коли Елизавета на трон сядет, он те и голову скрутит.

Гвардейцы продолжали обсуждение кандидатуры будущего монарха:

– А ведь и верно! Лисавет Петровны родная дочь Петра Великого! Кому быть на троне, как не ей?

– Того и Петр Великий хотел бы! Пора Бирону и его сволочи курляндской воли поубавить!

– Верно! Виват Елизавета!

– Виват дщерь Петрова!

И подобные разговоры звучали везде. Фискалы доносили про то Ушакову. Тот также затаился…

***

Рейнгольд Левенвольде слишком хорошо знал Остермана. И поехал не сразу во дворец, но заехал в дом вице-канцлера. Ему сказали, что граф болен и никого принимать не станет. Левенвольде отшвырнул в сторону лакея и ворвался в дом. Он знал, что за болезнь мучает вице-канцлера.

– Андрей Иванович! – обер-гофмаршал вошел в кабинет Остермана. – Не время сейчас прятаться.

Андрей Иванович сидел за столом в своем кресле на колесах и пил чай.

– Это вы граф? Вам разве не сказали, что я не принимаю?

– Сказали. Но мне плевать на сие! Дело надобно делать! Анна Ивановна умирает. Кто будет регентом?

– Как могу я знать про сие? Может быть, матушка назначит перед смертью регентшей Анну Леопольдовну?

– Граф! – вскричал Левенвольде. – Если так будет, то трон займет Елизавета в течение недели! Ведь принцесса не сильно умна. Не ей править в столь трудный час. Нам нужен герцог Бирон!

– На все воля государыни, – уклончиво ответил вице-канцлер.

– Вы же не дурак, граф! Нужно срочно просить Анну, пока она жива, подписать указ о назначении регентом герцога Бирона! И всем нам стоит объединиться вокруг него. Я сам его не сильно люблю, но если не он, то всем нам конец. Тогда нас ждет переворот!

– Что же вы желаете от меня, граф Рейнгольд?

– Если не поедете со мной во дворец, то тотчас пишите письмо государыне. Я том, что вы как, вице-канцлер желаете, дабы светлейший герцог Бирон стал регентом при малолетнем императоре Иоанне III.

– Но надобно и про родителей малолетнего императора помнить!

– Да плевать на его родителей, Ни Анна Леопольдовна, ни принц Антон не фигуры! Вы станете писать? Или я поеду и предам герцогу, что вы его враг! Я, когда ехал к вам, видел лица шатавшихся по улицам гвардейцев из русских. Они грозили мне кулаками!

– Зачем вы так, Рейнгольд? Разве я отказал? Я также думаю, что его светлость Бирон достоин быть регентом. Но писать я не могу. Руки не повинуются мне. У меня свело пальцы. Простите старика.

– Остерман! Стыдитесь! Вы притворяетесь больным как всегда. Хотите переждать? Не желаете вмешиваться и думаете присоединиться к победителю? Но на сей раз не пройдет! Вы или с нами, или против нас! Решайте!

– Я с вами, – проговорил вице-канцлер и приказал принести перо и бумагу….

***

Либман прибыл к герцогу первым. Он сразу стал действовать и вызвал нового кабинет-министра, назначенного вместо казненного Волынского, Алексея Бестужева-Рюмина.

Тот явился тотчас и был готов сделать все. Бирона он боялся и многим был ему обязан.

– Сейчас все решится! – горячился Либман. – Именно сейчас. Опоздаем – потеряем все! Левенвольде сейчас у Остермана. Этот старый пройдоха снова «заболел». Но Рейнгольд вырвет у него бумагу. Я сказал ему, что делать надобно.

– Какую бумагу? – спросил растерянный герцог.

– Просьбу о назначении тебя регентом при малолетнем императоре! Императрица слаба и сейчас её могут уломать назначить кого-то другого! Помни про сие, Эрнест!

– Миниха? – спросил Бестужев-Рюмин.

– Нет, – покачал головой Либман. – У этого пока шансов нет. Он если бы мог переворот совершил бы. А в интригах он жидковат и прямолинеен. Да и сторонников у него не много. Брауншвейгское семейство нам опасно. Анна Леопольдовна и её муж принц Антон.

– Думаете, что регентшей станет Анна Леопольдовна? – спросил Бестужев-Рюмин.

– Мы того не допустим, если не будем болтать, а будем действовать. Вы, Алексей, сейчас же отправитесь добывать подписи на прошении.

Либман вытащил из кармана своего кафтана лист бумаги. Это было прошение от чиновников и генералитета империи о том, что они единодушно желают герцога Бирона видеть регентом. Его Либман составил заблаговременно.

– И помните, что ежели некто императрице такую же бумагу первым подсунет, то дело неизвестно как может обернуться.

– Но как мне уговорить подписи под сей бумагой ставить? – спросил Бестужев-Рюмин. – Я сам её подпишу и кабинет-министра князя Черкасского заставлю сие сделать. Но остальные?

– Ты их по одному уводи в уголок и бумагу подавай, – посоветовал Либман. – Вместе они могут и заартачиться, но по одному побояться. А когда подписей станет много, никто не воспротивиться. Действуйте, Алексей.

***

Когда Бестужев-Рюмин вышел Либман похлопал Бирона по плечу и сказал:

– Ты или станешь регентом, или тебе стоит бежать в Митаву, пока Анна еще жива. Потом тебе этого сделать уже не дадут, Эрнест.

– Я пойду к Анне. Я попрошу…

– Спешить не стоит, Эрнест. Пусть там спокойно соберутся медики. Пусть решают. А нам стоит дождаться Левенвольде. И больше того. Когда Бестужев соберет подписи, и, присоединив к той петиции письмо Остермана, я пойду к императрице. И стану просить её назначить тебя регентом! Но сам ты её просить ни о чем не должен!

– Ты уверен, Лейба? Или ты не веришь в силу моего влияния?

– За тебя станет просить иной человек.

– Ты?

– Я само собой. Еще кое-кто.

– Бестужев-Рюмин? – настаивал Бирон.

– И этот само собой. Я сейчас не о нем. За тебя станет просить фельдмаршал.

– Миних? – Бирон был удивлен. – Этого не будет, Лейба.

– Будет, Эрнест. Об этом побеспокоюсь я…

***

Обер-гофкомиссар Либман разыскал во дворце Пьетро Миру и Кульковского. Он отозвал шутов в сторону:

–Для вас двоих есть работа.

–Работа опасная? – спросил Кульковский. – И вы, наконец, принимаете мои услуги?

–Принимаю. Сейчас только вы и Пьетро сможете помочь герцогу Бирону. Ты, Пьетро, поможешь Эрнесту бесплатно. Ты же его друг.

–Само собой, – ответил Пьетро. – А что нужно делать?

–А ты, Кульковский, если сделаешь, что я скажу, получишь 30 тысяч золотом.

–Я готов, – ответил тот.

–Тогда слушайте…

Либман рассказал шутам придворной кувыр коллегии, что им надлежит переодеться в поношенные солдатские мундиры, надвинуть на глаза треуголки и остановить карету фельдмаршала Миниха.

Миних должен испугаться и тогда он сам придет к герцогу Бирону просить его принять регентство и сам станет просить о том императрицу….

***

Год 1740, октябрь, 7 дня. Санкт-Петербург.

Карета фельдмаршала.

Пьетро и Кульковский одели мундиры солдат Ингерманландского драгунского полка и сколотили вокруг себя группу солдат, с которыми познакомились, вместе выпивая в трактире. Кульковский рассказал им о всех пакостях Миниха. Вспомнил слова о том, что «народу в России что песку», и что «солдата русского ему не жаль». Служивые под воздействием винных паров решили показать этому немцу где зимуют раки.

– А чего нам бояться? – орали солдаты. – Мы не гвардейцы и нам терять нечего!

– Житьишко наше хуже собачьего! Жрать мало дают!

– Жалование уже сколь месяцев не плачено!

– Выпить и то не на что! Вод добрые люди угостили!

– Пойдем скажем ему!

– Идем!

И солдаты отправились, горланя песни, к дому фон Левенвольде на Мойке…

***

Миних отправился во дворец в собственной карете без сопровождения. Фельдмаршал всегда так делал. Он считал ниже своего достоинства бояться русских и вообще кого бы то ни было. С ним был только кучер и адъютант полковник Манштейн.

Когда его карета катила по Мойке мимо дома Рейнгольда фон Левенвольде, какой-то солдат бросился к лошадям. Второй запрыгнул на ступеньку его кареты. Он ударил пистолем в стекло и разбил его. Осколки посыпались на колени фельдмаршала.

Кучер хотел хлестнуть солдата кнутом, но еще двое солдат страшили его с козел.

– Нам надо твоему барину пару слова сказать!

– Так что посиди тихо, дядя!

– Эй, толстомордый! Выходи из кареты!

Полковник Манштейн прошептал:

– Господин фельдмаршал! Это бунт!

– Я к ним выйду и разберусь что это такое! – решительно заявил фельдмаршал.

– Давайте это сделаю я.

– Нет, Манштейн. Вы же слышали, они желают видеть меня.

– Надо было взять эскорт, полуэскадрон драгун.

Миних открыл двери кареты.

– Что такое? – закричал он, высунувшись наружу. – Кто такие? Я вижу мундиры Ингерманладского драгунского полка?

– Ты скоро и не такие мундиры увидишь, – проговорил Кульковский. – Али, думаешь, забыли мы про пакости тобой сотворенные? Сколь душ солдатских пало по твоей вине. Не забыл?

– Ты желаешь в чем-то меня обвинить, солдат? – спокойно спросил фельдмаршал.

– Скоро когда царица наша на трон сядет тебе худо будет! – закричал кто-то рядом.

Стали собираться вокруг прохожие. И шептались: «Смотри! Сам Миних». «Карету фельдмаршала остановили». «Да ну! быть того не может». «Вот те и ну! Миних! И солдаты его не побоялись. Видать, совсем плоха императрица».

– Ты про кого говоришь? – вскричал Миних и схватил крикуна за ворот кафтана.

– Али пугать меня станешь? – нагло ответил солдат. – Да меня не испугаешь. Мне 60 лет и я с государем Петром Лексеичем в походах дрался. А говорил я о Лисавет Петровне.

– Да здравствует Елизавета! – заорали другие.

Кто-то выпрыгнул из толпы. Это была пара фискалов в серых плащах. Один заорал:

– Слово и дело!

Старого солдата схватили и скрутили ему руки.

– А ну пусти, сволочи! – закричал тот. – Братцы! Не выдай!

– Не дергайся дядя! Слово и дело!

Пьетро Мира был рядом и схватил одного фискала за плечо. Он повернул его и ударил его кулаком в зубы. Фискал кубарем покатился по мостовой под веселое улюлюканье толпы.

Затем Мира отбросил и второго фискала, и старый солдат быстро скрылся в толпе. После того Пьтеро и Кульковский также скрылись. Они свое дело сделали….

***

Уже через час они сидели в трактире для кучеров и извозчиков, и пили водку. Кульковский распустил язык и рассказал итальянцу о своих горестях.

– От батюшки с матушкой окромя долгов ничего не осталось. И подался я в Москву и там поступил офицером в полк. Службы была – врагу не пожелать. Как раз государь Петр II правил. И денег на армию да на жалование ему не хватало. Хорошо тем было офицерам, кто из имений деньги получал. А таким как я хоть ложись и помирай.

– Но ты дворянин.

– И что с того? – усмехнулся Кульковский. – Денег то от того больше не стало в кармане моем.

– И ты пошел к герцогу Бирону?

– Это уже после того как Анна императрицей стала. А при Петре II я ходил к тогдашнему обер-камергеру князю Ивану Долгорукому. Хотел на нуждишки свои пожаловаться да помощи просить.

– И что? – спросил Пьетро.

– Велел меня Ванька Долгорукий палками холопам своим гнать со двора. Вот те и русский. А еще говорят, что немцы надоели. Как я тогда бедствовал, Пьетро. Зимой мерз аки пес. На сапогах подметки совсем отвалились, а на новые денег не было. Мундиришко латаный перелатаный. А как Анна на трон взошла, отправился я к графу Бирену. Сил терпеть более не имел. И граф, наш Бирон, тогда графом был, дал мне службу при дворе. Стал я шутом придворной кувыр коллегии. И зажил по настоящему, Пьетро. Как барин зажил. На Москве у меня дом. Там мои сестрицы нынче живут. В Петербурге – дом. И карета своя и лошади. Правда, денег на черный день я не скопил.

– Еще скопишь. Я вон за вечер такую сумму заработал….

– Не болтай, Пьетро! – оборвал Миру Кульковский. – Скоро нашей кувыр коллегии конец. Как не станет веселой императрицы Анны – и все! Разгонят нас всех. И куда мне тогда? Снова в армию?

– Но Либман тебе заплатит.

– На то и надеюсь. А то ты при деньгах уедешь, Буженинова с Квасником также. Одна свадьба в ледяном доме обеспечила их и их детей и их внуков, коли народятся таковые. Балакирев Ванька такоже богат стал. Жену свою он уже отправил из Петербурга.

– Куда отправил? – не понял Мира.

– Пока на Москву, а там она мужа своего станет дожидаться. А затем они отправятся в его имение под Казанью. Знаешь, что у Ваньки словно у князя есть имение. И неплохое. Душ крепостных более тысячи он заимел. А я про будущее не подумал. А как большой барин жить привык. Хорошо жилось шуту при веселом дворе Анны Ивановны. Эх! – Кульковский снова выпил водки.

– А сегодня мы хорошо поработали на Бирона. Миних был напуган. Хоть и держался хорошо, а он испугался. Могу поспорить на тысячу рублей, что он пойдет прямо к Бирону, когда попадет во дворец. Так что денег тебе Либман даст! А 30 тысяч это сумма изрядная. С такой можно прожить в России три жизни.

– Тридцать тысяч это деньги, но не богатство. Хотя я еще могу кое-что заработать. Выпьем?

– Выпьем!

И они снова выпили.

Глава 2
Смерть императрицы.

Год 1740, октябрь, 8-го дня. Санкт-Петербург.

В покоях императрицы.

Эрнест Иоганн Бирон оделся в новый красного бархата камзол, богато расшитый золотом. Он украсил себя орденами и летами Андрея Первозванного, Черного орла, Святой Анны. Пышный черный парик спускался на плечи герцога.

За ним шел в сером кафтане и седом парике Лейба Либман, опираясь на легкую трость.

– Челобитная вельмож уже у императрицы, – прошептал Либман Бирону.

– Моя жена не отходила от Анны этой ночью и предала мне, что она уже подписала указ о моем регентстве, – признался герцог.

– Хорошо если так.

– Тебя это не радует? Ты столь спокойно воспринял сие, Лейба.

– Я стану радоваться, когда указ о твоем регентстве будет провозглашен публично.

– Это будет сейчас. Ты уговорил даже фельдмаршала просить за меня, Либман. Я никогда не ожидал подобного от Миниха!

Слуги распахнули двери перед Бироном и Либманом. Они вошли в покои императрицы. Анне стало в этот день немного легче, но с постели она, по-прежнему, не вставала. Рядом с ней суетились врачи Рибейро Санчес, Кондоити, Фишер, Каав-Беургаве.

Императрица сидела на кровати, опершись на подушки, и фрейлины расчесывали её волосы. Рядом с ней сидела верная подруга Бенингна Бирон.

Бирон и Либман поклонились. Анна, увидев фаворита, улыбнулась.

– Эрнест! Рада тебя видеть.

– Анхен, я рад, что тебе стало легче, – сказал Бирон.

– Подойди ближе, Эрнест. И ты, банкир, подойди.

Они приблизились к кровати царицы.

– Я умираю, Эрнест, – произнесла императрица. – И уже не поднимусь с кровати.

– Анхен!

– Не нужно слов, Эрнест. Мне рано умирать. Мне всего 46 лет. Ты вот в таком возрасте еще полон сил и здоровья. Но я умру мужественно. Богу угодно прервать мои дни. Вон и лекари так говорят.

– Мы будем молить бога о твоем здоровье, Анхен! – Бирон сел на кровати и взял свою подругу и любовницу за руку.

– Я уже пекусь не о себе, Эрнест. Я пекусь о тебе. О тебе о Бенингне и о ваших детях. Мне принесли челобитную, где тебя желают видеть регентом. Вице-канцлер также просил меня о том. И сам Миних слезно молил сделать герцога Бирона регентом. Ты желаешь того?

– Да, Анхен! Я готов служить твоему племяннику императору Иоанну III, – решительно заявил Бирон.

– Эрнест, они сожрут тебя после моей смерти. Я советую тебе ехать в Курляндию. В нашей Митаве ты будешь герцогом. А что будет здесь?

Анна откинула голову.

– Анхен.

– Вижу, Эрнест. Ты сам желаешь этого. Ну да как знаешь. Тебе выбирать! Либман! Подойди ближе!

Банкир приблизился.

– В сем документе сказано, что мой кабинет министров, генералитет, Сенат и вся нация желает светлейшего герцога Бирона видеть регентом. Так сие?

– Точно так, ваше величество.

Анна усмехнулась.

– Знаю я все хитрости твои, банкир. Ну да будь, по-вашему. Я подписала документ. Быть герцогу Бирону в регентах. Можете объявить о том моим подданным.

Либман схватил бумаги и положил их в бархатную папку. Он был готов плясать от радости, но вида не показал. Он отступил на шаг и низко поклонился.

– Иди! – Анна отпустила его. – Иди, банкир. Делай свое дело.

Когда Либман вышел, Анна отогнала от себя всех кроме Бенингны и Бирона.

– Вы знаете, что у меня нет никого дороже вас. Ты Бенингна любила моего сына Карлушу как своих детей. Ты никогда не попрекнула меня ни чем.

– Что ты, Анна. Ты моя подруга и всегда была добра ко мне.

Бенингна взяла левую руку императрицы и приложилась к ней губами. Она плакала.

– И ты, Эрнест, был всегда рядом, – продолжала Анна. – И потому я желаю вам двоим добра. Хочу дать вам совет. Уезжайте из России.

– Анхен! – выдохнул Бирон.

– Анна! – Бенингна сжала её руку.

– И ты желаешь, чтобы Эрнест стал регентом, Бенингна?

– Желаю, Анна. Я больше всего этого желаю.

– Тогда живите, – Анна подняла глаза вверх. – Живите, как знаете. Я сделала все что могла. Но помните что вы в России. А это не Митава…. Не Митава…

***

Год 1740, октябрь, 16-го дня. Санкт-Петербург.

Смерть императрицы.

Утром 16 октября 1740 года императрица смогла немного заснуть. Уже два дня она мучилась нестерпимыми болями. Врачи ничем не могли ей помочь. Рибейро Санчес уверенно заявил, что императрица до вечера не доживет. Другие с ним согласились. Лейб-медик Каав-Беургаве приготовил свой эликсир и сказал, что сие облегчит страдания больной.

– Когда императрица проснется, она должна это выпить.

– Пусть будет так, – согласился грек Кондоити. – Хуже уже не будет.

Анна проспала недолго и сразу потребовала к себе Остермана. Пить лекарства она отказалась.

– Подите вы прочь со своими лекарствами. Мне уже ничего не поможет. Смерть пришла за мной. Остермана ко мне! Пошлите за Остерманом! Сколь можно повторять! Я желаю видеть вице-канцлера.

Рибейро Санчес передал приказ императрицы дежурному камергеру. Императорский курьер отбыл в дом вице-канцлера. Остерман ехать не хотел, но Анна была еще жива, и спорить с ней было опасно.

Его сразу допустили до императрицы. Анна осталась с вице-канцлером империи наедине.

–Ухожу я, Андрей Иваныч. Костлявая пришла за мной.

–Матушка….

–Не надо, Андрей Иваныч, не говори ничего. Знаю, что смерть пришла. И я готова встретить её. Беспокоит меня судьба империи и судьба наследника.

–Но регентом стал герцог Бирон. Он станет младенца оберегать.

–Того и боюсь. Ты и Миних камень за пазухой против него держите. И я то вижу, вице-канцлер. Вижу. Не любите вы Бирона. Но не про то тебе сказать хочу, зная хитрость твою.

– Я стар, матушка-государыня. Стар. Что я могу? Болезни одолевают меня.

– Вот что я скажу тебе, Андрей Иваныч. Если Бирон падёт, и вы с ним падете. И ты и Миних. Ты думаешь, что сможешь удержаться у власти при Лизке? После того как ты был моим вице-канцлером и кабинет-министром она тебя к себе не приблизит. Ты же оракул. Неужто, того не понимаешь?

– Я все понимаю, матушка, – ответил Остерман. – Но Елизавета не наследница. И я помогу Бирону привести придворных к присяге императору Иоанну III.

– Это одно, Андрей Иваныч. Но нужно вам всем держаться герцога Бирона. Лизка девка хитрая. Жалею, что не уничтожила её. Не сгноила в монастыре. При ней гвардейцы толпятся. И то опасно.

– Всякая мелочь, матушка. Сержанты да солдаты. Генералов при Елизавете нет.

– И что с того? Меня верховники на трон посадили, и власть мою урезали. А самодержавной меня сделали именно сии рядовые да сержанты гвардии. Помнишь про то?

– Помню, матушка. Но кто тех гвардейцев организовал тогда дабы они «Виват Анна» орали? Я твою партию тогда направлял. И я главного верховника Дмитрия Голицына поддержки лишил. У Елизаветы нет своего Остермана.

–Напрасно ты так думаешь, Андрей Иваныч. Стоит только гвардии на своих штыках Лизку на трон возвести, как и генералы и сенаторы к ней толпой сбегутся. Али русских не знаешь?

–Про то не беспокойся, матушка. Остерман не даст Елизавете взойти на трон. Да и Либман при герцоге Бироне состоит. А умнее человека я не знал, матушка.

– Смотри Андрей Иваныч. Я тебя предупредила. Держитесь за Бирона и за Иоанна. Не дайте обидеть младенца. Иначе и вы обижены будете. А сейчас пусть войдут другие. Хочу попрощаться.

Анна почувствовала, что смерть пришла. И это её последние минуты. Разговор с Остерманом завершил её государственные заботы. Большего для своей империи она сделать не могла.

Звеня шпорами на ботфортах, к ней приблизился Миних.

– Фельдмаршал, – прошептала она. – Вот оно как вышло….

– Матушка! Твое царствование будут помнить. Я счастлив тем, что служил тебе.

– Прощай, фельдмаршал. Прости, ежели, обидела чем.

– Прощай, государыня.

К ней с другой стороны подошла Бенингна Бирон и упала на колени перед ложем императрицы.

– Анна! – горбунья зарыдала.

– Не плачь, Бенингна. Не по мне плакать надобно, а по вам. Вижу, что ваши горести токмо начинаются.

Биронша схватила Анну за руку и прижала её к губам. Слезы катились и по глазам герцога Бирона. Он понял, что императрица уходит от него навсегда.

– Прощай, Эрнест! – слабеющим голосом произнесла Анна. – Прощайте все!

Это были её последние слова. Императрица Анна Ивановна умерла. Царица отправилась в небытие. Её царствование закончилось.

***

Сразу, как только закрылись глаза императрицы, потеряла свое значение придворная кувыр коллегия. Многочисленные шуты и шутихи Анны, болтушки, арапчата никому стали не нужны. И можно было бы на этом закончить роман, но еще не зашла звезда герцога Бирона, который стал в русской истории «халифом на час»…

Глава 3
Его светлость регент империи Российской.

Год 1740, октябрь, 17 дня. Санкт-Петербург.

Покои светлейшего герцога.

На следующее утро после смерти государыни императрицы герцог Бирон оделся с небывалой пышностью. Слуги обрядили его в малиновый камзол с кружевами, красный кафтан с золотыми позументами, поверх которого возложили все регалии и ордена, как русские так и иностранные, коими был отмечен герцог Курляндии, Лифляндии и Семигалии.

Сегодня Бирон должен воплощать в своей особе верховную власть империи. Потому его черный парик был завит с особым тщанием, и на его шляпе сияла бриллиантовая пряжка.

Рядом с герцогом были Пьетро Мира и Лейба Либман, верные соратники Бирона. Пьетро на этот раз не одел положенных шутам полосатых чулок. Он выглядел как придворный кавалер.

– Эрнест, – восторженно заговорил банкир. – В приемной полно народа. Придворные пришли встречать тебя как царя. Это твой час! Там послы держав иностранных: прусский – барон Мардефельд, шведский – барон Нолькен, и австрийский – граф Эстергази. Не видать только маркиза де ла Шетарди.

Бирон посмотрел на себя в зеркало и остался доволен своим отражением. Он выглядел величественно. Как раз таким и должен быть регент.

– Левенвольде пришел? – спросил Бирон Либмана.

– Все курляндские дворяне в сборе, Эрнест.

– Миних?

– Фельдмаршала в приемной нет, – ответил банкир.

– Не явился, – сказал Бирон. – Встречать меня ниже его заслуг. Ну да и бог с ним. Обойдемся и без фельдмаршала. А кто из русских там?

– Много кто пришел. Бестужев-Рюмин, Никита Трубецкой, Андрей Ушаков….

– Хорошо, – прервал банкира герцог. – Мне стоит показаться. Не нужно заставлять себя ждать.

– Ты регент и тебе все можно! – сказал Пьетро. – Пусть подождут.

– Он прав, Эрнест, – поддержал Миру Либман. – Придворные любят сильных и властных правителей. Не давай им спуску.

– Но я не природный монарх, Лейба. И про сие забывать не стоит. Пусть объявят о моем выходе.

Либман вышел, чтобы дать распоряжение.

Перед выходом герцога к придворным, его личный мажордом в кафтане с гербами герцогства Курдяндского, трижды стукнул посохом об пол и торжественно произнес:

–Его герцогская светлость, повелитель Курляндии, Лифляндии и Семигалии, регент империи Российской герцог Эрнест Иоганн Бирон!

Герцог вышел к придворным. Все склонились в низком поклоне. Бирон приветливо улыбнулся собравшимся.

Князь Трубецкой первым бросился к нему и приложился к его руке. За ним тоже стали делать и другие вельможи. Бестужев-Рюмин закричал:

– Да здравствует регент! Слава герцогу Бирону!

Эрнест расчувствовался. Либман поморщился, когда увидел слезу на его щеке. «Неужели он принимает эту комедию за чистую монету? Не умеет Эрнест притворяться и это плохо».

– Господа, я рад всем, и всегда буду помнить о вас, яко об отечества радетелях. Клянусь, что никто из вас не пожалеет о том что поставил свою подпись под документом с просьбой о моем регентстве.

– Вы самый достойный к тому кандидат ваша светлость, – заговорил Бестужев-Рюмин.

– А сейчас господа, – продолжил Бирон, – прошу вас последовать за мной в покои нашего нового императора Ивана Антоновича. Кстати, а почему я не вижу здесь принца Антона Брауншвейгского?

Придворные засмущались и опустили глаза. Принц отказался идти приветствовать регента. Дело в том, что Бирону надобно было даровать титул «высочества», как новому правителю России. Но принц Антон наотрез отказался это делать, и за ним стала в позу и его жена, принцесса Анна Леопольдовна.

– Его высочество не желает меня видеть? – все понял Бирон. – Но я не враг ему. И смогу при случае это доказать. Прошу вас за мной господа.

Бирон проследовал в покои, где лежал в колыбели в окружении мамок новый император России. Регент почтительно склонился перед колыбелью. Вслед за ним поклонились все остальные.

– Я господа и дамы клянусь верно служить новому императору России. И клянусь действовать во благо народа империи. И если принц Антон и принцесса Анна не явились сюда, я сам вынужден от имени малолетнего императора даровать себе и принять титул «высочества», как назначенный по воле усопшей государыни регент!

Младенец при этих словах заплакал и заворочался в колыбели. Мамки кинулись к нему. Герцог еще раз поклонился колыбели и покинул покои царственного младенца. Так началось короткое царствование императора Иоанна Антоновича….

***

Бирон после этого удалился в свои покои. Он сразу приступил к исполнению своих обязанностей. Тем более что на встрече с ним настаивал начальник Тайной розыскных дел канцелярии генерал Андрей Иванович Ушаков.

–Что уже могло случиться, Андрей Иванович, – спросил герцог. – Неужели в первый день моего регентства кто-то планирует заговор?

–Вы смеетесь, ваша светлость? – удивился Ушаков. – И напрасно! С такими делами шутить нельзя.

–Садитесь, генерал. Прошу вас. И не обижайтесь на меня. Я не хотел смеяться и готов вас выслушать.

Ушаков сел.

–Я ведь только что стал регентом и еще не знаю как себя вести.

–Ваша светлость….

–Мне присвоен титул высочества, генерал. Я все-таки регент Российской империи.

–Простите, ваше высочество, сегодня рано утром мне принесли бумаги, расклеенные на стенах домов. Вот прочтите.

Бирон взял лист бумаги и прочитал:

И не царь теперь нами властвует,

И не русский князь отдает приказ,

А командует, потешается

Злой тиран Бирон из Неметчины!

Герцог поднял голову.

–Что за ерунда? Я еще не успел стать регентом и меня уже назвали тираном. Что я им сделал, генерал? Ведь они не знают даже, каким я стану правителем. Ведь может быть, что я буду лучше остальных, и при мне им будет хорошо.

–Это чернь, ваше высочество! Она и не на то способна. Им надобен страх! А то смерть императрицы многие восприняли с радостью. Думают, что конец власти и порядку пришел!

–Вы нашли тех, кто сие написал? – спросил Бирон.

–Мои люди уже пошли по следу. Через день-два они попадут ко мне.

–Я бы хотел узнать, за что они меня так ненавидят. И я желаю сам с ними говорить, генерал.

–Как будет угодно вашему высочеству. Но это еще не все. Гвардия неспокойна. Пока они буянят только в кабаках, но кто знает, что будет завтра?

–Я прикажу сменить караулы во дворце только солдатами лейб-гвардии Измайловского полка.

–Это верно, ваше высочество, но этого недостаточно. Преображенцы и семёновцы имеют друзей среди измайловцев.

–Но мой брат Густав подполковник гвардии Измайловского полка!

–Немецкие офицеры полка мало, что смогут сделать. И тем более ваш брат. Он не популярен среди солдат. Слишком жесток и крут. Его не любят.

–Вы правы, генерал, – согласился с Ушаковым Бирон. – Что вы советуете сделать?

–Пусть Миних стянет в столицу армейские полки. Они станут противовесом гвардии ежели что.

–Думаете, что в армии я больше популярен, генерал? – горько усмехнулся герцог.

–Нет. Но если ввести в город полностью Ингерманладский пехотный полк, Ингерманладский драгунский полк, Ижорский пехотный полк, и Печорский драгунский полк, они станут противовесом вашим врагам. Армейцы не сильно любят гвардейцев. Скоро они не договорятся.

–Я подумаю над этим. У вас все?

–Да, ваше высочество. Я ваш верный слуга!

–Я не забуду вашей службы, генерал. И вы всегда будете мною отмечены.

Ушаков поднялся и поклонился регенту.

–Я служу трону империи Российской, ваше высочество. Я желаю быть полезным, и всегда буду стоять на страже интересов особ царствующих.

***

После Ушакова к Бирону явился князь Никита Трубецкой. Его назначили распорядителем погребальных церемоний.

–Ваше высочество, я пришел за приказом выдать деньги на погребение государыни императрицы.

–Деньги? – Бирон посмотрел на Трубецкого. Он хорошо знал, что князь Никита вор. Такого казнокрада было поискать. – И сколько же вам надобно денег?

–Двадцать тысяч золотом, ваше высочество.

–Сколько? Князь, вы, что сошли с ума? Врачи сейчас бальзамируют тело государыни и готовят его для выставления в церкви.

–Но для украшения гроба и траурного кортежа надобно….

Трубецкой развернул список. Бирон не дал ему возможности зачитать. Он сказал:

–Князь, после свадьбы шутов много чего осталось. Берите со складов все. И страусовые перья можно забрать у шутов. Кувыр коллегия ликвидируется. И им они более не понадобятся.

–Но мы хороним императрицу, ваше высочество. Все должно быть новое. Можно ли брать с шутовской свадьбы ткани, и перья у шутов для украшения гроба государыни?

–Можно. Я даю вам сей приказ, князь! Вы намерены его обсуждать?!

–Никак нет, ваше высочество! – до самой земли поклонился Трубецкой. – Как вам будет угодно…

***

После ухода Трубецкого Бирон засел с Пьетро Мира в кабинете, и они стали пить вино. Герцог приказал никого не пускать к нему в течение получаса.

–Ты представляешь, какие это люди, Пьетро! Они уже назвали меня тираном!

–А ты чего ждал от русских, Эрнест? – спросил Мира. – Твоя проблема в том, что ты немец. И потому ты всегда у них будешь виноват. Им нужен кнут. Они понимают только язык кнута. Так возьми кнут в руки, если они так его хотят.

–Пьетро! Ты же знаешь, что кнут, это не по мне. Да и русские не всегда слушаются его. В этом ты не прав. Я дольше тебя живу в России. От них можно ожидать чего угодно.

–Но ты правитель империи.

– Да. Хоть я и не совсем еще сие осознал, Пьетро. Кстати, а что намерен делать ты? Ведь Анна Леопольдовна готовит приказ о ликвидации кувыр коллегии. Она имеет на сие право, друг мой. Здесь я не могу ей помешать.

–Да теперь, когда нет государыни, мне не дорога сия служба, Эрнест. Со смертью Анны Ивановны шутовство престанет приносить доходы. А стало быть, какой в нем толк? Я бы хотел вернуться к музыке. Ты можешь это устроить?

–А что ты желаешь? Играть на скрипке у сеньора Арайя?

–Нет, – замотал головой Пьетро. – Только не в капелле у Франческо Арайя. Я бы мог создать свою капеллу. И Мария Дорио будет петь у меня.

–Вот как? Это возможно. Я буду твоим покровителем. Это будет капелла герцога Бирона.

–Спасибо тебе, Эрнест! Ты настоящий друг.

–Но это разве все чего ты желаешь? – спросил Бирон.

–А чего же еще, Эрнест? Я и так заработал в России достаточно крупную сумму денег. В Италии я буду очень богатым человеком. А музыка мое призвание. Наверное, даже большее чем шпага. Да и Мария желает снова петь. И я намерен предоставить ей такую возможность….

***

Год 1740, октябрь, 17-го дня. Санкт-Петербург.

Дом Пьетро Мира.

Пьетро вернулся домой к полудню. Мария ждала его. Она знала, что должен был просить Мира у Бирона в первый день его регентства.

–Что? – спросила она, когда он вошел. – Получилось?

–Да, Мария. У меня будет капелла! И ты снова станешь петь. Это будет личная капелла герцога.

Дорио бросилась к нему на шею:

–Пьетро! Арайя сдохнет от зависти! Я ему покажу какую певицу он потерял. Против герцога Бирона он не пойдет. Слишком сеньор Франческо труслив. Но не обманет ли твой Бирон? Капелла будет создана?

–Зачем ему обманывать меня? Я его друг, Мария. Да и совсем не дорогое это удовольствие – капелла.

–Вот как? Я думала, что наоборот. Капелла сеньора Арайя обходилась императрице Анне дорого.

–Все относительно, Мария. Дорого обходилась России шутовская кувыр коллегия. А капелла Арайя и одной сотой тех денег не забрала из казны государства. А нынче кувыр коллегию ликвидируют. Да и мой друг и покровитель герцог Бирон богат несметно.

–Пьетро!

Она снова обняла его и поцеловала. Но радостная весть почему-то не рассеяла тревоги в её душе. Мира заметил эту нервозность любовницы и спросил:

–Ты не рада, Мария?

–Рада, Пьетро, но…. Но что-то меня тревожит. Меня пугает этот город без императрицы Анны. Ты не заметил, что он стал нам враждебен?

–Что за ерунда, Мария. Ничего не изменилось. Придворные кланялись Бирону до пола! Он теперь первая фигура в России. Но я хочу тебя не развлекать разговорами, любимая. Я хочу тебя любить.

Он подхватил Дорио на руки и понес в спальню. Если бы он мог знать, что тревога Марии была не напрасной…

***

Год 1740, октябрь, 18 дня. Санкт-Петербург.

В покоях регента.

Его высочество регент 18 октября года 1740-го собрал министров у себя в покоях. Он с самого утра взялся за дела государства. Бирону хотелось во все вникнуть самому, дабы показать русским, что он не хуже ушедших монархов с сим делом управиться.

Явились князь Черкасский и Бестужев-Рюмин. Вице-канцлера Остермана не было. Из его дома прибыл секретарь и сообщил, что Андрей Иванович тяжело болен.

–Ну что же. Обойдемся и без него, – сказал герцог. – Мы с вами все сами обсудим, господа.

–Да не болен он, ваше высочество, – сказал Бестужев-Рюмин. – Ведь вчера только он ко двору Анны Леопольдовны таскался. Старый пройдоха.

–А я про сие знаю, – ответил Бирон. – Остерман желает выждать, удержусь ли я в кресле регента. Но сейчас меня интересует не вице-канцлер. Я бы хотел знать о состоянии дел в империи.

–Положение дел наших после войны с турками тяжелое, – начал Черкасский. – Многим армейским полкам жалование не плачено уже более года. И потому многих офицеров велела ещё государыня-матушка Анна Ивановна распустить по имениям.

–Про сие я уже знаю, князь. И полки, что подле столицы квартиры имеют, жалование получат из моей личной казны. Либману дано сие распоряжение. Это будет решено за три дня.

–Это немного успокоит армейские части, ваше высочество. Но сие не решение проблемы. Казна пуста! А принц Антон вчера потребовал для своего личного обихода 50 тысяч рублей. Где взять сие? – спросил Черкасский.

–Денег принцу не давать, – приказал Бирон.

–Это его озлобит, ваше высочество, – предостерег регента Черкасский. – Лучше откупиться и пусть пока помолчит.

Бирон подумал и понял, что князь прав. Надобно посоветоваться с Либманом.

–Пока никакого ответа принцу не давайте. Я сам решу, что делать. Меня интересуют также приговоры смертные, коие были вынесены до смерти императрицы.

–А что приговоры? – спросил Бестужев-Рюмин. – Все заведенным порядком идет.

–Стало быть, казни по тем приговорам продолжаются? Того допускать я не желаю и потому отдаю приказ – всех, кого наметили к казни до дня смерти Анны, помиловать!

–Но ваше высочество! – вскричал Бестужев-Рюмин. – Много кто по делам изменным на плаху идет. И имущество сих господ в казну пойдет.

–Я уже сказал свое слово, господин кабинет-министр. Всем помилование. Царствование новое, государя нашего императора Иоанна III, не следует начинать с крови. Довольно уже было казней и слез.

–Как будет угодно, вашему высочеству, – согласился Бестужев-Рюмин.

–И еще, господа министры, есть у меня проект банкира Либмана о сокращении подати подушной на 17 копеек с души.

–Но сие резко сократит поступление денег в казну государства, ваше высочество, – на сей раз возразил князь Черкасский.

–Нет, – ответил князю Бирон. – Либман все подсчитал и выходит, что сим действием мы не токмо не сократим поступления в казну, но увеличим их. Увеличим не сразу, но сокращения доходов не будет. Ведь нынче команды воинские недоимки рвут, и многие села от того в полный разор пошли. И потому снижение подати подушной благостно скажется на империи. Проект сего Указа мной уже подписан. Вы, князь возьмите его и сделайте все что надобно.

–Слушаюсь, ваше высочество, – Черкасский взял у герцога лист Указа.

–И еще одно, господа министры. При императрице Анне слишком много трат были вынуждены придворные нести на пошив костюмов новых. Императрица почившая требовала в одном и том же платье дважды при дворе не показываться. Так вот я планирую ввести ряд законов против роскоши. Отныне придворные должны приходить ко двору в платье не дороже 4 рублей за аршин. И пусть хоть год ходят в одном и том же.

–Будет исполнено ваше высочество, – сказал Бестужев-Рюмин. – Указ будет заготовлен и отдан вам на подпись.

–Завтра все должны знать про сие. Чрезмерная роскошь разоряет государство. И да не станут более дворяне своих крестьян отягощать податями сверх меры.

–Будет исполнено.

–Банкир Либман доклад мне представил о воровстве заводчиков Уральских, – продолжил герцог. – Демидовы, Строгановы, Турчаниновы много работных людей своих обижают. Того более терпеть не можно!

–Ваше высочество, трогать заводчиков сейчас не стоит. Они много пользы государству Российскому приносят.

–Но в записке докладной, которую фон Штемберг составил, будучи на посту берг-директора, говориться, что сии заводчики намеренно казенные заводы железнодельные разоряют, – сказал Бирон, глядя на Черкасского.

–Порядок на заводах уральских навести не столь просто, ваша светлость, – осторожно высказался Бестужев-Рюмин. – И дело сие наскоком решать не следует. Трогать осиное гнездо пока не нужно. Всему свое время.

–Хорошо, – согласился герцог. – Пока погодим.

На том первое заседание кабинета при регенте и закончилось….

***

Министры удалились, и к герцогу пришел Лейба Либман. Он сообщил, что полки армейские жалование получат в скорости. К тому все действия им предприняты

– Но скажу тебе, Эрнест, что толпа просителей в моей конторе не уменьшается. Они идут и идут.

– Нам надобно завоевать доверие сего народа. Ты сам сие много раз твердил, Лейба.

– Это так, Эрнест. Но так долго продолжаться не может. Я не могу постоянно давать. Моя касса не бездонная яма. Вот вчера приходил пиит Тредиаковский.

– И что? Он просил денег?

– А чего же еще? – усмехнулся Либман. – Он пострадал от Волынского и просил сумму в 500 рублей.

– Ты, я надеюсь, ему не отказал, Лейба?

–Нет. Я дал ему денег. Но не 500 рублей, а 350.

– Напрасно ты не дал всю просимую им сумму. Он все же не последний пиит в России.

– Это так. Но кроме него я дал по 200 рублей трем вдовам офицеров, героев турецкой кампании. 100 рублей разорившему бригадиру. 50 разорившемуся поручику.

– Пусть пока все будет, как будет, Лейба. Мы с тобой на сем деле не разоримся. Тем более ты намерен прибрать к рукам всю меховую торговлю России.

–Анна Ивановна не дала мне сего сделать ранее. Я бы давно навел там прядок, Эрнест. Ведь твоей казне скоро понадобятся деньги. Хотя в этой стране нормальные законы финансовые не действуют.

–Что семейство Брауншвейгское? Что говорят твои соглядатаи?

–Принц не доволен тем, что ты регент, и сего не скрывает.

–Сие мне известно и без соглядатаев. Он стал вести себя нагло, с тех пор как стал отцом императора. И Анна Леопольдовна не лучше своего муженька.

–Эрнест, принцесса желает вызвать в Россию графа Линара.

–Её любовника из Саксонии? Того, которого Анна выставила вон? Нет. Нам его не надобно. Хватит и так при дворе всякой сволочи. И, тем более, что он доверенное лицо канцлера Брюля. А Брюль при короле Авсгусте III – первый советник. Я же, как герцог Курляндии, являюсь вассалом Речи Посполитой, королем коей и является ныне Август III Саксонский.

–Но как регент империи Российской ты ему не подвластен, Эрнест.

–Все равно, Линара в России я видеть не желаю. И пусть знает сие Анна Леопольдовна….

***

Год 1740, октябрь, 19 дня. Санкт-Петербург.

В покоях принца Антона Брауншвейгского.

Остерман был у принца Антона в полдень. Остерман пожаловался, что у Бирона для всех есть деньги. Он раздал жалование полкам, сделал щедрые выплаты просителям. А на нужды отца наследника трона денег нет.

– Но герцог не ответил мне отказом, – сказал принц. – Так что может я и получу с него 50 тысяч.

– Вам надобно не денег у него просить, ваше высочество.

– На что вы намекаете, вице-канцлер? – спросил принц.

– Вы генерал-аншеф русской армии. Вы не забыли про это, ваше высочество?

– И что с того?

– Солдаты обязаны выполнять ваши приказы, – подсказал Остерман. И жалование они должны получать из ваших рук.

– Но казна в руках регента, граф. Да и то, по правде сказать, сама казна империи пуста. Жалование герцог платит из своих личных средств. А мне с чего платить солдатам? У меня нет и тысячи рублей в настоящий момент.

– Я добуду для вас денег, ваше высочество.

– Вот как? – принц при этом встрепенулся. – Добудете? Когда?

Остерман вытащил из своего глубокого кармана увесистый кошель и положил его на стол перед принцем.

– Здесь пока три тысячи золотом, ваше высочество. Еще 50 тысяч вы получите через одну неделю.

– Отлично! – принц Брауншвейгский жадно схватил кошель.

Остерман поморщился. Вице-канцлер не любил расставаться с деньгами. Но приходилось субсидировать принца.

«Этот венский щенок слишком жаден, – подумал про себя Остерман. – Налетел на кошелек словно коршун. Сможет ли он стать регентом? Нет. Но мне и не нужно чтобы он правил Россией. За его спиной стану я. Пусть пока Бирон укрепит власть младенца-императора, а затем его можно будет и убрать».

– Вы меня просто спасли, Андрей Иванович. Я ваш должник.

– Я готов вам помогать и далее, ваше высочество. Но за сие я прошу вас быть моим учеником в делах политических. Вы хоть и умны, но еще так молоды и у вас нет моего опыта.

– Принимать советы такого великого государственного деятеля, как вы, граф, для меня честь. Но есть еще и моя жена принцесса Анна. А мы с ней не всегда ладим. Вы же знаете это, Андрей Иванович.

–Я многое знаю, ваше высочество. И знаю, чего желает принцесса. Вам не стоит ссориться с её высочеством. Я помогу и вам и ей….

***

Год 1740, октябрь, 19 дня. Санкт-Петербург.

У герцога Бирона.

Вечером 19 октября 1740 года Либман в точности пересказал Бирону разговор принца с вице-канцлером. Лейба хорошо платил слугам принца и те верно служили ему.

– Меня это не удивило, Эрнест. Я чего-то такого и ждал от Остермана. Он, по-прежнему, жаждет высшей власти. Стоять за твоей спиной он не желает. Он желает быть впереди тебя.

– Тогда он поставил не на ту фигуру. Принц Антон – регент? Это смешно.

– Пока да. Но Остерман не торопится. Он подождет, когда власть младенца-императора укрепиться. А вот затем попытается убрать тебя. Пока он боится Елизаветы.

– Но соглядатаи доносят, что она спокойна и беспечна, как всегда. К власти она не стремиться.

– Не спеши делать выводы, Эрнест. Елизавета уже не та, что десять лет назад. Она умеет думать, эта красивая принцесса. И теперь она своего не упустит.

– Ты считаешь, что она решится на переворот? Она захочет стать императрицей? – спросил Бирон.

– Да. Я так считаю. Но сделает это не сейчас. Она выжидает. И ждет она, когда немцы при дворе перегрызутся. А грызня между нами уже началась. Остерман снова начал плести паутину. Неизвестно чего ждать от фельдмаршала Миниха. Мне снова нужен Пьетро.

– Он желает заняться организацией своей капеллы при моем дворе.

– Некогда сейчас думать о музыке, Эрнест. Каждый верный и ловкий человек на счету.

– Я попрошу его помочь. Но что ты задумал, Лейба?

– Мне нужно знать не только то, что происходит во дворце и в домах знати, Эрнест. Я хочу знать, что говорят на улицах и кабаках Санкт-Петербурга.

– И Пьетро сможет тебе в сем помочь?

– Да. Не только он. К нему присоединится Кульковский. Он давно жаждет тебе послужить. А Кульковский умен.

– Помню, как же. Я сам его в шуты выдвинул и государыне представил. Но умный шут – не умный шпион, Лейба. Разве нет?

– Кульковский мог бы стать и министром, Эрнест. И на улицах совместно с Пьетро они смогут сделать многое. Нам с тобой надобно чтобы в кабаках больше поносили имя принца Антона, а не твое. Пусть он станет главным врагом русских. Он, а не ты. Пусть про него сочиняют стишки и его обвиняют во всем.

– И, думаешь, Пьетро и Кульковский с этим справятся?

– Да. Я уверен в этом, Эрнест. Ведь Остерман уже разослал своих людей по городу с целью ругать тебя. Он пытается возбудить против тебя народ и гвардию…

***

Год 1740, октябрь, 20 дня. Санкт-Петербург.

На улицах города.

Солдаты армейских полков шумели на улицах Петербурга и в кабаках. Остерман не ждал. Он начал действовать. Его люди поили служивых за счет вице-канцлера и разносили слухи о «злом Бироне» кровопийце и казнокраде.

– Неужто нам Бирону подчиняться? – говорил пьяный мужичонка в рваном армяке. – Пропала, Расея!

– Совсем по миру скоро пойдем!

– Дак, его императрица правителем сделала, – ответил кучер, сидевший рядом.

– Кака императрица? – возразил кучеру солдат-ветеран в полинялом мундире. – Говорят, что царица не Бирона при малолетнем-то царе оставила.

– Вона! А кого?

– Ты скажи, человече, коли знаешь?

Солдат с тревогой осмотрелся по сторонам, нет ли фискалов, и, понизив голос, продолжил:

– Дак Анна-то наша принца Антона в правители желала. А Бирон проклятый подпись государыни на документе подделал. Так и сел на нашу шею.

– А министры то чего молчат? – спросил кто-то.

– А им-то чего? Они с Бироном заодно. Им то не голодно, – ответил солдат и снова заказал штоф водки для всей кумпании.

– И то правда! – поддержали солдата другие. – Чего от Бирона нам ждать хорошего?

В трактир зашли новые люди. Это были два оборванных солдата. Они сели в дальний конец в темном углу трактира. Все посмотрели на них с опаской. Фискалы из тайной канцелярии!

– Слыш-ко, – прошептал кучер. – Смотри, что за птицы залетели.

– Кровопивцы из тайной канцелярии. Коли чего услышат, так сразу орать «слово и дело».

– Сколь человеков в подвалах замучили. Страсть, – проговорил солдат. – Я сам видал как эти слуги Диавола трупы в Неве топили.

– Кто того не видел. Звери чистые.

– Оно так.

– Сиди да не мели языком.

– И когда это кончится? Когда вздохнем свободно?

– Тихо! Не дай бог услышат.

****

Между тем вновь прибывшие заказали водки и закусок. Они собирались сидеть долго. Солдаты положили на стол свои старые треуголки и бросили на лавки плащи.

– Пришли мы в паршивое место, – прошептал один по-немецки.

– А в таком и можно узнать то чего нам с тобой надобно, – ответил на том же языке второй. – Здесь и работают люди Остермана. Они станут ругать Бирона. И слухи поползут по Петербургу.

– На нас все смотрят с подозрением, – прошептал первый.

– Думают, что мы из тайной канцелярии. Люди Ушакова также не спят. Хотя они уже не так хватают на улицах и в кабаках людей. Время не то. Им нужно выждать, как и всем сейчас.

– Думаешь? А я слыхал иное. Подвалы тайной канцелярии забиты до отказа. Ушаков по-прежнему пытает людей по «слову и делу».

– Пытает, то правда. Но хватают не всех. При Анне не так было. Там за одно слово хватали. Нынче не так….

***

Через час выпито было достаточно, и солдаты-ветераны решили потешиться мордобоем. И почесать свои кулаки они решили о фискалов.

– Эй! – один солдат подошел к столу. – Расскажи нам как Бирон завещание императрицы подделал. Что скажешь, фискал?

– Я с Бироном не кумился, – ответил тот. – И не фискал я вовсе.

– А кто ты есть? – спросил солдат.

– Я солдат полка ингерманладского абшидованный (отставной) по ранению. И доносами не промышляю.

– Не промышляешь, стало быть? А коли я тебе зубы выбью?

– А коли я тебе?

Началась драка. Дрались двое на двое и расквасили друг другу носы. После этого солдаты выпили вместе. И сели за один стол. Драка перешла в совместное распитие водки и поедание закусок.

– А коли он не фискал, то честный солдат! Он солдат и я солдат. Выпьем.

Выпили.

– Я противу Бирона стою. Пусть принц Антон будет при мальце-императоре.

– И-то правда.

– Принц Антон? Да ты что? Ты знаешь, что сей Антошка обещался всех русских генералов в Неву покидать? А нам немчуру поставить? Ведаешь про то? Дурак!

– Откель знаешь?

– Да твой Антон Остермана слушает. А когда Остерман русского жалел?

– А по мне все одно, что Бирон, что принц Антон! Хрен редьки не слаще! Матушку Елизавету Петровну надобно на трон сажать!

– Верно! Долой немчуру! Виват Лизавета!

– Да ты не ори так! А то «слова и дела» дождешься.

– Сколь терпеть можно? Русские мы али нет?

– И верно!

Снова выпили. И кричать стали громче. Больше в этой компании ничего не опасались. Они готовы были бросить вызов всему Петербургу…

***

Год 1740, октябрь, 21 дня. Санкт-Петербург.

Тайная розыскных дел канцелярия.

Генерал Андрей Ушаков слушал своего секретаря Ивана Топильского. Тот докладывал, что сегодняшние заарестованные людишки лишь небольшая часть тех, кого следовало взять в железа (арестовать).

– Во всех кабаках Петербурга недовольные говорят во весь голос, ваше превосходительство. Всех не перехватаешь.

– И все против Бирона?

– Нет. И против семейства Брауншвейгского говорят. Мол принц Антон давно продался сам и Россию продал. Видать Либман своих людей в город послал говорить против принца Антона.

– Ты говори, да не заговаривайся, – оборвал его генерал. – Ты против кого говоришь! Либман человек регента!

– И что с того? Вы меня спрашиваете, а я отвечаю. Давеча взяли мы человека, а он имя Либмана назвал и грамотку нам показал. Пришлось его отпустить восвояси.

–И верно сделали, что отпустили. А чего говорил сей человек?

– Ругал принца Антона, да принцессу Анну Леопольдовну. И понял я, что Либман своих людишек по городу разослал, дабы они ненависть черни на семейство Брауншвейгское направили. Остерман же своих людей подговорил противу герцога Бирона толпу подзуживать.

– Да зачем сие? – спросил генерал. – Ведь герцог Бирон регент при малолетнем императоре Иване. А принц Антон отец Ивана. Нельзя им нынче ссориться.

– И я так думаю. Но сии немцы, что пауки в банке, ваше превосходительство.

Ушаков задумался. Будущее было непонятным. Сам Андрей Иванович привык, по-своему, честно выполнять свои обязанности и устои власти государственной охранял. Но вот теперь стало непонятно что есть сия власть, а что враждебно сей власти.

Бирон регент империи и правитель России. Но и принц Антон лицо не последнее. И вице-канцлер Остерман.

– Ты меня слушай, Ваня, – обратился Ушаков к Топильскому. – Мы с тобой разбираться в интригах и коньюктурах придворных не станем. Что будет далее одному богу известно.

– Одно могу сказать, Андрей Иваныч, Бирону долго не усидеть.

– Тихо. И здесь уши Либмана и герцога есть. Али на дыбу захотел?

– На кой мне дыба.

– Вот и помалкивай более, Ваня. А людей, особливо офицеров, что за принцессу Елизавету стоят трогать не стоит.

– Отпускать? – спросил Топильский.

– Не отпускать сразу. Коли «слово и дело» кричали то заарестовывать сих людишек стоит. Но затем выпускать их по-тихому, али давать бежать. Вон недавно сержанта семеновского полка Петьку Шувалова взяли. А он ведь при дворе Елизаветы трется. А коли она завтра императрицей станет? Сей сержант в генерала превратится, али в обер-камергера. Вот и кумекай.

– Пережить бы все сие. Устал я от сего, Андрей Иваныч.

– Что делать, Ваня. Время такое…

***

Год 1740, октябрь, 21 дня. Санкт-Петербург.

В доме у Либмана.

Пьетро Мира и Кульковский пришли в дом банкира уже под вечер. Рожи у них были побитые и несло от них перегаром изрядно. Банкир поморщился и прикрыл нос платком надушенным.

– Ох, и несет от вас.

– Дак задание у нас было такое, пить и гулять, – проговорил Кульковский.

– Русские удивительный народ, – Мира потер подбитый глаз. – Мне никогда их не понять.

– Вы все сделали как надобно? – спросил Либман.

– Да, – ответил Кульковский. – И люди твои, банкир, работают хорошо. Принца Антона скоро станут ругать по всему Петербургу.

– Но и герцога любить больше не станут, – честно признался Мира. – Бирона ругают и обвиняют во всех грехах. Русским надобен тот, кто во всем виноват будет. И они нашли такого человека – Бирона. Принц Антон совсем не того пошиба фигура, Лейба. Он слишком ничтожен. Ему ли тягаться с герцогом Бироном?

– Это ничего, – спокойно сказал Либман. – Русских, иногда, не трудно обмануть. Главное, чтобы принца Антона ненавидели больше, чем Бирона. Народ в России такой что….

Банкир махнул рукой и замолчал. Он хорошо понимал, что Бирон в России не популярен и популярности ему в ближайшее время не достичь, даже если он все свои средства раздаст нищим. И здесь можно было всего лишь найти того, кого стали бы ненавидеть больше герцога. На эту роль подходил принц Антон Брауншвейгский. Да сей молодой принц – ничтожество. Но кто кроме него? Остерман слишком хитер. Такого просто так не подставишь. Миних – фельдмаршал и военный. Его не сделаешь «козлом отпущения», как говорят эти русские. Рейнгольд Левенвольде – не слишком большая фигура. С Бироном его не сравнить.

Если бы немецкая партия при дворе была едина и сплочена! Тогда можно было бы перейти к более решительным действиям. Но Остерман и Миних враги Бирону. Только и думают, как сожрать один другого. Дураки! А еще называют себя умными и просвещенными немцами.

Принцесса Анна Леопольдовна дура набитая. Требует вызвать в Петербург своего любовника графа Линара. Большей ей ничего не надобно. Она слишком ленива дабы править государством. Ей было лень даже причесаться по утрам и одеться. Служанок с юбками, платьями и чулками она гнала прочь и требовала вина и закусок разных, которые поглощала совместно со своей подругой. Она иногда до вечера шаталась по своим покоям в халате.

Покойная императрица была права. Она предвидела все это. Либман тяжело вздохнул.

–Вам стоит продолжать делать то, что вы делали, господа, – сказал банкир Кульковскому и Мире.

–Но я бы хотел заняться …, – начал Мира.

–Нет, Пьетро, – прервал его Либман. – Пока ты станешь делать то, что я говорю. А ты, Кульковский, говорят, продал свой дом в Петербурге?

–Да, – согласился Кульковский. – Может быть, скоро придет такое время, когда мне лучше быть подалее от Петербурга. Ведь все шуты нашей кувыр коллегии разбегаются. Вчера уехали Квасник с Бужениновой. И как уехали. С шиком. В собственной карете с гербами. В паспортах у них имена князя и княгини Голицыных. В Москву поехали. Говорят Буженинова даже имение присмотрела в Подмосковье. Станут жить барами. Балакирев также уехал. Юшкова в Москву подалась. И также в собственной карете и со слугами. Богатая барыня.

–Я тебя не осуждаю, Кульковский. Может быть, и мне скоро придется вернуться в Митаву.

–Если дадут, – проговорил Кульковский.

–Я всегда сумею уехать. Я ведь не герцог и не граф. Я банкир и у меня связи по всей Европе. И при любом государе меня отпустят из России. Тронуть финансиста дело не столь простое. Его легче отпустить восвояси….

***

Год 1740, октябрь, 22 дня. Санкт-Петербург.

В доме у Елизаветы Петровны.

Цесаревна Елизавета Петровна была уже не та, что десять лет назад. Уже тогда она могла получить корону государства Российского, если бы захотела. Но ей лень было бороться за власть, и она гуляла со своими любовниками, не приближаясь к власти.

Елизавета сумела понять за десятилетие царствования Анны Ивановны, что самое её рождение не позволит ей остаться в стороне от дел престольных. Почтенная тетушка Анна весьма желала упечь её в монастырь. А чего ждать от Анны Леопольдовны и от Бирона? Рано или поздно они примутся за неё, ибо видят в ней угрозу. Она дочь Петра Великого и сим все сказано!

Жано Листок требовал быстрых действий и постоянно торопил принцессу.

– Ваше высочество, вы уже упустили время однажды. Не повторяйте ошибок.

– И что ты советуешь? – Елизавета посмотрела на своего медика.

– Вам надобно на трон российский садиться. Вот что я скажу! Чего время тянуть? А то не дай бог поздно будет.

– Нет, – вскричал Петр Шувалов. – Пока действовать рано. Немцы сильны при дворе. И Бирон все-таки регент по слову умершей государыни. Гвардия бурлит, но к перевороту она не готова. Рисковать нельзя.

– Сама о том знаю, – сказала Елизавета. – А ты, Жано, не торопись. Еще рано начинать. Пусть немцы между собой грызутся. Им пока не до нас. Пусть Остерман сам Бирона сбросит. Нам то на руку.

– Все вы разговоры опасные ведете, – проговорил Алексей Разумовский. – Про тайную канцелярию забыли?

– А ты не трясись, Алеша, – ответила ему Елизавета. – Здесь все люди мне верные. Но надобно мне еще в число моих сторонников некую персону привлечь.

– Какую, ваше высочество? – спросил Жано Листок.

– Алексея Бестужева-Рюмина….

****

Год 1740, октябрь, 22 дня. Санкт-Петербург.

Тайная розыскных дел канцелярия.

Генерал Андрей Ушаков совершенно случайно в сей день раскрыл заговор против герцога Бирона. В пыточную его людишки притащили капитана гвардии семеновского полка Егорова Андрюшку. Тот прямо на улице облаял герцога Бирона матерно и заявил нагло, что де герцогу токмо хвосты лошадям в манеже крутить, а не править империей. Тут его сердешного по «слову и делу» и скрутили.

Ушаков велел вздернуть капитана на дыбу и палачи быстро его разоблачили и ловко просунули ноги и руки в петли. И повис сердешный говорливый гвардеец между бревнами.

Генерал начал с ним говорить мягко:

– Ты сейчас просто так висишь, мил человек. А коли прикажу, так мои палачи блоки подернут, и ты растянешься, и кожа твоя в натяжение придет. Смекаешь?

Капитан угрюмо молчал.

– А когда растянут тебя, то и кнут станет с тебя кожу лоскутами рвать. Того не каждый мужик выдержит. А ты, капитан, жидковат. Потому говори мне всю правду с поспешанием.

– Про что ты говоришь? – спросил Егоров Ушакова. – О какой правде? Про то как России на шею Бирона усадили?

– Вот и запел наш петушок. Стало быть, ты не доволен тем, что регентом стал герцог Бирон?

– А кто сим доволен? – огрызнулся капитан. – Царица кобеля своего нам посадила. Нам россиянам на горе.

– А ты, человече, назови недовольных поименно. Кто вместе с тобой заговор противу герцога Бирона готовил? – спросил Ушаков. – Кто слова злонамеренные говорил? Сказывай!

– Не стану я тебе ничего сказывать, дядя.

– Станешь, мил человек, – спокойно произнес Ушаков. – Со мной все говорят. Это они токмо поначалу запираются, а потом говорят. Эй! Петька! Натягивай помалу. Да смотри дабы сей гусь не обомлел сразу.

– Мы дело знаем, – пробормотал плачь, и взялся за блок. Тот заскрипел и Егоров застонал.

Затем второй палач ударил его по спине кнутом, и кожа на теле капитана лопнула. Тот завыл от страшной боли. Затем второй удар последовал и третий.

Ушаков сделал знак прекратить и снова задал вопрос:

– Кто говорил слова злонамеренные противу регента, и противу воли государыни покойной Анны Ивановны?

– Дак, полстолицы про сие говорит! – вскричал Егоров.

–Ты, человече, имена назови. Али еще спину твою кнутом погладить?

– Нет! – взмолился капитан.

Ушаков довольно ухмыльнулся. Он знал, что сей офицерик вида субтильного долго не протянет. Все выложит. Генерал здесь всяких повидал.

– Тогда сказывай!

– В полку у нас почитай все офицеры стоят за Елизавету Петровну. Да и в Преображенском полку такоже за ней и солдаты и офицеры. Никто Бирона видеть регентом не желает.

– Ты назови имена! Тех, кто более всех говорил против регента и что говорил.

– Поручик Яков Ремезов звал полк поднимать и идти во дворец свергать герцога. Капитан Михайло Стебенев такоже. Премьер-майор Иван Рукатов заявил, что Бирону служить не станет и надобно штыком его брюхо поганое проткнуть. Многие говорили, что Анне Леопольдовне не станут служить. Дескать, подстилка она немецкая….

И назвал Егоров еще около 20 фамилий. Ушаков велел писцам все записать и пытку на тот день велел прекратить. Дело дерьмовое выходило. Ежели, по нему аресты начать, то гвардия возмутиться.

Все кроме секретаря покинули помещение. Пытанного офицера такоже утащили. Андрей Иванович повернулся к Топильскому:

–Слыхал?

–Я про сие знал и без сего поручика.

–Знать одно. А сие показания пыточные! Изменные речи у нас противу регента! Да за такие разговоры на плаху бросать надобно. Но время нынче не то, Ваня. И потому сего офицера отпустить надобно. А бумаги пыточные в огонь.

Генерал швырнул листы опросные в камин. Их сразу захватило пламя, и бумага свернулась и принялась гореть, обращаясь в пепел. Не будет дела громкого изменного.

– Все верно, ваше превосходительство, – кивнул Топильский. – Но зачем тогда вы его на допрос поставили? Отчего сразу было не отпустить?

– А то, что его мои люди сюда притащили. И следствие я вынужден был учинить. Отпусти я его сразу – вдруг бы кто донес? Ты всем нашим людям веришь? То-то же! А так я следствие начал.

– Не усидеть Бирону долго в регентах, Андрей Иваныч.

– То я и сам знаю, но может времени у него нам с тобой башки открутить хватит. Так что надобно осторожность соблюдать. Про то помни, Ваня.

– Стало быть, предупреждать герцога про сие вы не станете?

– Не стану. Да и не надобно герцогу моего предупреждения, Ваня. Люди Либмана и лучше моего знают, что на улицах болтают.

Глава 4
Пьетро Мира действует шпагой и кулаками.

Год 1740, октябрь, 23 дня. Санкт-Петербург.

Пьетро Мира видел, как люди из канцелярии тайной пытались схватить на улице какого-то калеку, что ругал власти. Но на его защиту стали русские мужики в армяках и фискалов отогнали. Не бывало подобного, когда Анна Ивановна была жива.

Кульковский хохотнул.

– Видал? Перестали бояться русские тайной канцелярии. Это плохой знак.

– Для кого плохой? Для принца Антона и принцессы Анны Леопольдовны или для герцога Бирона?

– Для всех плохой.

– Думаешь, что мы зря здесь шатаемся и ругаем принца Антона?

– А ты не чувствуешь, Пьетро, что носиться в столичном воздухе? – Кульковский посмотрел в глаза Пьетро. – В воздухе пахнет переворотом. Надобно чтобы Бирон вообще убрал гвардейцев из дворца. Пусть сменит все посты на армейские караулы. Пусть попросит фельдмаршала Миниха про это.

– Ты не веришь и измайловцам?

– Измайловский гвардейский полк был создан при Анне Ивановне. И полк верно служил государыне. Но станет ли он служить Бирону? Вот вопрос.

Мира задумался. Кульковский понимает больше него в русских делах. И, по всей видимости, Бирону стоит прислушаться к его совету.

Они прошли по улице и остановились у дверей трактира «Большая кружка».

–Зайдем? – спросил Миру Кульковский.

–Промочим голо? Пожалуй.

Они повернули к дверям питейного заведения. Но в этот момент рядом с ними остановилась карета. Пьетро едва успел отпрыгнуть в сторону, дабы колеса его на задели.

–Что за черт! – вскричал Мира по-итальянски.

Дверца кареты отворилась, и Пьетро увидел своего врага сеньора Франческо Арайя. Тот нагло улыбался.

–Какая встреча, сеньор Мира! Господин шут!

–Сеньор Арайя? С чего это вы стали столь смелы?

–Я увидел вас и решил поздороваться. А вы мне не рады? Говорят, вы создаете свою капеллу? Решили попробовать себя в музыке, коли ваше шутовство оказалось никому не нужным?

–А вам-то какое дело до этого? – строго спросил Пьетро.

–Просто так интересуюсь. Вы ведь начинали в моей капелле, сеньор. Но показать себя не смогли. И скатились до шутовства.

Пьетро понял капельмейстера. Он знал, что Арайя был принят при дворе Анны Леопольдовны и был обласкан принцессой и её мужем. С того и эта его наглость. И, стало быть, там наметились некие перемены. Они Бирона бояться перестали. А сие говорило о заговоре против герцога.

–Вы, сеньор, слишком много себе позволяете, – вмешался в разговор Кульковский.

–Ах, и вы здесь, сеньор шут. И таком же рванье, как и сеньор Мира. С чего это вы так вырядились?

Мира схватился рукой за дверцу кареты. Арайя пытался столкнуть его руку, но не смог.

–А не подрать ли нам роскошный камзол сеньора капельмейстера? – Пьетро повернулся к Кульковскому.

–А почему нет? – согласился Кульковский. – Он ведь позавидовал нашим с тобой лохмотьям. Так давай организуем ему такие же.

–Вы что? Что задумали?

Кучер кареты Арайя замахнулся на Кульковского кнутом:

–Не балуй!

Кульковский вытащил пистоль и показал мужику:

–Слушай меня, дядя, сиди тихо и не встревай!

–Верно! Ешь пирог с грибами и держи язык за зубами, дядя! – подсказал кучеру Мира.

Мужик опустил кнут. Пьетро обоими руками схватил сеньора Франческо за кафтан и выдернул из кареты. Тот выпал прямо в грязную лужу. Полы его малинового бархатного с золотым галуном кафтана покрылись грязью.

Пьетро приподнял Арайя и ударил его кулаком в лицо. Арайя снова упал в грязь. Его белый парик свалился в лужу. На лице у капельмейстера под левым глазом сразу появился синяк.

–Сеньор Мира! – заорал капельмейстер. – Вы за сие ответите!

–Перед кем? – Кульковский пнул Арайя ногой. – Перед кем мы станем отвечать?

–Я придворный капельмейстер!

–Нам сие известно! – Петро снова приподнял сеньора Франческо и бросил его в грязь. – Вот и ваш кафтан стал грязным и драным, сеньор! А вы еще насмехались над нами. И не стоит вам быть столь смелым. Или вы забыли, что герцог Бирон регент империи?

–Нет, – пробормотал «раздавленный» Арайя. – Не забыл. Но вы не позабудьте, сеньор Мира, что придет и мое время. Я вам отомщу!

Вокруг них собрались люди и наблюдали за странным происшествием. Двое оборванных солдат среди бела дня били богато одетого господина. Такое на улицах Петербурга встречалось не часто.

К ним подошли два полицейских чина.

–В чем дело? – пробасил один из них.

–Арестуйте этих людей! – заорал Арайя, увидев поддержку. – Это преступники!

–Кто такие? – второй полицейский схватил Пьетро за руку.

Но бывший шут оттолкнул полицейского от себя. Тот пытался взяться за оружие, но Пьетро не дал ему этого сделать. Он снова взмахнул кулаком. Полицейский плюхнулся в грязь радом с капельмейстером.

Второй полицейский выхватил шпагу и пытался сделать выпад, но Кульковский отбил его клинок тростью. Сеньор Арайя выбрался из грязи и стал орать:

– Хватайте преступников! Помогите полиции! Чего вы стоите?! Хватайте!

Пьетро подскочил к нему и снова свалил его кулаком в грязь:

– Заткни глотку!

Кульковский тем временем выбил шпагу у полицейского и отбросил её в сторону.

– Уходим, друг! – позвал он Пьетро.

И шуты бросились бежать. Выпить в этом кабаке не удастся. Ну да кабаков да трактиров в столице империи хватало…

***

Год 1740, октябрь, 23 дня. Санкт-Петербург.

У герцога.

Герцог Бирон лично разбирал жалобы, поступившие в его канцелярию, зная, что секретари не отнесутся к сему делу с должным вниманием. К нему вошел Пьетро Мира.

Он уже успел переодеться в добротный серый кафтан с серебряным позументом.

Герцог посмотрел на своего друга и понял по лицу, что у того что-то произошло.

– Ты чего так светишься? – спросил герцог.

– Слишком много приключений в моей жизни появилось, Эрнест. И все это благодаря моей службе тебе.

– Тебе надоело шататься по улицам? – спросил герцог.

– Не в том дело, Эрнест. Сегодня со мной и с Кульковским произошел странный случай.

И Пьетро рассказал герцогу о том, что произошло между ним и Франческо Арайя. Бирона это насторожило.

– И он вот так открыто все тебе высказал?

– В том-то и дело. Я был удивлен его смелости, Эрнест. Ведь Арайя трус. С чего ему быть столь смелым?

– Не знаю, Пьетро. Стоит все это рассказать Либману. Я здесь уже два часа сижу над жалобами и пытаюсь разобрать всей по справедливости. Но вот кто сие оценит? Неужели против меня что-то снова замышляют?

– Кульковский советует тебе сменить все караулы во дворце на армейские.

– Они не желают даже дать мне шанса! – вскричал Бирон. – Может, я стану лучше, чем прежние их правители! Почему они не дают мне показать себя? Неужели Анна была права? Она советовала мне покинуть Россию и уехать в Курляндию.

– Не знаю, Эрнест. Мне нечего тебе сказать. Но тебе стоит быть осторожным. Хочешь, я останусь во дворце подле тебя?

– А что ты сможешь изменить? – спросил Бирон.

– Шпага друга лучше, чем ничего.

– Это так, Пьетро, но я не хочу подвергать тебя опасности. Если что-то случиться, и ты будешь здесь, то пострадаешь вместе со мной. А так о тебе могут и не вспомнить, и ты спокойно покинешь Россию.

– Эрнест, тебе стоит подумать о жене и дестях. Что будет с ними?

– Они разделят мою судьбу.

Бирон снял со своего пальца драгоценный перстень и подал его Мире.

– Возьми. Это может тебе пригодиться. Это подарок Анны. Жалко если пропадет.

– Эрнест…

– Бери, бери. Я хочу тебе это подарить. Мне кажется, что этот перстень сослужит тебе хорошую службу.

– Ты словно прощаешься со мной.

– Кто знает, что будет с нами завтра, Пьетро.

Если бы Пьетро Мира мог знать, что слова герцога Бирона оказалась пророческими. В следующий раз они встретятся только спустя много лет уже стариками….

***

Год 1740, октябрь, 23 дня. Санкт-Петербург.

В покоях у Брайншвейгского семейства.

Герцог Бирон в сопровождении свиты из курляндских дворян явился в покои к Анне Леопольдовне. Дворяне в плащах с гербами Курляндии гремели шпагами, и вид имели решительный.

– Вы? – принц вскочил на ноги, увидев Бирона.

– Да, это я. И я пришел поставить вас на место! И вас принц, и вас, принцесса!

– Что? – Анна поднялась на ноги и стул, на котором она сидела, опрокинулся.

–Вы забыли, кто вы есть такие?! – закроила герцог. – Недоумки плюгавые! Вам ли помышлять о власти государственной? Кто вам сказал, что вы сумете править такой страной как Россия?

Семейство Брауншвейгское притихло. Они подумали, что Бирон пришел их арестовать.

–Остерман стал к вам часто таскаться? Вы ему верите? Так?!

Принц и принцесса опустил головы.

–Я вас в порошок сотру, коли еще что о вас услышу! Сидите тихо в своих норах! И не дай вам бог еще раз хоть пикнуть! И я тебя, принц, из России вышвырну как кота плюгавого! А ты, – Бирон повернулся к Анне, – про графа Линара и думать забудь! А с Остерманом я разберусь! Более он к вам таскаться не станет!

Бирон резко повернулся, пнул сапогом собачку Анны Леопольдовны, и вышел из покоев. За ним последовали курлядцы. Молодую чету он напугал…

***

Год 1740 ноябрь, 8 дня. Санкт-Петербург.

Фельдмаршал действует.

Фельдмаршал Бурхард Христофор Миних в сопровождении своего адъютанта полковника Манштейна вечером 8 ноября 1740 года во главе роты солдат Ижорского пехотного полка всего с одним офицером двинулся к дворцу регента империи Российской.

Никто от фельдмаршала сего не ожидал. Пока напуганный до смерти Остерман думал о том, как устранить Бирона от власти, Миних стал действовать. Он никому кроме Манштейна о своих планах не сказал. Солдаты и капитан покорно шли за фельдмаршалом, не зная куда он ведет их. И только у самого дворца Миних остановил их и сказал:

–Ребята, вы знаете, куда я вас привел? Это дворец, где живет сейчас герцог Бирон. Его называют правителем России. Перед ним трепещут и ему кланяются до земли. Так делают многие, но так не делает фельдмаршал Миних! Я пришел сюда его арестовать! И привел сюда вас! Что скажете?

–Ура фельдмаршал! – заорал капитан.

–Ура! – подхватили солдаты.

–Веди нас!

–Умрем за тебя!

–Веди нас!

Солдаты обрадовались. Они были готовы сделать то, что предложил фельдмаршал. Давно в казармах говорили – стоит Елизавету на трон посадить. Миних знал о сих разговорах. И потому сейчас токмо про свержение Бирона сказал. О том, кому править после сего события он умолчал.

И они пошли во дворец. Караулы во дворце узнавали фельдмаршала и, узнав, зачем он пришел, присоединялись к нему. Защищать Бирона никто не захотел. Власть светлейшего герцога Курляндии, Лифляндии и Семигалии кончилась. Императрица Анна Ивановна была права, Эрнесту стоило ехать в Митаву и сидеть там тихо.

В приемной Бирона было двое курляндцев. Они вскочили и схватились за оружие. Но солдаты быстро их скрутили и изрядно помяли. Миних приказал их не убивать.

–Лишней крови не нужно. Коли надобно будет, им потом головы оттяпают на плахе.

Миних, Манштейн и солдаты вошли в спальню герцога. Кровать Бирона стояла посреди комнаты. Герцог крепко спал под расшитым балдахином желтого атласа, на котором были гербы курлядского герцогства.

Балдахин был сорван штыками. Бирона подняли с постели. Миних сдернул с него одеяло и произнес:

– Проснитесь, герцог.

– Что? – тот сел на кровати.

– Ваше время кончилось. Вы более не регент.

– Миних? – удивленно произнес Бирон. – Вы здесь? От чьего имени? Неужели Брауншвейгские полудурки решили на такое?

– Нет, герцог. На это решился Бурхард Христофор Миних. И со мной всего лишь два офицера – полковник и капитан. С сотней солдат я пришел тебя арестовать.

Бирон свесил ноги с кровати.

– Так просто? – прошептал он.

– Да, герцог. Твоя власть не была прочной. И теперь я сделаю правительницей Анну Леопольдовну.

Бирон засмеялся:

– Анну? Но она не способна править, Миних. И ты станешь за её спиной? Так?

– Ты прав, герцог. Теперь пришло мое время.

Бирон с горечью усмехнулся.

– Ты позволишь мне одеться, фельдмаршал?

– Да. Одевайся. Но в нашем присутствии, герцог.

Бирон быстро одел штаны. Снял кружевную ночную рубашку и, скомкав её, отшвырнул в сторону. Затем в комнату влетел камердинер, растолкав солдат, и помог своему господину одеть рубаху, камзол и кафтан.

–Куда меня поведут? – спросил Бирон.

–В Шлиссельбург. Там для тебя уже подготовили камеру. И там, герцог, ты станешь ждать справедливого суда Анны Леопольдовны.

Бирон снова усмехнулся. «Справедливого суда». Он понимал, чего дождется от новой правительницы России.

– А что будет с моей женой?

– Я арестую и герцогиню Бирон. Она будет дожидаться приговора в частном доме совместно с вашими детьми, герцог.

Бирона увели. Миних приказал Манштейну:

– Отправляйся арестовать братьев Бирона! Затем взять под стражу Бестужева-Рюмина и генерала Бисмарка. От этих господ можно ждать неприятных сюрпризов. В казематах Шлиссельбурга им будет хорошо.

– Все исполню! К утру все ваши враги будут в крепости!

– А я иду к принцессе Анне сообщить ей новость….

***

Миних не церемонился на половине принцессы. Правда, к ней он вошел без солдат один.

Анна Леопольдовна страшно испугалась, увидев Миниха. Она подумала, что он явился по приказу Бирона арестовать её. Но Миних преклонил колено и произнес:

– Ваше высочество! Вы отныне регентша империи Российской!

– Что? – не поняла Анна Леопольдовна. – Что вы сказали, фельдмаршал?

– Вы отныне регентша империи Российской, как мать нового императора!

– А что же герцог Бирон? – с тревогой спросила Анна.

– Герцог Бирон мною только что арестован и его уже везут в Шлиссельбург, где он станет дожидаться вашего суда!

– Вы арестовали герцога Бирона? – пролепетала принцесса.

– Так точно, ваше высочество. От вашего имени я арестовал Бирона! И империя теперь в вашей власти! И у меня есть первая просьба к моей повелительнице.

– Говорите, фельдмаршал. Я исполню любую вашу просьбу, – проговорила Анна Леопольдовна.

– Я желаю быть при вас вашим первым министром.

– Вы мой первый министр, фельдмаршал! – произнесла принцесса Анна.

Регентство Эрнеста Иоганна Бирона закончилось. Он оказался в истории государства Российского «халифом на час». Его правление продолжалось 22 дня…

Глава 5
Пьетро Мира арестован.

Переворот фельдмаршала Миниха удивил многих. Герцог Бирон пал, и никто не вступился за него. Анна Леопольдовна присвоила себе титул «императорского высочества» и теперь никто не мог помешать ей вызвать в Петербург графа Линара. Миних стал первым министром при её высочестве. Манштейн получил генеральский чин и богатые поместья в России. Принц Антон Брауншвейгский стал генералиссимусом, не выиграв ни одного сражения. Рейнгольд Левенвольде получил 50 тысяч рублей на покрытие долгов из сумм, изъятых у герцога Бирона. Граф Остерман стал генерал-адмиралом.

Но борьба придворных группировок на сем не кончилась. Сначала Остерман и Бирон объединились против Волынского. Затем Остерман и Миних выступили против Бирона. И вот в схватке за власть сошлись Миних и Остерман. Уступать не желал никто. Остерман желал править Россией и спрашивал, зачем ему белый мундир генерал-адмирала? Он совершенно ничего не понимал во флотских делах. Но фельдмаршал Миних также желал единолично править империей, и Остерман был ему не нужен. «Пусть довольствуется тем, что я дал ему, – гордо говорил он. – А не то в отставку».

***

Год 1740, ноябрь, 14-го дня. Санкт-Петербург.

Пьетро Мира.

К дому Пьетро подкатила закрытая карета. Мария увидела её в окно. Она окликнула Миру:

– Это люди из тайной канцелярии!

Мира даже не поднялся с дивана. Он знал, что за ним придут. Сеньор Франческо Арайя вошел в фавор при дворе Анны Леопольдовны и сего следовало ожидать.

– Пьетро!

– Они пришли за мной, Мария. Тебе ничего не грозит.

– Я говорила тебе, что нам нужно бежать! Но ты уперся! А мы бы могли уже быть далеко!

– Но мои деньги, 100 тысяч рублей! Они в Митаве в банке Либмана. А Либман здесь в Петербурге под домашним арестом. Я должен был с ним встретиться. Без его записки я не могу получить своего золота.

– Но у тебя же есть немного денег. Нам бы хватило.

– Что? Ты сошла с ума? Я столько сделал, дабы составить себе состояние. И теперь уехать без ничего? На радость сеньору Арайе? Ну, нет! Сего не будет.

– Но твоя жизнь в опасности!

– Я не уеду без того, что заработал, Мария.

– Они тебя заберут!

Пьетро снял с пальца драгоценный перстень, подарок Бирона, и спрятал его в потайной карман штанов.

– Но что мне делать? – Мария Дорио заломила руки.

– Я спрятал в известном тебе месте в подвале моего дома 12 тысяч рублей серебром. Они твои. Если желаешь, можешь бежать из России, Мария.

– А ты? – всхлипнула она.

– Я не знаю, что со мной будет завтра.

– Но я хочу тебе помочь.

– Потом, Мария. Покинь сию комнату. Уйди в спальню. Уйди. Я не хочу, чтобы они тебя увидели. Слышишь? Они уже поднимаются по лестнице. Уходи.

– Но, Пьетро…

– Мария. Торопись.

Женщина вышла, и двери за ней закрылись. Она ушла через спальни. Со стороны коридора стучали тяжелые сапоги. В комнату вошли трое. Впереди был секретарь генерала Ушакова Иван Топильский.

– Господин Пьетро Мира? – спросил он.

– Меня хорошо знали при дворе Анны Ивановны. Вы разве не бывали при дворе? – нагло спросил Топильского Пьетро.

– Вы, сударь, не поняли, кто к вам пришел? Я из тайной канцелярии. И я привык задавать вопросы. Стало быть, вы и есть Пьетро Мира, бывший шут?

– Да, это я. Меня также называли при дворе именами Адамка, Адам Иваныч, Педрилло.

– Вы состояли в дружбе с государственным преступником Бироном?

– Вы имеет в виду герцога Курдяндии, Лифляндии и Семигалии?

– Именно так, сударь! Разве я недостаточно четко произнес имя «Бирон»?

– Герцог Бирон мой друг. Но с каких пор он стал государственным преступником? И с чего вы назвали его просто Бироном? Он что лишен герцогской короны?

– Ваш Бирон сидит в камере в Шлиссельбурге. И уже назначены судьи для разбирательства его дела.

– Но разве его лишили титула герцога?

– Нет. Пока он герцог Курляндии. Но кончит ваш герцог на плахе.

– Казнить владетельного герцога не столь просто. Что скажут в Европе, если в России бросят на плаху герцога и вассала короля Речи Посполитой?

– Вы много говорите, господин шут!

– Что вам угодно от меня, господин из тайной канцелярии?

– Вы арестованы, – произнес Топильский.

– Я? – Пьетро сделал вид, что удивлен. – Но я не подданный России. Я итальянец.

– Разберемся. Прошу вас следовать за мной.

Пьетро накинул простой серый кафтан и последовал за людьми из тайной канцелярии.

Внизу он принял из рук слуги плащ и шляпу.

– Сей дом приказано отобрать у вас, сударь. Я вам не сказал? – спросил Топильский.

– Я это понял и без ваших слов. Так в вашей стране делают всегда. Я ведь помню когда арестовали кабинет-министра Волынского, все его имущество забрали. А сей дом – подарок императрицы.

Пьетро отвезли в подвалы к Ушакову и там сразу поставили к допросу. Но вздергивать его на дыбу не стали. Все-таки он был иностранцем, и Ушаков не рискнул подвергнуть его допросу с пристрастием….

***

Генерал Ушаков стал задавать Пьетро вопросы:

– Ты состоял в дружбе с Бироном?

– Да, – честно ответил Пьетро. – Скажу более. Я не только состоял в дружбе с герцогом Бироном. Но и сейчас являюсь другом герцога. А сие разве преступление?

– Ты, мил человек, не ершись. Я ведь с тобой покуда, по-доброму, разговариваю.

– Но я разве в чем-то виноват? В чем меня обвиняют? Отчего я арестован? Я служил в придворной кувыр-коллегии шутом. Сие есть преступление?

– Ты учинил разбой на улицах столицы и почтенного человека избил совместно с иным шутом, коего Кульковским кличут. И тот Кульковский ныне в бегах пребывает.

– Вы говорите про сеньора Франческо Арайя?

– Сеньор Франческо Арайя есть подданный Российской империи. Он капельмейстер при дворе ея императорского высочества правительницы Анны Леопольдовны. И за разбой, и за побои ты ответить должен.

– Сие все, в чем меня обвиняют?

– А тебе сего мало? Али думаешь, что ты персона знатная и великая? Дак я в сем подвале много кого повидал. И иноземцы разные здесь живот свои кончали.

– Но я не скрываю, что избил капельмейстера Арайю!

– А по чьему наущению ты сие сделал, и не было ли в том умысла противу правительницы нашей Анны Леопольдовны?

–А какое отношение имеет правительница к сеньору Арайя? – спросил Пьетро. – Разве сеньор Арайя уже министр империи?

–Ты говори толком, подбивал ли тебя герцог Бирон действовать противу правительницы империи Российской?

–Герцог Бирон был регентом империи по воле покойной императрицы Анны Иоанновны! Какой же здесь может быть злой умысел?

***

Пьетро Мира просидел в подвалах тайной канцелярии три дня, а затем его отправили в Шлиссельбург. Ушаков его пытать не стал, ибо измены государственной за сим шутом не было. А про то, что он побил капельмейстера Арайю, так разве это преступление? Он и ранее при весёлом дворе Анны Ивановны не единожды с ним сталкивался, и окромя смеха то ничего не вызывало. Мало ли на Руси кто кому морду разбил.

Напугать же шута Ушаков не смог и потому далее возиться с ним не пожелал. Пусть сам Остерман решает, как с ним быть….

***

Год 1740, ноябрь, 17-го дня. Санкт-Петербург.

Генерал Ушаков у Остермана.

Начальник тайной канцелярии нашел вице-канцлера Остермана у Анны Леопольдовны. Тот теперь часто посещал правительницу и постоянно чернил Миниха. Говорил, что де ведет фельдмаршал империю к гибели и без него, без Остермана, все рухнет. Анна Леопольдовна его слушала, но Миниха боялась, и делать ничего против фельдмаршала не желала.

Ушаков кивнул Остерману и тот подошел к нему.

– Андрей Иванович? Вы здесь? – спросил Остерман.

– Пришлось прийти. Хотя я не желаю дабы Миних увидел меня с вами. Он все же теперь первый министр.

– Фельдмаршала здесь нет.

– Но ему могут донести.

– Что вы хотите, генерал?

– Я шута по вашему приказу арестовал. И в Шлиссельбург его отправил. Но на кой он вам сдался, не могу понять?

– Сей шут у нас не беден. Да и Бирону он друг. А Бирон под судом. Сколь денег в дому его нашли? – спросил Остерман.

– Рублей сто не более. Он мне на допросе сказал, что все деньги его в банках европейских пребывают. У Либмана надобно деньги спрашивать.

– Умен больно, генерал. У Либмана, – махнул рукой Остерман. – Либман банкир и все деньги его не здесь. И нам их не взять. Это тебе не Россия. Сей еврей хитер, и отпускать его придется. А шут в Шлиссельбурге?

– Да.

– Пусть посидит в каземате сыром рядом со своим герцогом. Он мне все отдаст. Сам. У него не менее ста тыщ имеется. А там посмотрим, что с ним делать.

Остермана сейчас больше волновал не шут, и даже не его хозяин Бирон. Его волновал фельдмаршал Миних. С остальными он сумет посчитаться потом…

***

Год 1740, ноябрь, 18-го дня. Санкт-Петербург.

Миних за работой.

Фельдмаршал забрал себе власть не только над армией, но и все дела иностранные. Он с солдатский прямолинейностью разговаривал с дипломатами, и стучал кулаком по столу. Послу Венскому он заявил:

– Ваш император Карл VI умер. У власти дочь его Мария-Трезия. И в России вы перемены наблюдаете. Я вам более не пособник! Хватит Остермановщины!

– Что вы хотите сказать, фельдмаршал? – австрийский посол побледнел как полотно.

– Токмо то, что Россия более ваши проблемы решать не станет! Мало вы нас передавали? Вы у меня победу над турками украли! Я мог бы и Константинополь занять! А Австрия предала меня тогда! И того я вам не забуду!

– Это значит разрыв отношений с моей императрицей? – спросил посол. – Разрыв между Петербургом и Веной?

– Про то я вам скажу позже! А пока ждите!

– Господин Миних! Я посол Австрии. И представляю сейчас не себя лично!

– Про сие я не позабыл! Но и вы помните, что политикой империи Российской правит более не Остерман. Так и скажите своей императрице!

Миних указал послу Австрии на двери….

***

Посол отправился к Остерману, но вице-канцлер и новоиспеченный генерал-адмирал, только руками развел. Его от дел иностранных отрешили.

– Но моей императрице нужна ваша помощь как никогда, граф. Вы ведь знаете, что за обстановка сложилась. Над Веной нависли тучи! Молодой король Пруссии готовит войну!

– Но что я могу сделать? Вы подумайте сами. Миних забрал себе всю власть! И я принимаю меры, дабы отстранить эту грубую скотину ольденбургскую от управления делами империи Российской. Но пока у меня ничего не получается. Анна Леопольдовна его боится. Он рушит все, что создано мною за долгие годы. Думаете мне, маркиз, то приятно видеть?

Остерман закрыл лицо руками…

***

Миних через Манштейна узнал, что венский дипломат сразу от него поперся к Остерману, и сам поехал во дворец Анны Леопольдовны. Он им покажет кто в доме хозяин.

Фельдмаршал без стука ворвался в покои принца Антона и прокричал:

– Где эта венская лиса?

– Вы что фельдмаршал? – как ошпаренный подскочил с кресла новоиспеченный генералиссимус.

Рядом с ним сидел его брат принц Людвиг Брауншвейгский. Он также поднялся при виде фельдмаршала.

– Посол Вены притащился сюда жаловаться на меня? Остерману?

– Я не видел венского посла сегодня, фельдмаршал, – честно сознался принц Антон.

– И я не видел, – сказал принц Людвиг.

– Стало быть, он у принцессы Анны Леопольдовны. И там же я найду генерал-адмирала Остермана. Он любит утирать венцам сопли. Ну да я ему покажу!

Миних ушел, оставив принцев, причем он громко хлюпнул дверью, не дав закрыть её створки лакеям.

– Он несносен, брат, – принц Людвиг посмотрел на Антона.

– Я это вижу, брат мой. Но что я могу сделать? Я генералиссимус только благодаря ему. Если бы не он, то нами бы помыкал герцог Бирон.

– Но он желает поломать отношения Петербурга с Веной, брат. А Марии-Терезии как раз сейчас нужна поддержка России.

– Оставь, Людвиг, какое нам с тобой дело до Марии-Терезии? Пусть сама выкручивается. Стану я думать о ней. Мы теперь живем в России, и с ней нам стоит связать наше будущее.

– А вы не думаете, брат, что нам придется вернулся в Австрию? – спросил брата Людвиг.

– С чего это? Я отец русского императора…

***

Миних влетел в покои правительницы и небрежно поклонился.

– Ваше императорское высочество, – он приблизился к Анне Леопольдовне. – Не я ли дал вам все, что вы желаете, и не я ли избавил вас от Бирона?

– Что случилось, фельдмаршал? – спросила обескураженная его поведением принцесса.

– Я указал венскому послу его место, но он притащился к вам. Или я уже не первый министр?

Анна посмотрела на Остермана и на посла Австрии. Тот был бледен как полотно.

Остерман заговорил:

– Я все еще вице-канцлер империи, фельдмаршал. И я руководил внешней политикой России в течение долгого времени. И ваш разрыв с Австрией может привести…

– Я не нуждаюсь в ваших советах, генерал-адмирал, – прервал его Миних. – Время, когда вы руководили внешней политикой России прошло навсегда. Теперь я стану ей руководить. Я поверну корабль империи Российской от Австрии к Пруссии. Молодой король Фридрих II станет нашим хорошим союзником в делах европейских.

– Следует ли мне понимать сие заявление как разрыв отношений с моей императрицей? – спросил австриец. – Фридрих II грозит нам войной и если Россия выступает на стороне Пруссии…

– Ты погоди, Бурхард Христофорович! – вмешалась Анна Леопольдовна. – Такие вопросы так не решаются. Все же дела государственные. России новые войны не надобны. Ты хоть и первый министр, но не император России. А ты, посол, не горячись. Скажи ему, Андрей Иванович.

– Я получил право говорить от имени империи, ваше императорское высочество! – вскричал Миних.

– Дак никто тебя того права и не лишает, фельдмаршал, – испугалась Анна Леопольдовна. – Но про дела важные подумать надобно сначала.

– Хорошо! – согласился Миних. – Я подумаю про сие!

Инцидент был на время исчерпан. Но прямолинейность Миниха не понравилась никому. Многие дипломаты осудили его. Шведский посол барон Нолькен во всем поддержал посла Австрии. И даже пригрозил покинуть Петербург. Остерман заголосил, что Миних толкает империю к катастрофе…

***

Год 1740, ноябрь, 22-го дня. Шлисельбург.

Остерман и Бирон.

Генерал-адмирал Остерман прибыл в Шлиссельбург и потребовал именем регентши Анны Леопольдовны свидания с герцогом Бироном. Его тут же отвели в камеру, где содержался свергнутый регент и фаворит покойной императрицы.

Бирон был удивлен визиту. Он поднялся со своей простой кровати и церемонно поклонился вице-канцлеру.

– Как? Я вижу вас, граф? Здесь? Вы решили разделить мое заточение? – спросил Бирон по-немецки.

– Нет, герцог. Сидеть с вами в Шлиссельбурге я не намерен.

– Тогда зачем вы здесь, граф? Я ведь более не фигура в большой политической игре. Что вам нужно?

– Не предложите сесть, герцог?

– Садитесь.

Бирон с усмешкой указал Остерману на простой табурет. Тот тяжело опустился на него, и старое дерево заскрипело.

– Итак, что вам нужно, Остерман? – спросил герцог Бирон. – Вы ведь не жалеть меня пришли.

– Но не я заточил вас сюда, герцог. С чего вам обижаться на меня? Вас арестовал фельдмаршал Миних.

– Но вы, как могли способствовали моему падению, граф. И вас радует то, что я более не регент. Разве не так, Остерман?

– Может и так. Но у вас есть шанс отомстить Миниху. И я вам сей шанс принес. Вы ведь воспользуетесь им, герцог?

Бирон внимательно посмотрел на Остермана. Что нужно этому старому проходимцу? Если он пришел к нему, к узнику, то, стало быть, у них с Минихом вышла размолвка по поводу власти.

– Миних стал вам поперек дороги? Так? А с чего мне помогать вам, Остерман? Меня упрятали в крепость и по моему делу уже судьи собраны. Ничего хорошего мне ждать не приходиться.

– Вы же умный человек, герцог. И хорошо понимаете, что судьи вас только приговорят к смерти, но казнить вас никто не посмеет. Вы герцог Курляндии и русские не поднимут руку на вас. Мнение Европы им не безразлично.

– Правительница заменит мне казнь на тюрьму? – спросил Бирон.

– На ссылку, герцог. Миних добивается дабы вас отправили подалее в городок Пелым в Сибири. Но я, если вы мне поможете, добьюсь дабы вас перевели в Ярославль.

– В Ярославль?

– Да. Там у вас будет комфортный большой дом и достойное вашего титула содержание.

– Надолго меня туда отправят?

– На несколько лет. А затем вы уедете в Митаву со всем своим семейством. Я помогу вам добиться снятия ссылки.

– И что я должен сделать за это?

– Вот это деловой разговор, герцог. Дело в том, что Миних, свергнув вас, захватил власть и вмешивается в политику. Для меня он хуже вас, герцог. Вы действовали более осмотрительно. А Миних совершенно не управляем. Он одним движением надумал разорвать союз с Австрией. И Швеция из-за этого уже грозит нам войной. Он словно забыл, что шведский флот уже завтра может подойти к Петербургу.

– Понятно, граф. И что я могу сделать для вас?

– Напугать правительницу России Анну Леопольдовну. Пусть она боится Миниха. Я много раз уже говорил ей о том, кто такой фельдмаршал. Но она боится власти и считает, что за Минихом она как за стеной. Ей бы только танцевать и развлекаться.

– И я должен напугать её тем, что Миних пойдет и против неё и не остановиться перед кровью? – Бирон все понял. Остерман задумал вот таким способом свалить фельдмаршала.

– Вы поняли правильно, герцог. Анна должна от вас услышать, что Миних способен свергнуть её и её мужа, и сам стать регентом при малолетнем императоре. Больше того, она должна знать, что он способен её убить! Именно этого мне и нужно. Вы согласны мне помочь?

– А почему нет, граф? Но вы исполните все, что обещали не за это?

– Слово Остермана.

– Тогда прикажите протопить сие помещение. А то здесь весьма холодно. Особенно ночами.

– Сегодня же у вас будет тепло, герцог…

***

Год 1740, ноябрь, 22-го дня. Шлисельбург.

Пьетро Мира.

Пьетро сидел в крепости совсем рядом с герцогом Бироном, но тот так и не узнал про это. И в тот же день, когда Остерман посетил герцога, бывшего шута посетила Мария Дорио.

Пьетро Мира был удивлен, когда увидел женщину на пороге каземата.

– Пьетро! – она бросилась на шею Мире.

Тот крепко обнял её.

– Тебя пустили ко мне? Ничего не могу понять!

– Они дали мне час. Потом я вынуждена буду покинуть тебя.

– Ты сказала они? Кто они, Мария?

– Люди Остермана. Они согласны отпустить тебя из России, но только если ты отдашь им 100 тысяч заработанные при дворе императрицы! Пьетро! У меня есть твои 12 тысяч. И мои 6 тысяч. Нам этого хватит. Отдай им деньги, что лежат в банке у Либмана. Прошу тебя!

– Отдать? – Мира засмеялся. – Это деньги, заработанные мною благодаря моему уму. Я не отдам им ни одной монеты, Мария.

– Но тогда тебя ждет каземат в Шлиссельбурге до конца твоих дней. Ты не знаешь этих русских! Им плевать на то, что ты итальянец. Да и ты подданный какого государства в Италии?

– Где я только не жил, Мария. И в Парме, и в Неаполе, и в Милане. Но слово пармского государя не слышно в Петербурге. Они даже не знают где это мелкое государство. Посол короля Неаполитанского есть в Петербурге, но какое ему дело до меня? Кто я для него? Я для всех никто. И единственное что у меня есть это деньги! И они хотят меня их лишить.

– Пьетро! – Мария заплакала. – Я не желаю, чтобы тебя убили или держали здесь. Уедем!

– Я не одам им ничего. Так что уезжай одна. Пока Арайя до тебя не добрался.

– Арайя в большой силе теперь. Он может тебе навредить. Думаешь, он тебе простит?

– А я и не нуждаюсь в его прощении, Мария. Но хватит о них. У нас мало времени.

– Пьетро…

Он не дал ей больше говорить и подхватил на руки и понес к своей деревянной кровати….

***

Год 1740, ноябрь, 23-го дня. Санкт-Петербург.

Остерман и сеньор Франческо Арайя.

Андрей Иванович Остерман был человеком образованным и умным, говорил на языках разных: немецком, итальянском, французском, голландском, английском, латинском, русском. Того у него никто отнять не мог. Некогда он учился в университете Йенском, но вынужден был покинуть учение из-за дуэли.

Остерман состоял на службе русской с года 1703-го. Начал он служить еще при Петре Великом, и был отмечен государем за ум и быстро стал подниматься по лестнице служебной империи Российской. Он женился на русской женщине из знатного рода и получил от Петра титул барона, за заключение выгодного для России Ништадтского мира. Затем при Анне Ивановне был пожалован титулом графа и стал вице-канцлером.

Андрей Иванович хоть и был умен и хитер, но был жаден. Про таких говорят, что за копейку удавиться. Слухи о его жадности ходили по Москве и по Петербургу. Да и в Европе про сие знали. Деньги были слабым местом Остермана.

Сейчас он хотел заполучить деньги шута Педрилло. И был готов сделать для этого все. Мария Дорио, через которую он действовал не смогла ему помочь. Шут уперся и не хотел отдавать того, что лежало в банке у Либмана. Вчера сам проклятый еврей Лейба, уже выпущенный из-под ареста, нагло ухмылялся, глядя на него. Прижать его было нельзя. У него связи со всеми европейскими банками и за него просил сам посол Австрии.

Банкир заявил Остерману, что средства Пьетро Мира имеет право получить только Пьетро Мира. Ибо никаких преступлений он противу государства Российского не совершил. А что до того, что покровительствовал ему герцог Бирон, так он многим оказывал поддержку.

Остерман решил действовать через сеньора Франческо, капельмейстера придворного.

– Сеньор капельмейстер, – Остерман приветствовал сеньора Арайя. – Рад нашей встрече.

– И я рад, граф. Вы желали со мной говорить? Мне все верно передали?

– Совершенно верно, сеньор Арайя. В крепости сидит ваш враг, Пьетро Мира.

Щеки Арайя при имени его врага побледнели. Капельмейстеру было неприятно слышать имя врага.

– Я вижу, что вам неприятно говорить о сем человеке, сеньор. Но у вас есть возможность ему отомстить.

– И какая? – спросил Арайя. – Я уже донес полиции о том, что Мира и Кульковский учинили надо мной насилие.

– Но вы не сказали, что сии господа говорили ругательные слова касаемые до ея императорского высочества Анны Леопольдовны. Вы сеньор, просто пожалели сих господ. Но достойно ли то верноподданного? Вы так хорошо приняты при молодом дворе.

Арайя задумался. Ни Мира ни Кульковский ничего плохого о правительнице не сказали. Но Мира так кичился своей близостью к герцогу Бирону и так хвастал своей неуязвимостью. Он поднял на него руку, думая, что ему за сие ничего не будет. Регент всегда его защитит.

И вот его герцог в крепости. И сам он там же. Так отчего не сделать, так как советует Остерман? Пусть в тайной канцелярии узнают о плохих словах шута, даже если он их просто подумал, а не произнес.

–Вы правы, граф, – сказал он. – Я сообщу о словах шутов куда надобно. Сие оставлять без наказания нельзя.

–И сим вы только исполните свой долг верноподданного, сеньор.

Арайя более не стал слушать старика и, поклонившись, удалился….

Глава 6
Борьба за власть.

Год 1740, ноябрь, 23-го дня. Санкт-Петербург.

Во дворце правительницы России.

Остерман после беседы с капельмейстером пошел к Анне Леопольдовне. Вопрос с деньгами шута он почти решил, и осталось решить главный вопрос – с фельдмаршалом Минихом.

Анна развлекалась со своими фрейлинами. Они играли в жмурки. Завязав гвардейскому офицеру глаза, заставили его их ловить.

Увидев новоиспеченного генерал-адмирала, она прекратила смеяться и скривила губки.

– Ах, это ты, Андрей Иванович! Как некстати.

Игра прекратилась, смешки замолкли. Правительница жестом всех удалила из комнаты. Она знала, Остерман не отстанет просто так.

– Прошу прощения у вашего императорского высочества за прерванную забаву. Мне очень жаль, что из-за меня на вашем прекрасном лице погасла улыбка, которая вам столь идет…

– Ах, прекрати, Андрей Иванович! Говори, зачем ты пришел. Не нужно мне комплиментов.

– Империя Российская в опасности, ваше императорское высочество. Мог ли я не прийти? Я уже много лет руковожу внешней политикой и делами иностранными. Кто знает сии дела лучше меня?

– И чем я тебе могу помочь? Миних совсем запугал меня своими конъюнктурами иностранными. Он вчера надоедал мне ими больше двух часов. Я так устала. И сегодня не желаю заниматься делами государства. Я пыталась во всем разобраться. Миних сказал, что шведская угроза для нас не опасна. Он готов как во времена Петра Великого устроить им новый разгром.

– Но может ли Россия затевать новую войну? Он готовит не просто войну со Швецией. Он готовит разрыв с нашей давней союзницей Австрией. И Шведы влезли только из-за этого! Поймите, ваше высочество.

– Ах, снова эти конъюнктуры, Андрей Иванович! Надоело все, – Анна Леопольдовна начала нервничать.

Остерман понял, что зашел не с того конца. И решил выложить главный свой козырь. Правительницу стоит напугать. Он напустил на себя скорбный вид и пустил слезу. Это графу удавалось блестяще.

– Ваше высочество, мною движет токмо забота о вашем благоденствии. А Миних уже почувствовал вкус власти.

Анна внимательно посмотрела на генерал-адмирала.

– И что ты сим сказать желаешь, Андрей Иванович? – спросила она.

– Сегодня он довольствуется постом первого министра и властью над армией. И как он себя ведет? Он входит как к своим холопам к принцу Антону и к вам. Он осмеливается кричать в вашем присутствии.

– Не наговаривай на фельдмаршала, Андрей Иванович. Бурхард Христофорович принес мне власть и Бирона устранил. Он не побоялся сего, и сам все сделал без слова моего! Я за то ему благодарна. А коли кричит он – так голос у него такой. Он все же фельдмаршал.

– Стало быть, ваше высочество мне не верит? Так обратитесь к свергнутому регенту. Пусть он вам скажет.

– Бирон наговорит, – усмехнулась правительница.

– Он обижен на Миниха и обижен на вас. Но правду утаивать не станет. Я недавно посещал герцога в Шлиссельбурге и имел с ним по сему поводу разговор. Миних опасен.

– Я подумаю, над твоими словами, Андрей Иванович….

***

От Анны Леопольдовны Остерман потащился к принцу Антону Брауншвейгкому. Напугать стоило и его. И с принцем у генерал-адмирала получилось сие намного лучше. Он не усомнился в словах графа и сразу поверил, что Миних может пойти даже на убийство его и принцессы Анны, дабы самому стать регентом при малолетнем императоре…

***

Год 1740, ноябрь, 24-го дня. Санкт-Петербург.

Сеньор Арайя и сеньора Дорио.

Мария вынуждена была нанять небольшую квартирку на Мойке, ибо дом Пьетро Мира, в котором она жила в последние месяцы, подаренный шуту покойной императрицей, был отобран по приказу новой правительницы России.

Она хотела найти подходы к еврею Лейбе Либману. Может быть, он пожелает помочь Пьетро по старой дружбе. Покидать Россию без него она не хотела.

Но напрасно Мария хотела скрыться от мстительных глаз сеньора Арайя. Тот нашел её и утром 24 ноября прикатил к её дому в собственной карете. Его слуги быстро заняли дом, и придворный капельмейстер как хозяин вошел в комнату Марии.

Она была полуодета и испугалась, увидев Арайю.

– Сеньор?

– Вы меня не ждали? – Арайя бросил роскошную треуголку со страусовым плюмажем на стул. – А я решил нанести вам визит. Вы думали, сеньора, что я вас не найду? Напрасно! Франческо Арайя не прощает оскорблений ему нанесенных.

– Вы намерены мстить женщине? – спросила она.

– Нет. Я предлагаю вам вернуться ко мне. В моем доме вас ждет все, что вы потеряли. Франческо Арайя кое-что значит при дворе Анны Леопольдовны. А вы снова станете петь в моей капелле.

– А если я скажу «нет»? – спросила Дорио.

– Тогда я прикажу своим слугам забрать вас в мой дом силой, сеньора Дорио. Выбора у вас нет. С вашим любовником Пьетро Мира все кончено. Он никогда уже не выйдет на свободу.

– Что это значит? – не поняла женщина.

– Я написал на него новый донос, и теперь он станет отвечать за государственную измену. И ничто его уже не спасет от пытки.

– Вы говорите правду? – вскричала женщина.

– Да. Я отомстил своему врагу. Мира это заслужил. А сейчас собирайтесь, сеньора. У вас нет иного выбора. Вы будете жить в моем доме.

Мария поняла, что Арайя не шутит. Он явился с целой армией слуг, и никто не посмеет ему здесь противиться. Ей было неоткуда ждать помощи. Она подчинилась….

***

Год 1740, ноябрь, 26-го дня. Санкт-Петербург.

Анна Леопольдовна принимает решение.

Принц Антон явился в покои своей жены под вечер, чем вызвал немалое её удивление. Дело в том, что супруги более не проводили вместе ночей.

– Вы здесь, ваше высочество? – удивленно спросила Анна.

– Да! – вскричал Антон. – Я явился к вам с предупреждением. Ибо вы не желаете слушать голос разума.

– И чего же я не желаю слушать, принц Антон?

– Остермана! Неужели вы не видите, что Миних опасен! Он распоряжается в Петербурге как у себя дома! Вчера в Петербург прибыл барон фон Винтерфельд!

– А кто это такой? – равнодушно спросила принцесса Анна.

– Как? – вскричал Антон. – Вы не знаете? Это муж дочери Миниха от первого брака. Он адъютант молодого прусского короля Фридриха II. И Фридрих прислал его сюда, чтобы окончательно разрушить наш союз с Австрией. Но меня волнует не Австрия, Анна. Меня волнует наша с вами судьба. Мы станем не нужны Миниху, и он сам пожелает быть регентом при малолетнем императоре! Я не могу спать спокойно! Вдруг ко мне в спальню ворвутся солдаты, как они ворвались в спальню герцога Бирона? Или вы думаете, что нас с вами в России любят больше чем Бирона?

– Но с чего вы взяли, что Миних сие готовит для нас? – спросила правительница мужа.

– Вот! – принц достал из кармана письмо. – Сие от герцога Бирона. Он пишет нам из Шлиссельбурга. Взгляните!

Анна схватила письмо. Там герцог сообщал что Миних, если регентша чем-то вызовет его неудовольствие, не остановиться ни перед чем. Он пойдет даже на пролитие крови. Армия и гвардия в его руках!

– А вы так спокойно сидите и ждете, Анна!

– Но что вы предлагаете?

– Слушать Остермана! Он опытный политик и знает, что и как делать! Ведь это он, по сути, добыл трон для вашей тетушки Анны Ивановны!

– И где же ваш Остерман? – спросила Анна Леопольдовна.

– Он ждет в приемной!

– Зовите его, – сдалась регентша.

Остерман понял, что его час пробил. Сейчас пробил час уничтожить Миниха.

Он посоветовал Анне действовать постепенно. И на следующее утро последовал указ её императорского высочества о том, что фельдмаршалу Миниху отныне заведовать токмо армией, а дела иностранные перепоручить графу Остерману. Чина первого министра у Миниха пока не отобрали….

***

Год 1740, ноябрь, 28-го дня. Санкт-Петербург.

Фельдмаршал играет ва-банк и сдает позиции.

Бурхард Христофор Миних был взбешен указом правительницы и вызвал к себе генерала Манштейна. Он заявил, что покажет этим жалким ничтожествам, что такое Миних. Они его еще попомнят!

– Но что вы намерены делать, мой экселенц? – спросил Манштейн.

– Я бы засадил их всех в крепость! Или сослал бы куда подальше. Но сейчас не время!

– Стоит их припугнуть!

– И я припугну их, Манштейн. Я подам прошение об отставке. Пусть попробуют без меня!

– Экселенц!

– Вы сомневаетесь?

– В ваших руках армия, экселенц! Припугните их полками армейскими!

– Мое прошение об отставке напугает их не меньше, Манштейн!

– Не делайте этого, экселенц! Тогда они…

– Не паникуйте, Манштейн! Вы не знаете Миниха! Вы не знаете этого идиота принца Брауншвейгского. Он без меня и дня не протянет! Он трус! И побоится остаться с русскими наедине без Миниха! И Анна Леопольдовна не лучше своего муженька.

Миних хорошо знал принца Бранушвегсйкого и Анну Леопольдовну, но недооценил Остермана. Тот только и ждал ошибки фельдмаршала. И Миних ошибся. Он подал прошение об отставке его со всех должностей по причине болезни. Фельдмаршал ждал, что Анна Леопольдовна и принц Антон станут умолять его остаться. Но все пошло не так.

Его отставку правительница России приняла, и на следующий день по всей столице был объявлен указ Анны Леопольдовны, о том, что фельдмаршала Миниха она всех должностей в империи отрешает, по его просьбе по болезни и благодарит военачальника за многолетнюю службу…

***

Остерман снова выиграл в придворной борьбе. Сего опытного интригана никто не сумел обойти. После смерти Петра Великого он продолжал служить при Екатерине I и клялся в верности правителю – светлейшему князю Меньшикову. Затем после смерти Екатерины I, он помог Меньшикову возвести на трон Петра II. Затем предал Меньшикова и примкнул к Долгоруким. Затем после смерти Петра II он предал Долгоруких и помог Анне Ивановне стать самодержавной государыней. Потом он помог Бирону свалить Волынского. Затем после смерти Анны помог Миниху свалить Бирона. Затем свалил и самого Миниха. И вот он снова первое лицу в государстве. Он руководит внешней политикой России. Менялись государи и правители на троне империи, но оставался Андрей Иванович, что дергал за веревочки персон великих как опытный кукловод.

Сколь персон знатных пало, и сколь кабинетов сменилось за годы сии непростые для России, а Остерман постоянно был токмо в выигрыше…

****

Год 1740, декабрь, 2-го дня. Санкт-Петербург.

Либман за работой.

Лейба Либман собрался покинуть Петербург. Больше ему в России было нечего делать. Ему сразу же выдали пас и подорожную в Митаву. Но покидать страну без Пьетро он не хотел.

– Спасти Бирона мне не по силам, – сказал он своему другу Георгу фон Штембергу, – но я спасу Пьетро Мира и его женщину Марию Дорио.

– Это опасно, Лейба. Русские не любят шутить, – предостерег его Штемберг.

– Я напоследок вырву из рук Арайя Марию Дорио и из рук Остермана Пьетро. Ты думаешь Лейба вот так просто сбежит и не оставит по себе следа? Я не уеду побежденным. Остерман желает заполучить деньги, заработанные шутом. Но он их не получит.

– И что ты сможешь сделать? Ведь шут видит в Шлиссельбурге! Ты устроишь ему побег из крепости? Это невозможно!

– Ты меня плохо знаешь. Я сделаю так, что ворота крепости сами откроются перед ним. И приказ сей выпишет сам Остерман. А затем мы оставим его с носом!

– Лейба! Это опасное дело! Еще раз тебя предупреждаю. Ты меня спас от расправы. Меня хотели разорвать. И если бы не ты, они бы сделали это! Но я не сидел в крепости. А шута обвиняют в чем-то серьезном.

– Доверься мне, Георг….

***

Либман самолично посетил Остермана и послал записку для Пьетро Мира в Шлисельбург. Он просил шута согласиться с тем, что предлагал ему Остерман.

Андрей Иванович Остерман быстро договорился с банкиром и вызвал к себе тезку своего генерала Андрея Ивановича Ушакова. Он приказал начальнику тайной канцелярии выпустить шута из крепости и все бумаги по его делу предать огню.

– Дак донос на него поступил, граф. И дело сие…

– Вы меня не расслышали, генерал? – строго спросил Остерман. – Миних более не первый министр. Теперь империя подчиняется мне.

Ушаков понял, что у графа свои интересы в сем деле и спорить не стал. Остерман теперь сила при дворе. Анна Леопольдовна все дела государственные скинула на него. К ней прибыл из Дрездена любовник граф Линар. Теперь никакая тетушка не могла помешать их любви. И править станет вот этот старик.

– Я выпущу Пьетро Мира из крепости, ваша светлость, – сказал Ушаков.

– Вот и отлично, генерал. Если и вы и далее станете хорошо понимать меня, то сие послужит к вашей пользе. Вы знаете, что в Петербург прибыл граф Линар?

– Посланник Августа III, короля Саксонского и Польского?

– Вы не слишком умны, генерал, – снисходительно ухмыльнулся Остерман. – Он уже не посланник короля Августа. Нет. Он займет место Бирона.

– И мне надобно следить за настроениями умов в столице? – понял Остермана Ушаков. – Но понравиться ли Линар русской гвардии?

– Нет. Не понравиться. Потому я говорю вам это, генерал. Следите за устоями власти государственной. Скоро у нас будет новая императрица.

Ушаков с удивлением посмотрел на Остермана. О чем это он? Неужели он желает короновать Анну Леопольдовну?

– Вы меня поняли, генерал? Малолетний император Иоанн III еще не достиг и одного года. Может ли он править империей? И нам нужна императрица. Кто же подойдет лучше Анны II? И вы займете при императрице видное положение. Вы станете за моей спиной. Анну мы коронуем как временную императрицу до совершеннолетия законного императора Иоанна! И все формальности будут соблюдены.

–А что вы скажете о принцессе Елизавете? – спросил Ушаков.

–Её мы также снабдим короной. Она выйдет замуж за принца Людвига Брауншвейгского и получит корону Курляндии, Лифляндии и Семигалии.

–Хитро придумано, граф, – согласился генерал. – Но согласиться ли Елизавета Петровна выйти за принца Людвига?

–Он родной брат принца Антона. Сей брак примирит две линии Романовых Ивана и Петра….

***

Граф Андрей Иванович Остерман составил новую конъюнктуру придворную. И она сулила ему много. Он мог стать настоящим правителем России….

***

Год 1740, декабрь, 4-го дня. Санкт-Петербург.

Пьетро Мира и Лейба Либман.

Лейба Либман принял освобожденного из крепости Пьетро в своем доме.

– Здравствуй! Рад тебя видеть, Лейба! Это тебе я обязан своей свободой.

– Здравствуй! Но пока это еще не свобода, Пьетро! За свободу тебе предстоит бороться. Тебя отпустили не просто так.

– Я в этом не сомневался. И никогда бы не пообещал Остерману сделать то, что он просит, если бы не твое письмо. Я не желаю отдавать ему своих денег. Я приехал в Россию за состоянием, и я его заработал. Почему я должен все отдать Остерману?

– А отдавать тебе ничего не придется, Пьетро. Мы с тобой обманем Остермана.

– Вот как? И как мы это сделаем?

– Садись в кресло и выпей вина.

Пьетро сел в кресло и протянул ноги к камину. Банкир подал ему бокал, и он сделал глоток.

– Отменное! – похвалил он вино.

– Еще бы. Мне привезли его из Испании. Небось в крепости вином хорошим не потчевали?

– Ни вином, ни теплом, Лейба. Жуткий холод в сыром каземате и жуткая еда.

Либман сел рядом с ним:

– У меня не все новости хорошие, Пьетро.

– Хорошего я уже давно не жду. Так что говори смело.

– Мне уже завтра предстоит отправиться из России. Пасы для меня уж выписаны. А вот твои пасы Остерман подпишет лишь, когда получит твои деньги, Пьетро.

– Но я не намерен отдавать ему денег, Лейба.

– Вот в этом и главная наша трудность. Если Остерман поймет, что ты желаешь его обмануть, он снова упрячет тебя в крепость. Он теперь большая сила при дворе. Практически он управляет империей. Не знаю, надолго ли, но пока он правитель. И с ним приходиться считаться.

– Но ты что-то придумал? Не так ли? – спросил банкира бывший шут.

– Конечно. Нам с тобой предстоит сыграть с Остерманом последнюю прощальную шутку.

– Я готов.

– Тогда вот тебе вексель на 100 тысяч золотых в моем банке в Митаве. Ты его подпишешь и передашь секретарю Остермана сегодня. Так ему было обещано.

Пьетро с удивлением посмотрел на банкира.

– Да ты передашь ему вексель. И я буду обязан по сему векселю заплатить. И Остерман пошлет за деньгами в Митаву.

– Но я не желаю платить! – вскричал Мира.

– И не нужно. Ибо твои деньги ты возьмешь у меня сейчас.

– Сейчас? – удивился Пьетро.

– Да. У моего стола тебя ждет бумага и перо. Ты напишешь мне расписку в получении 100 тысяч. И я тебе дам 100 тысяч золотых талеров, дабы тебе не обменивать деньги, когда попадешь в Европу.

Пьетро удивился. Он знал, что у Либмана не может быть такой суммы, да еще в талерах. Иначе его бы ободрали как липку люди Остермана. Либман понял, о чем он думает, и улыбнулся.

– Ты прав таких денег у меня быть не может, Пьетро. Но мне их дал Рейнгольд фон Левенвольде. А ему сию сумму дала вчера сама Анна Леопольдовна. И оную сумму он должен перевести в Дрезден ювелирам для огранки партии бриллиантов, которые правительница получила от заводчика Демидова в подарок.

– И Левенвольде передал деньги тебе? – удивился Пьетро.

– Рейнгольд игрок, Пьетро. И ему надобно платить карточные долги. И я обещал, если эти деньги он переведет через мой банк, заплатить ему 10 тысяч рублей серебром процентов.

– Но эти проценты…

– Да, они пропадут для меня. Но сие не страшно, Пьетро. Я как представлю себе рожу Остермана, так мне и 20 тысяч не жалко.

– Значит, ты мне заплатить мои сто тысяч из денег правительницы Анны Леопольдовны?

– Именно так! А затем твои деньги я перевезу в Дрезден со специальным курьером. А когда ко мне подоспеет курьер Остермана из Петербурга, то я предоставлю чему твой погашенный вексель и вексель Рейнгольда Левенвольде. А деньги Левенвольде это деньги самой правительницы России принцессы Анны Леопольдовны, матери нового русского императора Иоанна III.

– Хитро! Но ты не боишься, что Остерман отомстит тебе? Ведь Митава зависит от России. И от Петербурга до неё недалеко.

– Нет. В Митаве Остерман меня не тронет. Курляндия хоть и зависит от России, но официально вассальное владение Речи Посполитой. А новый фаворит Анны Леопольдовны граф Линар, подданный короля Саксонии и Речи Посполитой Августа III. Остерман не посмеет тронуть Линара. Но вот ты будешь в опасности. Тебе Остерман сможет отомстить. Его люди найдут тебя в Европе. Ты ведь станешь богатым человеком. А богачу трудно спрятаться. Это не бедняк.

– Я сумею обмануть его, Лейба. О себе и о Марии я позабочусь….

***

Либман все отлично придумал, но и Остерман был хитрой лисой. Такого обмануть было не столь просто. И Мира в этом скоро убедился….

***

Пьетро Мира предал вексель секретарю Остермана Ростопчину и сразу же потребовал от него свои документы на выезд из России.

– Ваши документы еще не готовы, сеньор! – по-итальянски произнес Ростопчин.

– Но вы прилучили от меня что хотели. Все сто тысяч лежат в Митаве в отделении банка господина Либмана. И мне был обещан паспорт по коему я смогу быстро покинуть Россию.

– А куда вам торопиться, сеньор? Вы ведь спокойно можете пожить здесь еще месяц? Вас никто не станет беспокоить. В том граф дал вам свое слово.

– Но мне будет спокойнее за границей России, сеньор! – вскричал Пьетро. – Ведь судя по репутации вашего графа, меня могут обмануть! Его слову я не верю!

– Вы забываетесь, сеньор! – вскочил на ноги Ростопчин. – Вы говорите о персоне значительной!

– Так пусть сия персона выполнит свое обещание! – в свою очередь вскочил со стула Мира.

– А разве у вас есть выбор, сеньор? Вы не банкир! Вы простой шут. Да еще и бывший! Это Либману можно многое. Но не вам, сеньор Педрилло! Так что вы будете ждать, когда вам выправят пас! И более я вас не задерживаю.

Ростопчин нагло ухмыльнулся. Пьетро понял, что граф Андрей Иванович Остерман не столь глуп и обмануть, его будет не столь просто, как думал Лейба…

***

Год 1740, декабрь, 5-го дня. Санкт-Петербург.

Пьетро Мира и Лейба Либман.

Лейба Либман, узнав новости, был страшно разгневан. Он в злости разбил китайскую вазу.

– Проклятый вестфалец! – вскричал банкир.

– Ростопчин так мне и сказал, что я не Либман, и я не банкир! Они знают о том, что ты задумал, Лейба! И меня из России просто так не выпустят.

– Расписка у него? – спросил банкир.

– Да. И курьер в Митаву там может быть раньше тебя.

– Ты прав, Пьетро. Прав! И меня сегодня же заставляют покинуть Петербург. Скоро у моего дома будет карета! И мы со Штембергом уедем. Задержаться мне не дадут. Что делать? Ты спрятал деньги полученные от меня?

– Да. Они в моей квартире. Там их не найдут.

– Уверен? – спросил Либман.

– Да. Я спрятал надежно.

– Впрочем, это я так спросил. Остерман не знает о деньгах Рейнгольда Левенвольде. Левенвольде не стал бы ему ничего рассказывать. Скорее всего, Отсерман хочет просто перестраховаться и отпустит тебя, как только ему привезут деньги из Митавы.

– От этого мне не легче.

– Тебе нужно срочно выбираться из России.

– Как? Без паса? Мне не пропустят на границе, если я вообще доберусь до неё. Или ты предлагаешь бежать тайно?

– Нет. Тайно у тебя не выйдет. Поймают. Нужно ехать через пограничные посты официально. Кстати, ты знаешь, что на время твоего заточения здесь Арайя покидает Россию?

– Покидает? – удивился Пьетро.

– Временно. У него пас до Варшавы. Его пригласили дать там ряд концертов. И он забирает с собой Марию Дорио!

Пьетро посмотрел на банкира и спросил:

– Сие верные сведения?

– Куда вернее. Мои предание осведомители донесли мне про то. Я думал, как помочь тебе похитить Марию в Варшаве.

– Вот и мой выход из создавшегося положения, Лейба! – вскричал Пьетро.

– Выход? – на этот раз удивился Либман. – Но я не вижу здесь никакого выхода! Что ты задумал?

– Пусть это будет для тебя тайной. Ты узнаешь обо мне, банкир. Слухи дойдут! Так что уезжай из России и будь счастлив.

– Ты не шутишь?

– Нет, Лейба. Я совершенно серьезно.

– Тогда желаю тебе удачи, друг мой. Нашему Эрнесту не повезло. Так пусть у тебя все сложиться хорошо.

– А ты не можешь ему помочь?

– Пока нет. Я бы не пожалел денег для Бирона. Но его из России никто не выпустит.

– Его, я слышал, приговорили к четвертованию? Это так? Или врут?

– Не врут. Приговор судей именно такой. Но Анна Леопольдовна заменит казнь на ссылку. Им Бирон надобен живой и здоровый. Он все еще герцог Курляндии и им пока не нужны новые выборы на Митаве. Они поначалу подготовят все для передачи короны принцу Людвигу Брауншвейгскому. А сие дело не одного года. Так что не думай много про Эрнеста. Ему мы с тобой ничем помочь не сможем. Он персона великая. А у них своя судьба…

***

Год 1740, декабрь, 5-го дня. Санкт-Петербург.

При дворе.

Анна Леопольдовна утром принимала придворных, как это делала её тетушка покойная Анна Ивановна. Только при дворе более не было шутов. Новая правительница России терпеть их не могла и всех со службы отпустила.

Именем Анны Леопольдовны всех шутов изрядно наградили, и особенно она позаботилась о Кваснике-Голицыне. Принцесса Анна не унаследовала ненависти своей тетки к роду Голициных. Кваснику были возмещены деньгами все конфискованные у него в прошлое царствование имения.

Князь Голицын и его жена Авдотья Ивановна, в прошлом Буженинова купили имение под Москвой и зажили там, как и подобает жить аристократам. Там Авдотья Ивановна родила своему мужу двух сыновей.

Балакирев также зажил настоящим барином в своих касимовских имениях и более уже никогда к шутовскому ремеслу не возвращался.

Хорошо зажили в Москве и бывшая лейб-стирунья Юшкова и старая шутиха Новокшенова. Более они также к шутовскому ремеслу не возвращались и только деньги заработанные при веселом дворе Анны Ивановны тратили.

Король самоедский Лакоста богатым господином укатил в Европу в собственной роскошной карете. И в Германии все думали, что едет по меньшей мере принц.

В Петербурге на начало декабря 1740 года оставались только Пьетро Мира и Кульковский. Первого не выпускали пока из страны, и он должен был ждать паса на выезд из Петербурга, второй затерялся где-то в трущобах столицы.

***

Анна Леопольдовна, как и её покойная тетка, принимала придворных в халате не одетая в придворное платье. Рядом с ней, облокотившись на подлокотник трона, стоял граф Линар. Он был в отличие от правительницы одет в роскошный бархатный камзол и кафтан с золотым позументом. Локоны его тщательно завитого парика ниспадали на плечи.

Придворные лебезили и кланялись новому светилу. Линар снисходительно кивал им с высоты трона.

– Вы сегодня так хороши, друг мой, – проворковала Анна Леопольдовна на ухо любовнику.

– Я потратил час на свой туалет, Анна. Я ведь жду, что меня сделают русским обер-камергером. Сие место, после того как арестовали Бирона, вакантно.

– А вы не слишком торопитесь, друг мой? – Анна улыбнулась Линару и погладила его по щеке рукой.

– Вы намекаете на то, что я еще не получил русского подданства?

– Да. Вы ведь все еще посланник короля Августа III, друг мой. Не стоит вам торопиться.

– Но и герцог Бирон не имел русского подданства, но занимал пост обер-камергера 10 лет, – возразил Линар.

– Но я должна посоветоваться по сему поводу с графом Остерманом, друг мой. Вы должны понять, что делать без него таких шагов не стоит.

Линар надул губы.

– Ну не стоит вам обижаться. Я сделаю вас обер-камергером. Даю в том слово высочества императорского. А сие слово дорогого стоит!

Линар поклонился. В конце концов, он не торопился. Его время только пришло. И он еще покажет этим русским кто он такой. Они еще будут его следы целовать и поклоняться ему словно божеству…

***

Остерман также был в центре внимания и подле него толпились прихлебатели. Это были чиновники, что постоянно видели свет светила придворного. Теперь таким светилом стал Андрей Иванович, граф Остерман. Он сосредоточил в своих руках всю полноту власти государственной, и у него теперь не было конкурентов. А Анна Леопольдовна, принц Антон Брауншвейгский, принц Людвиг Брауншвейгский и граф Линар ему были не страшны. Это мелочь, способная только развлекаться, к управлению империей они не полезут.

Остерман повернулся к Ростопчину и спросил его:

– За домом, где размещен Мира следят?

– Следят, ваша светлость. Никуда он не денется.

– Этот Мира хитер. Не забывай того! Он может выкинуть нам какую-нибудь шутку. Слишком легко он вдруг согласился отдать деньги. И Либман хитрая лиса. Я его давно знаю.

– Но он уехал из России, ваша светлость. А Мира передал вам вексель на уплату 100 тысяч рублей.

– Следи за каждым шагом этого бывшего шута.

– Будет исполнено, ваша светлость, – поклонился Ростопчин. – Вы войдете к её императорскому высочеству?

– Нет, – ответил Остерман. – Не сегодня.

– Но она желала вас видеть.

– Ничего. Я навещу её завтра. Сегодня у меня нет желания беседовать о производстве графа Линара в обер-камергеры. Я ведь знаю, зачем она меня видеть желает. Ты вот что сделай, друг мой, подбери людишек темных для дельца тайного.

– Разбойников?

– Да. Да таких чтобы и мать родную. За сотню рублей зарезали. И таких чтобы связей придворных не имели. Можно быстро отыскать подобных?

– А почему нет? Все можно, – ответил Ростопчин. – Но для чего такие люди надобны, ваша светлость?

– После того как деньги Пьетро Мира будут у меня, его стоит убрать. Я не хочу отпускать его из России. Пусть навечно здесь и останется. Я отпущу его токмо для вида. А по пути его разбойники укокошат. Так разве то моя вина?

Остерман усмехнулся…

***

Год 1740, декабрь, 6-го дня. Санкт-Петербург.

Пьетро Мира и Кульковский.

Двое бывших шутов сидели за столом в трактире и обговаривали создавшееся положение. Кульковский взялся помочь Пьетро, хотя дело сие было опасное и неизвестно чем могло закончиться.

– Сеньор Арайя выезжает из России, – проговорил Кульковский. – И у него все документы выправлены как надобно. И ты все отлично задумал, но он совершенно на тебя не похож, Пьетро. А в пасе все его приметы описаны.

– Это так, но я думаю, что границу я проеду. Стражу можно купить. И может не станут они проверять, кто там едет. Главное сейчас пас сеньора Арайя добыть. А сие не столь просто.

– Но у тебя есть идея? – Кульковский внимательно посмотрел на Миру. – Ведь есть?

– Кое-что есть.

– Изложи.

Мира выпил водки и, поставив стакан на стол, стал говорить:

– Арайя выедет из города в карете со слугами и охраной. И его надобно захватить за чертой города.

– Согласен, – произнес Кульковский, – но за твоим домом следят. Как ты сможешь выехать незаметно из города.

– Но сегодня же мне удалось выйти из дома незаметно.

– Но ты вернешься домой сегодня. Если ты будешь отсутствовать долго, то Остерман поднимет полицию и ищеек тайной канцелярии. И потому нам надобно дабы они кинулись тебя искать как можно позже.

– Про это я уже подумал. Я вернусь домой и изображу пьяного. Соглядатаи Остермана увидят меня таким и успокоятся. Это даст нам около восьми часов.

– Мало!

– За это время можно сделать многое! Ты приготовишь лошадей. И через два-три часа после того, как карета сеньора Арайя покинет город мы отправимся за ним…

***

Год 1740, декабрь, 7-го дня. В дороге.

Пьетро Мира и Кульковский за работой.

Пьетро выпрыгнул из окна с другой стороны улицы и быстро перемахнул через изгородь. Там его уже ждал Кульковский.

– Все тихо? – спросил он.

– Да. Они волновались из-за того, что я улизнул от них. Но Остерману и его секретарю про то не докладывали. Боялись взбучки. Затем они приняли меня за мертвецки пьяного.

– Поверили?

– Думаю, да.

– Плохо если они устроили для нас ловушку.

– Нет. Простаки эти соглядатаи. Ничего такого они нам не устроят. Спохватятся только утром. Я думаю, что они сами немного выпили. Надоело им мерзнуть у моего дома.

– Хорошо, если так. Деньги с тобой?

– Да, – Пьетро хлопнул по сумке что висела у него на поясе. – Часть в сумке, а часть в поясе зашита. Все 100 тысяч со мной.

– Это хорошо. Идем. Лошади нас ждут. Проскочим заставу и к постоялому двору у трех дорог. Там мы и перехватим сеньора Арайя. Заменим его тобой, и ты с сеньорой Дорио отправишься к границе.

– А ты разве не с нами? – удивился Пьетро.

– Нет. Сразу оттуда отправлюсь в Москву. Там меня уже ждут мои деньги. Вот помогу тебе и сбегу восвояси.

– Не боишься, что поймают?

– Нет. Им не до меня. Какое им дело до какого-то Кульковского?

Пьетро кивнул. Может он и прав….

***

Они сели в седла и вскоре покинули город. Пьетро Мира в последний раз оглянулся на Петербург. Этот город принес ему много хорошего. Здесь он нашел свою любовь – Марию, настоящего друга и настоящее богатство. И здесь он пережил множество удивительных приключений. Веселого двора императрицы Анны Ивановны он никогда не забудет.

Пьетро быстро стряхнул с себя тоскливое настроение. Ведь и сеньору Марию Дорио и свои деньги ему еще предстояло снова завоевать, обманув врагов. А Андрей Иванович Остерман был врагом солидным. Пойми он что его обманули, поймает и спустит шкуру. Тогда и самая жизнь Пьетро окажется под угрозой.

– А не может того случиться, что Арайя иной дорогой поедет? – спросил он Кульковского.

– Не думаю, – ответил тот. – С чего ему сворачивать с удобного тракта? Сам посуди. С ним хорошая охрана. Чего ему тебя бояться?

Пьетро подумал, что его опасения напрасны. Кульковский прав. Иного пути у сеньора Арайя нет. И брать его надобно именно на постоялом дворе…

***

Людей на постоялом дворе «У трех дорог» было не много. Мира и Кульковский соскочили с коней и предали поводья конюхам. Им было вялено лошадей накормить. Высокий парень с крупным красным носом заверил господ дабы они не переживали за лошадей.

Его ухмылка Пьетро не понравилась, но Кульковскому он ничего не сказал. Затем они вошли в дом. Большой продымленный зал был слабо совещен редкими светильниками. В очаге пылали дрова. Пахло жаренной рыбой. За большими столами сидели несколько человек проезжих и пили водку.

Расторопный слуга подскочил к новым гостям и сказал:

– Прошу вас господа на наш постоялый двор. Есть отличные комнаты. Не желаете ли откушать?

– Подай нам полуштоф водки, – проговорил Кульковский. – Да закусок тащи.

– Будет сделано. Сей момент, господа.

Слуга исчез. Пьетро и Кульковский сели за дальний стол, дабы внимания к особам своим не привлекать.

– Народу не много, – тихо проговорил Пьетро.

– Дак в придорожных трактирах да дворах постоялых часто так. По пусто то густо, как у нас говорят. Подождем.

Слуга быстро притащил полуштоф, блюдо рыбы жаренной, каши пшенной, икры зернистой, капусты квашеной да огурцов.

– А скажи нам молодец, много ли гостей было сегодня у вас? – спросил его Кульковский.

– Да почитай никого и не было, – ответил слуга. – Только курьер казенный и проезжал. Водки выпил. Лошадей сменил и поехал далее. А остальные все здесь.

Слуга обвел рукой зал.

– Карет не было ли? – снова спросил Кульковский.

– Карет? Нет, не было. Мало кто ездит нынче. Хотя морозы то еще стоят не большие. Баре еще на сани не перешли. Еще чего подать прикажете?

– Нет. Ступай. Коли понадобишься, позовем!

Слуга снова исчез.

– Станем ждать в сем углу. И скоро Арайя появиться. Нас он здесь не узнает. А мы и его, и тех, кто сопровождает его отлично увидим. А пока станем пить и разговаривать. Дабы лишних подозрений не навлекать….

***

Год 1740, декабрь, 7-го дня. В дороге.

Франческо Арайя и Мария Дорио.

Карета придворного капельмейстера катила по дороге. В ней сидели сеньор Арайя и Мария Дорио.

– Когда мы с вами вернемся обратно, сеньора Мария, вашего дружка шута в России уже не будет.

Дорио с ненавистью посмотрела на капельмейстера.

– И зачем вы снова возвращаетесь к этому разговору, сеньор? Вы же знаете, что он мне неприятен?

– Вы, сеньора, причинили мне за эти годы гораздо больше неприятностей. И я лишу вас и вашего дружка всего. Он уедет отсюда нищим, и вы его больше никогда не увидите.

– А вот это не в вашей власти, сеньор.

– В моей сеньора! Можете мне поверить. Я написал донос на Миру, и он вынужден будет откупиться от Остермана всем своим золотом. А затем его вышвырнут из России. Таким же нищим, каким он сюда приехал.

Мария ничего не ответила. Она откинулась на пушках. Её душила злость. Она была готова убить сеньора Франческо, но не могла этого сделать.

Арайя между тем велел остановить карету и подозвал к себе своего слугу, что сопровождал его верхом.

– Иван!

– Да, барин? – тот осадил коня у самой кареты.

– Бери троих и скачи вперед. Проверь постоялый двор. Нет ли подозрительных людей.

–Исполню, барин….

***

Год 1740, декабрь, 7-го дня. В дороге.

Пьетро Мира и Кульковский за работой.

В зал вошли трое новых людей. Одеты они были добротно, но не как дворяне. Было видно, что это слуги богатого барина.

– Смотри! – Кульковский показал Мире на вошедших.

– Это слуги Арайя! – ответил Пьетро. – Я их видел.

– Он приехал. Наверняка выслал их вперед, дабы присмотреться к постояльцам. Боится разбойников. Немало их сейчас по дорогам шатается. Изображаем пьющих людей.

– Кабы они лица моего не рассмотрели. Сии слуги меня знают, как и я их.

– Здесь темно.

Вновь прибывшие осмотрели посетителей. Затем переговорили со слугой и с хозяином трактира. Слуга показал на Миру и Кульковского. Очевидно, спрашивали о том, кто недавно приехал на постоялый двор.

– Они смотрят на нас, – сказал Пьетро и выпил водки.

– И что с того? Интересуются кто такие. Мы с тобой на разбойников не тянем, Пьетро. Сидят люди и пьют водку. Все как надо.

Затем двое из вновь прибывших остались и сели за стол, а один вышел. Кульковский заметил это и радостно прошептал:

– Они поверили!

– Что? Ты уверен?

– Один ушел за своим хозяином. Двое остались здесь. Стало быть, скоро мы увидим здесь и сеньора Арайя и Марию. И нам надобно продумать как действовать далее….

****

Год 1740, декабрь, 8-го дня. Санкт-Петербург.

У Остермана.

В три часа утра в дом Остермана прибыл Ростопчин. Он ворвался прямо в спальню к Андрею Ивановичу.

– Ваша светлость! – вскричал он. – Ваша светлость! Пьетро Мира сбежал!

– Что?! – Остерман вскочил с кровати с проворством, коего от него никто не ожила в его лета.

– Пьетро Мира бежал из своего дома. И я думаю, что его более нет в Петербурге. Хотя не могу понять, отчего он сбежал, ваша светлость. Ведь ваш курьер уже сегодня будет в Митаве! Пьетро не успеет запретить выдать его деньги.

– Это так, но я боюсь, что они с Либманом выкинут некую шутку! Срочно снаряди погоню за шутом! Подними всех! И сам садись в седло! Доставь мне шута живого или мертвого! Я сам спрошу его, зачем он бежал. А кто тебе сказал, что шут ушел? Ты откуда про это узнал?

– Сам все проверил, ваша светлость. Наши соглядатаи напились и пропустили его. Мира ушел через окно. Я увидел наших людей пьяными и сам проверил дом. И понял, что птичка упорхнула. Но времени прошло не много.

– Всем по двести плетей! – закричал Остерман. – Но про сие я сам распоряжусь. А ты не жди. В седло!

– Будет исполнено, ваша светлость.

– Коли поймаешь его, то добуду тебе чин полковника! Больше того бригадира!

Отряд в 25 всадников выехал из города и помчался по следу шутов. Ростопчин не желал упускать свой шанс…

***

Год 1740, декабрь, 8-го дня. В дороге.

Пьетро Мира и Кульковский за работой.

В шесть часов утра Кульковский подошел к комнате сеньора Арайя. На нем был кучерский армяк и в руке он комкал шапку.

– Куда прешь? – остановил его слуга, стоявший у двери.

– Дак я до барина. Надобность имею, – проговорил измененным голосом Кульковский.

– Барин никого не примет. Иди с богом.

– Да я кучер новый.

– Новый? – удивился слуга Арайя. – Как новый? Отчего новый? Ведь барин кучера до самой Варшавы менять не хотел!

– Дак, Семен по надобности отлучился! Надобно ему было отлучиться. Да я за него вас домчу. Я ведь за лошадьми с измальства хожу….

– Как он смел отлучиться? Ему было заплачено за весь путь!

– Дак, женка евоная заболела. Помирает. Прибыл крестьянин из его деревни и сказал Семену про то. Вот он и отъехал.

– Черт знает что такое! Иди и жди у кареты! Я сам барину про то доложу. Тебя перед ним появляться не следует. Он у нас горяч. Может по роже дать.

– Тогда, конечно. Я пойду. А ты сам доложить….

***

Сеньор Франческо был взбешен. Его кучер покинул его! Что за люди эти русские! Им ничего нельзя доверить! Взял и сбежал! Просто сбежал! Скотина! Попадись этот кучер ему! Шкуру спустит!

– И что там за новый кучер? – спросил он.

– Да мужик как мужик. Но я его не знаю.

– Не разбойник?

– Да нет. Разбойников я вижу за версту. Да и люди с нами и до границы не далеко. Если бы разбойники напасть хотели, то перед постоялым двором сие делать стоило. А нынче поздно.

– Поди проверь все сам. Посмотри на кучера и осмотрись! Ничего не упускай!

– А вы здесь сами, барин?

– Сам! Иди!

Слуга ушел и Арайя вошел в комнату. Двери на ключ он в спешке не закрыл. Расчет Кульковского оправдался. Следом за ним в комнату вошел прятавшийся до того в коридоре Пьетро Мира.

Мария Дорио, увидев его, вскрикнула. Пьетро быстро запер двери. Сеньор Арайя с удивлением смотрел на Дорио и не мог понять, что с ней.

– Сеньор Арайя, – тихо произнес Пьетро.

От звука его голоса Франческо резко обернулся и побледнел так, словно увидел привидение.

– Мира?!

– Здравствуйте, сеньор капельмейстер. Вы меня не ждали?

– Откуда ты здесь? – спросил Арайя, попытавшись отступить на шаг. Но он наткнулся на стул.

– Вы же сами только что отослали своего слугу. И все остальные ваши слуги внизу. А я здесь с вами. И я рад нашей встрече.

– Ты хочешь меня убить? – прошептал Арайя.

– Зачем? Я не столь кровожаден, сеньор Франческо. Я вас не убью.

– Но что ты намерен со мной сделать?

– Попрошу вас раздеться, – улыбнулся Пьетро.

– Раздеться? Ты издеваешься, Мира? С чего это мне раздеваться? Моя одежда тебя не подойдет.

– Вернее мне нужен всего лишь ваш плащ и ваша шляпа. И их я позаимствую.

После этих слов Пьетро ударил капельмейстера по голове кулаком. Тот осел на ковер и замолчал.

– Ты убил его! – вскричала Дорио.

– Что ты, Мария. Я его оглушил и сейчас свяжу, и заткну его рот кляпом. Его освободят через время. Но мы тем временем покинем границы Российской империи.

– Я так рада тебя видеть, Пьетро.

– И я рад, Мария. Но наши с тобой неприятности еще не кончились. Мы все еще в России. Сейчас ты должна сойти вниз и сказать, чтобы слуги выехали вперед проверять дорогу.

– Я поняла. Если ты выйдешь к ним, они поймут, что ты не Арайя. Я сделаю, как ты сказал. Но как быть с кучером?

– На его месте уже сидит мой друг…

***

Через пятнадцать минут карета придворного капельмейстера выехала с постоялого двора «У трех дорог». Всадники охраны Арайя мчались вперед по совершенно иной дороге…

***

Проскочив небольшой лесок, карета остановилась. Кульковский соскочил с козел. Пьетро открыл дверцу и также вышел. За ним последовала Мария.

– Все, друг, мне пора, – произнес Кульковский. – Далее вы поедете сами. Через одну версту пограничный пост. За ним уже будет Курляндия.

– А ты? Ты сможешь прорваться к московскому тракту?

– Смогу. Я знаю сию дорогу, Пьетро. Уйду так, что никакая ищейка и хвоста моего коня не увидит. А ты сам садись на козлы, Пьетро. Будешь теперь кучера изображать.

– Но в пасе сказано, что нас к карете двое! – сказала Мария.

– Вам приодеться что-то придумать, друзья. Мне дальше ехать не стоит. И вам нужно торопиться. Скоро слуги Арайя все поймут и вернутся к трактиру. Там они найдут капельмейстера и пустятся в погоню за вами. Спешите.

– Прощай, друг!

Пьетро и Кульковский обнялись.

– Прощай! Пусть удача сопутствует тебе, Пьетро!

– Я никогда не забуду твоей услуги. Прощай! Вот возьми!

Пьетро вытащил из кармана своего кафтана кольцо и протянул его Кульковскому.

–Что это? – спросил тот, принимая подарок.

– Перстень Бирона. Он подарил его мне, а я дарю тебе. Прощай!

– Да хранит вас бог, друзья!

Так бывшие шуты расстались, чтобы уже никогда не встретиться в этой жизни. Пути дороги этих мужчин разошлись…

***

Год 1740, декабрь, 8-го дня. На границе. Пост.

Пьетро Мира и Мария Дорио.

Карета подкатила к посту и двое солдат подошли к ней. Офицер в накинутом на плечи плаще и в парике, сдвинутом на ухо, стоял у караульной избы и курил трубку.

Из кареты показалось лицо женщины.

Офицер поперхнулся, увидев миловидное личико, поправил парик и подошел к ней.

– Вот мой пас, господин офицер, – Мария Дорио протянула бумаги офицеру.

– Здравствуйте, сударыня!

Он медленно развернул бумагу и прочитал содержание.

– А где второй пассажир, сударыня? – спросил он. – В сей бумаге сказано, что с вами едет господин Франческо Арайя.

– Сеньор Франческо Арайя вынужден был вернуться обратно в Петербург, сударь.

– Но здесь сказано, что….

– Сударь. Сеньор Арайя придворный капельмейстер её императорского высочества принцессы Анны Леопольдовны. Она отозвала его с дороги. Я поэтому еду одна.

– Ах, вот как, – офицер отдал пас Марии. – Тогда счастливого пути госпожа, Мария Дорио. Если желаете сменить лошадей, то можете…

– Нет, нет, сударь. Я очень спешу в Митаву и из Митавы в Варшаву, где меня ждут…

***

Через полчаса к посту подъехали всадники. Целый отряд – больше 20 человек. Его возглавлял ротмистр Ростопчин, доверенный человек Остермана.

– Именем вице-канцлера и её императорского высочества! – закричал он. – Карета! Здесь проезжала карета?

– Чего изволите?

– Я спросил, не видел ли ты кареты здесь, сударь?

– Так точно, господин ротмистр! – гаркнул капитан стражи. – Здесь была карета. В карете была женщина именем Мария Дорио! Тако в пасе её сказано было.

– Она! Это она!

– Но у неё был пропуск, и я не мог её не пропустить…

– Вы все сделали верно, сударь. Кто еще был в карете?

– Никого, господин ротмистр. Там была только женщина.

Капитан все объяснил Ростопчину и тот задумался. Он ничего не мог понять. Мира должен был поехать за Арайя и попытаться вырвать из его рук Дорио. Он мог по его пасу проехать границу. И потому сам Ростопчин и приехал именно сюда. Ротмистр хорошо знал, что офицера пограничной стражи легко подкупить. Тот постарается за золото не обратить внимания на описания людей в пропускных бумагах. Но почему в карете была только одна Дорио? Где Мира, и где Арайя?

Вскоре к посту подъехала еще одна группа всадников, и во главе её был сам сеньор Арайя с перевязанной головой. Он был в бешенстве!

– Где карета?! – заорал он на офицера.

– Сеньор Арайя? – спросил Ростопчин.

– Да, это я. А кто вы такой?

– Ротмистр Ростопчин доверенный человек графа Остермана….

****

Год 1740, декабрь, 8-го дня. Митава.

Трактир «У герцога».

Пьетро Мира и Мария Дорио быстро добрались до Митавы и небольшой немецкий городок встретил их тишиной. Копыта лошадей и колеса кареты застучали по каменной мостовой.

Вот и большой постоялый двор. Карета остановилась.

Пьетро помог Марии выйти из кареты и сказал:

– Нам стоит поторопиться, Мария.

– Зачем? Я страшно устала, Пьетро.

– Ты забыла про погоню?

Дорио удивилась.

– Но мы уже в Митаве! Россия позади.

– Не стоит так думать, Мария. Остерман нас просто так не отпустит. Его люди последуют за нами и за границу. Они не отстанут. Я знаю. Да и Арайя уже наверняка на свободе и жаждет мести. Потому его карету мы оставим здесь.

Пьетро и его спутница бросили карету и с постоялого двора отправились в лучшую гостиницу «У герцога». Там Пьетро заказал комнату для себя и для Марии.

– Я страшно хочу выспаться, Пьетро.

– Ты это сделаешь, Мария. Но не в гостинице.

– А где? – удивилась она.

– Вот тебе адрес. Иди туда. Это дом банкира Либмана. Я скоро последую за тобой. Лейба нам поможет.

– Но почему ты не хочешь пойти со мной? – испугалась Мария.

– У меня есть здесь небольшое дело. Но со мной ничего более не сучиться. Обещаю тебе….

***

Мира зашёл в трактир при гостинице. Он осмотрелся, и увидел за одним из столов высокого человека с лицом пьяницы в мундире немецкого покроя. Пьетро сразу понял, что это беглый солдат прусского короля.

Он подсел к нему.

– Привет тебе, дезертир.

– Ты что? – тот поднял на него мутные глаза. – Как ты меня назвал?

– А разве ты не дезертир?

– А ты кто такой? Полицейский? Но здесь тебе не Пруссия! Так что давай иди отсюда, приятель! Здесь не любят ищеек!

– Я не ищейка, господин дезертир. Простите, не имею чести знать вашего имени.

– А я не собираюсь его тебе сообщать!

– А мне и не нужно твоего имени! – Пьетро перешел к делу. – Я не желаю его знать, приятель.

– Тогда чего тебе нужно?

– Я принес тебе богатство.

Дезертир не понял ничего, но уже не стал гнать незнакомца. Упоминание о деньгах успокоило его. В кармане у дезертира не было и ломанного гроша. Он все отдал за выпивку.

–Я нуждаюсь в твоей помощи, – продолжил Мира. – Мое имя слишком тяжело для меня, и я решил его сменить. Но не желаю, чтобы оно просто так пропало. И предлагаю тебе пожить под именем Пьетро Мира.

– Я часто менял имена и даже не помню какое из них настоящее, приятель. И потому согласен назваться еще одним именем. Если, конечно, получу за это хоть сотню монет. На меньшее я не согласен.

– Я дам тебе десять тысяч монет, приятель. Золотом.

– Что? Ты сказал 10 тысяч?

– Но имя у меня славное. Я Пьетро Мира. Ты разве не слышал обо мне?

– Нет. Никакого Пьетро Мира я не знаю. А кто ты такой приятель?

– Я расскажу тебе свою историю.

– И дашь мне 10 тысяч золотом? Я не ослышался?

– Да. Ты получишь мое имя и 10 тысяч золотых талеров. Если, конечно, не побоишься носить имя Мира.

– А чего мне бояться? С 10 тысячами я ничего и никого бояться не стану. Давай свою историю.

Пьетро стал рассказывать. Незнакомец слушал его со вниманием. И так родился новый Пьетро Мира, который и уехал вместо старого в Италию. Они поселился там и даже стал содержать трактир.

Сам же Пьетро Мира получил от Либмана документы на новое имя, и уехал с ними в Берлин. Его сопровождала Мария Дорио. И с тех пор пути настоящего шута придворной кувыр коллегии были никому не известны…

***

Люди Остермана и Франческо Арайя напрасно перевернули всю Митаву. Ни Пьетро ни Марии они не нашли. Банкир Либман был доволен. Последнее слово осталось за ним.…

Глава 7
Встреча, спустя много лет

Петербург год спустя, ноябрь 1741 года.

Анна Леопольдовна не сумела удержать власть. Остерман просчитался. Он слишком нажал на принцессу Елизавету, принуждая её к замужеству с принцем Людвигом.

Елизавета расплакалась перед гвардейцами и сказала как её сироту обижают и шпыняют все кому не лень. Преображенцы, громадного роста усачи, упали на колени перед ней и просили её вести их на смерть. Они черту рога обломать грозились, но трон цесаревне добыть.

– Веди нас, солнышко красное! Мы всех немцев метлой поганой выметем!

– Свернем всем шею!

– Не стоят они слез твоих, царевна!

– Спасибо вам. Спасибо за то, что помните о батюшке моем и меня сироту не забываете. Я не богата сейчас, ребята, – Елизавета достала кошелек и бросила его на стол. – Вот последние мои 300 рублей. Более ничего не имею. Выпейте за здоровье мое!

– Виват, Лизавета Петровна! – закричали гвардейцы….

***

Соглядатаи сразу донести про сие Остерману. Он запрыгнул в карету и велел везти себя во дворец. Там он нашел генералиссимуса принца Антона и рассказал ему об опасности.

– Вы думаете, что возможен переворот? – спросил принц.

– Я уверен в этом. Слезы Елизаветы дорого стоят. Я знаю это как никто иной, принц.

– Но что делать? Сообщить генералу Ушакову? Пусть арестует принцессу?

– Вы сошли с ума, принц. Арестовать принцессу? Это вызовет немедленный бунт. Поднимется вся гвардия и вся армия. Стоит выслать Преображенский полк из столицы. Среди них основной заговор гнездиться. Убрав Переображенцев, мы на время успокоим столицу.

– Я подпишу приказ, как генералиссимус и главноначальствующий над войсками….

***

Но выполнить своей угрозы принц Антон не смог. В ночь с 24 на 25 ноября 1741 года Елизавета в окружении Воронцовых и Шуваловых подкатила к казармам Преображенского полка. Настроена она была решительно:

– Солдаты! Славное воинство российское! Я дочь Петра Великого пришла к вам и прошу вас о помощи! На троне русском выродки Брауншвейгские! Им ничто русское не дорого! Сколь терпеть сие? Я не жажду власти императорской, но токмо я способна Россию спасти! И я выступаю сейчас ко дворцу. Кто со мной?

Солдаты заревели:

– Виват императрица Елизавета Петровна!

– Веди нас на врагов!

– Веди матушка! Всех врагов троих изведем!

И они отправились свергать Брауншвейгское семейство. Подле Адмиралтейства Елизавета вышла из саней и приказала отправить несколько человек для ареста Остермана, дабы он какой пакости выкинуть не смог.

Подле дворца правительницы России солдаты остановили отряд Елизаветы. Но, узнав принцессу, офицеры и солдаты сложили свое оружие к её ногам.

– Спасибо вам, верные мои солдаты, – произнесла принцесса. – Но возьмите назад свое оружие. Не хочу вас лишать его. Берите и идите за мной. Я иду царствовать и вас никогда не позабуду.

В покоях правительницы Елизавета сама сдернула одеяло с Анны Леопольдовны.

– Вставай, сестрица. Вставай. Твое правление закончилось.

– Что? – вскочила та. – Что? Это вы? Но…

– Я сестрица. Пришла за своей короной. Меня русские люди желают видеть императрицей, и я их воле подчинилась. Так что извини, сестрица. Но тебе, и сыну твоему, освободить трон придется.

– Но вы мне обещали, что не посягнете на трон, – взмолилась Анна.

– Что делать, коли народ желает меня, а тебя и сына твоего не желает?

– Что будет со мной? – спросила свергнутая правительница.

– Пока в доме моем на поле Марсовом тебя и мужа твоего держать станут. А затем видно будет.

Утром был провозглашен манифест о воцарении новой императрицы Елизаветы Петровны. Народ радовался и кричал «ура». Гвардия и армия ликовали. Пииты Тредиаковский и Ломоносов слагали в честь дочери Петра Великого хвалебные оды.

Рядом с новой императрицей стояли новые придворные светила: Алексей Разумовский, Воронцов, братья Шуваловы. Это они придут на смену Бирону, Остерману, Левенвольде. Но будут ли они лучше? Как оказалось нет. Это были те же временщики, которым было мало дела до судеб России. Думали они только о себе и ничем от курляндцев Анны Ивановны не отличались….

***

Прошли годы, и отшумело царствование императрицы Елизаветы Петровны, которая правила Российской империей целых 20 лет.

В январе 1761 года Елизавета Петровна умерла, отставив трон империи Российской, своему племяннику Петру, сыну Анны Петровны и герцога Голштинского, который вступил на трон под именем императора Петра III.

Но долго просидеть на русском троне ему не было суждено. В 1762 году последовал новый гвардейский переворот, Петр был арестован, на трон взошла его жена Екатерина, под именем самодержавной императрицы Екатерины II…

***

Митава, 1764 год.

Старому герцогу доложили, о том, что его желает видеть пожилой иностранец. Бирон посмотрел на камергера и спросил:

– Но свое имя он вам назвал?

– Нет, ваша светлость.

– Но тогда зачем вы явились беспокоить меня из-за какого-то пожилого иностранца? Я не могу вас понять Брискойн.

– Я хотел оказать этому человеку, хотя он одет как дворянин, но он сказал, что вы ему будете рады, если еще не забыли старых друзей.

– Что? – старый герцог удивился. – Старых друзей? Но остались ли у меня друзья? После того как я 22 года провел в ссылке в России, у меня нет друзей. Император Петр III, когда взошел на трон, вызволил меня из ссылки и вернул меня в Курляндию. Ведь титула герцога меня никто не лишал. Императрица Екатерина Алексеевна, свергла своего мужа, но ко мне осталась благосклонна.

– Так вы желаете видеть этого иностранца, ваша светлость? – камергеру надоело брюзжание старика, который уже много раз рассказывал о своей ссылке.

– Веди его ко мне, – согласился Бирон.

И вскоре в кабинет герцога Курляндии вошел пожилой высокий человек в добротном, но скромном кафтане. Он слегка поклонился герцогу. Бирон не узнал его.

– Рад вас приветствовать, незнакомец. Я герцог Эрнест Иоганн Бирон. А кто вы?

– Ты не узнал меня, Эрнест? – улыбнулся незнакомец.

Бирон всмотрелся в лицо пришедшего и не смог его узнать.

– Нет, сударь. Простите, но я слишком долго прожил в ссылке и мало кого могу вспомнить из прошлой жизни.

– Я твой друг, Эрнест. Вернее, был таковым много лет назад. Я Пьетро Мира, бывший шут придворной кувыр-коллегии Анны Ивановны.

Бирон поднялся со своего кресла.

– Пьетро? Ты?

Друзья обнялись.

– Это я, Эрнест. Приехал, чтобы увидеть тебя. Узнал, что ты снова герцог и снова можешь принимать друзей.

– Пьетро, ты так изменился. Я не узнал тебя.

– Что делать, Эрнест. Время не пощадило меня.

– Садись. Я прикажу принести вина.

Пьетро сел в кресло герцога, а тот пристроился рядом на стуле.

– Потом вина, Эрнест. Мне лекари не советуют его пить. Я стар и болен, Эрнест.

– Я ведь искал тебя, Пьетро. Мне сказали, что ты содержишь трактир в Милане. Я послал туда людей, дабы они нашли тебя, но оказалось, что Пьетро Мира умер три года назад.

– Этот человек действительно наследовал мое имя, Эрнест. Я подарил ему имя и 10 тысяч золотых талеров. С ними он и отправился в Италию в Милан и там открыл трактир. А я живу много лет под другим именем. Теперь я Джемс Петерсон, негоциант из Плимута. У меня большое дело. Хотя я уже передал его своему сыну.

– У тебя есть сын?

– Да. Он родился уже после того, как я покинул Россию. И родила мне его Мария Дорио.

– Певица итальянской капеллы? Что она жива?

– Нет. Мария умерла шесть лет назад. Я вдовец. И твоя жена Бенингна также умерла, как я слышал.

– Да. И мои дети уже давно взрослые. И скоро я, как это сделал ты, передам трон Курляндии своему старшему сыну. Как много лет прошло с того рокового для меня 1740 года.

– Тот год был роковым и для меня. Остерман хотел сделать меня нищим.

– Я слышал об этом. Старый пройдоха Остерман был арестован, когда свергли Анну Леопольдовну и Иоанна III. Затем он умер в ссылке в Березове. В том самом Березове, в который он спровадил столько людей. Там по его милости умер светлейший князь Меньшиков. И там умер сам Андрей Иванович. А вот Миних жив.

– Я слышал, что и его Екатерина снова сделала фельдмаршалом? – спросил Пьетро.

– Да. Чин ему вернули. Но он командует теперь каторгой в Рогервике. Для армии он староват. Только он и я пережили длинную ссылку. Остальные были не столь удачливы. Рейнгольд Левенвольде также умер в заточении. Там же умерла и его любовница Наталья Лопухина. По приказу Елизаветы ей вырвали ноздри и язык. А затем её в ссылку отправили.

– А что принц Брауншвейгский? Я слышал, что он все еще жив?

– Он живет в Холмогорах. Антон Бранушвейгкий и свергнутая правительница России Анна Леопольдовна. Помнишь молодую принцессу?

– Еще бы.

– Их сын Иоанн, бывший император России, убит совсем недавно в Шлиссельбурге. Но у них во время ссылки родились еще четверо детей. Эта пара, после того как они потеряли трон, соединилась в любви, Пьетро.

Пьетро вздохнул. Ему стало грустно. Многие люди из его прошлого стали тенями.

– Анна ошиблась, – продолжил герцог, – и её племянник Иван Антонович не стал править Россией. И линия царя Петра окончательно оттеснила линию царя Ивана от трона.

– Что говорить, Эрнест. Сама молодая красавица Елизавета Петровна уже успела состариться и умереть.

– А мы с тобой все живы. У власти теперь иные люди. Племянник Елизаветы, император Петр III убит. И правит ранее никому не известная немецкая принцесса София Августа, которую русские перекрестили в Екатерину.

– Но она правит при малолетнем сыне императоре Павле. Разве нет? – спросил Пьетро.

– Так говорят у вас в Англии? – усмехнулся Бирон. – Плохо они знают Екатерину. Я видел её всего несколько раз, но успел понять, что это за женщина, Пьетро. Она стала самодержавной императрицей, и власти сыну не отдаст. Павел Петрович не император, он наследник цесаревич. И императором он станет после смерти своей матери. А Екатерина II еще молода и совсем не собирается умирать.

– А вот я уже собираюсь, Эрнест. Болезни совеем меня одолели. Я потому и от дел отошел.

– Но угостить тебя обедом ты позволишь? Что тебе разрешили есть твои лекари? Я прикажу моим поварам приготовить все, что тебе можно?

– Да не стоит, Эрнест. Я стану пить с тобой вино и есть то, что ешь ты.

– Ты ведь не уедешь завтра, Пьетро? Погостишь?

– Если ты разрешишь, Эрнест.

– Я буду только рад, Пьетро…

***

Пьетро Мира прогостил у герцога Бирона в Митаве два месяца и вернулся домой в Плимут. Более друзья, герцог и шут, никогда не встретились в земной жизни. Спустя год Адамка Педрилло, из придворной кувыр коллегии императрицы Анны Иоанновны, умер в окружении детей и внуков. Он ушел из жизни в 1765 году.

Светлейший герцог Эрнест Иоганн Бирон скончался в Митаве в 1772 году в почтенном возрасте 82 лет. Ему наследовал его сын Петр Бирон, который, в конце концов, передал корону Курляндии России и умер в 1800 году в Силезии.

Старый фельдмаршал Миних умер в 1767 году в возрасте 85 лет. Его дети остались жить и служить России.

Принц Антон Брауншвейгский умер в 1774 году и был похоронен в Холмогарах. Его дети принцесса Екатерина, принц Алексей, принцесса Елизавета и принц Петр в 1780 году были отпущены Екатериной II в Европу и переехали в голландский город Горсензе, где и жили до самой своей смерти, ничем себя не проявив. Наследников они не оставили и ветвь Ивановичей на русском троне оборвалась окончательно.

Царствование Анны Ивановны, кончилось, и после него остались ужасные легенды о «кровавой царице», «злом Бироне» да о злосчастной свадьбе шутов в ледяном дворце. ….

***

Владимир Андриенко

Луганск

Сентябрь 2009.

***

«Шут императрицы» состоит из романов:

«Дело государево».

«Ледяная свадьба».

«Халиф на час»

Примечания

1

Петр Второй – внук Петра Великого . Сын царевича Алексея Петровича. Стал императором в 11 лет (1727) и умер от оспы в 14 лет (1730).

Вернуться

2

12 августа 1740 года родился Иван Антонович, наследник трона, которому предстояло стать императором Иоанном VI. В официальных источниках император Иван VI иногда именуется императором Иваном III. Вопрос в том от кого вести счет. Если от Ивана I Калиты, который дал начало роду великих князей Московских и всея Руси, то он Иван VI. Но первым царем на Московском троне стал Иван IV, получивший прозвище Грозного. До этого титул правителей России был Великий князь. И если счет царей вести от Ивана Грозного, то он был Иваном I, а родной брат и соправитель Петра I царь Иван, отец Анны Ивановны, Иваном II. А сын Анны Леопольдовны соответственно Иваном III.

Вернуться

3

Анна Петровна – старшая дочь Петра I и Екатерины, сестра Елизаветы. Мать будущего императора России Петра III, коего звали Кильтским ребенком.

Вернуться

4

Верховники – члены Верховного тайного совета, учрежденного еще в царствование императрица Екатерины I, для управления империей. При Анне Ивановне сей совет был распущен и заменен кабинетом министров.

Вернуться