# Коллежский секретарь. Мучительница и душегубица

Владимир Александрович Андриенко

Убийца более чем сотни крепостных Дарья Салтыкова вошла в учебники отечественной истории как символ ненавистного российского крепостничества. Перед вами исторический детектив из 18-го века о следствии по делу помещицы Салтыковой Дарьи Николаевны.

## Глава 1. Коллежский секретарь. Москва 1762 год

1

Москва.

Канцелярия Юстиц-коллегии.

Иоганн Александр Бергоф главный начальник канцелярии юстиц-коллегии давно стал называться Иваном Александровичем и уже пять лет тому, как принял православие. При блаженной памяти государыне Елизавете Петровне был он произведен в статские советники[1], а после смерти императрицы ожидал от нового государя Петра Фёдоровича великих к себе милостей.

Так и сказал он тогда надворному советнику[2] Дурново:

– Ныне недолго мне здесь сидеть, Фёдор Петрович.

– Ты никак в столицу собрался? – усмехнулся Дурново.

– А почему бы мне и не переселиться в Санкт-Петербург? Принц Георг Голштинский[3], дядя нового императора, мне знаком. И верные люди в России ему будут нужны.

– Я бы на твоём месте, сударь, не спешил в столицу-то.

– Как же понимать тебя, Фёдор Петрович? – Бергоф не понял своего помощника.

– Ты уже почти не немец, Иван Александрыч. Наш православный. Так слушай. Ныне в столице опасно и лучше всего тебе здесь пересидеть.

Бергоф всегда слушал советы Дурново. В руководстве канцелярией лучшего помощника было поискать. И дело совсем не в том, что Бергоф был глуп. Нет! Бергоф был умен. Но совершенно не знал он Москвы и нравов здешнего дворянства.

– Всегда слушал тебя. Фёдор Петрович. И никогда не жалел про сие. Но нынче ты не прав.

Дурново возразил:

– Именно нынче я прав как никогда, Иван Александрыч.

– Поясни!

– Дак чего же здесь непонятно? Недолго просидит на троне нынешний молодой император. Да и императором его пока назвать нельзя. Он ведь не короновался в Москве. А стало он еще не полноценный император Всероссийский.

– Что ты говоришь, Федор Петрович! Стыдись. Мы с тобой подданные его величества императора Петра Третьего.

– Сей император и русского языка толком не выучил. Но да разве дело только в языке? Император мир с королем Фридрихом заключил[4] да и все плоды русских побед отдал ему задаром! Простят это императору? Я скажу тебе – нет!

– Но он император и это Россия! Здесь император может всё!

– А вот и нет! – снова возразил Дурново. – Далеко не все императору позволено. Не смеет император посягать на права дворянства российского, что до крестьян касаемого. Сие раз! И не стоит императору гвардию обижать. А чего твой Петр сделал? Особый полк создал из голштинских немцев и дядю во главе его поставил! И думает, что голштинцы его спасут в случае чего. Ошибается. А вот государыня Екатерина, говорят, весьма умна, и не токмо знанием русского языка похвастать может…

***

Прошло совсем немного времени, и Бергоф убедился, что Дурново и на этот раз оказался прав. Петр Третий был с трона свергнут, а новой императрицей стала его супруга Екатерина Алексеевна.

Статский советник остался в Москве на своем посту.

Ныне он прочитал присланный из столицы приказ.

«Правительствующий Сенат (г. Санкт-Петербург) в московскую контору Сената для перенаправления в московскую Юстиц-коллегию.

Из канцелярии Ея Императорского Величества, вседержавнейшей государыни Екатерины Алексеевны, сие дело в срочном порядке предано в Сенат для скорейшего и тщательного расследования.

В руки самой государыни была передана челобитная на помещицу Дарью Николаевну Салтыкову (донос прилагается), в коей сообщается о страшных преступлениях, и изуверском смертоубийстве 193 крепостных крестьян вышеуказанной помещицы, учиненных ею лично или через посредство её дворни, но по её личному приказу.

Указала государыня императрица сии сведения расследовать и, ежели они подтвердятся, то помещицу Дарью Николаевну Салтыкову заарестовать и отправить в железах в Санкт-Петербург для суда над ней праведного.

А до тех пор держать Д.Н. Салтыкову под арестом домашним и следить за ней неотлучно, дабы не сумела она от правосудия сбежать.

Матушка-государыня по доброте своей была сими новостями весьма опечалена, ибо печется она о благе и процветании каждого подданного империи, невзирая на чины и звания. Посему приказ Сенату подписан собственной рукой Ея Императорского Величества, государыни Екатерины Алексеевны…..»

Далее следовала челобитная крепостных крестьян помещицы Салтыковой Еромолая Ильина и Савелия Мартынова. В ней они после слезной мольбы и перечисления титулов Ея Императорского Величества доносили:

«…И известны нам за хозяйкой нашей помещицей Московской губернии Дарьей Николаевной Салтыковой смертоубийственные и немаловажные криминальные дела.

Много раз уже подавали, мы матушка государыня, слезные мольбы, но чиновники московские тех просьб наших не уважили и привело сие к новым смертоубийствам.

От лета от Рождества Христова 1756-го помещица наша Дарья Николаевна Салтыкова погубила более ста душ своих крепостных. В том числе моих (Ермолая Ильина) трех жен. Моя женка Катерина Семенова, крепостная крестьянка, вышеозначенной помещицы зимой была загнана в пруд и простояла там под надзором дворни несколько часов и померзла. Затем после горького моего вдовства я оженился во второй раз и женка моя Федосья Артамонова, также крепостная помещицы Д.Н. Салтыковой провинилась перед барыней за плохое мытье полов в господских горницах. И сама помещица била Федосью за то поленом до крови, а затем приказала поливать её крутым кипятком, отчего кожа её вспузырилась и Федосья от того померла в лютых муках на второй день. Третья моя женка Аксинья Яковлева, такоже крепостная помещицы Д.Н. Салтыковой, была за такой же проступок (плохое мытье полов) зверски пытана кузнечными щипцами от чего померла. И довожу до сведения матушки государыни, что Аксинья в момент пыток была беременна. От боли она младенчика скинула и приказала помещица того младенца выкинуть на задний двор собакам….»

«Такоже хочу донести про смертоубиство холопа барыни моей Салтыковой Дарьи именем Хрисанф Андреев.

Был поставлен тот Андреев надзирать за девками, что полы в покоях барыни мыли. И барыня его обвинила в том, что плохо он за тем надзирал. Хрисанф на то ответствовал, что девки де полы мыли хорошо и он смотрел за ними в оба глаза. Но барыня наша от тех слов его в ярость пришла и схватила стул и стала бить им Андреева по голове. Тот от того боя на пол упал в крови весь.

Но барыня Салтыкова на том не успокоилась. Она велела привесть в покои лакея своего Федота и велела ему нещадно стегать Хрисанфа при ней. А тот Федот приходился Хрисанфу родным дядей.

Он бил родного племяша и просил барыню его простить и от смерти избавить. От того барыня Салтыкова в еще большую ярость пришедши. Он схватила утюг и ударила им Федота по голове. От чего тот в беспамятво пришедши.

Затем барыня сама Хрисанфа била арапником…

И слезно молим матушку вседержавную государыню, Императрицу Екатерину Алексеевну нас крестьянишек от тех смертных губительств и немилосердных бесчеловечных мучительств защитить, ибо число замученных уже равно 193 душам»

Статский советник отбросил от себя бумаги.

«Давно говаривают на Москве – Дарья-то Николаевна, крестьянишек мучит, – подумал чиновник. – Сколь раз жалобы до нас доходили. Да разве было можно наказать её? Она-то знает, где и кого подмазать. Да и родни влиятельной у грешницы премного. Поди тронь такую. Шею свернут как куренку».

Сам Иван Александрович не раз получал от Салтыковой богатые подношения, и отдавал приказы всякие дала против почтенной дворянки прекратить, а крестьянишек, что подвали на неё челобитья он велел для острастки бить батогами и возвращал их помещице. В суть дела он никогда не вникал, не желая себя утруждать понапрасну. Такой совет дал ему Дурново.

Но сейчас это дошло до Петербурга, до самой императрицы.

А что она за человек и чего можно от неё ждать? Этого статский советник не мог знать. Она только недавно пришла к власти, свергнув своего мужа, законного императора Петра Федоровича, коего Бергоф весьма почитал, ибо его назначила наследником сама почившая государыня Елизавета Петровна. А могла ли дочь Петра Великого желать худа своей стране?

В Петре Федоровиче была кровь Великого Петра I. А вот кто такая эта самая Катерина II? Немка из захудалого княжества Ангальт-Цербстского и папаша её всего лишь в генерал-лейтенантах при короле Фридрихе Прусском служит. А императора всероссийского она пристукнула – не побоялась.

Вернее император, судя по указам из столицы, от власти отрекся сам и через день помер от гимороидальных колик. Но Иван Александрович знал, что не все здесь чисто. Императрица подняла в столице гвардейские полки при помощи братьев Орловых и свершила переворот. Иными словами государственное преступление. Но сие так можно было бы классифицировать только в том случае, если бы заговор не удался. А удавшийся переворот называли уже не переворотом, а законным переходом власти в руки государыни самодержавной императрицы Екатерины Алексеевны.

Чиновник сам испугался своих мыслей и быстро перекрестился.

«Хотя с мыслей пошлин не берут и то добро, – подумал статский советник. – А то не дай господь, про такое кто узнает. Тогда не токмо действительного статского советника не получу, но и голову потеряю».

Думать про такое не хотелось. Завтра он передаст все эти бумаги в руки коллежского секретаря Соколова. И пусть он разбирается в салтыковских преступлениях.

Это был также совет Дурново.

– Что скажешь, Федор Петрович на сие? – спросил он, протянув Дурново лист с гербом.

– А чего говорить?

– Дошло дело до самой государыни!

– Дак не государыня в сем деле разбираться станет. Да и далеко до государыни. А Салтыкова рядом. А имеет сия барыня связи великие. И родни много у ней влиятельной. А в России, Иван Александрыч, мстит родня. Запомни сие.

– И чего делать-то?

– Назначить на сие дело Соколова.

– Коллежского секретаря[5]?

– Его самого!

– А зачем именно Соколова?

– Честен, прям, смел, и родни влиятельной не имеет. Из Петербурга ему под пару такого же пришлют.

– Из Петербурга? – удивился Бергоф.

– А ты думал, что сие дело без посланца из столицы минется? Нет. Жди чиновника из столицы.

– Кого еще пришлют. Может человека со связями. И крутись, тогда как уж на сковороде.

– Потому назначить надобно именно Соколова.

– Только чин его слишком мал для столичного взгляда. Как думаешь, Федор Петрович?

– В самый раз. А вот к ордену его представить надобно. Покажет сие что ты лучшего человечка для исполнения воли государыни нашел. И тебе почет и Соколову хорошо.

«Не написать ли просьбу о награждении Соколова орденом Святой Анны? Заслужил ведь, стервец. Заслужил. Напишу. Отдельное представление напишу», – и начальник канцелярии юстиц-коллегии подвинул себе чистый лист гербовой бумаги и обмакнул перо в чернильницу…

2

Москва.

Канцелярия Юстиц-коллегии.

Коллежский секретарь Соколов.

На следующее утро коллежский секретарь Степан Елисеевич Соколов прибыл в канцелярию юстиц-коллегии.

Был он мужчиной среднего роста и крепкого сложения. Ведь службу свою он начал в 16 лет рядовым Московского драгунского полка. Затем учился за границей в Германии и Франции на казенный кошт, так как своих средств у Соколова не было. И деньги для молодого дворянина тогда были выделены по приказу самой императрицы Елизаветы Петровны, которой это посоветовал Алексей Григорьевич Разумовский, сам из низов до властных высот поднявшийся.

А все произошло из-за того что занадобился Алексею Разумовскому молодой дворянин поведения трезвого, к распутству склонности не имеющего. Сам граф и генерал-фельдмаршал русской армии Алексей Григорьевич своим положением был обязан императрице Елизавете. Возвысившись, он вызвал из Малороссии все семейство Розумов, которые получили в столице дворянскую фамилию Разумовских.

И решил Алексей Григорьевич направить своего младшего неграмотного братца Кирилла в обучение за границу. И одним из спутников Кирилл Григорьевича стал в то время уже сержант Московского драгунского полка Степан Соколов.

Они посетили Италию и Францию, слушали лекции в Геттингенском университете. Степан вместе с Кириллом выучился отлично говорить по-французски и по-немецки, лекции по математике слушал у самого Эйлера. В 1744 году они вернулись в Россию. Кирилл Разумовский сразу получил графский титул и придворный чин камергера и затем в 18 лет стал президентом академии наук! Степан Соколов был произведен в чин коллежского секретаря и получил место при московской юстиц-коллегии и на том милости высоких особ к нему кончились.

Одевался Сколов просто, но подчеркивал происхождение дворянское и должность. Его в коричневый кафтан был пошит из доброго английского сукна, а камзол украшен серебром.

– Степан Елисеевич! – слащавая улыбка надворного советника Дурново, показала Соколову, что его ждали.

– Я прибыл точно в указанное время, ваше высокоблагородие.

– Ин ладно, голубчик, Степан Елисеевич! Идем! Пора к делу приступать.

– А что за дело-то, ваше высокоблагородие?

– Бумага из самого Петербурга пришла и велено нам высочайшим указом произвести следствие по делу помещицы Салтыковой и назначить на него нашего лучшего чиновника по сыскному делу.

– Высочайшим указом? – удивился Соколов. – Высочайшим?

– Именно так, Степан Елисеевич. Сама вседержавная и всемилостивейшая матушка государыня Екатерина Алексеевна повелела сие следствие учинить. И контроль за ним будет из самого Петербурга. Генерал-прокурор Сената Глебов за сим делом станет надзирать. Ответственность велика!

– Ответственности я не боюсь, Федор Петрович.

– Дак кто сомневается, Степан Елисеевич. Кому сие дело и поручать окромя тебя. Ты честен и дело превыше всего ставишь.

– Недавно вы мне с начальником канцелярии иное говорили.

– Дак кто старое помянет, Степан Елисеевич, тому глаз вон. Так в народе говорят. Чего прошлое ворошить? Дело надобно делать.

Они вошли в кабинет начальника канцелярии, и сам Бергоф встретил Соколова и приветственно с ним раскланялся.

– Рад, что под моим началом служит такой чиновник как вы, Степан Елисеевич, – произнес статский советник. – Считаю, вас лучшим по следственной части чиновником юстиц-коллегии. И уже написал представление и ходатайство в канцелярию Сената и о награждении вас орденом Святой Анны[6].

– Благодарю за высокую оценку моих скромных трудов на благо отечества, ваше высокоблагородие.

– Вам поручается важное дело! Важнейшее! Ибо повеление об этом следствии нисходит от самой императрицы Екатерины Алексеевны.

– Готов выполнить все повеления матушки государыни, – ответил Соколов.

– Дело сие касаемо помещицы Дарьи Николаевны Салтыковой, особы известной и в Москве. Её связи при дворе и здесь в городе весьма и весьма обширны. Знаешь ли об этом?

– Как не знать. О Салтыковой наслышан. Помещица роду знатного, с царями в родстве состоящего.

– Все так. Дарья Николаевна и знатностью и богатством судьбою отмечена. А за дело взяться не побоишься ли?

– Коли долг требует, то дело нужно разбирать, невзирая на чины.

– Дело страшное, сударь. Вот бумаги, что тебе следует почитать. Все архивы будут в твоем полном распоряжении. И ты получишь право допросов дворни Салтыковой и всех кого нужно. На то имеется именное повеление матушки императрицы. Доложи, Федор Петрович, – начальник канцелярии кивнул надворному советнику.

– Помещица Салтыкова Дарья Николаевна в девичестве Иванова, вдова ротмистра лейб-гвардии конного полка Глеба Алексеевича Салтыкова, умершего в 1756 году, обвиняется в том, что она собственноручно, или через своих ближайших слуг замучила до смерти больше сотни крестьянских душ. Дело дошло до государыни, и генерал-прокурор Глебов повелел назначить следствие по сему делу приставив к нему лучших чиновников юстиц-коллегии. И здешний прокурор Сыскного приказа Хвощинский передал дело нам. Ибо сие как раз по нашей части.

– Но, я слышал, что на Салтыкову поступали уже и ранее многочисленные жалобы, – проговорил Соколов. – И дел по этому поводу никто не заводил. Разве не так?

– В имении Салтыковой умирали её крепостные, и дело было сочтено личным делом помещицы, – ответил Дурново. – Эти крестьяне подлежат юрисдикции поместного суда и как крепостные надзираются помещицей. Ведаешь ли о том, Степан Елисеевич?

– Ведаю, господин надворный советник. Крепостной это принадлежащий помещику на основе права крепости, по которому помещик распоряжается личностью, трудом и имуществом принадлежащего ему крепостного. Но помещице не дано права жизни и смерти, – парировал Соколов.

– Эх, Степан Елисеевич, – прервал его Дурново. – О чем ты говоришь! На Москве ежедневно крепостные людишки помирают, и ежели каждое такое дело рассматривать, то у нас никаких людей не хватит. В городе свободных мещан и купцов грабят лихие люди. Разбойные ватаги по большим дорогам озоруют. А ежели каждого умершего крепостного разбирать, то мы и вовсе задохнемся. Но дело Салтыковой на виду у самой государыни. И расследовать его стоит со всем тщанием. Ты, Степан Елисеевич, поначалу здесь все проверь и дворню допроси, а затем отправляйся по деревенькам Салтыковой и там все доподлинно вызнай.

– Дело непростое, господин надворный советник. Не одному же мне им заниматься. Да и мешать поди станут?

– А то как же? – ухмыльнулся Федор Петрович Дурново. – Но это тебя не испугает, Степан Елисеевич. Ты прошлое дело противу генерала Лопухина без почитания чинов вел. И также жаловался, что мешают тебе.

– Я подберу тебе помощника, господин коллежский секретарь, – сказал Бергоф.

– Как прикажете, ваше высокоблагородие.

Соколов взял бумаги и собирался уже откланяться, но начальник канцелярии задержал его.

– Ты, Степан Елисеевич, только того…. Не слишком усердствуй по поводу старых жалоб на Салтыкову. Дабы кого не подставить из людей уважаемых и известных. Понимаешь о чем я?

– Но рассматривать я их все равно должен? – спросил Сколов.

– Должен, если к тому надобность будет. Но имена там известные замешаны и всплыть они не должны. То дело прошлое и ворошить его ни к чему. Тебе нет нужды доказывать все смерти крестьян Салтыковой. Возьми только последние. Там должно набраться достаточно. Понял ли меня?

– Так точно! – гаркнул Соколов в ответ. Ему был неприятен этот разговор. – Сие есть ваш приказ, господин статский советник, яко моего начальника?

– Снова за старое! – статский советник нахмурился. – Смотри, Степан Елисеевич. Я же тебя прошу добром. Делай все как надобно и все добром пройдет. Чего тебе на неприятности нарываться. Их и так в сем деле будет предостаточно. Не против захудалого дворянчика дело поведешь, но против самой Салтыковой. Одна фамилия чего стоит.

– Но расследовать я сие дело должен?

– Раз имеется повеление государыни и Сената, то должен! А как иначе?

– Так чего же вы мне сразу крылья подрезаете, Иван Александрович? Как в прошлый раз получится. Я свидетелей нашел, а вы их за караул. И в подвалах допросных их так застращали, что они от всего отказались.

– А ты, голубчик, палку не перегибай, – вкрадчиво заметил Дурново. – Оно всегда вредно палку гнуть сверх меры. Зачем оно тебе?

– Дак я по правде дела веду, и вам сие ведомо.

– Снова ты норовишь меня куснуть, Степан Елисеевич, – произнес начальник канцелярии. – А я по-доброму к тебе. Ведь ты понял, про что я тебе толкую? Так чего тебе кочевряжиться?

– Степан Елисеевич, – вмешался Дурново. – Их высокоблагородие тебе об чем толкует. Тебе поручено расследовать дело о Салтыковой и смертях её крепостных людишек. Виновна ли Дарья Николаевна? По злому ли умыслу свершала злодейские убийства человеков? Докопаешь случаев с 20 и ладно. Салтыкову тогда может осудят, а может и нет. А зачем тебе больших людей трогать, что глаза на прошлые челобитные закрывали?

– Но если выясниться, что…

– А ты если что выясниться, те смерти спиши на естественные. Тебе не одна разница 120 или 20 убийств совершила Салтыкова. Приговор то один будет, ежели матушка-государыня того пожелает. А ежели родственники Салтыковой снова при дворе нужные дверки откроют? Тогда и дела-то не будет вовсе. Поняли ли? – спросил Дурново. – Как оно повернется трудно сказать. Захочет матушка царица наказать Салтыкову, так накажет. А может и позабудет о том деле. Дел то у неё много и всего не упомнишь. А тогда салтыковские связи в дело пойдут. А связи у Дарьи Николаевны большие. Так что думай!

– Если хочешь, Степан Елисеевич, чтобы я тебе помощь оказывал, то ты прислушайся к советам и мимо себя этого не кидай, – строго произнес начальник канцелярии, и в его голосе была угроза…

***

Соколов наскоро в своем кабинете познакомился с бумагами, что вручило ему начальство. Жалобы крепостных Салтыковой. Соколов выписал имя убиенного крестьянина Хрисанфа Андреева.

В двери постучали.

– Войдите! – приказал Соколов.

Вошел молодой чиновник, высокого роста в модном зеленом кафтане, из под которого виднелся синий камзол. Это говорило о том, что молодой человек имеет средства, хоть чин носит в юстиц-коллегии скромный.

Соколов уже видел его ранее. Но ни имени, ни фамилии не помнил.

Чиновник слегка склонил голову.

– Честь имею представиться, господин коллежский секретарь. Коллежский регистратор[7] Иванцов. Должен по приказу начальства вручить вам бумаги по делу Салтычихи в купу с теми, что вам у господина Бергофа выдали!.

– А чего это вы, Иванцов, её Салтычихой прозвали?

– А это не я, господин коллежский секретарь. Так её на Москве величают среди слуг. Нехорошая слава ходит за этой женщиной.

– Вас приставили ко мне для помощи или токмо бумаги передать?

– Господин Дурново приказали мне состоять при вас, ваше благородие.

– Ваше имя Иванцов?

– Иван, ваше благородие. Иван Иванович.

– И что вам известно по делу Салтыковой, Иван Иванович? Ведь не просто так Дурново приставил вас ко мне.

– Я большое влечение к сыску имею, ваше благородие. Потому папашу уговорил пристроить меня к юстиц-коллегии. Я ведь из купеческих, ваше благородие. Папаша не одобряет сего, но мешать мне не стал. Говорит и сие в его торговых делах может пригодиться. Коли сын по сыскному ведомству служит.

– И что вы знаете по делу Салтыковой?

– Дак про её дела Москва давно гудит, ваше благородие. Я ведь еще жалобу капитана Тютчева на Салтыкову помню.

– Тютчев?

– Капитан по землеустроительному ведомству, ваше благородие.

– Я знаю Тютчева. Дело не в том, где он служит. Что за жалоба такая?

– Дак был он любовником Салтыковой в прежние годы. Говорили, что знает многое про дела помещицы, да сообщить опасается, ибо Салтыкова его едва жизни не лишила.

– Вот как? – задумался Соколов. – Стоит мне навестить капитана Тютчева в его доме. Благо он ныне на Москве.

– А что мне прикажете, господин коллежский секретарь?

– Вы займитесь пока архивными делами по Салтыковой.

– Дак там их почитай десятка три наберется. Всеми заниматься?

– Нет. Поднимите-ка, Иван Иванович, все записи и челобитные, что поступали по делу крепостного Хрисанфа Андреева. С него мы это следствие и начнем.

– Токмо про одного Андреева смотреть прикажете?

– Да. Начнем с него. Мне этот персонаж кажется наиболее важным.

–Отправлюсь в приказ немедленно и все разузнаю.

–Краткую справку мне по тому делу составьте, Иван Иванович. Завтра увидимся. Приезжайте в присутствие, и мы с вами все там разберем.

– Будет исполнено, – молодой чиновник приветливо улыбнулся и откланялся.

А Соколов отправился к помещику Николю Тютчеву, что проживал с ним по соседству. Начать расследование коллежский секретарь решил именно с этого человека…

## Глава 2. Капитан Тютчев.

1

Москва.

Дом капитана Тютчева.

Большой каменный добротный дом Тютчева[8] был заметен издали. Хорошо жил на Москве помещик и дворни содержал при себе не менее 30 душ. Тютчев был землеустроителем и занимался межеванием, проведением по местности границ между землями различных владельцев и имел чин титулярного советника или капитана.

Тютчев встретил коллежского секретаря в своем кабинете и пригласил выкурить по трубке доброго табаку. Но Соколов не курил и отказался.

– Тогда может наливочки откушать изволишь, сударь? У меня жена знатные наливочки ставить мастерица. Не откажи. Уважь хозяюшку.

– Согласен, сударь. С превеликим удовольствием.

– Эй, Прашака! Подь сюды! – барин позвал молодую девку-горничную.

– Да батюшка-барин? – молодая дородная девица тут же появилась из-за дверей.

– Прикажи там наливки нам подать. И посуду серебряную да закусок. Гость дорогой прибыл к нам. Уважить нужно.

Девка убежала.

– Садись, сударь, Степан Елисеевич. Неспроста видать прибыл ко мне? Так?

– Так, сударь, Николай Андреевич – Соколов опустился в удобное кресло. – По государеву делу к тебе.

– По государеву? Ко мне? – искренне удивился Тютчев. – Неужто в нашем земельном ведомстве, что не так?

– Да, нет, Николай Андреевич. Про земельное ведомство мы говорить не станем. Я назначен вести следствие по делу помещицы Дарьи Салтыковой, которая тебе сударь, безусловно известна.

– Вона как! – вскричал Тютчев. – Неужто против Дарьи Николаевны дело завели? Да не верится мне, что получиться из этого что путное. Сколь раз жалобы на неё писали? Знаешь ли? Раз 30, а то и поболее. Разным чиновникам писали. Откупиться Салтыкова, как и ранее откупалась.

– На сей раз дело приказано вести по именному повелению самой императрицы Екатерины Алексеевны.

– Правда ли то? Вот как! Дошло таки дело до государыни! Ох, как хорошо! Тогда может и будет чего. Хотя на Руси говорят, что царские милости в боярское решето сеются. Али еще говорят, жалует царь, но не жалует псарь.

– Сударь, я слышал, что и ты некогда жалобу на Салтыкову подавал. И меня особенно интересует это дело сейчас. Слово дворянина стоит больше чем слово крепостного.

– Подавал, сударь мой, жалобу, подвал. Но хода той жалобе не дали.

– А что тогда случилось? Можешь ли мне, сударь, про то рассказать?

– Отчего не могу? Могу. А случилось вот что. Я в течении года ездил к Дарье Николаевне в гости запросто.

– Такие слухи ходили по Москве, что вы с ней состояли в любовной связи. Так ли сие? Прости меня, что задаю такие вопросы, но не из праздного любопытства, а по долгу служебному.

– Был грех. Очаровала она меня. Муж у ней тогда только помер. Молодая вдовушка. Кровь с молоком. И в постели такая баба, что ух! – Тютчев причмокнул. – Я каждый день к ней ездил, а затем и ночевать оставался часто. Баба без мужика сам понимаешь сударь, и не баба вовсе.

– Так ты бывал в её доме так часто? – этого Соколов ранее не знал.

– Бывало и неделями не вылезал из её имения в Троицком. Но затем я встретил свою Марьюшку и пришлось мне порвать с Дарьей-то. Я престал у неё бывать, а она слала и слала ко мне своих гайдуков с приглашениями. Я поначалу отговаривался нездоровьем. Но она прознала, что у меня есть невеста и приказала своим людям похитить меня, когда я у себя в имении уток стрелял. Моего слугу Степашку они убили до смерти, а меня связали и привезли к Салтыковой. Дарья была в бешенстве от ревности. Перетрусил я тогда, сударь. Ох, и перетрусил!

– И она применила к тебе насилие?

– Насилие? Нет. Только угрожала. Подвалы в своем имении мне показала. И там я видел такого звероподобного ката, что мурашки пошли по коже. Думал сейчас привяжут меня сердешного к бревнышку и растянут на дыбе. Али калеными щипцами прижгут. Но ничего обошлось. Она велела мне забыть Марью мою и думать не сметь о женитьбе. Не то грозила, что злою смертью и меня и Марью порешит.

– И что далее?

– А что далее? Обещал я ей то, и меня отпустили.

– Но выполнять обещание ты не собирался, Николай Андреевич? Так?

– Конечно, не собирался. Я забрал Марьюшку и в Москву. А там жалобу написал начальнику полицмейстерской канцелярии действительному статскому советнику Андрею Иванычу Молчанову. Тот жалобу принял и меня выслушал. Обещал дело завести и во всем разобраться. Прокурор Сыскного приказа Хвощинский назначил чиновника по моему делу надворного советника Льва Вельяминова-Зернова.

– Знаю Вельяминова-Зернова. Это верный человек Хвощинского. Что прокурор скажет, то он и сделает.

– И он вскоре дело то и прикрыл. Никакой вины Дарьи Салтыковой в смерти моего крепостного Степашки не было. И Дарья обещала примерно наказать своих холопов за смертоубийство, а мне выплатить стоимость убытка. Да позабыла о том и ни копейки не заплатила.

– И все?

– А чего еще? Вельяминов-Зернов сказал, что и дела-то никакого нет. Ну, приревновала баба. С кем не бывает. Порухи же чести моей дворянской он не видит в том никакой. Угрозы же назвал пустым звуком. И все.

– Но говорили, что она приказала сечь тебя батогами. Было ли сие?

– Что ты, сударь. Какие батоги? Я столбовой дворянин! Хотя злые языки такое говаривали. Но сего не было.

– А скажи, Николай Андреевич, а что ты видел в подвале барского дома Салтыковой, куда тебя доставили?

– Много чего видал. Но скажу по чести, не уступает он пыточной камере, хоть и не был в такой никогда, а токмо слышал. А рожа у её ката чисто разбойничья. Такого увидать – ночь не спать, а то и две.

– А про пытки в этих подвала слыхал ли чего? – допытывался Соколов.

– Слыхал. Кто о том не говорит на Москве, сударь, – Тютчев перешел на шепот. Мои крестьянишки болтали, что Дарья-то человечину жрет.

– Что? Как человечину?

– А ты того не слыхал? Мой холоп Ромка, что был у меня в конюхах, встречался с девкой из салтыковских, кузнеца дочкой. Так вот она и баила ему, что мол, у крепостной девки Настюхи она велела грудь отрезать и зажарить для себя.

– Но ты же сам, сударь, часто гостевал у неё. Сам-то ты замечал что-то подобное?

– Сам-то? Нет. Ничего такого я за ней не замечал. Да и не до того нам с ней было тогда. Но когда при ней секли кого, глаза у неё такие становились. Что прямо жуть. Я и сам могу какого холопа высечь повелеть. Но не так, как у Салтыковой это делается. Я потому и стал её бояться. От такой бабы и путного потомства не будет. Моя Марья совсем иное дело. Ласковая да мягкая. И глаза такие!

– А ты был свидетелем истязаний её холопов, Николай Андреевич?

– Как секли видал, – осветил Тютчев.

– И от этого кто-либо скончался?

– Того не знаю. Может и да, а может и нет.

В этот момент двери отворились, слуги принесли наливки и закуски. Хозяин пригласил гостя откушать. Они сели за стол и выпили. Соколов похвалил наливку и продолжил допрос:

– А скажи, Николай Андреевич, больше с Салтыковой ты не сталкивался? Оставила она тебя в покое?

– Плохо ты знаешь Дарью Николаевну, если говоришь так, Степан Елисеевич. В январе сего года уже после моей свадьбы с Марьюшкой, мой московский дом пытались взорвать.

– Что? – Соколов ничего об этом не слышал. – Ты об чем говоришь, сударь Николай Андреевич? Как это взорвать?

– А так, сударь. Доподлинно мне известно, что конюхи Салтыковой Иванов да Савельев приобрели два килограмма пороху наилучшего. Смешали его серой и завернули в пеньку. И пытались заложить сие под мой дом. Но мои слуги их поймали и высекли.

– Так чего же ты жалобы не подал, сударь! Это неслыханное преступление!

– Жалобы? Не смеши меня, сударь. Конюхи Салтыковой сказали, что ничего дурного не хотели и подрывать мой дом не собирались. А про то, что имели на сие деяние повеление Салтыковой они молчок. Ну, подал бы я жалобу и что? Салтыкова бы еще большую злобу на меня затаила. Не стал я никому тогда сообщать, но охрану своего дома усилил и еще десяток холопов из деревни выписал. А в апреле сего года, когда я отбыл в Тамбов по делам служебным, на меня устроили охоту. 12 мужиков сидели в засаде по моему пути. И имели повеление Салтыковой меня раба божьего прикончить.

– И что? – еще более подивился Соколов.

– А ничего. Прознал я про то, и потребовал тогда для своей охраны 15 солдат у губернатора.

– И они не напали?

– Побоялись.

– И более она не трогала тебя, сударь?

– Более нет. То был последний случай. Видать Дарья-то успокоилась и ревность в ней вся иссякла. А мне только того и надобно….

2

Москва.

Канцелярия Юстиц-коллегии.

На следующий день Соколов был на своем месте в присутствии и ему представили еще одного чиновника, назначенного вести следствие по делу Салтыковой. Им оказался чиновник следственного отдела Сената в Петербурге надворный советник князь Дмитрий Владимирович Цицианов. Цицианов был под стать самому Соколову, такой же крепкий, хотя годами был помоложе. Князю было не более 30 лет.

– Рад знакомству, князь.

– И я рад, Степан Елисеевич. Много о вас наслышан.

К ним присоединился коллежский регистратор Иванцов. В его руках был увесистый портфель с серебряными застежками.

– Познакомьтесь господа! – Соколов представил князя коллежскому регистратору. – Надворный советник князь Цицианов Дмитрий Владимирович из Петербурга. Коллежский регистратор Иванцов Иван Иванович. Будем работать вместе по делу помещицы Дарьи Салтыковой.

– Рад знакомству, князь Дмитрий Владимирович, – Иванцов склонил голову.

– И я рад, Иван Иванович.

– Прошу садитесь, господа, – произнес Соколов. – У нас есть о чем поговорить.

Они расселись по стульям и стали обсуждать дело.

– Итак, господа, мы начинаем сложное дело. Оно может только показаться легким на первый взгляд. Вы все уже знаете, какая задача поставлена перед нами. Нам нужно выяснить виновна ли помещица Дарья Николаевна Салтыкова в смертоубийстве более сотни своих крепостных крестьян.

Цицианов сказал, что дело сие важное, ибо на контроле у самой государыни.

– Лично мне не часто доводилось видеть её величество, но меня напутствовала перед отъездом из столицы она сама.

– Вот как? – глаза Иванцова округлились. – Государыня?

– Императрица желает узнать правду о сем деле. И по завершении дела наградит тех, кто рвение проявит.

– До завершения нам далеко еще, господа, – сказал Соколов. – Потому предлагаю начать работу. Иван Иванович, тебе слово! Что удалось выяснить по делам в приказе Сыскных дел? Что есть по делу убитого якобы Андреева Хрисанфа?

Иванцов ответил:

– Не много путного-то, Степан Елисеевич. Хотя я провел, как мне было приказано, только поверхностный осмотр. Приказ просто завален бумагами. А времени было у меня не много. Вот я выделил несколько дел. Это жалоба крестьян на свою помещицу от ноября 1759 года, – Иванцов развернул лист бумаги и стал читать. – Салтыкова якобы замучила до смерти крестьянина Хрисанфа Андреева. Было произведено дознание и количество бумаг по нему в сыскном приказе не менее 70. Тело умершего было освидетельствовано тремя должностными лицами. Вот три документа и даты указаны во всех различные. От 2 ноября, от 21 ноября, и от 28 ноября.

– Так, когда же было проведено освидетельствование тела? – спросил князь Цицианов.

– А кто его знает? В бумагах идут показания, что противоречат друг другу и, в конце концов, был сделал вывод, что крестьянин скончался от вполне естественных причин.

– А подробнее? Я бы хотел сам посмотреть, что там есть по Андрееву.

– Да вот. Вот в сей бумаге сказано, что Андреев Хрисанф был жестоко избит. И вот в сей бумаге также сказано. И в этой. Но кто и как его избил – сам черт не разберет. Дело обросло бумагами и разобраться в сем поди попробуй. И все сие попало в архив. Я после двух часов чтения совсем запутался в показаниях. Это же черт знает что такое.

– Так вы ничего не нашли, Иван Иванович? – спросил Соколов, понимая, что у Иванцова все-таки что-то имеется.

– Нашел. Но не по Андрееву, а по девице именем Марья.

– Говори, Иван Иванович.

– Вот, – он вытащил другую бумагу. – Молодая служанка 18 лет по имени Марья Петрова попала в дом Салтыковой в качестве служанки месяца января, 2-го дня, года 1760-го. И ровно спустя месяц она умерла.

– Причина смерти? – спросил Цицианов.

– Ожоги! И это засвидетельствовано. Я выделил эти документы.

– Причины ожогов указаны? Где бумаги? – спросил Соколов.

Иванцов передал ему лист, и Степан Елисеевич стал его читать. Но ничего особенного там не нашел.

– И что? Здесь сказано, что девка обожгла себя горячим утюгом. Это ничего не доказывает. Да таких случаев можно набрать сто по одной Москве. Третьего дня в доме Голицына конюх опрокинул на себя бадью с кипятком и от тех ожогов скончался. И Голицына обвинить в душегубстве?

– Но я, Степан Елисеевич, по тому делу не токмо бумаги читал, а еще и с крепостной девкой Домной, что в настоящее время при Салтыковой состоит беседу имел.

– И что сказала вам девка? И, главное, где вы встретили её? – стал интересоваться Соколов. – Не домой же вы к ней ездили?

– Нет, не домой. Ту девку Домну я встретил случайно. Мне на неё указал архивный чиновник. Вот де на улице стоит девка из дома Салтычихи. Я бумаги схватил и на улицу. Девку догнал, и сумел разговорить.

– И что она сказала?

– Как раз по Марье Петровой.

– Вот как? Сразу по тому делу, по коему ты бумаги читал? – удивился Цицианов. – Редкая удача.

– Редкая? – спросил Соколов. – И, ты князь, в такие совпадения веришь?

– Всякое бывает в жизни, Степан Елисеевич. Но говорите далее, Иван Иванович.

– Сказала мне Домна, что девка Марья Петрова в горницах барского дома мыла полы. И помещица была той работой недовольна. И за то стала бить Марью скалкой. Затем девку отдали гайдукам, и те её били батогами. Затем её избитую снова привели к помещице. Та схватила утюг, коим девки гладили белье, и прижигать стала избитую. А когда утюг остыл, то снова велела его на кухне на огне накались. После того девке было велено полы перемыть, но она к тому была неспособна. И барыня, распаляясь еще пуще, снова стала девку бить скалкой, пока та не умерла.

– И Домна сие видела сама? – спросил Соколов.

– Нет. Она в те поры еще при барыне не состояла. Но про сие слыхала от других слуг.

– Имена слуг Домна назвала?

– Нет, Степан Елисеевич. Я про то не спросил.

– Тогда сие не доказательство, Иван Иванович. Такое дело рассыплется сразу же. Что у нас имеется? Свидетельство про ожоги? Нужны свидетели того преступления. А Домна не свидетель. Она самолично ничего не видала.

– Но она может назвать тех, кто сие видал. Да и у нас есть жалобы крепостных, – вскричал Иванцов. – Тех, кто подал челобитную императрице. Разве нет? В этом направлении и нужно проводить главное следствие.

– Жалоба может быть простым наветом крепостных на свою барыню. Жалобу нужно доказать. Что скажете на это вы, князь? – Соколов посмотрел на гостя из Петербурга.

– Именно за этим меня и прислали. Раскопать, правду ли писали доносители. Императрица наша склонна им верить. Но просто так осудить знатную дворянку по жалобе крепостных нельзя. Это вызовет протест многих помещиков и душевладельцев в России.

– А допросы с этих крестьян-жалобщиков сняли? – поинтересовался Иванцов.

– Сняли. Но более чем в доносе они не рассказали.

– Но их можно допросить снова, – проговорил Иванцов. – Они все еще в Петербурге?

– На показания крестьян можно не рассчитывать, – ответил Цицианов. –Больше того, что они сказали, уже не скажут. Крестьяне Ермолай Ильин и Савелий Мартынов, что доставили челобитную в собственные руки Ея Императорского Величества, как в воду канули. Екатерина Алексеевна выслушала их, велела накормить на дворцовой кухне и пожаловала каждому по 100 рублей. А затем их отпустили.

– Ясно, – проговорил Соколов. – А затем они канули неизвестно куда. Была им охота с такими деньгами возвращаться к своей помещице. Выправили себе за пять рублев новые документы, и были таковы. Поди теперь сыщи их. Россия большая. А эти челобитчики как огня Салтыкову бояться. Ведь Дарью Николаевну пока никто не заарестовал. За ней пока установлено лишь наблюдение в её московском дому.

– Нам стоит поговорить с ней? – спросил Иванцов.

– Именно так, молодой человек. Именно так. Ведь Салтыкова пока не осуждена и дворянства и имущества её никто не лишал.

– Но станет ли она на себя наговаривать? А если с дворней в Москве говорить или с крепостными в имении помещицы, то ничего они против барыни не скажут.

Цицианов согласился с утверждением Иванцова:

– Стоит срочно затребовать установки опеки государства над её имениями! Ибо в противном случае дворня нам ничего не покажет по делу.

Соколов ответил:

– Вон куда хватил, князь. Это дело не простое. Для такого требования нам нужны показания свидетелей и факты, коие подтвердят, что Салтыкова виновата в душегубстве.

– Тогда стоит подвергнуть допросу дворню и произвести повальные обыски в домах Салтыковой, – снова стал настаивать Иванцов. – И начать стоит с её московского дома на Сретенке.

– Экий ты быстрый, Иван Иванович. Кто нам сие позволит? – спросил Соколов.

– Но следствие мы ведем по указанию матушки государыни.

– И что с того, Иван Иванович? Матушка царица далеко, А родственники Салтыковой рядом! Сначала нам стоит провести расследование по женам жалобщика Ермолая Ильина. Ведь в церкви прихода в имении Салтыковой наверняка есть даты смерти его трех жен и записи о его женитьбах. Вот мы и сверим его показания. Другие смертельные случаи также стоит зафиксировать. И займешься этим ты, Иван Иванович, коли так в бой рвешься. А в имение Троицкое надобно чиновника отправить, чтобы все списки умерших были им из церковных книг скопированы. Начиная от того времени, как Салтыкова стала полноправной владелицей имения. На это ему понадобиться не больше двух трех дней. Но чем быстрее он это сделает, тем лучше.

– А может мне самому съездить в имение? – предложил Иванцов.

– Нет. Пусть это сделает кто-то не принадлежащий к нашей группе. А мы с князем навестим Дарью Николаевну в её особняке. А потом подумаем о более решительных мерах. А про сего Андреева Хрисанфа во времена обыска повального вспомнить надлежит, когда разрешение на то получим.

– Вы разрешите мне вопрос, ваше благородие? – Иванцов обратился к Соколову.

– Говори запросто, Иван Иванович.

– Что вам удалось узнать у капитана Тютчева?

– Ничего существенного.

– Как же так? Он же отстоял при Салтыковой в качестве любовника!

Цицианова заинтересовали эти слова Иванцова.

– Как вы сказали? Любовник Салтыковой? И кто сие?

Соколов ответил:

– Капитан Николай Андреевич Тютчев, действительно в прежние годы был любовником помещицы Салтыковой Дарьи Николаевны. Но сие хоть и поруха чести дворянской, но уголовно не наказуется.

– Но жалобу он подвал на Салтыкову, – настаивал Иванцов. – Говорят, что его даже высекли по приказу Салтыковой!

– Сие капитан отрицает. Да его похитили гайдуки Салтыковой, когда Тютчев прервал их любовную связь. Но насилие к нему она не применяла. Токмо холопа Тютчева пришибли гайдуки Салтыковой. Но сие сделала не она а её слуги.

– Но его насильно удерживали в имении Салтыковой! Он ведь сего не отрицает, коли сам жалобу подавал? – спросил Иванцов.

– Не отрицает но сии недоразумения между ними уже разрешены. Капитан мне больше сказал, что де злоумышляла Дарья Николаевна на жизнь капитана Тютчева и после. Но жаловаться он более не стал.

– Вот как? – спросил князь.

– Кто он, а кто она, князь. Тютчев считает, что раз ныне оставила его Дарья Николаевна в покое, то и ладно.

– Помогать нам он не станет?

– Нет, – ответил Соколов. – Какой ему прок от того? Неприятности одни.

***

Соколов обратился к начальнику канцелярии Бергофу и прикомандированный к юстиц-коллегии поручик Карпов отправился в подмосковное имение Дарьи Николаевны Салтыковой Троицкое. Карпов был самым толковым и расторопным служакой. Такой все сделает как надо…

## Глава 3. Коллежский регистратор Иванцов.

Октябрь, 1762 года

.

***

Осень 1762 года была для Москвы особенной. В сентябре прибыла в первопрестольную сама императрица со своим двором для церемонии официальной коронации. Торжества были подготовлены невиданные по роскоши и блеску.

На эти дни о следствии все позабыли, ведь город шумно праздновал великое событие в истории Российской. Коронации происходили не каждый год. Екатерина не пожалела средств на праздники и для одного бросания в народ было выделено около 600 тысяч рублей серебром.

22 сентября Екатерина II была коронована в Успенском соборе в Кремле при громадном стечении народа. Все трактиры и кабаки были открыты и каждого там угощали бесплатно за царский счет. По Москве шатались толпы пьяных, гремели фейерверки, солдаты и штатские орали «виваты» новой императрице. Началась непрерывная череда балов, светских раутов, народных гуляний.

На Дворцовой, Сенатской и Ивановской площадях забили фонтаны и вместо воды в них струилось красное и белое вина. Но торжества кончились, и жизнь снова вернулась в прежнее русло. Вместе с царицей и двором укатило в Петербург и буйное веселье…

1

Питейный дом в городе Москве.

Коллежский регистратор Иванцов.

Октябрь, 1762 года.

Коллежский регистратор Иван Иванович Иванцов чин имел в канцелярии юстиц-коллегии самый малый. Чиновник 14-го класса – невелика птица. Но отец его был именитым купцом, торговлю вел не токмо на Москве, но и в самом Петербурге имел лавки, за которыми там его родной брат глядел, также купец. Потому к услугам Иванцова был экипаж, пара лошадей и кучер. Сего не было у Соколова, жившего только на жалование.

Иванцов имел агентов по всему городу. Быстро смекнул молодой чиновник, что сыскная работа на людишках держится, которые многое видеть и слышать могут по ту сторону закона. Кто мог беглого холопа сыскать лучше Иванцова? Кто мог краденое найти? Обнесли недавно лавку купца первой гильдии Лопырева, и знал купец, что полиция ничего не сделает. Пал в ноги Иванцову старшему – спаси! Тот сыну наказал купцу помочь. И что? Спустя два дня весь товар нашли помимо двух бочонков романеи.

Ныне молодой Иванцов действовал через знакомого трактирщика, что периодически давал ему важную информацию ибо имел многие дела с отцом чиновника.

Иван Иванович зашел в трактир под видом случайного посетителя и хозяин сразу же подсел к нему. Это был небольшого мужик с плоским лицом до самых глаз заросшим густой черной бородой.

– Чего изволите, барин? – спросил он.

– Узнал? – вопросом на вопрос ответил ему чиновник.

– Я знаю вам нужного человечка, барин. Сыскал такого. И то дело было не простым…

– Кто он? – прервал излияния хозяина трактира Иванцов.

– Да некий Мишка. Мужичок темный и никто не знает кто он доподлинно. Чем живет такоже неизвестно. Но частый гость в кабаках и трактирах. Он баит, что хорошо знает Ермолая-то Ильина. Они часто виделись в разных питейных домах, где оный Мишка неоднократно угощал вином Ермолая. А тот Ермолай приезжал в Москву как кучер у Дарьи Салтыковой. И пока барыня жила здесь, времени у него было много, вот и шатался мужик по кабакам.

– Где этот Мишка сейчас?

– Да здесь сидит, барин. Вот тот долговязый парень. Вишь в дальнем углу?

– Этот? Настоящий разбойник. Поди скажи ему чтобы немедля вышел на улицу и подошел к моему экипажу. Быстро. Скажи, что в накладе не останется и денег в карманах прибавится.

– Скажу, барин. А выпить не хош ли чего? Куда торопиться? Тебя здесь никто не обеспокоит.

– Недосуг. Нет ли у тебя каких просьб?

– Да нет. Пока слава богу. Опосля того, как ты, барин, околоточного приструнил все хорошо. А лихие люди мне не опасны. С лихими я нахожу, как говорить надо.

– Знаю я тебя. Ну да ладно. Сейчас не до этого. Пойду я. А вот это тебе за услугу, – Иванцов бросил на стол рубль серебром, поднялся и пошел к выходу.

Хозяин схватил монету и по привычке попробовал её на зуб. Много в последнее время было недельного серебра на Москве. Рубль был настоящий….

***

Через минуту худой мужичек к красным носом истинного пьяницы по имени Мишка вывалился из трактира и запахнул худой поношенный армяк. Он осмотрелся и, увидев экипаж, пошел к нему.

– Ты, барин, видеть меня хотел, что ли? – его левый глаз хитро прищурился.

Иванцов еще раз отметил про себя, что рожа-то у Мишки истинно разбойничья. Такой мать родную зарежет и не поморщиться. Но вслух он только спросил:

– Мишка? Так тебя кличут?

– Он самый. Мишка я.

– Дело есть до тебя. Ты мне поможешь, а я помогу тебе, и обоим нам будет хорошо.

– Так говори чего надобно?

– Если скажешь все что знаешь о крестьянине Ермолае Ильине, то получишь от меня лично десять рублев серебром. А если чего важного вспомнишь, то и поболее отвалю.

– Не врешь?

– Мое слово крепко. Итак, ты можешь мне что-то об этом рассказать?

– Много чего могу. Где изволишь слушать, барин?

– Садись в карету. Поедем со мной и приказ. Там все и расскажешь. Да ты не бойся, ничего тебе не грозит. И деньги получишь. Мое слово крепко.

Мишка почесал голову и сел в экипаж. Ехать ему никуда не хотелось, но уж больно хорошие денежки посулил барин, а у него в кармане были лишь две полушки.

– Не поехал бы с тобой ни в жизнь, но верный человек на тебя указал. А мне через него еще никакой пакости не было. Я, барин, много чего про Ермолайку знаю. Пить больно здоров, и под энто дело много чего порассказал мне. Вишь, он при барыньке Салтычихе в конюхах состоял.

– Он говорил тебе о том, что собирается в бега? – спросил Иванцов.

– Говорил и не раз. Допекла его помещица-то. Вот он и собрался в бега. А страсти-то какие рассказывал! Жуть! Про подвалы пыточные салтыковские. Не приведи господь.

– А из-за чего он в бега собирался? – продолжал допытываться Иванцов.

– Я ж тебе говорю, барыня допекла его. Женку он схоронил. Барыня повела её бить нещадно батогами што-ли. Как доподлинно неизвестно мне. Не любил Еромлайка про то много говорить. Но померла женка его, вот он и затаил обиду. Сговорился он с другим мужиком с деревеньки то салтыковской убечь. И убег. Хитрый шельма. Хитрый. Такого на большую дорогу, атаманом бы стал.

– А ты сам-то чего про большую дорогу вспомнил? Сам с ножиком и кистенем зипуна добывал?

– А про то тебе, барин знать не надо. Ты же не про меня хотел узнать? Так?

– Ладно, Мишка. Сейчас на место приедем, и все покажешь без утайки господину коллежскому секретарю Соколову.

– Это который по сыскному-то делу? Да ты чего, барин. Я не согласный до него ехать. Вели остановить кучеру. Вели! Не то так спрыгну! Слышь?

– Тихо! Сиди смирно, – Иванцов схватил мужика за рукав.

– Отпусти, барин! Отпусти! Вот холера!

– Сиди тихо, Мишка. Соколов не тронет тебя. Я слово даю тебе в том. Расскажешь все чего знаешь, и катись с деньгами восвояси.

– А не обманешь? – снова спросил Мишка. – Пытать не учнешь ли в сыскной части?

– Сказал, что не будет пытки и ничего плохого не будет. Нам дела до тебя нет никакого. Нам про Ермолая Ильина знать все надо.

– Да ты чего, барин? Я ничего! Я со всем доверием. Все скажу как надо. Отпусти только.

– Вот так-то лучше….

2

Москва.

Канцелярия Юстиц-коллегии.

Октябрь, 1762 года.

Ровно через час Иванцов втолкнул Мишку в кабинет, где сидели Соколов и Цицианов, занимаясь чтением бумаг.

– Вот вам, господа хорошие, презент.

Те подняли головы и с недоумением стали разглядывать мужика.

– Не иначе разбойника поймал наш Иван Иванович, – произнес князь. – Такого человечишку за одну рожу в остроге держать.

– Сие завсегдатай трактиров Мишка, – представил гостя Иванцов, – личность темная и с законом состоящая не в ладах.

Мужик сорвал жалкую шапченку с головы и низко поклонился.

– И к чему нам сия парсуна? – спросил Цицианов. – Мы не разбойниками сейчас занимаемся, Иван Иванович.

– А сия парсуна, ваше сиятельство, нашего Ермолая Ильина хорошо знает. Того самого что кучером при Салтыковой состоял. И много чего ценного имеет нам рассказать про него.

– Вот как? – Соколов оживился. – Знаешь Ильина Ермолая, холопа барыни Дарьи Салтыковой?

– Знаю, ваше высокоблагородие. Как истин бог знаю. Знаю, барин милостивый.

И Мишка стал рассказывать, как познакомился с Ермолаем Ильиным и как пил с ним в трактире.

– А про хозяйку свою, что он тебе говорил? – спросил князь. – Про помещицу Салтыкову?

– Про душегубицу-то? Да много чего баил. Про то, как она девок молодых мучит, много говорил. И про то, как женку его замучила.

– Женку? – переспросил Соколов.

– Да, его Еромолаеву женку.

– Одну? – снова спросил надворный советник.

– Чего? – не понял Мишка.

– Я спрашиваю, про одну свою женку он тебе рассказывал?

– Про одну, а чего? Рази у него не одна женка была? Он чать не басурманин какой, а наш православный. Хотя по девкам и был ходок…

– Ладно, далее говори, что знаешь.

– Вот я и говорю. Ермолай-то давно задумал в Питенбурх бегти да челобитную царю в руки всучить. Да и слух прошел будто царя-то батюшку свергли и на престоле стала женка евоная Катька.

– Но, ты! Думай, что млеешь! – вскричал Цицианов. – В застенок захотел, холоп! Как смеешь так говорить про государыню?

– Да я чего? – испугался гнева князя Мишка. – Вы говорить приказали, а теперь чего?

– Оставьте его, князь. Что он понимает в политесах? Пусть говорит по делу. Этот мужик что-то знает. Продолжай, – Соколов успокоил Мишку и тот снова заговорил.

– Ермолка долго бежать не решался. Денег то в столицу ехать надо было раздобыть. Да и подорожную справить. А то как без документов-то? На первой рогатке схватят. Сам знаешь как с беглыми-то. И вот после того как Кать… царицу поставили, у него деньги то и появились. Он тогда меня угостил знатно и баил[9], что ему по всей форме бумаги справят. И назовется он по ним купцом, и в Питенбурх с ветерком домчит. Во как!

Цицианов с Соколовым переглянулись.

– А откуда у Ермолая появились деньги? – спросил Соколов.

– Дак он говорил, что дали ему денег.

– Кто дал? – Цицианов стал терять терпение.

– Да я имени то его не знаю, но Ермолай мне того человека показывал. Он в трактир заходил, когда мы были уже сильно выпимши. И он стукнул меня по плечу и прошептал, смотри мол, вот моя жила золотая.

– А что это был за человек? – просил Иванцов. – Ты его раньше в трактире видел ли?

– Да нет. Не видал. Но одет он был как купчишка средней руки, хотя не купец. По повадке из благородных он. Я-то купцов в своей жизни немало повидал.

– Странно все это. Весьма странно, – задумчиво пробормотал Соколов. – А ты мил человек, пока останешься у нас. Я вызову стражу и отправлю тебя в приказ Разбойный или как они сейчас это называют Тайная экспедиция[10]! Но ты не бойся, через день два полетишь оттуда куда глаза глядят и наградой. Никто пальцем тебя не тронет.

–Но зачем это? – спросил Мишка. – Мне слово вот сей господин дал, что не учнут меня мытарить! А про Разбойный и вовсе разговора не было!

– Да ничего тебе не грозит! Посидишь немного и все. А харчь будет для тебя особый из трактира закажем, и штоф вина найдется. И вот тебе рубль для начала.

– Показания дашь по всей форме, и писарь составит с твоих слов бумагу. И, может, еще чего вспомнишь сидючи. И, главное, того человека нам укажешь, что деньги Ермолаю дал. А затем все обещанное получишь и полетишь вольной птицей на все четыре стороны.

3

Москва.

Квартира Степана Соколова.

На следующее утро Иванцов прибыл прямо домой к Соколову. Он выдернул Степана из постели и тот едва надел халат, как к нему ворвался Иван Иванович.

На лице коллежского регистратора была растерянность.

–Что случилось, Иван Иванович? С чего такая спешка? Уж не пожар ли на Москве?

–Хуже! – выдохнул Иванцов. – Мишка в узилище убит нынешней ночью!

–Что?! Как это убит? Что значит убит?! Его вчера за строгий караул посадили не где-нибудь – в Тайной экспедиции!

–А то и значит, что убили его. Я приехал за ним и подьячего привел сказку с его слов составлять. Зашли в камеру, а он лежит с распухшей рожей уже неживой.

–Убийство?

–Точно так, Степан Елисеевич.

–Вот же не повезло, так не повезло! – вскричал Соколов. – Ты Иван Иванович, сторожей-то допросил? Кто в камеру заходил?

– Они божатся что никто. Говорят не иначе нечистая сила.

– Нет, это не нечистая сила. Кое-кто обрезал ниточку.

– Салтычиха! – вскричал Иванцов. – У неё везде свои люди! Вот и донесли про Мишку.

Соколов не согласился:

– С чего Салтичихе убирать Мишку? Он ничего противу неё не сказал бы ибо не знает ничего про дом Дарьи Николаевны. Нет! Его смерть Салтыковой не нужна.

– Но он говорил, что она душегубица! Он говорил, что девок она мучит. Али вы позабыли, ваше благородие?

–Да это пол Москвы говорит, Иван Иванович. Да и кто поверил бы словам какого-то Мишки, личности темной, с законом не в ладах состоящей? Кто осмелился был на основе его показаний открыто обвинить знатную дворянку Дарью Салтыкову, что с царями в родстве состоит? Нет! Дело в ином.

–В чем же, Степан Елисеевич?

Соколов ответил:

– Кто-то не хотел, чтобы мы узнали о том, кто дал деньги Ермолаю Ильину! Ибо если мы узнаем, кто это сделал, то узнаем и то, кто стоял за жалобой императрице. Иван Иванович, давай ноги в руки, и туда где сидел Мишка.

– В Тайную экспедицию? Да я только оттуда, Степан Елисеевич!

– Еще раз поезжай, друг. Вытряси из тех, кто был ночью на страже, все. И мне не нужны россказни о нечистой силе. Они знают, кто его убил. За взятку пустили к нему убийцу. Я в этом уверен. Делай что хочешь, если надо применяй пытку, но добудь мне истину!

– Понял, Степан Елисеевич. Все исполню.

– Кто там ныне в начальниках?

– Гусев, – ответил Иванцов.

– Гусев? Знаю такого. Человек хороший и по-своему честный. Потому странно все это, ну да разберемся. А я к Цицианову поеду. Нужно не медлить с допросом самой Салтыковой.

– А куда она денется. Под домашним арестом сидит сердешная.

– Плохо ты знаешь Москву, Иван Иванович. Скоро распоряжение о домашнем аресте будет отменено.

– Как так? Но распоряжение пришло из Петербурга! – искренне удивился коллежский регистратор.

– Я знаю что говорю. Не первый год по сыскному ведомству служу…..

4

Москва.

Канцелярия Юстиц-коллегии.

В здании юстиц-коллегии Соколов сразу же натолкнулся на Цицианова. Тот был в бешенстве.

– Степан Елисеевич, не для того меня прислали из Петербурга! У вас на Москве всегда так следственные дела ведутся?

– Что, князь, неужто Салтычиху от домашнего ареста освободили? – улыбнулся Соколов.

– Уже знаешь? Откуда?

– Догадался. Вот и Иванцову я это недавно сказал. Он соврать не даст. Чей приказ?

– Прокурора Сыскного приказа Федора Хвощинского и начальника полицмейстерской канцелярии Андрея Молчанова. Приказали от всех неудобств почтенную госпожу Салтыкову освободить. Вот как! А мы тогда на что? Мы в игрушки играем? Так получается? Позавчера заключили под домашний арест, а нынче уже сняли его.

– Ты, князь, на Москве недавно и многое для тебя еще тайна в наших делах.

– Начальник канцелярии Бергоф мне ничем не помог. Только руками развел.

– Это Иван Александрович-то наш? Так что ты от него ждал? Он дело со своих рук спихнул, и ничего знать не знает. Зачем ему с салтыковской родней ссориться попусту. Помогать он нам не станет. А если и станет, то только когда поймет что это ему выгодно. У нас на Руси все решает родня, князь. Пора это запомнить.

– Но есть повеление государыни императрицы сие дело расследовать скорейшим образом!

– Идем ко мне и там поговорим. А то здесь уши лишние повсюду.

Соколов потянул Цицианова за собой.

В кабинете коллежского секретаря они заперли двери на ключ и уселись в кресла.

– Ты говорил о том, что есть указ императрицы, князь, дело сие расследовать быстро и без проволочек. Так?

– Именно так, Степан Елисеевич.

– А скажи, у императрицы нет иных дел, кроме дела Салтычихи? Она что денно и нощно сидит и думает, как Салтыкову наказать?

– Ты о чем это, Степан Елисеевич? Понятно, что у императрицы и других дел полно. Особенно сейчас. Когда раскрыт в Петербурге заговор против неё.

– Вот! Вот! Они здесь на Москве не знают, вспомнит ли государыня вообще об этом деле. И вроде следствие назначили и на Салтыкову арест наложили. Все честь по чести. А потом все и отменили. Чиновники свое дело сделали. У вас в Петербурге в Сенате дела по стольку лежат, разбирательства дожидаючись?

– Да многие почитай по полвека, – честно признался Цицианов. – Я сие понимаю, Степан Елисеевич. Но если Салтыкову не отстранить от управления имением, то она сможет наказывать свою дворню и далее! Конечно, домашний арест еще не ущемление её в правах хозяйки, но все же для дворни и такое бы сгодилось. Все же они бы видели, что закон сильнее их барыни и управу на неё найдет. А так как же нам следствие вести? Они же нам ничего не скажут!

– Ты еще не знаешь, князь, что Мишку убили. Вот беда так беда.

– Что? Как убили? Он же в узилище был запрятан? – глаза Цицианова полезли на лоб.

– Вот там и достали его сердешного. Я послал туда Иванцова, дабы разобрался во всем.

– Да кто его убить то мог? Что происходит у вас на Москве? Как могли вот так запросто убить свидетеля в каземате приказном? Кто?

– Вот и мне это интересно. И этот кто-то не хотел, чтобы Мишка опознал того, кто деньги для Ермолая Ильина достал. Ниточку нам начисто обрезали. И это были не люди Салтыковой. Мишка не был для её дела опасен. Скорее наоборот.

– Так ты считаешь, Степан Елисеевич, что кроме тех, кто работает на Салтыкову, есть и те, кто работает против неё?

– Трудно пока выводы делать, князь. Трудно. На Мишку-то этого мы случайно напали. Если бы не Иванцов мы бы о его существовании и не подозревали.

– Да кто кроме нас троих знал про Мишку-то, Степан Елисеевич? Ты, я да Иванцов.

– А разве никто не видал, как Иванцов его сюда доставил? Десяток людей видали из канцелярии. Да и подслушивать у нас любят. Особенно слуги. Ой, как любят! Сам не раз тех людишек ловил, и рожи им бил. Да мало сие помогает, князь.

– А если допросить всех сторожей, что Мишку стерегли?

– Уже дал я такое задание Иванцову. А нам стоит о другом пока подумать. Нужно начать собирать свидетельства очевидцев по делу. И начнем мы с самой Салтыковой.

– Много она тебе расскажет, держи карман шире, – саркастически ухмыльнулся Цицианов.

– Но познакомиться с ней поближе стоит, князь. Посмотрим, что она собой представляет. И позволение для допроса дворни у неё нужно получить. Поедем к ней сейчас же. Твой княжеский титул нам здесь поможет. А то я сам понимаешь человек не особо знатный. Мои отец и дед хоть и служили, но как у нас говориться «щи лаптем хлебали». А Салтыкова столбовая дворянка. Но тебя она уважит.

## Глава 4. Дарья Николаевна Салтыкова.

1

Москва.

Дом помещицы Дарьи Салтыковой.

Соколов и Цицианов тряслись в коляске и смотрели на толпы народа, что спешили на Красную площадь. Там строился эшафот, и народу было на что поглазеть, и о чем посудачить.

– Новое царствование с крови начинается, – проговорил Соколов.

– Что делать, Степан Елисеевич. Раскрыт государственный заговор. Но казнить преступников не станут. Провозгласят у эшафота милость царицы. Все ограничится процедурой гражданской казни. Екатерина марать рук не станет.

– А ты знавал ли, князь, сих гвардейцев, что переворот готовили?

– Нет. Но слыхал про них. Сие дружки Орловых по гвардии. Они и матушку-государыню на престол возводили. Но затем и против неё поднялись. Захотели вместо Екатерины Ивана Антоновича[11] императором сделать.

– Чем она им так быстро не угодила?

– Дак все просто, Степан Елисеевич. Орловы за то, что императора Петра III свергли, графами стали. Имение отхватили. Больше 100 000 рублев получили. А Григорий Григорьевич Орлов из капитанов сразу в генерал-адьютанты взлетел. Но не все такие милости поимели. Вот поручики Хрущев и Гурьев решил такоже генералами быстро стать. Зависть их обуяла.

– Оно так. Зависть многим житья не дает. Денег и имений богатых на всех не хватает. А вон, князь, и дом, что нам с тобой надобен.

Двухэтажный дом Салтыковой на Сретенке был настоящим московским дворцом с конюшнями и многочисленными службами. Экипаж с Соколовым и Цициановым въехал в распахнутые слугами большие дубовые ворота. Здесь явно ждали появления чиновников юстиц-коллегии.

Их встретил нарядный коренастый дворецкий. Степан выскочил из экипажа и, напустив на себя важный вид, представился по всей форме:

– Коллежский секретарь Соколов из сыскного ведомства канцелярии юстиц-коллегии и надворный советник князь Цицианов из сыскного ведомства при Сенате по именному повелению прибыли для проведения следствия. Поди доложи барыне о нашем прибытии.

– Барыня ждет вас, господа, и примет немедленно. Прошу вас следовать за мной.

Дворецкий важно развернулся на каблуках медленно пошел вверх по мраморным ступеням к парадному входу в особняк.

Соколов подивился богатству наружной отделки салтыковского дома. Сразу видно, что деньги здесь водились немалые. Высокие колоны подпирали крышу и сверху ослепительно горели в лучах солнца золоченные капители.

Молчаливые лакеи в ливреях распахнули двери перед чиновниками, и они вошли в дом. Внутри также были позолота, мрамор, зеркала, от которых рябило в глазах.

Соколов отметил, что стоимость одних зеркал венецианских не менее чем по 60 рублей за штуку. А ливреи лакеев? Все серебром отделаны. Парики то у них получше, чем у него самого будут.

Вскоре они уже входили в кабинет помещицы, где их встретила сама Дарья Николаевна молодая женщина немного за 30 и довольно приятной наружности.

До этого Соколов так близко её никогда не видел. И она совсем не подходила под грубое прозвище «Салтычихи», как её окрестила молва. На ней было домашнее платье голубого шелка, и плечи прикрывала такого же цвета шаль.

– Рада видеть вас в моем доме, господа, хоть пришли вы и не как добрые друзья, – она указала чиновникам на стулья. – Прошу вас располагаться и быть как дома. Представляться вам не стоит, ибо я знаю ваши имена, господин Соколов и князь Цицианов. А мое имя вам известно. Меня хорошо знают на Москве. Муж мой из рода Салтыковых, а Салтыковы с императрицей Анной Иооановной в родстве были. Хоть и болтают про меня разное холопы и чернь всякая. Но считаю, что дворянам не след слушать бредни подлого люда.

– Мы прибыли по казенному делу, почтенная Дарья Николаевна, и надеемся на то, что вы окажете помощь в нашем деле. Ибо действуем мы по повелению государыни императрицы Екатерины Алексеевны, – церемонно произнес Цицианов.

– Я стану оказывать вам содействие, господа, но не в том, что касается признания моей вины. Ибо ничего за собой не знаю. Хотя насилие надо мной было уже учинено, когда меня аресту домашнему подвергли.

Гости подождали пока сядет хозяйка, и сами заняли свои места.

– Итак, что вам угодно знать? – с улыбкой спросила Дарья Салтыкова.

– Вы знаете, Дарья Николаевна, в чем вас обвиняют?

– Конечно, знаю. Ведь меня держали под домашним арестом, и сообщили мне о том, какая жалоба поступила на меня в столице. И вручили эту жалобу самой императрице в руки.

– Это так, – кивнули Соколов с Цициановым.

– И жалобу подал мой крепостной Ермолай Ильин?

– Совершенно верно.

– Хороши порядки в державе Российской. Я, конечно, не служу и департаменте юстиц-коллегии, господа, и не состою на государственной службе, но я знаю, что подавать жалобы в руки монарха имеет право не каждый.

– Совершенно верно, Дарья Николаевна, право подавать документы и жалобы императрице имеют по табели о рангах чиновники высших четырех классов. То есть рангом не ниже тайного советника, – сказал князь Цицианов.

– А разве мой холоп Ермолай имеет ранг тайного советника Российской империи? – снова спросила Салтыкова.

– Нет, такого чина он не имеет, но дело не в том, как он смог передать в руки государыне свою жалобу, Дарья Николаевна. Дело в том, правда ли там написана. Вот это самое нам надлежит расследовать. А там сказано что вами или по вашему приказу убито более ста человек крепостных, но по законам Российской империи, помещик не имеет права жизни и смерти своих крестьян. Право казнить и миловать принадлежит токмо особе помазанника божия, сиречь монарху или монархине.

– Смертность в моих имениях в последнее время действительно велика, но подобное положение имеется не только у меня в деревнях, господа.

– Речь идет не о простой смертности, Дарья Николаевна, – произнес Цицианов. – Но говориться о смертоубийствах, что недопустимы в христианской стране.

– Я, господа, ни в каких смертоубийствах не замешана. Что касается наказаний телесных, то они в моем имении и в моем доме есть, как и везде. Распускать дворовых нельзя. А донос моего бывшего кучера Ермолая наглая ложь. Я совершенно невиновна в смерти его жен.

– Но жалобы на вас, Дарья Николаевна, были и раньше. В ноябре 1759 года в Сыскной приказ Москвы был доставлен труп крестьянина Хрисанфа Андреева. Вы помните этого человека? Он был вашим крепостным.

– Андреева? – Салтыкова наморщила лоб на секунду и тотчас ответила. – Нет. Я такого не помню. В моих деревнях более полутора тысяч крестьян и всех помнить я не могу. Но мой эконом его наверняка помнит. Особенно тех, кто служил в при доме моем. Савелий!

На зов барыни вошел тот самый человек в ливрее, что встречал их во дворе у экипажа.

– Вот мой дворецкий и эконом одновременно Савелий Марков. Савелий, знаешь ли ты крепостного крестьянина Хрисанфа Андреева? Был такой среди моих холопов?

–Так точно, матушка барыня. Такой холоп среди твоих холопей был, но он давно помер.

– А как он умер? – спросил Цицианов. – При каких обстоятельствах?

Эконом молчал, не поняв об чем его спрашивает чиновник. Ему помогла Салтыкова:

– Расскажи господам как умер этот холоп? Как его тело могло попасть в Москву в Сыскной приказ?

– Дак все просто, матушка-барыня. С Пашкой Шавкуновым повздорил он, и по пьяному делу морду-то Пашке и раскровенил. А Пашка-то был косая сажень в плечах, схватил полено и стал Хрисанфку дубасить по чем попало. Вот и убил.

– А в Москву его тело как попало? Кто доставил его в Сыскную канцелярию?

– Дак, по приказу барыни, Дарьи Николавны! – ответил эконом. – Она прознала про смертоубийство, и велела похоронить тело, но священник отец Михаил, увидел труп и отпевать его отказался. Говорил, увечий больно много и советовал отвезти тело на Москву для розыску. Пусть де там разберутся. Ну, Дарья Николавна и распорядилась. Ты, видать, про то, матушка-барыня, позабыла.

– А где сейчас пребывает этот самый Пашка Шавкунов? – спросил эконома Цицианов.

– Дак, в Сибири он в каторгах, барин, – ответил Марков. – Ежели, конечно, до сих пор богу душу не отдал.

– На каторге? – спросил эконома Соколов. – А за что его упекли на каторгу?

– Так за побег, барин. Сбегли они с дружками и озорничали на Москве. Разбойничали. Споймали их и вернули матушке барыне. А она велела из сечь батогами и отправить в каторгу. Ты разве и про сие запамятовала, матушка? – Савелий Марков посмотрел на Салтыкову.

Та в ответ только спокойно пожала плечами. Мол, ничего не помнит она такого.

–Имеете еще чего спросить у эконома моего, господа? Нет? Ладно, иди, Савелий, отсюдова! Да далеко не уходи, может еще позову.

И эконом, низко поклонившись, вышел.

–Что еще желаете спросить, господа? У вас ведь есть еще что-то?

–Дело о смерти жен Ермолая Ильина. Что имеете сообщить по сему делу? Ведь Ермолай состоял при вас в качестве конюха, и вы его должны знать хорошо.

– Я знаю его хорошо, господа. Что вы хотите знать?

– Вот, например, крестьянка. Катерина Семенова, жена вышеозначенного Ермолая Иванова зимой была загнана в пруд и простояла там под надзором дворни несколько часов и отчего умерла.

– Этого не было! – голос помещицы стал жестким. – Ермолайка возвел на меня напраслину!

– Понятно. А что насчет второй жены Ермолая Ильина Федосьи Артамоновой? – спроси князь Цицианов. – У вас были к ней претензии?

– Вы думаете, князь, что я могу помнить все мои претензии к дворне? Я плохо помню о девке Федосье.

– Но вы помните, от чего она умерла?

– Нет, не помню. Но мой эконом помнит. Савелий! – снова закричала помещица, призывая эконома.

Тот тотчас же появился.

– Спрашивайте его господа. Он все моих крестьянишек знает, что при доме служили.

Цицианов повторил свой вопрос.

– Как же помню я про девку Федосью, – сразу ответил эконом. – Она и вправду опрокинула на себя кадушку с кипятком, когда воду для ванны барыни носила. И от того померла.

– Опрокинула кадушку? – спросил Соколов. – А кто видел сие?

– Да много кто, ваше благородие. Вот сейчас же могу привесть, ежели ваша воля, троих девок. Они тому были свидетелями.

–А наказывали ли Федосью по приказанию барыни? – прямо спросил Цицианов.

–Дак не без того. Барыня наша строга да порядок во всем любит.

–А в чем были эти наказания?

–Да как? Выпороли бабу и все. Но после порки она всегда своими ногами ходила. И от порки никто из крестьянишек не помирал в дому у матушки-барыни.

–А что скажешь о крепостной Аксинье Яковлевой, Савелий? Правда ли что за плохое мытье полов она была пытана кузнечными щипцами, от чего померла?

– Нет, то лжа, барин.

– Значит, Ермолай Ильин врет, сообщая это в своем доносе?

– Как есть врет! Ермолайка еще после смерти своей второй женки грозился отплатить за её смерть барыне Дарье Николаевне.

– А почему барыне? Ведь Федосья, по твоим словам, сама опрокинула на себя кадушку? – «ухватился» за слова слуги Цицианов.

– Федосья то сама ошпарилась, но Ермолайка все по-своему талдычил. Дескать, уморили его Федосьюшку. Барыня тогда приказали его в холодную закрыть, где он и просидел с неделю пока не угомонился.

Цицианов понял, что этот допрос эконома бесполезен и сделал знак Соколову.

– Хотите еще что-нибудь узнать, господа? – спросила Салтыкова.

– Нет. На сегодня достаточно. Благодарим вам, Дарья Николаевна.

– А если с кем из дворни желаете побеседовать, то прошу вас, не стесняйтесь. По моему приказу вас всегда станут пускать в мой дом, и вы получите право беседовать с каждым…

2

В экипаже: Соколов и Цицианов.

Уже в экипаже Соколов сказал Цицианову:

– Держалась Дарья Николаевна хорошо.

– А чего ей бояться, коли у нас нет ничего, Степан Елисеевич.

– Вы, ваше сиятельство…

– Степан Елисеевич нам работать вместе. Давай по-простому. Без сиятельств. Забудем о чинах и титулах.

– Как скажешь, князь. Как думаешь, Салтыкова такая смелая от того, что правда за ней, или от того, что знает – нет у нас на неё ничего?

– Не верю я ей, – ответил князь. – Я таких повидал в жизни. Подумать только, сколько трупов на ней, а доказать что-либо не просто. На все ответ у барыни готов. И Савелий этот умный человек. Такого на мякине не проведешь, Степан Елисеевич. Вот если допрос с пристрастием применить.

– Пытка? Ты сошел с ума, князь. Теперь редко пытают у нас. Кто нам даст пытать дворянку. Да еще саму Салтыкову?

– Кто говорит о пытке. Степан Елисеевич? И государыня против пыток.

– Но ты сам сказал «с пристрастием», князь.

– Можно просто припугнуть её в подвале пыточном. Пыточные подвалы многих еще до пытки ломают.

– И этого нам также никто не даст сделать. Нужно разрешение от Сената, а сенатские запросят саму императрицу.

– И что?

– Да то, что такой запрос можно будет послать, но только после того, как мы хоть что-то накопаем. А скажи, что у нас есть? Случай с Хрисанфом Андреевым Салтыкова объяснила нам вполне разумно. В драке мужик повредился и помер. А тот, кто его пришиб сейчас в каторгах, если вообще жив. Что мы сможем здесь доказать?

– Концы в воду, как говориться. А по делу девки Марьи у нас есть еще меньше. Хотя, ежели, сию Домну, что с Иваном Ивановичем нашим разоткровенничалась допросить, то можно кое чего узнать

– А смысл? Она сама ни чего не видала. Свидетелем быть не может.

– Но есть и другие дела. С женами конюха Ильина все у неё не столь гладко обстоит. И свидетелей здесь найти можно таких, что правду скажут, а не таких как её эконом. Он явно врет.

–Этого мы также не можем доказать. Хотя какой крепостной эконом станет говорить против своего барина?

–Оно так, Степан Елисеевич. Сейчас слуги не станут свидетельствовать против своей хозяйки, пока её не отстранить от управления имением.

–Слишком мощная у Салтыковой поддержка среди местных высоких чиновников. И сам начальник канцелярии юстиц-коллегии боится её тронуть.

Цицианов ничего не ответил, а только кивнул. Он понимал, что Соколов прав. Ему говорили о «терниях» московского правосудия, а теперь он убедился в этом воочию.

Соколова же мучило иное.

–А скажи, князь, не кажется ли тебе в этом деле нечто странным?

– Ты о чем, Степан Елисеевич?

– Что-то здесь не сходится. Неужели Салтыкова произвела на тебя впечатление тупой помещицы с трудом умеющей писать свое имя на бумаге?

– Нет, Степан Елисеевич, такого впечатления она не производит. Но что из этого? Если она умет красиво говорить то, что из этого следует? О том, что она никого не убивала?

– Да не о том я.

– Но тогда выскажись яснее. Или ты мне не веришь?

– Что ты, князь. С чего мне тебе не верить? Верю тебе, хотя знакомы мы с тобой недолго.

– И я верю тебе, Степан. Я много слышал о тебе как о честном человеке. И я человек чести также. Не доносчик. Скажи, что тебя беспокоит.

– Говорят, что Дарья Салтыкова жестокая и ограниченная женщина. Но на меня она произвела впечатление довольно образованной особы. Мне кажется, что кто-то специально копает под Салтыкову.

–Зачем?

–Если бы я это знал, то и дела никакого не было бы.

–Степан! Чиновники ваши московские давно игнорировали жалобы людей на Салтыкову! И такие жалобы были! И сейчас они собираются дело замять! Чего под Салтычиху копать кому-то кроме нас с тобой, кому поручено раскрыть все её подлости?

–А случай с Мишкой?

–Да дался тебе этот Мишка. Нашел, кому верить. Личность то темная. Душегубец настоящий.

–Но Салтыкова права в том, что право доклада императрице имеют чиновники токмо первых четырех классов! И если простой холоп Еромлай Ильин сумел добраться до Петербурга и сумел найти подходы к императрице, то ему помогал некто влиятельный. И этот некто весьма заинтересован в том, чтобы дело против Салтыковой было начато и раскручено.

– Ах, вот ты в каком направлении мыслишь, – усмехнулся Цицианов. – Но могу тебя разочаровать. Ты не был в Петербурге давно и не знаешь что, после переворота, когда свергли государя Петра III, в резиденции императорские попасть проще простого. Везде такой бардак, что просто диву даешься. Барон Корф говорил мне, что во дворце шатались какие-то темные личности, которых там быть не должно. Он спросил, как они прошли, и оказалось, что со стороны парка дворец вообще не охраняется. Ни одного солдата на часах не было. Все перепились.

– Да как такое может быть? А что императрица?

– Степан Елисеевич, государыня наша Екатерина Алексеевна пришла к власти, опираясь на гвардию и на полки солдатские. И те солдаты могли не её приказ исполнить, а приказ императора. И сейчас бы тогда сидеть Екатерине Алексеевне в Петропавловской крепости. И сразу обижать солдат, что привели её к власти? Опасно. Ты бы видел, как солдаты избивали офицеров охраны императора из немцев. Вина лились после отречения Петра III рекой. Сама императрица повелела всех питейные дома открыть и поить людей всякого звания бесплатно.

–А что братья Орловы?

–Не говори мне о них, Степан Елисеевич. Такую власть забрали, что их сама новоиспеченная самодержавная императрица боится. Они то и распустили солдат. И в такой обстановке кто угодно мог подойти к императрице в парке или еще где.

–Это многое объясняет. Но Ермолаю все равно кто-то дал денег! Ты подумай, Дмитрий Владимирович, крестьяне были беглыми и по всем законам совершили преступление, сбежав от барыни. Но они благополучно добрались до Петербурга. И там сумели узнать подходы ко дворцу императрицы. И даже если они плохо охранялись, то ориентироваться на местности крестьянам кто-то помог. Откуда они знали Петербург? Вопрос в том кто помог им добраться куда следует, и кто указал им путь?

– Степан Елисеевич! Ты думаешь, что Салтыкову оболгали? Так?

– Ничего я не думаю. Но и такое может быть! А я желаю сыскать правду.

– Да я совсем недавно на Москве и то уже мой слуга слышал ужасные вещи про Салтыкову. С чего это такие слухи ходят именно о ней? У тебя самого крепостные людишки есть ли?

–Нет. Только мой денщик у меня в услужении. Но он человек не крепостной.

– А у меня имеются 300 душ. Тогда почему про меня такого не говорят? Подумай. Дыма без огня не бывает.

– А если предположить, что кто-то влиятельный и богатый затеял интригу против Салтыковой? Смотри, как получается. Они посылают в Петербург двух холопов Салтыковой и помогают им деньгами. Там помогают вручить жалобу в руки самой императрицы. Им нужно чтобы началось следствие.

– Ну и что? – спросил Цицианов.

– И когда этот кто-то узнает что мы случайно вышли на след Мишки, который может пролить свет на это дело – его убирают.

– Я могу допустить, что холопам Салтыковой кто-то помог добраться до императрицы. Ведь среди дворянства может быть много людей кому эта душегубица не нравится. Кто-то влиятельный видел, что жалобы, поданные на неё в Москве, не имеют действия, и решил поступить хитрее. Но этот кто-то также как и мы с тобой желает торжества правосудия.

–Ладно, князь, посмотрим, что будет дальше. Но работы нам много впереди переделать предстоит. В случайности я мало верю…

3

Москва.

Канцелярия Юстиц-коллегии.

В канцелярии Соколова ждал чиновник, которого направляли делать выписки из церковных книг по женам Еромолая Ильина и другим умершим в имении Салтыковой. Был он в темно-зеленом мундире с красными обшлагами московского драгунского полка.

– Я коллежский секретарь Соколов. Это надворный советник князь Цицианов.

Офицер представился:

– Прикомандированный к сыскному приказу московского лейб-драгунского полка подпоручик Карпов, ваше благородие! – отчеканил высокий, гренадерского сложения молодец. – Был послан в село Троицкое.

– Привез все, что было велено?

– Так точно! Вот списки крестьян, что умерли за последние годы в имении. Сняты мною собственноручно с церковных книг, и удостоверены священником тамошней церкви отцом Михаилом.

– Показывай! – Соколов сел за стол и предложил сесть Карпову. – И ты, князь, к нам подсаживайся поближе. Здесь есть, об чем подумать.

– Мною были сделаны выписки начиная от года 1756-го, – начал Карпов. – От того времени как супруг Дарьи Салтыковой ротмистр лейб гвардии конного полка Глеб Алексеевич Салтыков помер, и она стала полноправной хозяйкой имения и до времени, когда было начато следствие по её делу. За это время только в имении Троицкое померло 129 человек.

– Так много? Только в одном её имении? – вскричал Цицианов. – Людских душ 129! Что я говорил, Степан Елисеевич!

– Вернее число 129 это всего крестьян, что более не числятся за помещицей Салтыковой, – поправил князя Карпов. – Отец Михаил указал мне на всех кто более не числится в его приходе.

– И каковы причины их отсутствия? – спросил Соколов.

– Разные. Много душ официально умерли от болезней. Кое-кто числится в бегах, кое-кто безвестно отсутствует. Но есть в этом одна странность. В основном пропадают души женского пола. И много таких, что померли в молодом возрасте. И именно за тот период, что был проверен.

– Вот! – вскричал Цицианов. – Именно девок молодых она и мучила больше всего, как и указано в доносе на имя государыни императрицы!

– Священник мне показал еще одно….– Карпов запнулся. – Батюшка явно боится Салтыковой и потому говорил с великим бережением.

– Ну не томи, что он тебе сказал? – торопил подпоручика Цицианов.

– Одна крестьянка была доставлена в село Троицкое для захоронения из Москвы! Из здешнего, значит, господского дома. Отцу Михаилу повелели отпеть девку и подготовить её к захоронению. Но батюшка сказал, что в тот момент девка была еще жива.

– Что? – в один голос вскричали Цицианов с Соколовым.

– Девка была сильно избита. Волосья на её голове были выдраны и голова проломлена, и спина вся гнила от глубоких ран. Не жилец она была, вот и готовили её к погребению.

– Кто готовил? – спросил Соколов. – Кто отдавал приказы священнику?

– Староста тамошний Роман Воеков. Он Салтыковой верный человек. И после когда девка померла, составили там запись о том, что померла она от горячки, которой занемогла при стирке белья на Москве-реке. И врач ту бумагу подписал и священник. В том грехе он господу каялся много раз.

– Фамилия этой убиенной девки? – спросил Цицианов.

– Этого он не сообщил. Боится батюшка. Говорит, что Салтыкова за донос может его от места отстранить и прихода лишить. А знаете, что значит быть бесприходным попом? А у батюшки попадья и шестеро ребят. Не стал я его более мытарить. Все одно он говорил, что управы на барыню не будет.

– Значит, он знает что-то про барыню? Знает. Нужно, Степан Елисеевич, в Троицкое ехать. Там мы свидетелей найдем достаточно, но после того как Салтыкову отстранят от управления именем. А сие могут сделать и здешние власти.

– Эх, ваше благородие, – произнес Карпов. – Не знаете вы наших порядков. Кто здесь против Салтычихи-то пойдет? Да и прокурор Сыскного приказа Хвощинский, и начальник полицмейстерской канцелярии Молчанов, и секретарь тайной конторы Яров частые гости в её доме. У неё и в Петербурге есть своя рука. Да что там рука. Руки!

– Так ты считаешь, подпоручик, что и наказать её по закону нельзя? – строго спросил Цицианов.

Карпов честно ответил:

– Думаю, что нет. Сколь раз уже пытались, и что из того вышло? Ничего. Она с царями в родстве.

– Но есть законы Российской империи! И если Салтыкова их нарушила, то отвечать она будет. Дело на контроле у императрицы Екатерины Алексеевны! И на сей раз, Салтыковой выкрутиться не удастся.

Карпов усмехнулся в усы на слова Цицианова и произнес:

– Дак у нас как оно бывает, закон что дышло, куды повернул – туды и вышло. Так народ говорит. Вот Салтыкова его вертит так, как ей выгодно. И никто на неё не покажет. И даже поп Михаил мне рассказал страшную историю, но на следствии ничего не подтвердит. Своя рубаха к телу ближе. Так-то.

– Посмотрим, куда дышло повернется на сей раз! А ты иди покуда, подпоручик. Ты свое дело выполнил. Иди.

– В бумагах есть и причины смерти жен Ермолая Ильина, – произнес Карпов.

Цицианов был раздражен и указал Карпову на двери. Тот поднялся, забрал треуголку с плащом и, развернувшись на каблуках, прошел к двери и покинул кабинет.

– Дерзок сей подпоручик не по чину, Степан Елисеевич.

– А он правду сказал, князь. Карпов по всему видать служака исправный. Из простых он выдвинулся, из разночинцев.

– Из простых? Тебе он хорошо знаком?

– Нет. Но мужик-то в летах. Не мальчишка, а чин его всего подпоручик. И говорит мне сие, что служба дает ему пропитание и местом своим потому дорожит. И лишних забот на свою голову приобретать не желает. Но свою миссию он исполнил хорошо.

– Нужно срочно подать ходатайство об отстранении Салтыковой от управления имениями.

– Снова ты за свое, князь. Такие вопросы здесь никто решать не станет. Нужна депеша в Петербург. А для того чтобы её послать, нужно представить заключение следствия. А у нас ничего на Салтыкову толком нет. Священник сказал, что привезли замученную крестьянку, но сие всего лишь слова и он их не подтвердит. И Карпов сказал почему. Семья у него! Ниточка с Мишкой оборвалась. По Хрисанфу Андрееву у Салтыковой разумное объяснение. И мы можем с тобой начать следствие по сему делу и начать опросы среди холопов барыни. Но я по своему опыту знаю – это ничего нам не даст. Токмо, время зря потратим.

– А ну давай посмотрим, от чего у нас умерли жены Ильина. Может здесь есть хоть одна зацепка.

Соколов согласился с князем и стал искать нужные листы.

– Вот! Смотри-ка! Дворовая девка Катерина Семёнова. Померла в 1759 году. Отпевал её московский священник Иванов. И захоронена она в Москве на церковном кладбище!

– В Москве? Стало быть, она была убита здесь?

– Получается что так, – задумчиво произнес Соколов. – Нужно будет узнать, где этот самый Иванов держит приход. И допросить его.

– Ладно, разберемся, что далее?

– А далее пишется со слов священника села Троицкое отца Михаила, что барыня не хотела дабы кучер её Ермолай Иванов «томился без женщины» и нашла ему новую жену Федосью Артамонову. Что-то барыня слишком переживала за своего кучера.

– Не понял тебя, Степан Елисеевич.

– С чего переживать ей о бабе для кучера?

– Дак многие помещики крепостных своих женят. Дабы дедки рождались и крестьянину хорошо и барину польза.

– Не вписывается это в портрет душегубицы, князь. Не вписывается.

– Вот заладил ты, Степан Елисеевич! А когда умерла Федосья?

– В 1761 году. От чего померла точно не сказано. Но снова в молодом возрасте. Здоровая девка. Такой только детей рожать.

– Вот в этом вся странность, Степан Елисеевич. С чего это у Салтыковой молодые девки да жонки мрут как мухи? Следующая кто?

– За Федосьей, в качестве жены у Ермолая Иванова, появилась и Аксинья Яковлева, 18 лет от роду. Но в 1762 году и она умирает!

– Верно! Салтыкова девок в гроб загоняет.

В этот момент в кабинет влетел человек в старом камзоле, заляпанном грязью. В руках он держал шапку, а его паричок перекосился и съехал на его левое ухо.

– Мое почтение, господа. Господина коллежского секретаря Соколова бы мне, – произнес он. – Я писарь приказа разбойного Макарьев. По нынешнему писарь сыскной конторы. Однако старое название суть нашего отделения лучше передает. И для народа опять же понятнее.

Соколов прервал словоохотливого писаря:

– Я Соколов. Чего тебе?

– Прислал меня до вас, ваше благородие, Ларион Данилович Гусев. По старому он дьяк разбойного приказа.

Цицианов сказал:

– Приказы еще при государе Петре Великом отменили, чернильная твоя душа.

Чиновник криво усмехнулся:

– Это вы верно сказать изволили, ваше благородие. Простите, но чина не знаю.

– Надворный советник князь Цицианов.

– Прощения просим, ваше сиятельство. Так прислал меня Гусев Ларион Данилович из Тайной экспедиции.

– С чем прислал? – спросил Соколов.

– Просили передать господину коллежскому секретарю Соколову, что коллежский регистратор Иванцов Иван помер.

– Что? – в один голос спросили Соколов и Цицианов.

– Убит он, ваши благородия, господа хорошие.

– Как это убит? Что ты мелешь, дурак?!

– Да я почем знаю? Мне велели брать ноги в руки и сюда. Сообщить его благородию господину Соколову, что господин Иванцов убит. Я и сообщаю.

– Это все? – спросил писаря князь.

– Как есть все. Более ничего мне сказать не велено.

– Хорошо! Иди!

Писарь ушел.

– Вот дело-то как поворачивается, князь. Мы еще и за ниточку-то толком не дернули, а трупов уже сколько.

– По всему видать руки у Салтыковой длинные!

– Хорошо если только у Салтыковой. Едем в Разбойный, Дмитрий Владимирович, – Соколов вскочил со стула. – Сами на месте со всем разберемся.

– Едем!

## Глава 5. Тайная экспедиция: Ларион Гусев. Октябрь, 1762 года.

1

Москва.

Тайная экспедиция[12].

Октябрь, 1762 года.

Ларион Данилович Гусев.

Размещалось небольшое отделение Тайной экспедиции в городе Москве за кремлевской стеной у Константиновской башни и там находились известные всей Москве страшные пыточные застенки «чёрной палаты», где производились допросы с пристрастием.

Дело в том, что император Петр Третий[13] после смерти тетки своей императрицы Елизаветы Петровны[14] манифестом от 1762 года упразднил печально известную Тайную канцелярию. И запретил «Слово и дело»[15]. Но как стране обходится без политического сыска? И возникла на месте Тайной канцелярии Тайная экспедиция.

Простой народ именовал сие место просто – Разбойный приказ, хотя самого приказа не существовало уже больше 70 лет. А начальника московского отделения Тайной экспедиции именовали дьяком разбойного приказа. Должность сию занимал господин Гусев

Соколов и Цицианов прибыли на место. На тюремном дворе, где содержались арестованные преступники, они увидел лежавшее во дворе тело, накрытое рогожей. Рядом стоял высокий детина-стражник с алебардой в руках.

– Где господин Гусев? – спросил Соколов.

– В приказе, а где ж ему быть? – ответил стражник, назвав контору «приказом». – Дьяк приказал тело убиенного вынести и покрыть рогожей до приезда начальства. Ты што ли смотреть его станешь?

Соколов сорвал рогожу с тела и увидел перед собой незнакомое тело.

– Это не Иванцов! – вскричал он.

– Чего? – переспросил стражник.

– Где труп коллежского регистратора Иванцова? – спросил Цицианов, подошедший к ним.

– Дак я почем знаю? Мне велено стоять у этого тела и все тут. А кто, и где чего мне неведомо.

В этот момент выскочил из конторы сам Гусев, немолодой полноватый мужчина с бородкой и длинными усами.

– Доброго здоровья, ваше благородие. Имею честь видеть господина Соколова?

– Ты Ларион Данилыл аль не признал меня?

– Признал, Степан Елисеевич. Прости бога для.

– Со мной чиновник из Петербурга надворный советник князь Цицианов.

– Ларион Гусев, ваше сиятельство.

– Князь Цицианов. Дмитрий Владимирович, – сухо представился князь.

– Вы, князь, представляете Сенат? – спросил Гусев.

– Точно так.

– Тайная экспедиция починена Сенату, сударь. Стало быть, вы мое начальство, князь.

– Не имею полномочий вмешательства в дела местной Тайной экспедиции.

– Однако содействие вашей группе я оказать должен? Так я и понял.

Соколов спросил:

– Скажи мне, Ларион Данилович, где труп коллежского регистратора Иванцова?

– Труп? Иванцова? Да он не мертвый.

В подтверждение словам Гусева на пороге показался сам Иванцов. Его камзол был просто накинут на плечи. Рубаха на груди была в крови.

– Иван Иванович!Что с тобой?

– Ранен, Степан Елисеевич. Но не тяжело. Пуля попала мне в грудь, и был бы я уже покойником, если бы не медальон.

Иванцов распахнул рубаху и на перевязанной груди болтался прогнутый медальон. Пуля ударила прямо в него и срикошетила, оцарапав коллежскому регистратору бок.

– А нам с князем сообщили, что ты убит!

–Это моя вина, Степан Елисеевич, – произнес Гусев. – Не разобрался я и подумал, что твой человек убит. Вот и послал к тебе гонца сообщить о беде. Но он лежал словно мертвый. Я подумал конец его пришел.

– Но кто стрелял в тебя, Иван Иванович? – спросил Цицианов.

– И кто этот мертвый человек? – задал еще один вопрос Соколов.

– Дак поймали мы того, кто Мишку нашего укокошил, Степан Елисеевич. И я уже приказал было его раздеть до пояса и подвесить к бревну. Но он выхватил два пистолета и одним выстрелом уложил одного стражника, а вторым попал мне в грудь.

– Где этот человек? – вскричал Цицианов.

– Убит, князь. Сторожа его палашами порубили. В каморе он лежит. Тело так искромсано, что смотреть страшно.

– Убили? Зачем? Почему не захватили живым?

–Дак он словно бешенный защищался и еще троих бы легко положил. Вот ребята и перестарались. Все произошло так неожиданно.

–И сказать он ничего, конечно, не успел, – констатировал факт Соколов.

–Если бы с ним по-хорошему делали, то, может быть, и не было бы ничего, – с горечью произнес Гусев. – А то чего человеку сразу дыбой грозить. Вот он и не сдержался.

– Но он убил человека, которого было вселено охранять! – вскричал Иванцов. – Что еще оставалось делать? Он был подкуплен кем-то! Это ясно!

– Ладно, разберемся. Иван Иванович, князь отвезет тебя к врачу.

– Но я не опасно ранен…

– Без возражений! К врачу. Пусть осмотрит рану. Князь, сделай милость.

– О чем разговор, Степан Елисеевич.

– А после того, съезди в архив и такоже посмотри там дела прошлые. Может и тебе Фортуна улыбнется.

Когда князь с Иванцовым уехали, Гусев подошел к Соколову и шепнул ему на ухо:

– Степан Елисеевич, пойдем ко мне. Есть разговор.

– Идем, Ларион Данилыч.

В просторной горнице они уселись за большим столом, сплошь заваленным бумагами. Это были опросные листы.

– Тебе дали произвести следствие по делу Салтычихи, Степан Елисеевич?

– Да, Ларион Данилович. Дали мне и тем двоим это дело. Повеление расследовать его пришло из самого Петербурга.

– Слыхал о том. Ваш начальник канцелярии тебе специально сие дело мерзопакостное сунул. И как начало пошло?

–Да хуже некуда, – с горечью произнес Соколов. – Чем далее его расследую, тем больше в нем загадок. Вот и Мишку прикончили, и Иванцова едва не укокошили.

–А этот Мишка был тебе нужен?

–Еще как. Он кое-что знал. И теперь, Ларион Данилыч, эту нить оборвали. Твой стражник оборвал. Кому он мог продаться?

– Чего? Ты в своем уме, Степан Елисеевич? Ромка ни в жизнь никому бы не продался. Это ты врешь!

– Но тогда почему он убил Мишку?

– Дак в зернь они сели играть и твой Мишка шельмовать стал. А у Ромки-то рука тяжелая. Вот он и вдарил твого вора по темечку. Словно кувалдой хватил. Это я точно вызнал, старик-ключарь мне о том поведал.

– Ключарь?

– Есть у меня старик, что с ключами сидит. Он Ромку-стражника в камору-то Мишкину и пустил.

– По какой надобности? – спросил Соколов.

– Скушно так торчать, а Мишка твой посулил сыграть и рупь на кон поставил. Хвалился что ему де скоро много рубликов перепадет. Вот Ромка-стражник и принял его предложение. А старик двери-то и отпер ему.

– Так ты думаешь, Ларион Данилыч, что Мишка убит был случайно? – задумался Волков.

– Оно так и выходит. Я это и твоему Иванцову хотел пояснить. Но он молодой и горячий. И слушать не стал. Кричал что де все это заговор. Имя царицы приплел. Дескать по именному повелению действует! Я ему дураку говорил, что Ромка, человек с норовом. Нельзя ему на дыбу сразу. Добром надо было.

– Эх! – Соколов ударил кулаком по столу. – Самому нужно было это сделать, а не посылать Иванцова! Он молодой и с него спрос невелик! Моя в том вина.

– Молодой говоришь? Но твой Иванцов совсем не дурак, Степан Елисеевич. Хоть и молодой, да ранний. Веришь ли ему?

– Он кажется мне человеком честным. И за дело взялся рьяно. Сразу видно желает до правды докопаться. Я таким же был в его годы.

– Хорошо если так.

– А чего ты против него имеешь, Ларион Данилович?

– Я-то? Я ничего не имею. Я токмо присматриваюсь. Не люблю шибко резвых людишек. Они у меня всегда подозрение вызывают. Я много лет в разбойном, и много чего повидал. Но, что у тебя, зацепок разве нет по салтычихину делу, кроме этого Мишки убиенного?

– Пока не могу ничего доказать. Куда не ткнусь – всюду шиш. А мне нужно отстранить Салтыкову от управления имениями для начала. Тогда дело пойдет. Тогда сумею узнать правду, виновна она, али нет. В этом помощник-то мой князь Цицианов прав.

Гусев хохотнул:

– Эка, ты загнул, Степан Елисеевич! Эка, загнул! Отстранить Салтыкову? Это дело непростое и не в один месяц сделается. Сама-то она не признается. А вот если применить пытку, то может и выйдет чего путного. Это бы сразу дело с мертвой точки сдвинуло.

–А ты про Уложение от лета 1742-го не забыл ли? – спросил Соколов дьяка. – В нем про пытки сказано, что де пора ограничить их применение в процессе следственных дел. Во как! Чиновников первых восьми рангов пытать и вовсе не вселено, а тако же баб брюхатых, да отроков до 15 годов, да лиц дворянского звания.

–Но это Уложение так принято и не было, Степан Елисеевич. И сии ограничения не введены в действие. Я вот здесь при сыске уж много лет сижу, а в последние два года все поменялось и без принятия Уложения. При императоре Петре Федоровиче, царствие ему небесное, несколько тайных циркуляров мы получили. Пытать не можно при полном доказательстве вины заарестованного. А такоже не можно пытать более чем положено по тяжести преступления. И поступил такоже совет их столицы, что при предварительном следствии и вовсе никого лучше пытке не подвергать.

–Я же пытками никогда не увлекался. До всего своим умом доходил.

–Оно и видно. А новая-то государыня в этом вопросе со своим супругом покойным во всем согласие имеет. Так что про пытку Салтычихи и думать не моги. Не дадут тебе такого разрешения. Я хоть в столице то и не бывал, но знаю, что новая императрица с филозофами в переписке дружеской состоит. И просвещенный монархизм нам готовит.

– Просвещенный говоришь? Сколь еще дикости в нашем народе и необузданности. Но да бог с ними со всеми. Мне дело делать надобно. Дело многотрудное. Ну, а ты не смог бы мне в этом деле помощь оказать, Ларион Данилыч?

– Я-то? Я человек не шибко великий, и мне против салтыковской родни идти, что против ветра плевать. Прокурор Хвощинский за неё голову снимет. Он убийство крепостного и за преступление не почитает. Он и сам батогами своих холопов чересчур часто потчует.

– Прижать бы его чем, – пробормотал Соколов. – Ведь не безгрешен прокурор-то?

– Кто богу не грешен, кто бабке не внук? Много на нем дел висит таких, что прижать его можно. Донос кляузный на него написать нетрудно. Но как доказать? Вот вопрос. Хвощинский мастер хоронить концы в воду. Но один ход я тебе к нему дам.

– Какой? – Соколов ухватился за соломинку. Он знал – Гусев плохого совета не даст.

– Эк, тебя разбирает, Степан Елисеевич. Чего лично тебе Салтыкова плохого сделала? Поясни мне старому дураку?

– Убивать никто прав не имеет без суда. А тем более убивать и человеков мучить себе на утеху.

– Правду желаешь сыскать?

– Желаю. Не все у нас по кривде делается. Не все, – решительно заявил Соколов.

– Эх, Степан. Жаль мне тебя. Хороший ты человек. И не вьюнош уже, а все витаешь в облаках. Неужто, жизни нашей не понял до сих пор? Ты вот сколь годков прожил, а знаешь ли где правда кривду одолела?

– Да ты, Ларион Данилыч, дело говори. Что за подход к Хвощинскому есть?

–Холопишек, что померли в салтыковких имениях ворошить – дело гиблое. А вод дело Тютчева капитана помнишь ли?

– Еще бы не помнить. Я уже и визитацию сделал к нему.

– Так вот. Мне известно, что Хвощинский его жалобе ходу не дал. А жалоба капитана Тютчева это не жалоба холопа. И здесь вина Салтыковой бесспорна. Она из ревности хотела капитана порешить. А он тогда по службе ехал. И дело можно как угодно повернуть.

– Но Тютчев не станет сотрудничать со следствием.

– Станет! Только ключик к нему нужно подобрать. Он весьма честолюбив. А дело это по повелению государыни ведется. Так?

– Так.

– Вот соблазняй его именем государыни…

2

В архиве сыскной канцелярии.

Цицианов отвез Иванцова к врачу и тот, осмотрев рану, признал её лёгкой, но посоветовал полежать пару дней. И князь завез Ивана Ивановича к нему на квартиру, где передал его в руки заботливой служанки.

Она была уже немолода и к Иванцову относилась как к сыну, ибо знала его с малолетства. Её к коллежскому секретарю приставил сам купец первой гильдии Иванцов-старший.

– Чуть дитя жизни не лишили! – запричитала она.

– Сергеевна! – строго сказал Иванцов. – Я не дитя, но офицер. Не позорь меня пред князем.

Цицианов усмехнулся:

– Я оставляю вас, Иван Иванович, в надежных руках.

– Про то не беспокойся, барин, – сказала Сергеевна.

– Желаю здравствовать, Иван Иванович.

– Благодарю, ваше сиятельство. Я скоро вернусь к исполнению обязанностей…

***

Князь отправился изучать жалобы, что поступали за последнее время на Салтыкову. Ибо отчет Иванцова был весьма поверхностным. Сразу было видно, что молодой человек не любил с бумагами работать. Его кипучая натура жаждала действий иного рода. Но Цицианов хорошо понимал значение именно бумажной работы.

В архиве сыскной канцелярии его приняли, но сказали, что с документами по салтыковскому делу уже работает надводный советник Лев Григорьевич Вельяминов-Зернов.

Цицианов был удивлен.

– Я князь Цицианов, надворный советник[16], и чиновник сенатского комитета из Петербурга. Приставлен к расследованию дела…

– Знаю, знаю, князь. Я также надворный советник Лев Вельяминов-Зернов. И работаю здесь по приказу начальника полицмейстерской канцелярии действительного статского советника Молчанова.

– Но сим делом занимается коллежский секретарь из канцелярии юстиц-коллегии Соколов. Такоже я веду следствие со стороны Сената. И все следственные действия поручены нам.

– В ведении ведомства полицмейстера состоят все уголовные дела, князь. Или вы против того чтобы господин Молчанов выполнял свои прямые обязанности по обеспечению порядка?

– А при чем здесь порядок? Я говорю о деле помещицы Дарьи Салтыковой.

– А это дело особо касается полицмейстерской канцелярии. Ибо мы освободили почтенную Дарью Николаевну от домашнего ареста и всяких прочих докук.

– Но что вы здесь делаете?

– Мною изъяты из архива некоторые дела по приказанию действительного статского советника[17] Молчанова! Что-то имеете возразить, князь? Так обращайтесь к самому начальнику канцелярии полицмейстера.

– И вы уже изъяли сии дела?

– Это до вас не касаемо, князь. Я не могу отчитываться перед вами, и не обязан этого делать. Ежели хотите узнать о том, что мне поручено, обратитесь к своему начальству и пусть они обратятся к господину Молчанову, и тот все вам пояснит, ежели будет такой приказ. А пока у вас его нет. За сим, прощайте, князь. Ибо мне здесь делать более нечего.

– Мешаешь исполнению приказа государыни? – вскипел Цицианов. – Хула на бога! Хула на государыню!

– Успокойтесь, князь! Не стоит кричать. Здесь нижние чины.

– Да я…

– Вы как дворянин должны вести себя пристойно. И вы, и я на государственной службе. Прошу вас меня пропустить.

– Но вы и ваш начальник мешаете нам работать. А если мы работаем по воле императрицы, значит, вы мешаете исполнять волю императрицы.

– Вы, князь, меня напрасно берете на испуг. Я тоже столбовой дворянин и всегда готов ответить за свои слова и за свои действия. Да и ваш Иванцов уже работал с этими бумагами, как мне доложили. И не говорите, что вам не дали посмотреть бумаги.

После этого Вельяминов-Зернов забрал свои бумаги и откланялся. Цицианов уступил ему дорогу…

## Глава 6. Поиски нити. Февраль 1763 года

1

В дороге: князь Цицианов.

Февраль 1763 года.

Князь Дмитрий Цицианов возвращался из Петербурга с тяжелым сердцем. Те свидетельства, что он привез в столицу, начальством одобрены не были. Составленный им отчет по смертям трех жен крестьянина Ермолая Ильина был признан неудовлетворительным. Генерал-прокурор Глебов устроил ему разнос и потребовал добыть настоящие доказательства.

– Вам, сударь, надлежит дело расследовать, а не бока отлеживать в Москве. То, что вы изволили привезти, никуда не годится. Я подобный отчет следствия насмешкой над правосудием почитаю.

– Но ваше высокопревосходительство, у нас…, – попробовал оправдаться князь.

Но Глебов не стал его слушать и грубо прервал:

– И слушать более ничего не желаю. Делом надобно заниматься. Идите, сударь!

Его друг барон Корф прямо сказал ему накануне отъезда:

– Если так и далее дело пойдет, то твоей карьере это не поспособствует, князь. Хочешь, я договорюсь о том, чтобы тебя с этого дела сняли?

– Нет, – сразу ответил отказом Цицианов.

– Князь Дмитрий, ты играешь с огнем. Императрица вашим расследованием крайне недовольна. Генерал-прокурор был давеча с докладом у Екатерины Алексеевны, и она спрашивала о том, что в Москве вами сделано. И тебе повезло, что ты с Глебовым во второй раз не встретился. Но тебя хотел видеть, но я сказал, что ты уже отбыл на Москву. А то бы ты от него и не такое услышал.

– Странно. В первый раз он и слушать не стал моих объяснений. А потом вдруг ему поговорить со мной захотелось. Черт знает что такое. Но нам же в Москве палки вставляют в колеса, барон. Ты хоть понимаешь, что нам на каждом шагу мешают?

– А ты что же думал, князь? Это Россия. Мне немцу здесь вообще многое непонятно. Да и ты не русский, князь. Твои родовые корни в Грузии. Понимаешь ли ты русских сам?

– Наш род давно в Росси живет и я уже русский, барон. Мне близок именно этот народ.

– И все же я тебе советую дело это бросить и в Москву не возвращаться. И здесь дел много. Присоединяйся ко мне. Я распутываю одну занятную историю. Ограбление князей Мещерских. И знаешь, куда меня ниточка привела? К одной мещанской семейке.

– Барон, я не брошу Соколова одного в этом деле. Ему и так тяжело. Они же там сожрут его с потрохами.

– Да что тебе этот Соколов, князь? Кто он такой? Кто его в Петербурге знает? Не могу тебя понять, князь. Мы с тобой имеем страсть к сыскному делу, Дмитрий. Ни ты не я не постеснялись пойти по это стезе. Так чего же тебе сейчас карьеру ломать? Ну, попытался раскрутить громкое дело. Не получилось! Бывает…

– Оставь, барон, не смысла меня уговаривать. Лучше скажи, можно что-нибудь сделать, чтобы повлиять на арест имущества Салтыковой?

– Хочешь отстранения её от управления имением? Так я тебя понимаю?

– Так. Ведь сама императрица заинтересована в скорейшем разрешении этого дела.

– Дмитрий, императрица наша чужая в этой стране, как и мы с тобой. Она держится на троне благодаря тому, что она мать цесаревича Павла, хоть и называется самодержавной. Это тебе не Елизавета – родная дочь Петра Великого. За ту стояла кровь Петра Великого.

– Ты хочешь сказать, что престол под государыней не так крепок, барон?

– Еще как некрепок, князь. Для Екатерины мнение дворянства российского не безразлично. А сейчас многие осуждают дело заведенное противу Салтыковой. Вся барская дикая Россия осуждает.

–Понятно. Дело заведено по жалобе крепостных крестьян на барыню свою. И ежели, так и дальше пойдет то и другие крепостные жаловаться на своих господ учнут. А кому сие надобно?

–Верно. И императрице нужны такие доказательства виновности, чтобы от Салтычихи все отвернулись! Чтобы все осудили её. А сейчас что? Дворяне говорят, что судят дворянку по навету холопскому, и ежели так и дальше пойдет, то холопы верх возьмут. И ты думаешь, что императрицу это должно радовать? Она дело завела, и всем хотела показать, какая она справедливая. А что получается? А получается, то она на сословные привилегии дворянства российского руку подняла. Сумароков[18] знаешь, что сказал по поводу сих привилегий?

– Откуда мне знать. Я вообще терпеть сего пиита не могу и вирши его тем более, – зло ответил Цицианов.

– Сие ты напрасно. С ним и императрица считается. Сумароков сие голос России дворянской. Давеча его спросили, потребна ли воля мужику русскому? Так он сказал, что свобода крестьянская не только вредна обществу, но и пагубна. Он спросил нас, потребна ли собаке цепь, что свободу её ограничивает? И сам ответил, ежели собака без цепи, то она на людей станет кидаться и грызть оных. Посему и крепостному нужен барин.

– Стало быть, все зверства помещиков сие правильно? Так утверждает Сумароков?

– Того он не утверждает. Но наоборот, говорит, что баре про холопов пектись должны и вразумлять их на пусть истины. И потому императрице надобно дело Салтыковой, как пример жестокости дворянской.

– Так что же делать?

– Ищите с Соколовым доказательства вины! Ежели тебе угодно в этом деле и далее копаться. И помни, что терпение государыни не безгранично.

– Сие мне ведомо. Но те самые дворяне нам и мешают.

– Без хитрости в России дела, князь, не делаются. Думай…

***

Цицианов плотнее укутался в лисью шубу. Мороз стоял крепкий.

– Барин! – услышал он голос ямщика. – Свернем с тракта в сторону деревеньки Уварово? Она тут неподалеку.

– Нет, – ответил Цицианов. – Гони прямо по тракту до следующей ямской станции. Времени мало. А до Москвы недалеко.

– Темнеет. Смотри-ка. А здесь шпыней полно! Так и шныряют с ножиками!

– Гони быстрее и ничего не бойся.

Князь проверил свои дорожные фамильные пистолеты, работы мастера Кухенрейтера. На всякий случай. Разбойников действительно на дорогах хватало. Слугу своего Цицианов пока в Петербурге оставил по делам и потому ехал один.

Впереди показался лес. Заснеженные деревья в сгущавшемся сумраке казались разбойниками, сидящими в засаде, и князя охватила тоска. Он подумал, что и вправду может вот так просто и нелепо умереть под ножами разбойников. И к чему тогда вся его жизнь до сего часа? К чему его смелая бравада?

Развернуться? Еще не поздно. Но просить ямщика свернуть ему помешала гордость. Князь был из тех, кто был готов скорее потерять жизнь, чем потерять лицо.

– Крепче держись, барин! – прокричал ямщик. – Лесок то одним духом надобно проскочить!

– Держусь! Гони!

Тройка понеслась вперед, звеня бубенцами. Деревья замелькали, и в друг раздался громкий свист.

– Разбойники! Таки нарвались! Эх! Говорил я тебе, барин! Гони родимые!

Князь выхватил пистолет. Но в кого стрелять было не видно. Снова послышался удалой свист, и кони шарахнулись в сторону. Ямской взмахнул плетью и заорал кому-то:

– Берегись! Ожгу!

– Бей его! – послышался чей-то крик. – Серега, бей!

Сани опрокинулись, и князь кубарем покатился по снегу. Сверху на него кто-то навалился. Он извернулся и выскочил из под нападавшего. Вскинул пистолет и выстрелил. Яркая вспышка и прорезала сумерки, и раздался выстрел. Рослый разбойник вскричал и повалился лицом в снег….

2

Москва.

Квартира Степана Соколова.

Февраль 1763 года.

Коллежский секретарь Соколов получил таки орден Святой Анны и московское начальство пока старалось не замечать плохих результатов следствия по делу помещицы Салтыковой. В Москве это всех утраивало, а до Петербурга было далеко.

Иван Александрович Бергоф приказал ему пока обождать и «лошадей не гнать».

– Дождемся, голубчик, вестей из Петербурга. Может, матушка-государыня уже и позабыла про то дело. А нам тогда чего спешить?

– Но следствие должно вестись, невзирая на настроения государыни.

– Снова ты за свое, Степан Елисеевич? Трудно с тобой. Нормальных слов ты понимать не желаешь. Али сидеть тебе скушно без дела? Тогда займись еще и делом по дуэли штаб-ротмистра Кузина.

– Но там обычное дело чести. Я слышал про сие дело, и расследовать там нечего. Каждый дворянин имеет право требовать удовлетворения в деле чести у равного себе.

– Но сия дуэль, не что иное как обычное убийство. Кузин в пятак попадает о двадцати шагах. А противник его Федяшев Федор и пистолета в руках не держал.

– Но Федяшева в спальне его жены застукали. А, по моему мнению, ежели пистолета в руках не держал, то и не след по чужим женам ходить.

– Вот и разберись с сим делом, Степан Елисеевич. И займешь себя заодно.

Соколов быстро разобрался с делом и с почтенного штаб-ротмистра все обвинения были сняты. Последний месяц Степан практически ничего не предпринимал по делу Салтыковой. Затаился и ждал возвращения князя Цицианова из Петербурга. Пусть князь вернется и расскажет как там, в столице об этом думают. А то сожрут его дворяне московские. И начальник канцелярии Юстиц-коллегии им в том поможет….

***

Утром Соколов думал о вчерашнем разговоре с вдовой его покойного друга поручика Романова.

Елизавета Романова сказала ему:

– Богатство салтыковское, Степан Елисеевич, многим не дает покоя. Я была до замужества не столь богата как она, а знаешь сколько было тех, кто разорить и обидеть меня хотел..

– Что ты имеешь в виду, Елизавета Семеновна?

– Ежели вдова одинокая и молодая и богатая, то много таких есть, кто до чужого руки тянет. А салтыковское богатство нечитанное.

– Иными словами она не виновна? Это ты хотела сказать?

– Того я не могу знать, но вину её сильно раздувает кто-то. По Москве среди простонародья слухи ходят, что Дарья Николаевна человеческим мясом питается. А Салтыкова каждый год на богомолье ездит святыням православным поклониться. Ты знаешь о том?

– Слышал.

– Она даже в Киево-Печерской лавре была! И на церковь она щедро жертвует и на сиротские дома. И то истинная правда. Я сама её в церкви не раз видала. Она мне даже Святые пергаменты, церковные старинные на темы богословские дала! Я их не читала сама. Все недосуг. Но про жития святых угодников там писано. И они в красном футляре бархатном с золотыми обводочками. Цены немалой. Да может ли она человечину есть? Ты сам подумай.

– Ну, насчет человечины то ложь. Байки мужицкие. Но крестьян убивать богомолье не помешает. Дикая у нас еще страна, Елизавета Семеновна. Баре наши как древние рабовладельцы. Нигде в Европе таких порядков нет.

– А вот и не прав ты. При хорошем барине и крестьянам хорошо.

– То-то и оно, что при хорошем, – задумчиво произнес Соколов. – А ежели барин плохой? Тогда как? Люди не должны зависеть от произвола других людей. Но токмо от законов справедливых. Так думаю. Но как сделать сие? Вот этого не знаю. И плохо мне от того, что не знаю.

– Много думаешь о других, Степан Елисеевич…

***

Денщик доложил Соколову о приходе Иванцова.

– Проси! – приказал он. – Зачем этот доклад надобен?

– Так в домах чиновных заведено! – огрызнулся денщик. – А мы чем хуже?

– Не министр я чай и не начальник канцелярии!

– Но чин твой, барин выше его чина, и доклад потому надобен!

– Зови! И кофе для гостя сделай.

– Дак готовить долго, барин.

– Но для меня ты уже сделал?

– Точно так-с, барин.

– Вот мой и принеси чиновнику. С мороза кофе в самый раз!

– Как прикажете, барин.

Иванцов вошел, принеся с собой запах мороза. На его щеках играл румянец.

– Мое почтение Степан Елисеевич. Эх, и морозец то крепчает нынче. У меня новости по делу. Пора нам снова за дело браться. Враги успокоились и расслабились. Вот нам и стоит удар нанести.

Слуга принес Ивану Ивановичу чашку кофе.

– Что за новости? Князь приехал? – спросил Соколов.

– Нет пока. Но доподлинно известно, что его в столице приняли не слишком приветливо. Ничего он не добился. Но нам все равно стоит браться за дело!

– Начальник канцелярии приказал мне пока коней попридержать. Ты сильно-то не рвись вперед, Иван Иванович. Да и с какой стороны только браться за дело? Все бумаги у нас из под самого носа увели. Действительный статский советник Молчанов те документы и листы опросные до сих пор у себя держит. Поди забери, попробуй. Я только вчера обращался к Бергофу, и он сказал, что ничем мне помочь не может.

– А вот у меня кое-что есть! – Иванцов раскрыл свой портфель и подал Соколову желтую бумагу с гербом.

– Что это? – Соколов просмотрел лист и ахнул.

Это была жалоба врача Телегина! И он доносил до властей об обстоятельствах смерти крестьянки Аксиньи Григорьевой, что состояла в крепости у барыни Дарьи Салтыковой.

– Где ты взял этот листок, Иван Иванович?

– Отыскал в архивном ведомстве. Не все Вельяминов-Зернов забрал. Доносов на Салтыкову слишком много! И я подумал, ежели поискать, то найти можно! И вот нашел.

– Год от Рождества Христова 1757-й, – прочитал Соколов дату проставленную на доносе. – А дело есть ли по этому смертному случаю? Кто его расследовал?

– Дела нет. Вельяминов-Зернов забрал его, а только донос остался. Но мы можем провести расследование заново, Степан Елисеевич. Что толку от дела коли оно напичкано лжесвидетельствами?

Соколов стал внимательно читать донос. В нем сообщалось: врач Телегин доводил до сведения полиции, что труп крестьянки Анисьи Григорьевой, 18 лет от роду, имел признаки насильственной смерти. Многочисленные синяки и кровоподтеки, гнилостные изменения кожи, вырванные на голове волосы.

– И если бы почитать дело, проведенное по факту доноса, – произнес Иванцов, – то стало бы ясно, что Салтыкова не виновна, а крестьянка повредилась сама по неосторожности. Или еще другое, что придумали для обеления помещицы.

– Может, сие и так, Иван Иванович. Но дело давнее и удастся ли нам найти свидетелей по нему?

–Есть один, и он в доме Салтыковой служит лакеем. Я сие уже выяснил. Это некий Трофим Степанов. И я вызнал, что именно он был инициатором доноса врача Телегина! Он по приказу Салтыковой привез тело девушки к месту захоронения. И он врача потом попросил все бумаги составить и дело в полиции начать. Оказалось, что Трофим был мужем Аксиньи. Вернее он был мужем всего две недели, а затем помещица убила его жену.

– А кто тебе все сие рассказал, Иван Иванович? В доносе об сем нет ни строчки? Ты что и изъятое следственное дело видел?

– Дела не видал, Степан Елисеевич. Но с врачом Телегиным говорил. Он и до сих пор при полицейском ведомстве службу несет. И врач сказал, что с Трофима можно эти показания снять заново и дело восстановить! Но под каким предлогом его взять в сыскную канцелярию? Он крепостной. Салтыкова его просто так не отдаст. И тем более теперь. Начальство-то наше в зимней спячке обретается.

Соколов сказал:

– Его можно захватить во время выхода в город под любым предлогом, Иван Карлович. На торгу, например. Обвините его в краже и схватите. А уж мы постараемся вызнать все, что нам надобно.

– А ведь и верно! – стукнул себя по лбу Иванцов. – Все верно. Возьмем его под видом мелкого воровства. Заворовал холоп. Бывает. И объяснение у нас будет для защитников Салтыковой….

3

Тайная экспедиция: допрос.

Трофим Степанов.

Трофима Степанова взяли через три дня в воскресенье на торгу, как и советовал Соколов. Коллежский регистратор Иванцов все устроил как надо. Никто не заподозрил истинной причины ареста слуги. Схватили его купцы, подговоренные знакомым Иванцову хозяином трактира, и передали в руки полиции в приказ.

И туда сразу же нагрянул Соколов.

– Как дела, Иван Иванович?

– Все идет как надобно, Степан Елисеевич. Степанов сидит в допросном подвале. Начнем допрос сразу по делу нам надобному. А в случае чего скажем, что дело вскрылось случайно.

– Ты думаешь, Иван Иванович, есть здесь в разбойном уши Вельяминова-Зернова или начальника полицмейстерской канцелярии действительного статского советника Молчанова?

– Наверняка есть. Подьячий, что пишет допросные листы, мне не известен. Некто Лисицын. Знаете такого?

– Нет, – покачал головой Соколов. – Но ты прав. Люди Молчанова здесь имеются. Иначе и быть не может. Идем.

В полутемном подвальном помещении уже давно поселилась сырость. Здесь была пыточная, или «чёрная палата», где в прошлом обвиняемых допрашивали с пристрастием.

– Дело надобно срочно делать, Степан Елисеевич. Времени мало, пока Молчанов не опомнился и не понял что к чему.

– Палачи на месте? – спросил Соколов.

– На месте, Степан Елисеевич. Все готово.

Холоп Салтыковой Трофим Степанов уже висел подвешенный к потолочной балке. Палачи ждали приказа начать подтягивать его к верху. Крестьянин был человеком низкорослым, коренастым с крепким телом. На вид ему было около 40 лет.

По всему было видно, что мужик пытки боится. Трофим дико вращал глазами, ища к кому бы обратиться, и, увидев Соколова, закричал:

– Барин! Ваше благородие! Барин! Не виноватый я! Не крал я денег у купца! Не я то был! За что пытать меня хотят? Христа ради спасите!

Соколов приблизился к мужику. За ним следовал Иванцов.

–Ты есть Трофим Степанов крестьянин из поместья госпожи Салтыковой Дарьи Николаевны? – спросил он с ходу.

–Да, – закивал головой мужик. – Я есть Трофим Степанов. Ныне лакеем служу при московском доме барыни Дарьи Николаевны. Но не крал я того клятого кошеля! Не крал, барин! Истинный крест не брал!

–У меня к тебе есть вопросы по иному поводу. Писчик! – Соколов повернулся к подьячему, склонившемуся на бумагой.

–Да, ваше благородие? – тот поднял голову.

–Чтобы все записал со слов этого крестьянина дословно и ничего не позабыл. Понял ли?

–Как не понять, – кивнул тот.

– И горе тебе ежели, что упустишь, – Соколов повернулся к крестьянину. – Трофим Степанов. Помнишь ли ты год от Рождества Христова 1757-й?

– Помню. В тот год моя жена умерла и по гроб жизни не забыть мне его.

– Как имя твоей жены и кто она такая? – снова спросил Соколов.

– Аксинья Григорьева, крепостная крестьянка госпожи Салтыковой.

Писчик усердно заскрипел пером.

– Вот именно её смерть нас интересует. У нас имеется донос доктора Телегина с описанием повреждений на теле Аксиньи Григорьевой. Из чего явствует, что оная крестьянка была жестоко убита. Так?

– Да ведь следствие по смерти моей женки Аксюши еще тогда было проведено и …– крестьянин запнулся. – Чего старое то ворошить?

– Ты должен отвечать на вопросы господина коллежского секретаря, а не задавать свои, – вмешался в допрос Иванцов. – Итак, ты знаешь, как и кем была убита твоя жена?

Трофим облизнул свои пересохшие губы и ничего не сказал. Было видно, что крепостной боится сообщать правду по этому делу.

– Трофим, – снова обратился к крестьянину Иванцов. – Его благородие коллежский секретарь Степан Елисеевич Соколов не желает тебе вреда. Ты должен правду сказать, и он сумет защитить тебя.

– Меня однажды уже пороли за то дело по приказу барыни, господин. Я тогда пять ден лежал на животе, после той порки. Чего хорошего-то будет, ежели я разговаривать стану? Снова меня барыне отдадут, а она уже миловать не станет.

– Не отдадут! – решительно заявил Соколов. – Я повожу дознанием именем матушки государыни. И на этот раз сумею тебя защитить, ежели что. Салтыкова меня не сможет подкупить, как тех следователей, что тогда вели сие дело. Начинай говорить.

– Начинай, а не то нам придется начать допрос с пристрастием, – вмешался Иванцов.

– Женка моя Аксинья сразу после того как повенчали нас в церкве была вместе со мной в дом барыни взята, – начал Трофим свой рассказ. – А как неделя прошла, приказала барыня наша моей женке полы вымыть начисто в горницах. Та, значит все как надобно сробила. Да истопник когда поленья-то в печку закладывал, снова сажи натрусил на полы. А барыня как приказала свое кресло придвинуть к камину, ту сажу и увидала.

–И что? – спросил Соколов.

–Сильно криком кричала на Аксиньюшку мою. А затем била её поленом нещадно. Прямо у камина поленья лежали. Вот она схватила одно и давай колотить женку. Та в крик, а барыня от того еще больше разлютилась. Полено бросила и схватила Аксинью за волосья.

–Ты лично видел ли сие? – спросил Соколов.

–Я-то? Я-то не видал. Но мне опосля слуги про то рассказали. Но как барыня криком кричала, то я сам слыхал. Дак весь дом слыхал.

–А кто тебе рассказал о том, что Дарья Николаевна Салтыкова лично била твой жену Аксинью? Кто именно?

– Дак Лукьян Михеев истопник был тамо у камина.

– Писчик! – Соколов повернулся к подьячему. – Так и запиши Лукьян Михеев.

Снова заскрипело перо.

– Кто еще видел это?

– Крепостная баба Аленка. Да крепостная баба Иринка. Они обе при барыне состояли тогда. Одевали её и волосы укладывали.

– И кто из этих слуг еще жив до сих пор?

– Лукьян живой. Все еще служит при доме барыни на Москве. Аленка о прошлом годе померла от горячки зимою. А вот Иринку-то Алекссеву по приказу барыни показнили.

–Что? – не поверил Иванцов. – Как это казнили? За что?

–Да за колдовство будто бы. Тогда шесть девок дворовых сгинуло за колдовство.

–Подробнее! Что за колдовство и кто их в этом уличил? – допытывался Соколов.

–Дак наш староста из Троицкого Романка Воеков и уличил их. Тогда барыня в имении проживали. И донес барыне, будто через Иринку коровы в хлеву все передохли. Та велела Иринку схватить и допрос ей учинила.

–А кто видел сие? – снова спросил Соколов.

–Дак многие видали. И я это видал. Ибо сам и хватал по приказу барыни ту женку. Я её за одну руку держал, а Романка Воеков за вторую. А барыня допрос ей учинила, но Иринка поначалу отрицала, что она виноватая в падеже скота. Тогда барыня схватила лучину и стала волосы ей на голове жечь. Но Иринка и тогда говорила, что не она это. Затем барыня припекала лицо женки горячим утюгом. Она самолично, тот утюг держала. И Иринка каяться начала после того.

– Что она сказала?

– Говорила – скотину сама потравила. Извела колдовством. И барыня сие услыхав, сразу приказал девку в подвалы запереть. И более Иринку-то мы живой не видали. Но говорили, что её Васька Антонов убил, тот, что в гайдуках при барыне.

– А тот Васька жив ли? Он и поныне в гайдуках служит? – спросил Иванцов.

– Жив. Здеся он на Москве в доме господском. В Троицком-то он жить теперя боится.

– С чего это? – не понял Соколов.

– Да с того, что с тех пор как Иринку убили, дух её по имению бродит. Васька его однажды видал. До смерти напужался…

4

Москва.

В канцелярии юстиц-коллегии.

В казенном присутствии в канцелярии юстиц-коллегии Соколов и Иванцов узнали новости про князя Цицианова. Прибыл он из Петербурга обратно в Москву. Это сказал им слуга как только они в помещение коллегии вошли.

– Князь вернулся, Иван Иванович.

– И где он ныне? – спросил Иванцов. – Поди в гостинице устраивается?

– Никак нет, – ответил слуга. – Ихние сиятельство здеся.

– Здесь?

Слуга ответил:

– Да у вас в кабинете, ваше благородие. Сидит там вас дожидаючись.

Чиновники поспешили в кабинет коллежского секретаря. Цицианов сидел там мрачнее тучи. Но когда он увидел Соколова, настроение его изменилось.

– Степан Елисеевич! Иван Иванович! Наконец!

– Князь! Рад, что ты приехал! – Соколов горячо пожал ему руку.

То же сделал и Иванцов.

– Судя по вашему лицу новости плохие из столицы? – спросил Иванцов.

– Хуже некуда, господа.

– Чего стряслось? – хотя Соколов и сам знал ответ на этот вопрос.

– Нами очень недовольны.

– Но дело только началось, князь. Многие следствия по три-четыре года тянуться, а мы только начали, и полугода не минуло. А дело-то какое. Здесь кому спешка надобна? – возразил Соколов.

– Императрице надобна, Степан Елисеевич. Государыня желает показать, как она радеет за отечество. Генерал-прокурору Глебову надобны железные доказательства. А разве они у нас есть?

– Но нам следствие вести мешают! Ты сказал бы Глебову!

– Думаешь, не пытался все объяснить? Но Глебову не нужны мои объяснения, Степан Елисеевич.

– Но как так, Дмитрий Владимирович? Самой государыни приказ!

Цицианов ответил Соколову:

– Дворянство недовольно делом против помещицы, Степан! Дело начатое по навету крепостного. И нам нужны доказательства вины Салтыковой. Хоть какие-то. Добудем – получим благоволение государыни. А нет, так Екатерине Алексеевне придется дело свернуть и в угоду барам нашим еще и повиниться перед Дарьей Николаевной. Того нам с вами не простят.

– Но Екатерина самодержавная государыня! Кто посмеет ей сказать хоть слово поперек?

– А кто посмел сказать слово против государя Петра III? Гвардия российская нам нынче царей ставит, Степан Елисеевич! Али позабыл? А в этой самой гвардии помещички и служат. И пока для них Салтыкова своя.

Иванцов вытащил из шкафа бутылку с вином и показал товарищам. Не угодно ли тем выпить?

– Давай, – махнул рукой Соколов. – Настроение собачье! А лучше бы не вина, а водки полуштоф! Ты как, князь?

– За водкой посылать надобно слугу. Пусть вино будет. Разливай, Иван Иванович.

Они сели за стол и Иванцов наполнил бокалы. Все дружно без слов выпили.

– А у вас что здесь? – спросил князь.

– Мы нашли одного свидетеля по делу Салтыковой, – произнес Иванцов и поведал князю о том, что они сделали по Трофиму Степанову.

– Так это же великолепно! Нить в наших руках! Тянуть нужно пока не поздно! Не дай бог обрежут ниточку.

– Нить? – спросил с горечью Соколов. – Какая нить, князь? Сам-то Трофим не видал, как его женку убивали. И о том имеются его показания.

– Но он видел, как Салтыкова пытала женку Иринку! – вскричал Иванцов. – И про то показания такоже имеются.

– Но она не от того померла, Иван Иванович. Да, наказала её барыня. Но где свидетельство что девка с пытки умерла? С такими доказательствами нам лучше к начальству не соваться. А Салтыковой наверняка сообщат о нашей хитрости с Трофимом Степановым. И её друзья станут действовать незамедлительно. Да и меня еще наш Иван Александрович не «приголубил». Видать еще не доложили про мое самоуправство.

– Но Трофим ведь назвал вам имена тех, кто может стать свидетелем, Елисеевич? Так не пойти ли нам к ней в дом, и не заарестовать ли тех слуг? – предложил Цицианов.

– Да кто нам даст на то позволение? – удивился Соколов и знаком приказал Иванцову снова налить. – Начальник канцелярии статский советник Бергоф нам сего не позволит. Ты же не привез приказа наложить арест на имущество Салтыковой?

– Да кто его станет спрашивать твоего начальника? Сейчас прямо к Салтыковой нагрянем, пока она ничего не знает, и заарестуем кого надобно. Снимем допрос, и у нас будут свидетельства.

– А князь прав! – вскричал Иванцов. – Так и стоит поступить. Пока она не отрезала нам и эту ниточку. Стоит рискнуть, Степан Елисеевич! Стоит. Ежели время упустим, плохо нам будет.

– Да вы что, белены объелись, друзья мои? Или это дрянное французское вино так ударило вам в головы? Если ничего не выйдет, то нас сожрут!

– А нас и так скоро сожрут, Степан Елисеевич. И если я не привезу им нормально начатого дела по Салтычихе, то нашим карьерам конец. А я поставил на тебя, Степан! Мне предложили отрешиться от этого дела и остаться в Петербурге! Но я не бросил тебя. Решайся!

– Вы хотите прямо сейчас ехать к Салтыковой?

– Да! – вскричал Цицианов.

– Пока она не опомнилась! – вторил ему Иванцов. – Решайтесь, Степан Елисеевич! Если да, то я бегу поднимать солдатскую команду! Нагрянем к ней в дом!

Соколов задумался. В предложении Цицианова что-то было. Хоть и авантюра чистой воды, но дело могло сдвинуться с мертвой точки. Если отложить это до завтра, то, может быть поздно, а так начальник канцелярии вынужден будет смириться со свершившимся фактом.

– Собирай команду, Иван Иванович! – приказал он.

– Иду! – Иванцов сорвался с места….

## Глава 7. Поиски нити: «Черная палата». Февраль 1763 года

1

Москва.

В доме помещицы Дарьи Салтыковой.

Спустя час у дома помещицы появилась солдатская команда во главе с офицером и тремя чиновниками следственного ведомства.

Цицианов властным голосом распорядился их впустить. К нему вышел слуга.

– Именем государыни императрицы! – сказал князь. – Мы действуем по именному повелению!

Слуга, услышав это, опешил и открыл ворота. Солдаты ворвались во двор. Соколов решительно направился к дому. За ним неотступно следовали Иванцов и Цицианов.

Они бесцеремонно прошли к хозяйке имения, расталкивая слуг со своей дороги. Но у самых покоев Салтыковой им навстречу вышел чиновник Сыскного ведомства надворный советник Петр Михайловский. Соколов знал его давно. Это был человек прокурора Хвощинского.

– Я надворный советник Михайловский! Что это значит, господа? По какому праву вы здесь, господин коллежский секретарь?

Соколов был ниже чином и по правилам должен был подчиниться Михайловскому. Степан Елисеевич ведь даже не поставил Бергофа в известность об этой акции и на защиту начальника канцелярии юстиц-коллегии рассчитывать не мог. Но ему на помощь пришел Цицианов, который также был надворным советником и представителем Сената.

– Надворный советник князь Цицианов! Мы здесь именем государыни! У меня повеление императрицы! У меня приказ генерал-прокурора Сената Глебова. У меня приказ государственного канцлера Панина!

На этот раз опешил Михайловский. Имена Екатерины II и высших чиновников Российской империи возымели действие.

–И что вам угодно господа в доме Дарьи Николаевны?

–Мы должны арестовать гайдука Василия Антонова, истопника Лукьяна Михеева, – произнес Цицианов.

–Арестовать?

–Для допроса по делу об убийстве Анисьи Григорьевой и Ирины Алексеевой. Вышеназванные лица должны быть немедленно нам выданы! – продолжал наступление Цицианов. – Иначе мы применим силу!

На шум вышла сама Дарья Салтыкова. Испуга на её лице не было, но она была в страшном гневе и глаза её метали искры.

–Вы посмели совершить беззаконие? Обыскать мой дом? Забрать моих слуг и пытками добиться от них ложных признаний? Так?

–Нет не так, госпожа Салтыкова! – вмешался Цицианов. – Мы ищем правду, а не добиваемся ложных признаний от вашей дворни! Это вы добивались ложных заключений от судейских и полицейских чиновников Москвы! Но сейчас о ваших делах стало известно в Петербурге и нам приказано все прояснить!

–Это ложь! Вы лжете, Цицианов! И вам это дорого будет стоить! И вам также, господин Соколов! – продолжала кричать Салтыкова. – А вы, князь, как я слышала, назвали имена персон высоких от имени которых действуете. Но своим поступком вы черните эти имена!

–Я выполняю приказ государыни, госпожа Салтыкова!

–Государыня вела вам ворваться в мой дом? Это она велела учинить насилие над дворянкой и нарушить суверенные права? Крепостной подлежит моему суду!

–Я совместно с господином Соколовым веду следствие. И по законам Российской империи дело о государственной измене не подлежит вашему суду, госпожа Салтыкова!

Вмешался Михайловский:

–Вы произнесли «государственная измена»? Я не ослышался, князь?

–Не ослышались, господин надворный советник!

–И в чем обвиняются крепостные слуги госпожи Салтыковой Василий Антонова и Лукьян Михеев?

–Вы не состоите в следственной комиссии, господин надворный советник. И знать сие вам не положено! – ответил Цицианов.

–Я подам жалобу прокурору, господин надворный советник! И Дарья Николаевна подаст жалобу! Посмотрим, что скажет дворянство московской губернии на ваши действия!

–А теперь выдайте нам вышеназванных слуг! Или мы применим силу! – решительно заявил Цицианов.

Салтыкова повернулась к Михайловскому. Тот подошел к помещице и взял её за руку.

–Успокойтесь, Дарья Николаевна! Я немедленно поеду к прокурору Хвощинскому и он разберется в этом деле!

–Действуйте, друг мой! Идите! Я надеюсь на вас!

–Вы позволите мне пройти? – с издевкой спросил Михайловский у Соколова и Цицианова. – Или я также должен быть заарестован вами?

Те уступили ему дорогу. Чиновник ушел. Но Салтыкова не успокоилась.

–И творить беззаконие в доме столбовой дворянки вам указала императрица? Сие так, господин Соколов?

–Мы проводим следствие, госпожа Салтыкова. Совсем недавно вы сами дали нам с князем позволение беседовать с вашей дворней. Разве не так?

–Беседовать, но не проводить аресты и допросы! – вскричала Салтыкова.

–Никаких лжесвидетельств мы с вашей дворни требовать не станем. Но дознание проведем по всей форме…

2

Москва.

«Чёрная палата».

В допросных подвалах.

В допросных подвалах печально знаменитой в Москве «чёрной палаты» стало теплее. По приказу Цицианова разожгли камины и пыточные жаровни. Сделали это не для пыток, но для острастки арестованных и чтобы в подвалах стало хоть немного теплее.

Цицианов сидел на стуле закутавшись в шубу. Рядом Соколов и Иванцов. Только князь, как представитель Сената, имел право распоряжаться в Тайной экспедиции.

–Ну и заварили мы дело, – прошептал Соколов. – Теперь ежели, ничего из них не выудим, то завтра нас ждут крупные неприятности. Зачем ты про государственную измену сказал, князь?

–А как было заткнуть рот тому назойливому надворному советнику? Он законы знает. А дело о государственной измене и злоумышлении на здоровье императора и членов императорской фамилии в ведении Сената коий я здесь представляю. Все будет хорошо, Степан Елисеевич. Хоть до ночи здесь просидим, а правду добудем! Будь в надеже. Эй! – Цицианов приказал подручным палача привести первого. – Лукьяна Михеева сюда!

Привели истопника Салтыковой. Михеев был страшно напуган подвалами и красные блики на стенах казались ему отблесками адского пламени.

– Ты и есть Лукьян Михеев? – начал допрос Соколов. – Крепостной помещицы Дарьи Салтыковой?

– Я, – ответил мужик. – Я и есть Лукьян Михеев. Состою истопником при доме барыни уже почитай, что 15 годов.

– Иван Иванович, ты успеваешь записывать? – Цицианов посмотрел на Иванцова, которому они доверили вести записи допроса.

– Да.

– Ты, Лукьян Михеев, как нам известно, был свидетелем убийства крестьянки Аксиньи Григорьевой. Помнишь ли такую?

– Помню.

– Тогда расскажи нам, истопник Михеев, как произошло убийство Григорьевой?

Михеев молчал. Он не понял, чего от него хотят.

– Ты не молчи как пень, – вмешался Цицианов. – Нам не досуг здесь с тобой разводить политесы. Ты служил истопником? Так?

– Так. И сейчас служу истопником при барыне Дарье Николаевне.

– Ты сказал, что состоишь истопником при доме барыни 15-й год? Так?

– Точно так, ваше благородие. Давно я в истопниках состою.

– В год 1757-й от Рождества Христова ты был при доме барыни Салтыковой истопником?

Михеев ответил:

– Стало быть я.

Цицианов продолжил:

– В год 1757-ой, в доме твоей барыни была убита Аксинья Григорьева, 18 лет от роду. И на теле её имелись многочисленные синяки и кровоподтеки. Волосья на её голове были вырваны. Это нам известно доподлинно. И нам известно, что ты присутствовал при том как Аксинью били. Так?

– Я-то?

– Ты-то! – Цицианов стал терять терпение. – Степан Елисеевич, давай подвесим его на дыбу. Пусть палачи поработают. Сразу соловьем запоет!

– Да ты чего, ваше благородие? За что на дыбу-то? – вскричал истопник. – Я ведь ту девку не убивал! Мое дело сторона.

– А кто убивал? – спросил Соколов.

– Барыня тогда осерчала на девку. Та полы плохо вымыла, и барыня её ударила несколько раз.

– Ударила чем?

– Дак рукой. Чем еще?

– А в руке что было? У барыни было что-нибудь в руках?

– Дак лозина была вроде бы. Сухая лозина. Вот она и стала её лозиной хлестать.

– Степан Елисеевич, да мужик все врет! – вскричал Цицианов. – Барыни своей боится и врет. Какая лозина могла быть возле камина, сам подумай. Подле каминов дрова складывают. И схватила Салтыкова полено! Полено не лозину. Иван Иванович, так и пиши поленом она била Аксинью. Врач показал, что на теле убитой были многочисленные синяки и ссадины. От лозины того быть не могло.

– Да я так и пишу, что было полено. Это всякому понятно, – сказал Иванцов.

Вмешался Соколов:

– Иван Иванович! Не искажай показаний. И ты, князь, полегче. Михеев ничего не сказал про полено!

– Степан Елисеевич, он барыни своей боится как огня вот и все. Ты разве не видишь? Нам показания нужны или завтра нас прижмут. Не позабыл про сие?

– Ладно, оставь как было, Иван Иванович, – согласился Соколов. – Пусть будет полено. А волосы кто на голове у Аксиньи выдрал? Скажи нам, Лукьян.

Михеев боясь дабы и палачей возражать не стал. Пусть себе пишут что им надо.

Соколов повторил вопрос:

– А волосы на голове у Аксиньи кто выдрал?

– Волосья-то? Дак кто его знает? Того я не видал.

– Значит, твоя барыня Дарья Николаевна Салтыкова волосья на голове у девки не рвала? Так?

– Истинно так, барин.

– Запиши, Иван Иванович.

Иванцов записал.

– Да лжет он все! – вскричал князь. – Лжет. Волосы у Григорьевой были вырваны и сожжены! То в полицейском протоколе записано.

– Что на сие скажешь, Лукьян Михеев? – спросил мужика Соколов.

– А чего этот господин сказал-то? Не понял я по скудости моей.

Соколов ответил:

–Сей господин есть князь Цицианов! Здесь он представляет Сенат. И саму государыню императрицу! Разумеешь?

–Разумею.

–Значит, ты, Лукьян Михеев, желаешь сказать, что в полицейском протоколе ложь записана?

–Дак откель мне то знать, барин? Сам же сказал, чтобы я правду говорил. А теперь что? Как лупила девку барыня то я видал. И может в её руках и полено было. Кто его упомнит. Но как волосы жгла, того я не видал.

–Но вот показания Трофима Степанова, в коих он говорит, что барыня на Аксинью кричала, а затем била её поленом нещадно. Затем она полено бросила и схватила Аксинью за волосья.

– Дак не видал я того, барин. Сам сказал, что сему господину правду молвить надобно.

Цицианов хлопнул ладонью по столу:

– Ладно! Прочь его пока. Увести! Второго сюда! Василия Антонова сюда путь ведут. Посмотрим, что этот знает.

Крепостной Антонов состоял при салтыковском доме гайдуком.

Князь спросил его:

– Ты крепостной Василий Антонов?

– Точно так, ваше благородие. Крепостной господ Салтыковых. Имя мое Василий.

– Сейчас ты должен сказать правду, Василий. И бояться тебе нечего. Коли правду скажешь, то все будет хорошо! Знавал ты девицу именем Аксинья Григорьева?

– Знавал конечно. Баба крепостная барыни нашей. Да померла уже.

– И ты знаешь как? – спросил Соколов.

– Дак слыхал разное, барин. Говорят, осерчала барыня наша на Аксютку. Но сам я смерти бабы не видел.

– Но ты состоишь при барыне гайдуком, Василий? – спросил Цицианов.

– Точно так, барин.

– И ты не знаешь, как умерла Аксинья?

– Дак не один я в гайдуках состою, барин. Ежели правду сказать, то я не видел как сию девку барыня била.

– Хорошо, – согласился Цицианов. – пусть о смерти Аксиньи ты ничего сказать не можешь. Пусть так.

– Ничего не могу, барин, как пред богом…

– А что скажешь про крепостную девку Иринку? – перебил гайдука Цицианов.

– Иринку?

– Ту самую, которую в колдовстве обвинили. Есть показания другого холопа барыни твоей, что обвинили девку Иринку в колдовстве. И обвинителем был староста Роман Воеков. Сказал он, что де девка Иринка виновата в падеже скота. Иринка вину отрицала. И сама барыня припекала лицо женки горячим утюгом. И Иринка каяться начала и вину признала под пыткой.

Гайдук ответил:

– Сие дело давнее.

– Давнее, – согласился Цицианов. – Но более Иринку живой никто не видел. Но говорили, что убил её Васька Антонов. Ты, стало быть, Василий.

– То лжа! – закричал гайдук. – Не убивал!

– У нас есть записанные слова Трофима Степанова о том, что ты убил крепостную Ирину Алексееву. Иван Иванович, зачитай ему показания.

Иванцов прочел, что было записано со слов Степанова, что он Василий Антонов самолично убил крепостную барыни Салтыковой.

– Станешь сказывать добром? – спросил гайдука Цицианов. – А иначе мы тебя обвиним в убийстве, и ты станешь за него отвечать.

– Да я что? Я крепостной! Чего я мог? Мне приказали, и я сделал как приказали. Рази я мог ослушаться, – взмолился Васька. – Мое дело маленькое, холопье.

– Кто приказал? – спросил Соколов.

– Дак барыня приказала девку на чепь посадить. Я и посадил.

– Но в показаниях сказано, что ты убил её. Сказано что её убили за колдовство.

– Да брешет Михейка. Ничего он не знает точно. Я токмо на чепь жонку Иринку посадил. А сгибла она от сидения в подвале. Никто её не казнил. Сама померла.

– От сидения в темнице? Но как она могла умереть от темницы? Говори подробнее.

– Дак барыня велела ту жонку подержать в темнице дня с три. А затем Дарья Николаевна на Москву уехали. А жонку Ирину стал Роман Воеков охаживать.

– Воеков это староста села Троицкое? – спросил Соколов.

– Он самый. Он и меня подговорил, запугаем мол жонку и побалуем с ней. Барыня де её все одно со свету сживет. А жонка-то ладная была. И явился он к ней и там она ему рожу цепью раскровянила, когда он её сначильничать хотел.

– И что далее было? – спросил Соколов, понимая, что версия разваливалась.

– А чего было? Воеков приказал девку не кормить, и она от того померла.

– Как не кормить? – удивился Соколов. – Он приказал уморить девку Ирину голодом?

– Да не уморить, барин. Не кормить несколько дней всего для острастки. Чтобы, значит, посговорчивее была в другой раз. Но потом про неё забыли и через неделю нашли уже мертвую. Запили мы тогда и с неделю не просыхали. А холопья побоялись приказ старосты нарушить.

– И что барыня сказала по этому поводу?

– Да Ромка Воеков велел барыне не говорить про то. Сообщили, что девка Ирина умерла и все.

– Но как она умерла, вы барыне сообщили?

– Нет, ваше благородие. Того мы ей не сказали. Да она и запамятовала спросить. В те поры в деревне три человека и без Иринки померло. А три ли покойничка, али четыре. Какая разница…

3

Москва.

В канцелярии Юстиц-коллегии.

На следующее утро Соколов, Цицианов и Иванцов снова сидели в присутствии в кабинете Соколова. Все не выспались и были потому злые.

– Все напрасно! – первым нарушил молчание Соколов. – Ничего против Салтыковой у нас нет. Все доказательства её вины гроша ломанного не стоят. Говорил я вам что ни к чему нам этот риск с допросами.

– Ты не спеши выводы делать, Степан Елисеевич, – возразил Цицианов. – Трупы убиенных крестьян есть! И Аксинья Григорьева и Ирина Алексеева убиты. И убиты зверски. Это уже доказано.

– Верно. У нас есть донос врача Телегина. У нас есть показания Степанова и Михеева. А они говорят, что барыня жонку била.

– Но не убила! – возразил Соколов.

– А поведение её ближних холопов говорит об их полной безнаказанности. И староста Воеков и гайдук привыкли холопов мытарить и издеваться над ними. Три убийства мы вполне доказали, Степан Елисеевич.

– Но Салтыкова здесь при чём? Ты подумай, князь. Что они сказали нам на следствии? По всем показаниям сама помещица ни в чем не виновна. Ну, почти ни в чем. Может в иные разы, она и убила кого. Но не в сих случаях.

– Степан Елисеевич. Холопы ближайшего окружения Салтыковой барыньку свою боятся и выгораживают. Дело нужно так подать, чтобы все стало понятно, что здесь есть что копать!

– Что ты предлагаешь, князь? – Соколов внимательно посмотрел на Цицианова.

– Нам по начальству надобно не все дело, а токмо лишь его экстракт представить. Я берусь написать его не хуже петербургского стряпчего.

Соколов понял, о чем говорит князь. Так всегда делалось при рассмотрении дел сенатской комиссией. Дело в том, что сенаторы изучали следственное дело не полностью, ибо оно иногда составляло до 100 томов, а по его экстракту. А этот самый экстракт всего лишь краткая записка, составленная из фрагментов следственного дела. Составляли экстракты стряпчие (специальные чиновники при Сенате) и они могли сделать акцент на одних фактах и совершенно игнорировать другие. И это влияло на решение Сенатского суда.

– Ты хочешь подать такой экстракт, дабы дело пошло далее, и нам дали возможности для расследования? – спросил Соколов.

– Именно так, Степан Елисеевич. Я сегодня же подам экстракт начальнику канцелярии юстиц-коллегии и прокурору Хвощинскому. А затем и в Петербург копию того экстракта отправим. Зацепка у нас есть.

– Но это подлог, князь.

– Степан, нам нужно дело повернуть так, чтобы расследование продолжить! – сказал Цицианов. – А иначе нам голов не сносить за то, что мы в доме Салтыковой учинили.

– Он прав, Степан Елисеевич, – согласился Иванцов. – Только так дело сдвинется с мертвой точки. Нам нужно арестовать имущество Салтыковой и тогда дворня перестанет её бояться.

– Ведь мы сейчас работаем под покровительством санкт-петербургского Сената. Нам нужна зацепка дабы сего покровительства не лишиться!

Соколов понимал, что его товарищи правы…

***

В кабинет Соколова ворвался начальник канцелярии юстиц-коллегии Бергоф.

– Что это значит, Степан Елисеевич? Что ты себе позволяешь? Как ты посмел произвести такие действия, не запросив моего разрешения? На Москве уже много недовольных твоими действиями. И ты думаешь, что я стану покрывать тебя? В этом ты сильно ошибаешься!

Соколов мог надеяться на что угодно, но только не на то, что Иван Александрович Бергоф когда-либо станет его покрывать.

– А вы бы дали разрешение, ваше высокоблагородие? – с издевкой спросил Цицианов.

– Я обратился не к вам, князь! Но к коллежскому секретарю Соколову! Вы такоже много себе позволяете и много про себя мните. Думаете, что на вас столичного хлыща управы здесь не найдем? Найдем! Будьте покойны! Не слишком вы большая фигура в столицах.

– Мною были проведены следственные действия по делу, что вы мне поручили, Иван Александрович, – спокойно ответил Соколов. – Нами были выявлены новые факты по делу Салтыковой. Вот мы и провели необходимые действия.

– Факты? Прокурор Хвощинский в ярости! Действительный статский советник Молчанов уже распорядился выпустить всех слуг Дарьи Николаевны Салтыковой, что были вами заарестованы.

– Что? – вскричал князь Цицианов. – Этого делать нельзя! Нами будет составлена записка для генерал-прокурора Глебова и послана ему в Петербург. А Глебов регулярно бывает на докладах у императрицы. Нужно подождать решения столичного начальства!

– Вы хотите меня напугать, князь? Да кто вы такой? Я статский советник! А вы пока еще только надворный советник! Знайте свое место.

– А вот мы посмотрим, где и чье место, господин статский советник. Но отпускать заарестованных нами для проведения следствия холопов нельзя!

– Прошу вас, господа. Не стоит так кричать, – призвал всех к спокойствию Соколов. – Вы, Иван Александрович, запамятовали, что я, князь Цицианов и коллежский регистратор Иванцов назначены расследовать дело Салтыковой. И меня назначили на него вы лично. Состав следственной комиссии ободрен в Петербурге. И не стоит вам мешать нашей работе.

– Вы мне смеете угрожать? Я вас верно понял, господин Соколов? Я вам мешаю? И этим вы думаете прикрыть свои беззакония? Вы затронули важных персон! Вы написали ложные бумаги! И вы за это ответите!

Статский советник смерил Соколова ненавидящим взглядом и удалился.

– Ну, теперь пойдет потеха, господа, – Соколов посмотрел на товарищей и щелкнул пальцами…

***

«Экстракт дела по расследованию преступлений помещицы Московской губернии Дарьи Николаевны Салтыковой, урожденной столбовой дворянки из роду Ивановых, вдовы ротмистра лейб-гвардии конного полка Глеба Алексеевича Салтыкова.

Доношу до господина первоприсутствующего, что в результате начала следственного дела, мною надворным советником и кавалером князем Цициановым уполномоченным сенатского комитета из Петербурга, и чиновниками юстиц-коллегии Москвы коллежским секретарем Сокловым и коллежским регистратором Иванцовым, были выявлены следующие доказательства вины вышеозначенной помещицы в убийствах своих крепостных людишек.

Нами поднят донос от лета 1757-го врача полиции господина Телегина об убийстве крепостной служанки помещицы Салтыковой Аксиньи Григорьевой.

Врач в своем доносе сообщает, что на теле крестьянки были многочисленные синяки от побоев. Волосы на голове крестьянки были во многих местах вырваны, и от того стало понятно, что над Аксиньей жестоко издевались. То подтверждает лакей Трофим Степанов, также крепостной Салтыковой и муж Аксиньи. Он еще в 1757 году подавал донос в полицию на убийцу.

Факт избиения барыней крестьянки Григорьевой засвидетельствован крестьянином Лукьяном Михеевым, что состоит истопником при московском доме помещицы Салтыковой. Он лично видел как барыня била поленом крестьянку, и та лишилась чувств от тех побоев.

Врач Телегин отметил гнилостные изменения кожи, и констатировал убийство. Дело стали расследовать, но тогда чиновники московского сыскного ведомства не проявили в том должного усердия.

В итоге дело по убийству крестьянки Аксиньи Григорьевой было прикрыто, ибо Салтыкова была весьма щедра на взятки многим чинам полиции и Сенатского комитета в Москве. Кто был ею подкуплен уже частично известно. Но необходимо время для тщательной перепроверки всех данных.

Также нами выявлен факт убийства крестьянки Ирины Алексеевой. Та была обвинена старостой имения Салтыковой Троицкое Романом Воековым в колдовстве. И помещица Ирину Алексееву пытала. Жгла ей волосы лучиной и лично избивала её. А затем женка Ирина была помещена в узилище в имении и от того померла. И подтверждают сие показания следующих крестьян: Василия Атонова, состоящего в гайдуках при помещице Салтыковой, и Лукьяна Михеева истопника в доме помещицы Салтыковой. Их свидетельства нами записаны.

Крестьяне свидетельствуют, что в убийствах виновна барыня Дарья Николаевна Салтыкова. Для того чтобы на свидетелей не было оказано давления, я, надворный советник князь Цицианов, запер вышеозначенных крестьян в темнице сыскной канцелярии до полного прояснения всех обстоятельств.

Такоже нами выявлено, что дворовая девка Марья Петрова, 18 лет, взятая в дом Салтыковой в качестве служанки месяца января, 2-го дня, лета 1760-го, спустя месяц умерла. И есть подозрение, что она такоже была убита своей барыней Дарьей Салтыковой. Но то следует более тщательно проверить.

Такоже в месяце ноябре лета 1759-го, в Сыскной приказ Москвы был доставлен труп крестьянина Хрисанфа Андреева. И также есть подозрения на то, что оный крестьянин был убит своей барыней Дарьей Николаевной Салтыковой.

Но в деле расследования нашей комиссии оказывают всякое противодействие. И идёт оно со стороны московских чиновников полицейского ведомства.»

Соколов вернул лист Цицианову и покачал головой.

– Все это не слишком отражает истину, князь. Не нравиться мне это. Я всегда по правде дела вел. А сейчас что получается? У нас нет ничего на Салтыкову по поводу Хрисанфа Андреева и по поводу девки Марьи.

– Сейчас нет, а завтра накопаем, Степан Елисеевич. Главное чтобы нам сейчас перед Петербургом отчитаться. Им нужны разоблачения. Мы их им дадим. Да и ваших чиновников прижмем. А затем и подлинную правду накопаем. Пусть только нам никто не мешает.

– Князь, верно говорит, – согласился с князем Иванцов. – Ну, написали мы первый раз правду, и что? Князь только нагоняй получил и все.

– Ладно, друзья. Соглашусь с вами. Показывайте этот документ кому хотите. Я подпишу его.

– Вот и отлично, Степан! – князь подал руку Соколову. – Я тебе обещаю, что прижму и твоего Бергофа и прокурора Хвощинского и полицмейстера Молчанова. И пикнуть не посмеют!

Соколов ответил:

– Хорошо, коли так, князь. Но с сего часа у меня есть дело касательно капитана Тютчева.

– Жалоба Тютчева исчезла из архива, Степан Елисеевич, – сказал Иванцов. – Я это уже проверил не единожды.

– Зато сам Тютчев жив и здоров.

– И вы думаете, что он станет нам помогать? Сомневаюсь.

– А ты не сомневайся, Иван Иванович. У меня есть чем его зацепить.

– Рано еще на эту карту ставить, Степан Елисеевич, – Цицианов положил руку на плечо Соколова. – Стоит пока подождать.

– Подождать? Возможно, ты прав, князь. В этом деле спешить не стоит. Вдруг, Тютчев и его дело станут нашим последним козырем…

## Глава 8. Дело Тютчева. Апрель 1763 года.

1

Москва.

Квартира Степана Соколова.

Апрель 1763 года.

Степан Елисеевич Соколов снова выслушал нотацию от собственного денщика. Тот прямо сказал ему о неблагоприятных последствиях его действий.

– Сколь лет тебе уже, Степан Елисеич, а ума все не нажил.

– Ты снова за старое?

– А чего? – огрызнулся денщик. – Этак по миру скоро пойдем. Слых идет что сильно тобой его высокоблагородие Бергоф недовольны.

– Плевать! – сказал Соколов.

– А сей Бергоф человечек не прост! Он себе на уме и вскорости действительным статским советником станет. В его превосходительство выйдет[19]!

– Посмотрим выйдет ли.

– А чего смотреть? Такие всегда выходят. А ты, сударь, токмо врагов заводить научился. И каких врагов! Недруги твои прокурор Хвощинский да полицмейстер Молчанов только того и ждут как сожрать тебя!

– Авось подавятся!

Со двора донесся шум подъехавшего экипажа.

Степан подошел к окну. Приехал князь Цицианов…

***

Цицианов принес дурные новости. Он явно недооценил своих противников в Москве и возможности своих друзей в Петербурге. Барон Корф прислал ему письмо, в котором сообщил, что генерал-прокурору Глебову подали донос и несколько жалоб на работу их следственной комиссии.

– Что, князь, дурные вести привез? – спросил Соколов.

– Дурные, Степан. Письмо получил от приятеля своего барона Корфа. Хвощинский свои связи задействовал столичные и жалобу на нас подал.

– Это для меня не новость. Я ждал чего-то подобного. Мы в их болото камень кинули вот и заквакали жабы-то. А ты чего ждал, князь? Я этих людишек давно знаю.

– Дворянство наше российское все больше осуждает нас, что на поводу у жалобы холопской пошли. Вот послушай, что барон пишет.

Цицианов развернул лист и стал читать:

«Вчера был я на рауте у Голицына, и жена его припомнила времена Ивана Васильевича Грозного. Говорила, что тогда также знатных бояр по наветам холопским много извели. Неужели же и в правление такой просвещенной монархини как Екатерина Алексеевна, то повторится? Чуешь, друг мой, куда ветер подул? Императрица слышит подобное и уже проклинает тот день, когда жалобу эту к рассмотрению приняла».

– Ловко повернули дело! – проговорил Соколов.

– Куда уж ловчее. Языком болтать это не следствие вести. А вчерашние мои допросы ничего не дали. Дворня салтыковская боится барыни своей как огня. Особенно, после того как они нами арестованных холопов обратно барыне отдали.

– Ты еще одной дурной новости не знаешь, князь Дмитрий. Лукьян Михеев умер.

– Что? Тот, что свидетелем у нас проходил по убийству дворовых женщин Салтыковой? Как же это?

– В полиции его тело лежит и уже врачебная записка составлена.

– И от чего он умер? – спросил Цицианов.

– Убит другим крепостным Салтыковой Трофимом Степановым. А этот Трофим второй наш свидетель по делу убийства Аксиньи Григорьевой и Ирины Алексеевой. Вот так-то. И после этого ты желаешь, чтобы холопы Салтыковой с тобой разговаривали? Но ты скажи, князь, работать нам дадут-ли?

– Пока время есть, Степан! Бергоф с Хвощинским пока смирно сидят, ибо не знают, как все дело в Петербурге повернется. Того, что мне барон Корф сообщил, они не знают.

– Это уже хорошая весть, князь.

– У тебя есть план, Степан Елисеевич?

– Ты подумай, князь, если Салтыкова виновна, то кто тогда трактирного завсегдатая Мишку убил?

– Да дался тебе, Степан, этот Мишка. Не об том думать стоит.

– Да ты пойми, князь. Мишка мог нам указать путь к тому, кто деньги её сбежавшим холопам давал, для того, чтобы они жалобу на барыню в руки императрице отдали.

– Да то, что говорил Мишка все мраком покрыто. Может его тебе подсунули специально, дабы дело запутать.

– Может и так. Его нам Иванцов нашел. И никто того предположить не мог. Мишка случайный свидетель. И он как раз и мог нам дать настоящую нить для следствия.

– Но его больше нет, Степан. Нет. И хватит об этом. Нужно искать доказательства вины Салтыковой. Тебе стоит сыграть на карте под названием капитан Тютчев. Я думал об сем деле недавно и понял, что там можно кое-что накопать.

– Вот в связи с Тютчевым я о Мишке и вспомнил, князь. Не он ли тот самый человек кто помог бежать холопам Салтыковой Ермолаю Ильину и Савелию Мартынову? Он мог хотеть отомстить Салтыковой и мог то все организовать. У него и связи и родня в Петербурге имеется.

– И ты хочешь ему это предъявить? Так, Степан?

– Не знаю, князь. Разве что ва-банк сыграть? Ну а если не получится ничего? А если это не он?

– Стоит быть крайне осторожным.

– Так ехать к Тютчеву нынче? Или погодить?

– Ехать, Степан Елисеевич.

– Значит поеду к Тютчеву. А ты князь, поезжай к Иванцову в помощь. Он сейчас над делом об убийстве Лукьяна Михеева разобраться пробует. Помоги ему. Попытайся узнать правду, кто и за что его убил. Встретимся в присутствии в полдень.

– Хорошо, Степан Елисеевич.

2

Москва.

В доме капитана Тютчева.

Апрель 1763 года.

Коллежский секретарь Соколов одел мундир, приказал денщику подать форменный плащ и треуголку. Стоило явиться к капитану как официальное лицо.

– Князь твой тебе коляску свою оставил, барин, – сказал денщик. – Токмо без кучера.

– Без кучера?

– В кучерах евоный слуга был. Он его и забрал. А меня спросил могу ли лошадками править? А я чего? Я могу.

– Вот и занимай место на козлах. Едем к капитану Тютчеву.

– Это который капитан у церквы Николы живет?

– Он самый.

– Так это я враз сделаю, барин.

Степан вышел из дома и сел в коляску…

***

Коляска выехала за ворота и покатилась по мокрой от дождя мостовой.

Соколов думал, как лучше всего подойти к капитану. Тот слыл человеком осторожным и на авантюры не пойдет. На службе нареканий не имел и карьеру делал исправно. С подчиненными и начальством капитана ладил и его собирались произвести в секунд-майоры. Такого лучше сразу «оглушить» именем императрицы.

Или зайти с другой стороны?

Николай Андреевич Тютчев наследник старинного дворянского рода слыл образованным и просвещенным человеком. К своим крепостным был добр и слуги на барина нарадоваться не могли.

Может к страданиям Салтыковкой дворни не останется равнодушным? Человек-то он мягкий. Хотя одно дело доброта к своим крестьянам, а иное влезать в неблагодарное дело, которое еще неизвестно чем обернется.

Денщик Соколова прервал его мысли:

– Мы на месте, барин! Сказал в миг домчу, и домчал! Нам бы с тобой таких коней, барин!

– Поди доложи, – приказал Соколов.

– Сей момент!

Денщик поговорил с привратником и тот сразу ворота отворил для коляски.

Тютчев был в тот час дома и сразу же принял Соколова.

– Рад тебе, Степан Елисеевич. Давно поджидаю тебя. Знал, что рано или поздно ты придешь ко мне.

– Знал, Николай Андреевич? Вот как?

– Дело-то салтыковское многотрудное. И у тебя там не все ладиться. Не знаешь, за что ухватиться?

– Ухватиться знаю за что, но не знаю как. Вот и пришел к тебе за помощью. Хочу твоё дело поднять. Помнишь, говорил ты мне, что дом твой взорвать хотели?

– Как не помнить. Но дело то гиблое, и в нем ничего тебе не светит. Доказать его будет невозможно. Так я тебе сказал бы давеча. Но сейчас иное скажу. Может и получится что. И про то, как она засаду на меня устроила, с целью моего убийства я тебе поведать могу.

– Вот как? С чего это ты сам мне помогать желаешь, Николай Андреевич? – Соколов был искренне удивлен такими словами Тютчева.

– Но ты разве не за помощью ко мне приехал?

– За помощью. Но чудно как-то, что ты сам согласился. Я бы хотел знать, отчего так?

– А оттого, что мне письмецо прислали одно. И в нем сказано было, что ежели коллежский секретарь Соколов придет ко мне за помощью, то сию помощь ему оказать надлежит. И за то мне было уплачено 10 000 рублей серебром. И я те денежки отработать обязан.

– Кем уплачено? – искренне удивился Соколов.

– А кто его знает, Степан Елисеевич. Но главное, что этот кто-то заинтересован тебе помочь. И денежки те мне доставили в точности. Все 10 тысяч.

– Что за притча! А письмецо можешь ли показать мне?

– Нет, – показал головой Тютчев. – Мне приказали его сжечь, и то я исполнил. Да и разве тебе мало моего слова, Степан Елисеевич?

– Слова мне твоего, Николай Андреевич, довольно, но по почерку можно было бы определить, кто писал его.

– Дак ты об деле слушать будешь или нет?

– Что за вопрос? Конечно, стану слушать о деле.

– Я уже говорил тебе как-то, что в году 1762-ом был я назначен для поездки по казенной надобности в Тамбов.

– Был такой разговор, Николай Андреевич. Но тогда ты рассказал мне не столь много.

– Теперь все обскажу в точности. Я собирался в путь-дорогу. Ничего плохого от той поездки я для себя не ждал. Но мои холопы вызнали на рынке, что салтыковские гайдуки готовят засаду по моему пути. И я от того всполошился. Дарью-то я знаю хорошо. Она ежели, что себе в голову втемяшила, то будь уверен – сделает.

– Это я уже знаю. Но нападать-то они на тебя не стали, Николай Андреевич?

– Нет, не стали.

– Тогда что же я могу из этого дела извлечь? Нападения нет и дела нет. Ты же жалобы сам не подавал. А мало ли чего холопы на рынке болтают? Их баек к делу не пришьешь.

– Это так. Холопы многое могут наговорить, Степан Елисеевич. Но есть «подметное письмо» без подписи. И в нем доносят некие люди, что готовится покушение на капитана Тютчева с целью его убийства. И сказано там, что барыня Салтыкова приказала холопам своим то злодейство совершить и они стали готовить засаду.

– А это уже кое-что! И где это письмо? – спросил Соколов.

– В архиве у надворного советника Петра Михайловского. Он все сие дома хранит в своем кабинете. Ибо сам это следствие вел тогда.

– Час от часу не легче. Да как я смогу достать письмо в его архиве? Сам Михайловский мне ничего не отдаст.

– Да ты погоди, Степан Елисеевич. Я ведь не договорил еще. Оно было в архиве Михайловского, пока его оттуда не выкрали и не доставили сюда. И с тех пор сей документ у меня в доме хранится в надежном месте. Хотя сам Михайловский, очевидно, о том и не догадывается.

Соколов сразу не нашел даже что ответить. Да этому документу цены нет!

– И я готов передать подметное письмо тебе, – с этими словами Тютчев отпер верхний ящик своего стола и выложил пред Соколовым лист бумаги.

Тот схватил его и, развернув, стал читать:

«Будучи верным радетелем государственных устоев Российской империи, хочу довести до сведения полицейского ведомства, что помещица Дарья Николаевна Салтыкова, урожденная Иванова, вдова офицера конной гвардии Глеба Салтыкова готовит действие противу чиновника землеустроительного ведомства капитана Тютчева.

Оная Дарья Салтыкова состояла в любовной связи с капитаном Тютчевым, но после того как капитан намерение заимел жениться на другой женщине, Салтыкова пожелала ему отмстить жестоко.

Она сумела узнать, что капитан Тютчев должен ехать в Тамбов по казенной надобности. Охраны при таковой поездке офицеру землеустроительного ведомства не полагается. И ею два холопа посланы для подготовки засады на пути капитана. То конюхи Савельев и Иванов. Им Салтыкова особо верит.

Те конюхи план составили и даже людей в имении Троицкое для засады отобрали. Всего 15 мужиков в той засаде участие примут. Велено им капитана Тютчева убить и ограбить, чтоб, значит, на разбойников подумали.

Среди тех холопов могу назвать следующих крестьян состоящих в крепости у помещицы Салтыковой: Федор Ларионов, Иван Ракитин, Савва Савельев…».

Соколов дочитал документ и посмотрел на Тютчева. Тот усмехнулся и произнес:

– Вот так меня упокоить собирались. Да кто-то из крепостных видать понял, что нападение на государственного чиновника дело не столь простое, как убийство холопа или холопки. Тут виновные каторгами не отделались бы. Тут отсечением головы пахло и пыткой прежестокой.

– А не знаешь ли, Николай Андреевич, кто тогда следствие вел?

– Да тот, у кого подметное письмо хранилось. Господин надворный советник Петр Михайловский. Он все Салтыковой поведал, и дело-то свел на нет. А мне тогда выделили охрану, и никакого нападения не было. Хорош подарочек?

– Это письмо, Николай Андреевич, по большому счету, без свидетелей ничего не стоит. А крестьяне что здесь указаны, скажут ли что-нибудь?

– Крестьяне нет. Но Федор Ларионов уже год как не крестьянин Салтыковой. И это второй подарок тебе.

– Что это значит? – спросил Соколов.

– А то, что сразу после этого дела Салтыкова Ларионова сплавила в солдаты по рекрутскому набору. И ушел бы сердешный в дальний гарнизон, на границу с Крымом, и там бы головушку сложил за отечество, но…

– Что но?

– Росту оказался отменного и статей гвардейских. Вот его в конную гвардию и оформили.

– В лейб-гвардии конный полк? – искренне удивился Соколов. – И он служит в Петербурге?

– Именно так, Степан Елисеевич, сержант лейб-гвардии конного полка Федор Ларионов, сейчас в Петербурге. И он вполне может дать необходимые тебе показания.

– Да как же такого свидетеля упустили? Как это могло произойти?

– Эка хватил. Это Россия и людей здесь что песку. Как судьбу и путь одного человека уследить? Но тот, кто желает тебе помочь сие знает. Вот тебе и ниточка.

– Сержант конной гвардии! Да они же часто в караулах у дворца императрицы стоят! Вот как наши крепостные Ермолай Ильин и Савелий Мартынов попали к императрице. Теперь все яснее ясного. Он знал беглецов ранее и сумел им помочь.

– А ему скорее всего помог тот самый твой таинственный доброжелатель. Но желаю тебя еще предупредить, Степан Елисеевич, об одном. Десять тысяч мне дали только за то, что расскажу тебе все это и бумагу передам.. Но зачем это нужно было незнакомому покровителю, я не могу знать. Откуда он про мои трудности с деньгами узнал? Тоже не знаю. Да и зачем это мне? И тебе чего голову сушить? Тебе дали нить. Вот и раскручивай.

– Буду раскручивать твою ниточку, Николай Андреевич.

– Но разве тебе не интересно узнать еще кое-что?

– Интересно, Николай Андреевич. Снова про холопов Салтыковой? Может, кто из них в сенаторы уже вышел? – пошутил Соколов.

– Я хочу тебя предупредить от себя лично насчет твоего товарища князя Цицианова. Много ли знаешь о нем?

– Князь честный человек. Мне этого достаточно, Николай Андреевич.

– Не осторожен ты, Степан Елисеевич. Ох, и не осторожен. А, знаешь ли, что возвращаясь сюда, у самой Москвы на князя напали разбойники? Он тебе про то говорил?

– Что? – Соколов не ожидал услышать такого. – Ты про что говоришь? Какие разбойники?

– Князь ехал сам только с ямщиком и в лесу на него напали разбойники. Князь застрелил одного и тут бы ему и смерть, но атаман разбойников узнал князя и не дал его убить. Больше того, Цицианова даже не ограбили.

– А тебе откуда про то известно?

– Да ямщик в кабаке свой язык распустил, а мой слуга про то узнал. А я вот тебе решил сообщить. Интересно?

– Еще как. А почему атаман так поступил? Неужели Цицианов и атаман знали друг друга? Стоит подумать об этом, если конечно сие правда.

– Самая что ни на есть. Но ты не спеши Цицианову про то говорить. Подожди…

3

Москва.

В доме Лариона Гусева.

«Цицианов, о своем дорожном приключении ни словом не обмолвился. Отчего так? – спрашивал себя Соколов. – Он как сенатский чиновник должен был о том рассказать. Хотя разбойники часто на путях шалят, и ничего странного в том нет. Но князь знал атамана. Вот загадка. Хотя, может, слуга Тютчева просто солгал? Да нет. Зачем это слуге? И самому Тютчеву мне лгать зачем? Это стоит прояснить».

Соколов, после того как посетил капитана Тютчева, поехал в дом Лариона Даниловича Гусева чиновника из Тайной экспедиции. Он знал, что в этот час Гусев был дома.

Ларион Данилович жил в другой стороне города и среди богатых купеческих домов его дом выделялся изысканностью и богатством отделки. Степан знал, что не со служебных своих прибытков отстроил Гусев такие хоромы. И не со служебного жалования выделил он своей старшей дочери в приданое 12 тысяч рублей. Но Лариона Даниловича коллежский секретарь все равно уважал за смекалку. Без дела Гусев людей не мытарил и всегда старался помочь оправдаться невиновному. А что деньги брал с виноватых, так в том многие были замешаны. Особенно при покойной государыне Елизавете Петровне казнокрадство расцвело пышным цветом. Жалование чиновникам постоянно задерживали, а то и вовсе не платили годами. Но те по старой российской привычке выкручивались, как могли и превращали свои служебные места в источник постоянного дохода. «Всяк подьячий любит пирог горячий!» говаривали на Руси, и потому без приношения просители в канцелярии и конторы не являлись.

Гусев сам встретил Степана на крыльце и произнес с улыбкой:

– Степан Елисеевич? Вот гость дорогой! Не ждал тебя. Порадовал старика.

– По делу к тебе, Ларион Данилович. Но от твоей наливочки не откажусь.

–Проходи, Степан. Редкий ты гость. Сколь лет у меня не был? Пять лет почитай. Загордел.

– Какая гордость, Ларион Данилович. Мне уже сколько лет, а я все в коллежских секретарях. Вот князь Цицианов на десять лет младше, а уже надворный советник.

– Проходи в дом. А в том, что в чинах не движешься в том сам и виноват. Прошлое-то дело твое без скандала не обошлось. Слыхал, я о том, как тебя хотели прогнать со службы и про то, как твой начальник юстиц-коллегии от должности тебя отстранил. Токмо дело Салтыковой тебя и спасло. Никого для сей пакости твой Бергоф более не нашел. Вот и сунул тебя в пекло.

Они вошли в дом и слуги приняли у Степана плащ и треуголку.

– Пойдем в горницу, туда слуги наливку и закуски подадут. Ты ведь не просто из старой дружбы приехал? По делу? Моим советом не иначе воспользовался? Так?

– Так. Но мне нужно еще кое-что знать. Ты ведь многое помнишь из того, что против Салтыковой затевалось?

– Да почитай все, Степан. Но разве капитан Тютчев тебе зацепки не дал? Садись. Располагайся поудобнее. Рано я тебя не выпущу из своего дома. А то когда во второй раз я тебя еще здесь увижу.

Соколов сел на один из высоких резных стульев и слуги стали разносить подносы с яствами и сулеи с наливками и даже водрузили на стол полуштоф водки.

Когда стол был накрыт, Гусев распорядился всем убраться и плотно затворить двери и не мешать ему с гостем.

– Девки мои, Степан распоясались совсем. Приходиться их уму разуму плеткой учить.

– Ты одну уже дочку замуж выдал, Ларион Данилович? – из вежливости поинтересовался Степан, зная, что старик любит поговорить о падении нравов и о своей семье.

– Одну выдал, Степан, а еще четыре осталось. Сына мне бог не послал, а девок пятеро. И каждой дай приданое. Что девка без приданого? И нарядов новомодных они требуют, и парикмахера, и кружев, и лент. Да мало ли чего. Вот и кручусь.

– Дом у тебя велик, Ларион Данилович.

– Дом хорош. Да и имение у меня имеется. Мой-то батюшка был питух[20] известный и мне ни копейки не оставил после себя. Окромя долгов ничего. Правда на службу меня пристроил и на том ему спасибо. И стал я вести жизнь трезвую и трудолюбивую и поднакопил кое-чего. Вот и именьице-то наше фамильное выкупил и даже землицы у соседей прикупил. Ныне за мной записано 200 душ крестьян.

– Дом у тебя хорош и чист. Хозяин ты отменный, Ларион Данилович.

– Ну дак, – самодовольно улыбнулся Гусев. – Воспитания я такого, Степан. На батюшкином примере знаю чего делать не следует. Вот как. Ну, давай выпьем по первой. Водка гданская добрая.

Они выпили и стали закусывать. На столе были блины с зернистой икрой, жаренный гусь, рыба.

– А девки-то мои по балам нынче засуетились. Я их секу мало. Позабыли древнее благочестие. Ранее девки по домам до замужества сиживали. А нынче, – дьяк махнул рукой и налил еще по одной.

Они снова выпили за хозяина и за благополучие его дома.

– Так что там у Тютчева было, Степан? – Гусев, наконец, перешел к делу. – Небось заартачился?

– Нет, Ларион Данилович, наоборот, сразу мне все и выложил. И даже вот сию бумагу отдал, – Соколов передал старику подметное письмо.

Тот прочитал его и ахнул.

– Сам отдал? Просто так? Не могу в то поверить!

Степан рассказал Гусеву о том, что узнал от Тютчева.

– Ах, вот оно дело в чем! Тогда понятно, Степан. Но кто тот благодетель кто деньги ему дал? Знаешь?

– Откуда, Ларион Данилович? Сам Тютчев не сказал. Да и вряд ли он знает.

– И что думаешь, Степан? Что у тебя за мысли по сему делу есть?

– Кто-то желает утопить Салтыкову, Ларион Данилович. Но утопить так, чтобы не своими руками. Я думаю, что этот кто-то и дал деньги крепостным Салтыковой на дорогу до Петербурга и фальшивые паспорта им справил. А в Петербурге дорожку указал к сержанту гвардии Федьке Ларионову. Таким образом, следствие по делу о Салтыковой началось. И этот кто-то узнал, что наше расследование слабо продвигается, и решил нам оказать помощь.

– Похоже на то. Но зачем он это делает? Какой ему в том толк?

– Может быть, он печется о справедливости и желает, чтобы закон восторжествовал. А может и иная заинтересованность у него есть. Но вот кто это? Ты не знаешь ли людей, кто может желать Салтыковой зла, Ларион Данилович?

– Среди людей богатых и влиятельных не знаю. Среди дворян помельче – Тютчев. Он имеет зуб на Салтыкову. Но это дело затеял не он. Слишком все больно мудрено для Тютчева. Но назвать, кто я не могу. Ведь, может быть, цель всего этого не месть и не жажда торжества закона. Тогда стоит искать кому это выгодно? Кто получит от ареста Салтыковой?

– У Салтыковой есть два сына от мужа Глеба Салтыкова. Они уже в гвардии записаны, хотя пока по малолетству живут при ней. Все и наследуют отроки в будущем. Так что никому здесь ничего не светит.

– А это, Степан, с какой стороны поглядеть. А управление имениями? Сыновья-то у Дарьи еще мальцы. А управлять имениями до их совершеннолетия кто-то будет назначен, коли Дарью в остро упекут? Вот этот кто-то и заинтересован в отстранении её от управления имуществом.

– Может и так, Ларион Данилович. Может и так. Но мне сейчас нужны доказательства вины. Именно их требуют из Петербурга. Ты жалобы часто разбирал. Не слыхал ли о деле мести Салтыковой Тютчеву? Может, попадало к тебе что-нибудь?

– Дак ты у Михайловского спроси, Степан. Он тебе, конечно, ничего не скажет, но у тебя будет его отказ. И его ты присоединишь к доносу. А вот это уже будет кое-что. А после допроса сержанта в Петербурге это «кое-что» станет крепкой нитью. Кого думаешь послать для разговора? Цицанова?

– С ним не все чисто, Ларион Данилыч. Вот послушай…

Соколов поведал Гусеву о том, что узнал про Цицановское приключение.

– Что скажешь на это? Слыхал ли про такое ранее?

– Я и не про такое слыхал, Степан. Долго в разбойном ведомстве служу. А наши дворяне на многое способны. И твой Цицианов может быть не исключение. Он знает атамана разбойников. И это уже стоит проверить.

– Как скоро?

– Экий ты быстрый. Скоро такое дала не делаются. Но и тебя я понимаю. Хочешь быть уверенным в том кто рядом с тобой. И это правильно. Но в деле Салтыковой Цицианов чист. Дарья Николаевна с разбойниками не знается. У неё свои холопья почище разбойников. Так что, если он в чем и замешан, то свое дознание ты можешь ему смело доверить.

– Но Тютчев меня предупредил особо. Ты понимаешь, Ларион Данилыч? Зачем ему это надобно?

– Все проверки требует, Степан. Ты пока молчи о том, что знаешь про Цицианова и разбойников. А я своих людишек пошлю все проверить. И об атамане том все доподлинно разузнаю. А ты действуй, как ранее действовал.

– Советуешь копать под Михайловского?

–Та ниточка вас может привести к Хвощинскому и Молчанову. Прижать им хвосты у вас не получится, но напугать их сможете, и они хоть мешать перестанут. А это в сем деле уже много…

## Глава 9. В Петербурге. Коллежский регистратор Иван Иванцов. Август 1763 года.

1

Сыскной приказ: допрос.

Князь Цицианов и коллежский регистратор Иванцов проводили допрос арестованного полицией Трофима Степанова.

Обвинялся крепостной Трофим Степанов в убийстве крепостного Лукьяна Михеева, который проходил свидетелем по убийству дворовых женщин помещицы Салтыковой. Сам же Трофим был свидетелем убийства крепостных девок Аксиньи Григорьевой и Ирины Алексеевой.

– Я надворный советник князь Цицианов. Стану вести допрос. А коллежский регистратор Иванцов станет твои слова записывать. Понял ли?

–Понял, барин.

– Отвечать на мои вопросы надлежит честно, и все как было рассказать без утайки.

– Понял, ваше благородие.

– И за что же ты истопника порешил, Трофим? – спросил Цицианов.

– Дак, зело осерчал на него. Да и по пьяному делу опять же. Бес попутал, барин.

– Бес? А с чего же ты осерчал на него? Повод какой был?

– Дак, мне сказали, что он собака, донос на меня состряпал. Мол я барыне нашей напакостил. А я рази виновен в чем? Меня допрашивали, и пыткой грозили. Чего я мог-то?

– А кто тебе сказал, Трофим, что Лукьян Михеев на тебя барыне донос сделал?

– Чего?

Цицианов повторил вопрос:

– Кто тебе сказал, что Лукьян Михеев на тебя донёс?

–Барин сказал.

–Какой барин?

–Дак господин Михайловский, что к барыне нашей ходит. Вызвал меня и начал стыдить. Чего это ты Трофим жаловаться на Дарью Николаевну удумал? Я ему аспиду, говорю, что я того и в мыслях не имел. А он мне и говорит, что Лукьян это сказал барыне, а он лично сие слышал. Во как!

–И что ты сделал? – спросил князь.

–А чего сделал? Пошел и водки выпил с горя.

–Много?

–Чего много?

– Выпил, спрашиваю, много?

–Дак четверть и выпил. И тут как на грех Лукьянку и повстречал. Слово за слово и драка меж нами учалась. Я его и пришиб. Бес попутал. Ежели б не пьяный я был, то может и не пришиб бы.

– А кто тебе наливал, Трофим? – спросил князь.

– А чего мне наливать-то, ваше благородие? Чай не барин и не безрукий. Сам из штофа наливал.

– Я не о том спрашиваю, Трофим. Где ты взял деньги на выпивку?

– Барин и дал. Господин Михайловский рупь пожаловал.

– Пожаловал? Это за жалобу на барыню свою?

– Дак я все объяснил господину Михайловскому, и он поверил мне.

Цицианов посмотрел на Иванцова:

– Все записал?

– Так точно.

– Снова Михайловский. Вишь, как всё у него получилось?

– Ловок! Ох, и ловок, сей Михайловский, князь. А может ловки те, кто стоит за ним…

2

В канцелярии Юстиц-коллегии в Москве.

Соколов понял, что нужно послать кого-то в Петербург, но не мог решить кого. Цицианову ехать не с руки. Недавно вернулся оттуда, и приняли его там не особенно ласково. Да и закавыка с ним получилась. Иванцов же молод и чин его совсем невелик. Все ли обладит как нужно? Или самому отправляться в дорогу?

Нет. Он сам ехать не может. Здесь должна завариться крутая каша. Дело Тютчева только ему москвичу было под силу, и бросить его на кого-либо он не мог.

В принципе разговор с сержантом гвардии не столь сложное дело. И Иван Иванович с ним справится. Да и родственники у него в Петербурге есть. Брат папаши его в купцах состоит при гостиной сотне. Поможет в случае чего.

Итак, что у него имеется? Подготовка убийства капитана Тютчева. И подметное письмо тому подтверждение. Сержант Федор Ларионов – это вторая козырная карта. Если он даст показания, то можно пустить ниточку к Михайловскому. А от него к Салтыковой. А от них к Хвощинскому и другим московским высоким чиновникам.

А если дело получится, то на таком основании можно смело требовать у Петербурга отстранить Салтыкову от управления имениями. Тогда из столицы прибудет чиновник, назначенный опекуном имущества. И Дарья Николаевна потеряет власть над холопами и, может быть, они станут говорить! Это реальный шанс раскрутить дело по-полной. И упускать его не стоит.

Но Соколова волновал покойный Мишка и иная ниточка следствия. А если именно она правильная? Ежели тот таинственный и влиятельный незнакомец, что помогает ему в следствии, преследует иные цели, нежели торжество справедливости?

В здании юстиц-коллегии, в кабинете, Соколова уже ждали Цицианов и Иванцов.

– Вы уже здесь? Отлично! – произнес Степан с порога. – Какие новости?

– Лукьян Михеев был убит Трофимом Степановым, – ответил Цицианов. – Причина – пьяная драка.

– Драка? А с чего это им вдруг приспичило драться? Ранее они дрались? Были ли стычки между ними? Были ли склонны Михеев и Степанов к пьянству?

– Нет, Степан Елисеевич. Ранее такого меж ними не было. Но в сем деле есть след надворного советника Михайловского.

– В деле по драке холопов? Михайловский?

– Сие, по его наущению Трофим напал на Лукьяна. Нами это выяснено. Михайловский указал Трофиму, что Лукьян жаловался на него барыне. Мол, тот злоумышлял противу неё и в полиции жаловался. А Трофим стал убеждать Михайловского в том, что он человек для барыни своей верный. Михайловский сделал вид, что ему поверил и даже ему рубль на водку пожаловал. Трофим напился как свинья и пьяной драке Лукьяна убил.

– И сие было не случайностью? – спросил Соколов.

– Нет, Степан Елисеевич. Но доказать мы ничего не сможем. Получается, что сие дело отношения к нашему следствию по помещице Салтыковой не имеет.

– Да как не имеет?! Трофим Степанов наш свидетель по убийствам Аксиньи Григорьевой и Ирины Алексеевой.

– Но как сие доказать, Степан Елисеевич? Что мы могли кроме как снять допрос с Трофима? Забрать его от Сыскной канцелярии?

– Стоило сие сделать! Но вам бы сие не удалось. Надворный советник Вельяминов-Зернов прибыл с указом не только от прокурора Хвощинского, но от самого генерал-губернатора! И с ним конвой из Тайной экспедиции. А сам знаешь, спорить с экспедицией опасно. Да и он все-таки убийца. Снова опередили! На ход вперед работают. Вот нам бы так научиться, князь Дмитрий Владимирович! Михеев замолчал на веки, а Степанова завтра-послезавтра упокоят. В этом можете не сомневаться, господа. Они там церемониться не станут. И выходит, что у нас снова ничего нет. Только накопали, и вот тебе.

– В курсе они наших дел, Степан Елисеевич, – произнес Иванцов. – Обо всем знают. Потому и опережают нас на шаг.

– Есть в юстиц-коллегии у Молчанова и Хвощинского свои люди. Возьмите хоть нашего господина Дурново. Человечек юркий и ловкий.

– Но ты был у Тютчева, – произнес Цицианов. – Неужели и там ничего нет?

– Там есть. И это наш пока единственный шанс. И если он не сработает, то наш доклад в Петербург Сенатскому комитету, что ты состряпал, князь, рассыплется как карточный домик.

– Что он сказал? – в один голос вскричали Цицианов и Иванцов.

Соколов рассказал о том, что узнал от Тютчева и показал донос. Глаза обоих, после его прочтения, засветились.

– Мы поймали настоящую рыбу! – восторженно произнес Иванцов.

– Так тебе сию рыбу и тащить, Иван Иванович, – сказал Соколов. – Отправишься в Петербург завтра утром. Примешь показания бывшего холопа Салтыковой и нынешнего сержанта лейб-гвардии конного полка Федора Ларионова по делу Тютчева. Пришлешь отчет нам сюда срочным курьером, а сам станешь там ждать нашего нового послания.

– А мне поездку уже не доверишь, Степан Елисеевич? – спросил Цицианов.

– Дело не в доверии, князь. Дело в том, что ты мне здесь надобен. Я для многих здесь мелкая сошка. А ты князь и представитель Сената! Из столицы к нам прибыл. Государыня тебя знает! Нас здесь ждет трудная работа. Да и был ты недавно в столице, Дмитрий Владимирович.

– Тогда у меня не было на руках такого козыря, как сержант конной гвардии. Хотя, если ты считаешь, что должен ехать Иван Иванович, так тому и быть.

– И ты, Иван Иванович, возвращаться назад не смей. Сначала добейся приказа отстранить Салтыкову от управления имуществом. Потом приказа об аресте и заключении. А до тех пор сиди в столице.

– Но…, – попробовал возразить Иванцов.

– Никаких но. Соберешь сведения и отправишь их нам. А затем на тебе официальный экстракт дела по Тютчеву. И донеси дело до кого надо. Хоть до самой императрицы.

– Но я только коллежский регистратор! Чиновник 14-го класса! Кто меня допустит до особ высоких, Степан Елисеевич?

– В том помогу, – сказал князь Цицианов. – Дам для тебя рекомендательное письмо к барону Корфу. А Корф во дворец вхож. Он все устроит, Иван Иванович…

3

В Санкт-Петербурге.

Июль 1763 года.

Коллежский регистратор Иван Иванцов прибыл в Петербург вовремя.

Императрица Екатерина Алексеевна вспомнила о следствии по делу Салтыковой. Генерал-прокурор сената Глебов как раз получил письмо от барона Корфа, где тот рекомендовал ему чиновника из Москвы.

Допустить Иванцова до государыни в силу его малого чина он не пожелал и сделал доклад сам, но сей доклад императрицу не удовлетворил.

Екатерина спросила Глебова:

– Путанный доклад ты представил, генерал-прокурор. Я вроде совсем не дура, но ничего не поняла. Есть ли доказательства вины помещицы?

– Дело сие, ваше величество, ведут чиновники московские. А посланный мною в Москву им для помощи князь Цицианов ныне в Петербург не прибыл.

– Но кто привез тебе отчет?

– Чиновник из Москвы, матушка.

– Чиновник? Он среди тех, кто следствие ведет?

– Точно так, матушка, – сказал Глебов.

– И где он?

– В Петербурге, ваше величество.

– Так почему он не здесь? – спросила императрица.

– Чин его, ваше величество не позволяет ему…

– Кто этот человек?

– Чиновник 14-го класса юстиц-коллегии, матушка.

Императрица искренне удивилась.

– Погоди, прокурор, дело ведется по моему приказу. И с отчетом в столицу прибыл чиновник 14-го класса? А никого иного не нашлось? Что там происходит? Впрочем, я сама хочу говорить с прибывшим чиновником. И не нужно слов про протокол придворный. Пусть чиновник 14-го класса прибудет на аудиенцию во дворец!

– Как прикажешь, матушка государыня!

***

Так Иванцов, сам того не желая, получил аудиенцию у самой императрицы Всероссийской.

Дядя Иванцова, купец первой гильдии Данило Иванцов, как узнал, куда позвали племянника, поначалу не поверил своим ушам. Но Иван показал ему бумагу, и дядя перекрестился на иконы. Он приказал слугам тут же привести в его дом наилучшего портного, дабы сшить племяннику одежду достойную появления при дворе.

– Честь-то какая нашей фамилии, Ванька! Ты молод еще и глуп. Но какая удача в руки идет сама! Я никаких денег не пожалею но одену тебя как князя!

– Спасибо вам, дядюшка.

– Только ты там не оплошай перед матушкой-государыней.

Коллежский регистратор прибыл во дворец в назначенное время. Он был одет в новый с иголочки кафтан с золотым позументом и золотыми пуговицами. На его башмаках были пряжки из серебра.

Его провели в приемную, где ожидало с десяток генералов и высоких придворных чинов. Там дежурный камергер с атласной папкой в руке приблизился к нему и, слегка склонив голову в знак приветствия, произнес:

–Вы коллежский регистратор господин Иванцов?

–Так точно, коллежский регистратор Иван Иванцов чиновник 14-го класса из московского отделения юстиц-коллегии. Прибыл для аудиенции по делу государственной важности.

Генералы с интересом посмотрели на юношу столь низкого чина, что удостоился аудиенции.

– Государыня примет вас. Вы пройдете в кабинет вместе с генерал- прокурором Глебовым, господин Иванцов. А вот и он.


Камергер указал на вошедшего в приемную императрицы генерал-прокурора Сената. Императрица всегда принимала его в эти часы. Придворные закивали Глебову, и тот стал раскланиваться в ответ.

Двери в покои императрицы отворились, и оттуда вышел мужчина средних лет в малиновом кафтане с Андреевской орденской лентой.

– Граф Панин, – прошептал камергер на ухо Иванцову, – Никита Иванович.

Иванцов с удивлением стал рассматривать человека, о котором так много слышал. И был удивлен, что Панин сразу направился к нему.

– Так вы и есть тот самый молодой человек из Москвы? – произнес Никита Иванович, подойдя к ним, и сразу же продолжил, не ожидая ответа. – Матушка государыня желает с вами говорить. Вы привезли для нас что-то получше, чем князь Цицианов, что приезжал сюда до вас? Так?

– Мы продвинулись в деле расследования дела, ваше сиятельство, – почтительно произнес Иванцов.

– Похвально. Идемте вслед за генерал-прокурором.

Иванцов двинулся за Глебовым, который направился в покои императрицы Екатерины Алексеевны.

Императрица сидела за столиком и беседовала о чем-то по-французски с молодой красивой женщиной. Они приблизились и низко склонились, приветствуя государыню.

Та улыбнулась в ответ и произнесла на русском языке с легким акцентом:

– Рада вас видеть, господин генерал-прокурор. Сие и есть тот самый молодой человек из Москвы?

– Коллежский регистратор Иван Иванович Иванцов, чиновник юстиц-коллегии из Москвы. Он входит в следственную группу, что расследует дело помещицы Дарьи Салтыковой.

–Вот как? – спросила молодая женщина рядом с императрицей. – И вы принесли нам свежие новости по этому делу? Ты слышала, Като? Это очень интересно.

–Это княгиня Екатерина Романовна Дашкова, – императрица представила подругу молодому чиновнику. – Итак, что вы нам принесли за новости, господин Иванцов?

–Ваше величество, нашей группой, которую возглавляет коллежский секретарь Степан Елисеевич Соколов, обнаружено, что Дарья Николаевна Салтыкова, московская помещица, готовила убийство чиновника московского землемерного управления капитана Тютчева.

– Вот как? – удивилась Екатерина. – Господин генерал-прокурор, что сие значит? Она и чиновников убивает, а не только своих крепостных крестьян?

Глебов поспешил разъяснить всё императрице:

– Матушка государыня, оная помещица Дарья Николаевна Салтыкова, будучи вдовой, состояла в любовной связи с вышеозначенным капитаном Тютчевым. Но затем капитан решил жениться на другой женщине, и Салтыкова грозила ему смертью за то, что тот обратил внимание на другую женщину.

– Какие страсти кипят в Москве, Като! – воскликнула Дашкова. – А еще говорят, что в жизни такого не бывает. А здесь история почище любого романа!

– Салтыкова неоднократно угрожала Тютчеву, княгиня, – разъяснил Глебов. – И ею были сделаны попытки расправиться капитаном. Один раз посредством подготовки взрыва дома, где проживает капитан Тютчев. А вот второй раз ею был подготовлена засада на пути следования капитана Тютчева.

– И что этот капитан был убит? – спросила императрица. – Так, господин Иванцов?

– Никак нет, ваше величество. Покушение на Тютчева не состоялось. Один из участников донес до сведения полиции, что покушение готовится. Капитана предупредили, и ему была предоставлена охрана.

– Но если покушения не было, то в чем вина помещицы? – спросила Екатерина.

– Есть донос, ваше величество, – ответил Глебов. – И один из тех, кто по приказанию Салтыковой готовил это покушение, сейчас служит в лейб-гвардии коном полку в чине сержанта. Этот человек бывший крепостной помещицы Салтыковой. И его показания приобщены к делу.

– На сей раз ты все и сам объяснил мне, генерал-прокурор. С чего в прошлый раз все путал и сбивался?

– Не до конца в дело вник, матушка. Работы много. Прости.

– И эти показания сержанта нашей конной гвардии заслуживают внимания? – спросила императрица.

– Да, ваше величество. Хотя дело требует дальнейшего расследования. Но следственной комиссии господина Соколова мешают в деле дознания. Мне представлены многочисленные свидетельства того, то делу просто не дают хода под различными предлогами.

– Никак не могу понять вашей жизни, господа, – произнесла Екатерина. –По моему повелению в Сенат передана жалоба. И вы, господин Глебов, генерал-прокурор, не можете навести порядок в следственном ведомстве?

– Государыня-матушка, все не так просто. Чиновники действуют весьма хитро, и никаких нарушений в их действиях нет на первый взгляд, но….

– И что надобно, дабы сыскать правду? – Екатерина внимательно посмотрела на Глебова.

– Искать надобно, государыня. А чиновники в Москве плохо ищут. Все делается из рук вон плохо.

– Так, Иван Иванович? Вы плохо ищете? – спросила императрица у молодого человека.

– Много нам мешают, государыня. Степан Елисеевич Соколов сколь бьется, чтобы правду сыскать. Но как только мы к кому приблизимся, то сразу нам палки в колеса. Вот недавно, было приказано расследование дала того замедлить. Холопы жаловаться на барыню свою опять же бояться.

– И что нужно чтобы дело продолжалось? – спросила императрица. – Ты мне правду говори, господин коллежский секретарь.

– Вот ежели будет госпожа Салтыкова отстранена от управления имениями, то и дело сдвинется.

– Так в чем причина? – не поняла императрица. – Неужели даже на сие надобен высочайший указ императрицы всероссийской?

Иванцов объяснил:

– Такой приказ дожжен прийти из Петербурга, ваше величество.

Екатерина посмотрела на Глебова:

– Скажи мне, Александр Иванович, кто есть генерал-прокурор?

– Не понял, ваше величество?

– Какие обязанности возложены на вас по должности, Александр Иванович?

– В обязанности генерал прокурора есть заведование юстицией, надзор за государственным казначейством, надзор за коллегиями и прочее, ваше величество.

– Вы возглавляете юстицию моей империи?

– Точно так, ваше величество.

– У вас есть все основания отдать приказ чиновникам юстиц-коллегии в Москве, господин генерал-прокурор? – императрица посмотрела на Глебова.

– Есть, ваше величество, но…

– Ну, так и отдайте его, – произнесла Екатерина. – Своей властью. А вот этого молодого чиновника стоит произвести в следующий чин за смелость и служебное рвение. Я подпишу указ о его производстве в губернские секретари[21]. Все ли понял?

– Так точно, матушка-государыня.

– Каковы происшествия в столице? – императрица перевела разговор в иное русло, дав понять, что тема Салтыковой пока закрыта…

4

В канцелярии Юстиц-коллегии в Москве.

Август 1763 года.

Соколов положил в казенный портфель простые чистые листы гербовой бумаги. Документы он решил сегодня с собой не брать. В канцелярии юстиц-коллегии была получена официальная депеша из Санкт-Петербурга.

Был получен указ Салтыкову Дарью Николаевну от всех дел связанных с управлением её имениями отстранить. Был назначен официальный опекун имений сенатор Иван Романович Сабуров.

До его приезда в Москву всеми делами должен был руководить чиновник при московском генерал-губернаторе Семен Васильевич Львов. Степан все это уже знал, и потому ничего нового у своего начальника услышать не ожидал.

– Получено повеление из Петербурга наложить арест на имение Салтыковой! – с порога накинулся на Соколова статский советник.

– Этого я добивался давно! В деле расследования, мне порученного, сие большую пользу принести может, – смело высказался Соколов.

– Добивался? Но откуда у вас донос, о котором доложено в Петербург? Сей документ должен находиться в архиве следственного управления.

–Но он находился не в архиве, в личном кабинете в доме господина Михайловского.

– Что? – глаза статского советника округлились.

Соколов повторил.

– И как вам удалось тот документ раздобыть? – спросил Бергоф.

– Разрешите мне про то умолчать. Ответ вам все равно не понравится.

– Вы слишком далеко зашли, господин коллежский секретарь. Вам же было сказано не трогать почтенных людей, а заниматься делом.

– А я делом и занимаюсь. Нами было взято несколько дел по крепостным крестьянам Салтыковой, что умерли насильственной смертью. И все эти дела ранее расследованы не были. Ибо всем ведомо, что большинство этих дел вел надворный советник Михайловский, который постоянно посещает дом Салтыковой. И этот чиновник неоднократно получал денежные средства от помещицы Салтыковой.

– Откуда вам сие ведомо? – грозно спросил начальник канцелярии. – Вы сейчас обвиняете уважаемого человека. И за это можно поплатиться своей карьерой, а то и чем-то побольше. Говорил я вам, перед тем как вы дело сие начали – не трогать персоны. Но все по-своему делаете.

– Михайловский имеет выезд за три тысячи рублей. И это при его жаловании в триста рублей в год. И это при том, что его имение не дает ему и тысячи рублей годового дохода. Эти сведения я проверил, и у меня имеются к тому доказательства.

– Вы намекаете, что…

– На то, что Михайловский неоднократно получал взятки от Салтыковой и других помещиков и прикрывал их преступления. А если по распоряжению прокурора Хвощинского были изъяты из архива большинство дел по убиенным крепостным, то можно предположить, что прокурор помогает Михайловскому, который служит в его ведомстве.

– И вы посмели доложить об этом в Петербург? – вскричал начальник канцелярии. – Посмели? Иванцов был на приеме у государыни! Я это знаю. Я как ваш начальник желаю посмотреть дело по Тютчеву! Вы его принесли с собой?

– Так точно, ваше высокоблагородие, – Соколов указал на портфель. – Желаете, чтобы я вам все показал и рассказал?

Соколов не боялся, что Бергоф обнаружит чистые листы в его портфеле. Статский советник никогда сам дело Тютчева читать не станет. Все свалит на надворного советника Дурново.

– Да, Степан Елисеевич. Передайте дело господину Федору Петровичу Дурново. А он мне про все доложит после.

Соколов откланялся и вышел из кабинета своего начальника. В коридоре к нему подбежал курьер и вручил записку.

В ней было сказано:

«Степан Андреевич! Приезжай ко мне в Тайную экспедицию. Есть для тебя новости.

Гусев».

Коллежский секретарь отправился к Гусеву вместе с портфелем…

***

Начальник канцелярии, когда двери за Соколовым закрылись, отворил дверцы большого шкафа и выпустил оттуда Дурново.

– Все слышал, Федор Петрович?

– Все, – кивнул тот. – Зарвался наш Сокол. Ничего сей чиновник не понял из того, что ты ему говорил, Иван Александрович. Он для нас опасен. Может и про наши дела много чего раскопать. А кто знает, как сие в Петербурге отзовется?

– Но что ты предлагаешь делать сейчас? Они пошли по следу и не остановятся.

Дурново усмехнулся:

– Так ли?

– А ты не усмехайся, Федор Петрович. Иванцов человек без роду и племени добился аудиенции у императрицы. Можно ли поверить? И генерал-прокурор после сего распорядился отстранить Дарью Салтыкову от управления имениями. Сюда едет чиновник, назначенный за имуществом Дарьи Николаевны приглядывать.

–Но сие не столь для нас опасно, Иван Александрович. Ну и пусть кто-то надзирает за имуществом Салтыковой. Главное чтобы про то, как тебе и мне обозы шли в дом, никто не прознал.

–Обозы что! Ты думай о другом, Федор Петрович. От Салтыковой ниточка потянется к иным делам. Вспомни, на какие деньги имения были куплены в Тульской губернии. А про них пока никто не знает.

– Думаешь, сударь, управляющий сенатор сможет про то прознать? Дак пока этот самый Сабуров сюда доберется сколь времени пройдет. Он ведь спешить не станет как Цицианов. А Семен Васильевич Львов человек с понятием.

–Ты свяжись с ним. Свяжись. И пусть заёмные письма для нас раздобудет. Ежели их получим, то никто против нас ничего не накопает.

–Свяжусь, Иван Александрович.

–Но, рисковать не стоит, Федор Петрович. Слышишь ли? Я про Соколова говорю.

–Так то, что сказано про документы Соколову, было нарочно произнесено? Забрать их надобно?

–Именно! Ему передали сейчас записку от дьяка Гусева. Я приказал задержать его. Коляску подадут не ранее чем через полчаса. Все ли понял?

–Напасть на него предлагаешь?

–Привлеки тех людей из Волчьего рога. Отпусти их всех и пообещай им по 10 рублев каждому.

–Этих людей всего двое. И что за название дурацкое Волчий рог. В толк не возьму к чему оно? Какой рог у волка может быть?

–Да не про то думаешь, Федор Петрович. Ты про дело думай.

– Я и думаю. Убить Соколова сейчас не просто. Что скажут на сие в Петербурге? – спросил Дурново.

–Ополоумел? Кто говорит об убийстве? Пусть только документы у него отберут.

–Дак он жалобу сразу на нас подаст!

–Кто об сем догадается? Ограбили и все тут. Сейчас на Москве почитай каждый день грабят. Ворья развелось уйма.

–Понимаю. А без документов он ничего не докажет. Но он может их легко восстановить, Иван Александрович.

–Ты про сие не думай. Мы позаботимся об том, чтобы больше никто и ничего не сказал. Пусть исчезнет донос! Схороним концы в воду.

–Но наши разбойнички из Волчьего рога могут распустить свои языки. Не боишься, Иван Александрович?

–А ты о них позаботишься, Федор Петрович. После того как они сделают дело и воротятся за наградой, ты скажешь, что хочешь вывести их по тайному ходу из подвалов, дабы никто не видел.

–А далее приказать нашим, чтобы их там и оставили?

–Нет, Федор Петрович. Людей из канцелярии использовать нельзя. Лишние глаза и уши.

–Но как же тогда?

–Сам все обделаешь. Тебе не впервой.

–Стар я уже для таких дел, Иван Александрович. Но сейчас так и быть. Все сделаю. Ты прав, никто про сие более знать не должен.

–Зря я тогда Соколова на сие дело поставил, Федор Петрович. Зря. И ты тоже присоветовал. А он вон как вцепился – хуже пса цепного.

–Подал бы он сам в отставку. С таким чиновником дела иметь нельзя. Сколь с ним было говорено – все без толку.

–Хорошо, что таких как он у нас мало. Да и в Петербурге в сие дело вцепились крепко. Кто мог знать, что так будет?

–Дак дело еще не закончено, Иван Александрович. Салтыковская родня такоже не дремлет.

–Родня то родней, Федор Петрович, но все может и против Дарьи повернуться. Кто их столичные дела разберет? А ежели так, то ей и лишнего припишут. У нас так всегда.

–Думаешь могут? Дак ведь жалоба холопья! Где сие видано? При царице Анне кто мог на своего дворянина жалобу подать? Да и матушка Елизавета в такое николи не влазила. А нынче что?

–Оно так, Федор Петрович, так. Но ныне у нас иная императрица. Она с философами в переписке состоит! Однако, на душе у меня неспокойно. Ведь в чин должны произвести вскорости. А там все едино. Даже ежили в отставку, но с пенсионом действительного статского советника. Успеть бы получить.

## Глава 10. Разбойники

1

На улицах Москвы: нападение на Соколова.

Август 1763 года.

Соколов сидел в коляске, прижимая к груди портфель. Он ждал нападения. И если он рассчитал все правильно, таковое произойдет. Больше всего Степана беспокоило то, что он не позаботился о страховке. Не стоило в сем деле действовать одному. Слишком самонадеянно. А ежели сейчас его пырнут ножом в бок? Потом ищи свищи. Никаких следов.

Хотя нет. Они не решатся его убить. Слишком рискованно.

Коллежский секретарь внимательно смотрел по сторонам. Где они нападут? Не зря же его коляску так долго задерживали и не давали ему выехать. За это время начальник канцелярии предупредил кого следует.

Они заберут портфель. Но никто не знает, что там просто чистая бумага. Вот взбелениться Иван Александрович, когда узнает, что выудил пустышку. Хотя, зная его и его покровителей, можно быть уверенным, что эта попытка будет не последняя.

– Барин, – возница повернулся к Соколову. – Не свернуть ли нам? А то народу здесь прорва. Не проедем быстро. А, ежели, свернем в проулок, то я через полчаса на месте буду.

–Давай! – согласился Соколов. – Чем скорее, тем лучше.

Коляска свернула в проулок. И сразу же за поворотом, на Соколова упал кто-то тяжелый. Степан даже не понял, откуда свалилось на него это тело. Но мужик был здоровенный, и сразу подмял его под себя.

Громадная ладонь зажала ему рот, и кто-то рванул портфель из его рук. Возница заголосил было «Грабят», но удар ножа в бок прервал его крик, и он превратился в булькающий звук.

Соколов дернулся, но освободиться не смог. После этого последовал удар по голове, и коллежский секретарь лишился чувств…

2

В доме у Степана Соколова в Москве.

Очнулся Степан у себя дома. Над ним было взволнованное лицо денщика. Рядом с ним князь Цицианов.

– Степан Елисеевич! Барин! Что же это такое? Тебя убить хотели. Князь мне сказал.

– Как я оказался дома? – спросил Соколов.

– Князь тебя доставил, Степан Елисеевич.

Соколов посмотрел на Цицианова.

– Князь, как ты нашел меня?

– Случайно, Степан Елисеевич. Я ехал в присутствие, после того как довел до сведения Салтыковой, что она отстранена от управления имуществом. И услышал, как бабы кричали, что де барина какого-то до смерти убили. Я бросился к тому месту и увидел что это тебя уработали. Но оказалось, что ты выжил, слава богу, и даже не ранен серьезно.

– Они не хотели меня убивать, князь Дмитрий.

– Но твой возница мертв. Прирезали ножиком супостаты.

Соколов посмотрел на денщика:

– Видишь, а ты со мной быть хотел сегодня. Не зря я дома тебя оставил. А то лежал бы сейчас холодный.

– Дак ежели я был бы с тобой, барин. То и ты, и я были бы здоровы и живы, а твой супостат мертв.

– Это ты не видал того мужика что свалился на меня. Громадный такой. И я скажу, что если бы он убить хотел, то убил бы.

Цицианов возразил:

– А я думаю, что убить тебя они хотели! Но что-то напугало их.

– Поверь мне, князь. Если бы желали, то убили бы. А интересовали их мои документы, что были в портфеле.

– Никакого портфеля я там не обнаружил, Степан.

– Так и должно быть, князь.

– А что было в портфеле?

– Дело по капитану Тютчеву.

– Что? – вскричал Цицианов. – Они забрали дело? Как же это, Степан? Да если они донос изъяли…

– Не причитай, князь. В портфеле были только чистые листы. А дело у меня в доме спрятано. Я специально им такую ловушку подстроил. И наш начальник канцелярии попался на крючок.

– Так ты сам сие подстроил, Степан Елисеевич? – вскричал князь. – Зачем? Ты сильно рисковал.

– Я же сказал, что в их планы мое убийство не входило. Я даже удивлен, что они возницу убили. Могли и без трупов все дело обладить по-тихому.

Соколов жестом приказал денщику удалиться. Тот понял барина без слов. Он станет с князем говорить по делам службы и лишние уши ему не нужны.

Когда дверь плотно затворилась Цицианов сказал:

– Зря ты сам полез, Степан. Так рисковать не стоило. Или думаешь, что они окрика из Петербурга убоятся?

– Ничего я не думаю, князь. Просто делать-то нужно что-то. Вот я и делаю. Хотя насчет риска ты прав.

– И что это нам дает? Ради чего ты рисковал?

– Можно попробовать после сего покушения прижать Ивана Александровича. Он трус. Испугается и станет нам помогать.

– Сомневаюсь, – скептически показал головой князь.

–Ну, хоть мешать более не станет и то хорошо. Затаится как крыса на время.

– Затаится говоришь? Это было бы хорошо. Но боюсь так просто его не напугать. Его прижать стоит. Прижать по настоящему. Но сие не легко.

– И ты не видишь как? – улыбнулся Степан. – Дак когда угроза ареста нависнет, он и сам запищит и заметается как крыса.

– Как пригрозить арестом такому чиновнику? Все же он статский советник!

– До него действительно далеко, князь. И руками не достать. Но мы можем взять его правую руку господина Федора Петровича Дурново.

– Он надворный советник, Степан Елисеевич.

– Но не статский, князь Дмитрий. Дурново в московской юстиц-коллегии человек небольшой, но много чего про тайны больших людей знает.

– Возможно, ты прав, Степан! – вскричал князь. – Но как нам взять Дурново?

– Да просто, князь.

– Просто? Я чего-то не понимаю, Степан?

– Дурново схваченных разбойников Волчьего рога выпустил. И это наверняка они на меня напали.

– Уверен?

– У них времени не было искать надежных людишек, князь.

– И как мы сие докажем? Где они сейчас твои разбойники? Неужто обратно в узилище сами пришли? Гуляют где-нибудь на воле. Подалее от Москвы.

– Это так. Разбойников нам навряд удастся захватить. Но зачем нам их хватать, князь?

– Как зачем?

– Мы можем сказать, что захватили мы кое-кого из шайки. Я-то их знаю. Бергоф и Дурново пока проверять станут, что к чему – время уйдет. А нам того и надобно. Мы за то время свои дела и обладим.

– Золотая голова у тебя, Степан. Все может и получиться, если ты не ошибся насчет разбойничков Волчьего рога. А коли не они напали на тебя? Тогда все и рухнет!

– Думаю, что не ошибся, князь. Тот мужик, что упал на меня и придавил тушей, не иначе Щука. А Щука из банды Волчьего рога.

– Кстати, а что за дурацкое название – Волчий рог?

– Есть такое разбойничье стойбище. А отчего так его назвали – не ведаю. Да и до того ли нам теперь, князь, чтобы загадка разгадывать…

3

Подземелья.

Громадный детина с густой черной бородой по прозвищу Щука шел рядом с надворным советником Федором Дурново и освещал путь факелом. За ними следовал его товарищ тщедушный худой человечек с жидкими усиками и козлиной бородкой. И звали его Спиридон. Личность весьма знаменитая на Москве. Орудовал ножиком столь ловко, что на его личном счету был не один десяток жертв.

–Плохо, что мы в подземелья вошли, паси нас Христос. Место здесь нечистое, – всхлипнул Спиридон.

– Ничего здесь страшного нет, – обернулся Дурново. – Я все выходы здесь знаю. Не заплутаем.

– Не скули! – грозно одернул Спиридона Щука и погрозил тому громадным кулаком.

– Размахался кулачищами. Я говорю место сие не чистое. А противу нечистой силы твои кулаки не помогут.

– Выйдете на той стороне и спокойно уйдете из Москвы. Не робей, Спиридон. Ты лучше скажи, зачем возницу зарезал? Я же просил без крови все обделать.

– Так получилось. Он мог стражу позвать и нас могли связать и в разбойный приказ отправить.

– Ну и ладно.

– Долго ли еще идти? – спросил Щука.

– Да, нет. Не так далеко уже. У вас имеются подорожные и деньги. Потому постарайтесь, чтобы вас на Москве около года не было.

– За это не сумлевайся, ваше благородие, – усмехнулся Щука. – Чего нам здеся в жарище этой делать? Я давно баил[22] Спиридону, что пора де отседова уйти. У меня в Астрахани дружки имеются. Вот там и отсидимся. Тамо тепло и водичка чистая. Ведь когда нашу шайку брали, то лишь мы вдвоем остались. Остальных солдаты порезали.

– Ну и мы в долгу не остались, – мрачно произнес Спиридон. – Мой нож также кровушки испил вдоволь. Не в обиду тебе будет сказано, ваше благородие. Ты свой человек. Не предашь понапрасну.

– А с чего ты в сем так уверен, Спиридон? – повернулся к нему надворный советник. – Может мне приказано похоронить вас здесь? Глянь-ко место тихое и безлюдное. Может, поджидают здеся молодчики с пистолями в укромном уголке.

Разбойники с тревогой переглянулись. Щука огляделся по сторонам.

– Да вы не бойтесь, сердешные душегубчики. Ежели я бы от вас избавиться пожелал, то уже трижды сделал бы сие без всякого шума. Не предам я вас пока. Хоть мне и приказали вас к праотцам отправить. Но вы мне оба еще нужны. И ты Спиридон, и ты Щука. И потому через год жду вас здесь. Может снова будет работенка, за которую солидные денежки вам отвалят.

– Мы работы и крови не боимся.

– Для того вас и берегу, – произнес чиновник канцелярии юстиц-коллегии.

Про себя же Дурново подумал иное:

«Все. Они мне поверили, что еще пригодятся и теперь идти станут без опаски. Но углубляться далее слишком далеко не стоит. А то возвращаться потом долго. Ноги-то мои уже не молодые».

Они прошли еще немного. И Дурново показал разбойникам на стену.

– Вон тот камень выпуклый легко вытаскивается. Пошарь руками-то. Не стой столбом, Щука.

Тот стал шарить руками по стене, ища выпуклый камень.

– Нет выпуклого здеся.

– Как нет. Есть. Ищи получше. Спиридон, помоги ему. Он своими лапищами ничего не нащупает.

– Сейчас сделаю. Мои пальцы все отыщут.

А надворный советник между тем спокойно вытащил пистолет и в упор выстрелил в голову здоровяка Щуки. Прогрохотал выстрел, гулко отозвавшись в подземельях. Голова разлетелась как перезрелая тыква, обдав Дурново мозгами и кровью.

Спиридон ничего не успел сообразить, но рука его инстинктивно потянулась к ножу. Однако чиновник был быстрее…

4

В канцелярии Юстиц-коллегии в Москве.

Дурново вернулся на службу только к утру следующего дня. И его тут же вызвали к начальнику канцелярии.

– Фёдор Петрович! Тебя со вчерашнего дня ищут! Я к тебе нарочного на дом посылал.

– Я выполнял одно поручение, Иван Александрович. А к чему меня было искать? Что за спешка такая?

– Князь Цицианов допросить тебя рвется.

– Меня? – искренне удивился надворный советник, но душевного равновесия не потерял. – С чего это?

– А с того, что знают он о разбойниках наших из Волчьего рога. Ты понимаешь, что это значит? Не чисто дельце они обладали.

– Как не чисто? Они все в лучшем виде сделали и тебе, Иван Александрович, портфель Соколова уже передали. Не так ли?

– Так ли! Но в том портфеле нет ничего.

– Как нет? Ты про что?

– А про то! Токмо листы гербовой чистой бумаги в том портфеле были. Хитрый этот Сколов. Провел нас как мальчишек.

– Вот оно что! Но тогда по шайке Волчьего рога ему ничего не известно. Врет. Нет у него ничего. А банда уже далеко от Москвы.

– Так они уже того? – тихо спросил начальник канцелярии.

– На том свете, Иван Александрович, дают отчет про дела свои.

– То хорошо. Концы в воду спрятали. Но дело Тютчева все еще у Соколова. И угораздило тогда Салтыкову засаду для него устроить. Дурная баба. Ревновать вздумала. Было бы к кому. А то капитанишка плюгавый. Соколову велено было заниматься убиенными холопами, а его стервеца вот куда понесло.

– Заканчивать стоит сие дело, господин статский советник. А не то многие головами расплатятся за грехи свои. Хотя мы с тобой здесь ни при чем. Но тем сказать стоит, дабы подумали покуда не поздно.

– И как его закончить? Если бы я знал, то давно бы закончил. Но дело-то непростое. Из Петербурга ноги его растут.

– Отдай Соколову дела по десятку холопов. Подлинных дел. Пусть там копает. Но за эти границы его не пускать.

Статский советник задумался. Дурново дал дельный совет. Вот человек! Ума палата. Такому бы в прокуроры выйти. Ведь верно! Посоветовать Хвощинскому передать дела, изъятые по его приказу из архива. И путь занимается. Делу быть длинному. И Соколову с Цициановым занятие, и им докуки не будет.

– Но как отдать Соколову со товарищи, те дела так, чтобы они о нашей хитрости не прознали, Федор Петрович?

–Проще простого, Иван Александрович. Они ведь меня допросить желают? Так?

– Так и что?

– Так пусть они меня допросят, а я им «под страхом пытки» все и поведаю. Они с моими показаниями к тебе, а ты к Хвощинскому. Вот все и сладится.

– Верно! Золотая голова!

– Но дела нужно с толком подобрать, о которых я рассказать могу. С Хвощинским стоит посоветоваться. А уж потом путь берут меня, сердешные.

– Сейчас же к нему еду. А ты отсюда ни ногой. Я под дверями крепкий караул поставлю. Никто сунуться не посмеет.

– И еще у меня хорошая новость для тебя имеется. Вот бумаги от Семена Васильевича Львова. Теперь ниточку по взяткам до нас с тобой не дотянут.

– Верно ли? Так быстро все обделал, Федор Петрович? Да когда ты все успел?

– Разбойников упокоил и сразу к Львову. Вот все и поспел, Иван Александрович…

***

На следующий день коллежский секретарь Соколов прибыл в присутствие и готовился к борьбе с начальством. Но все обернулось совсем не так. Начальник канцелярии разрешил ему допрос надворного советника Дурново сразу.

– Дело нужное, Степан Елисеевич. И ежели виноват господин Дурново, то отвечать станет по закону. Но допрос надворного советника может производить чиновник равного ему чина или выше его. Ты же, сударь, только коллежский секретарь. И сам вести допрос чиновника юстиц-коллегии господина Дурново не можешь.

– Князь Цицианов – надворный советник, Иван Александрович.

– Он представитель Сената и может показания у Дурново взять! И не обижайся на меня, Степан Елисеевич. Повздорили мы с тобой немного. Не помни зла.

Цицианов был удивлен поведением начальника канцелярии не менее Соколова.

– Неужели испугался? – спросил он Степана.

– Как-то все быстро произошло. Слишком быстро.

– Но допрос он нам разрешил. И это главное. Мы же к этому стремились. Посмотрим, что можно вытрясти из старого сутяги.

– Да уж как-то легко он сей допрос разрешил, князь.

– Разрешил и ладно, Степан Елисеевич. Допрашивать его лучше в застенке разбойного приказа. Там обстановка расположит его к разговору.

– Действуй, князь.

## Глава 11. Куда приведет нить? Ноябрь 1763 года

1

Москва.

Следственная канцелярия (разбойный приказ)

Допросная комната.

Надворный советник канцелярии юстиц-коллегии Федор Петрович Дурново по делу о нападении на коллежского секретаря Соколова, не сообщил ничего. Божился что про сие ничего ему не ведомо. Но вот про дела салтыковские изъятые из архива соловьем стал разливаться.

Он сообщил об убийстве 12-летней девочки Прасковьи Никитиной, что состояла при барыне своей Дарье Николаевне Салтыковой в горничных. Свидетельства о том были в полицейском протоколе осмотра тела, и также было свидетельство священника церкви Иоанна Белоградского отпевавшего покойную.

Также сообщил письмоводитель об убийстве 19-летней Феклы Герасимовой. Тело, которой было предоставлено для осмотра 1-й полицейской команде, и про то был составлен протокол.

Зверские убийства крепостных заставили Цицианова содрогнуться.

– И то было свершено Дарьей Салтыковой? – спросил князь.

– Похоже на то, но сие дело было в ведомстве полиции, Сыскного приказа и сенатского отделения, и я слыхал о нем токмо потому, что вел записи для юстиц-коллегии. В нашем ведомстве сим не занимались. Я же по долгу служебному про то ведаю.

– И кто вел сие дело от прокурора Сыскного приказа? Кто? – спросил Цицианов.

– Чиновник Сыскного приказа коллежский советник Рябинин, – честно признался Дурново. – И он те дела завершил, и невиновность Дарьи Салтыковой довел. После чего помещицу от всех следственных докук было велено освободить. И приказ про то отдал сам прокурор Сыскного приказа Хвощинский.

– Ты знаешь чиновника Рябинина лично, Фёдор Петрович? – спросил Цицианов.

– Слышал о нем, но личного знакомства не имею.

– Дале про какие дела еще знаешь, Фёдор Петрович?

– Дело крепостного мальчишки помещицы Салтыковой. Имени сейчас уже не могу вспомнить. Его на морозе обливали водой холодной, а затем кипятком поливали. Мальчишка три часа то терпел и так орал, что вскоре себе горло сорвал, и токмо шипеть мог. Сие происходило не в Москве, но в имении Салтыковой. Но не в селе Троицом, а в ином. Где сие было не помню. Но в деле то есть. Его утром уже мертвого доставили к барыне, а она велела его похоронить. Но священник тамошний, увидев тело, отпевать его не стал, а велел везти в полицию в Москву. Но и то дело вскоре замяли, и Салтыкова вышла из воды сухой.

– А сие дело кто вел?

– Да все тот же чиновник по фамилии Рябинин. Но, ежели хотите с ним поговорить, то сие весьма затруднительно. Он с полгода назад отбыл в Казань по новому назначению, где и служит в канцелярии губернатора.

Затем Фёдор Петрович Дурново назвал еще несколько дел по странным смертям крепостных в доме помещицы Салтыковой.

И начались для Соколова и Цицианова тяжелые дни…

2

В канцелярии Юстиц-коллегии в Москве.

Дела следственные архивные надворный советник Михайловский им привез лично, чему они подивились. В этот раз он был сама показная любезность, хотя в его глазах было презрение.

– Рад вас приветствовать, господа. Я прибыл к вам от имени прокурора господина Хвощинского.

– Мы ждали вас, господин надворный советник, – вежливо произнес Соколов.

– Вот здесь, Степан Елисеевич, все дела, что вы хотели посмотреть. Со всеми опросными листами и всеми показаниями, что были тогда собраны. Ни одна бумага отсюда не пропала. В сем готов поручиться головой.

– С чего это вам захотелось нам помочь? – язвительно спросил Михайловского Цицианов. – В прошлую нашу встречу такого желания у вас не было? Не так ли?

– Не знаю, князь. Такова воля моего начальства. И для меня сие также загадка. С чего это Хвощинский распорядился дела вам отдать? Может, вы мне скажете, в чем дело? Что там в верхах изменилось? Фортуна стала к вам неожиданно благосклонна?

– Дело сдвинулось с мертвой точки, господин надворный советник, – заявил Соколов. – А ваше начальство боится окликов из Петербурга.

– Ты чудной человек, Степан Елисеевич. И что ты доказать хочешь? Думаешь, кому-то правда в сем деле требуется? – спросил Михайловский.

– Требуется! – заявил Соколов. – В сих делах есть люди, которым правда требуется, дабы подобное не повторялось. Да вам, сударь, сего не понять, как я вижу. Потому давайте об деле. Убийство 12-летней девочки Прасковьи Никитиной. Известное вам дело?

– Да, – кивнул Михайловский. – Но вина госпожи Салтыковой в том деле не установлена.

– Так мы её со Степаном Елисеевичем установим. В том не сомневайтесь. Я прибыл сюда из Петербурга, чтобы то дело расследовать до конца.

– Боюсь сие не в ваших силах, господа. Следователя, что сие дело вел, более нет на Москве.

– Мы знаем о его переводе в Казань. И что с того? – спросил Соколов.

– Его нет не токмо на Москве, но и в сем мире. Рябинин был убит два месяца назад на дуэли с поручиком Михновым. Выстрелом в лоб. Так что допросить его вы не сможете.

Для Соколова это был неожиданный удар. Но он не подал виду, что хоть немного сим обстоятельством огорчен.

– И что с того, что Рябинин умер? Дело то здесь! – он похлопал ладонью по папкам.

– Дай-то бог вам господа с сим делом совладать, – саркастически ухмыльнулся Михайловский. – Не знаю я всех игр ваших, но здается мне, начальство подшутило над вами. Я начинаю понимать Хвощинского.

Михайловский вызывающе рассмеялся и удалился не попрощавшись.

Цицианов посмотрел на Соколова и произнес:

– Что скажешь?

– А ничего. Дурново, хитрая лиса, провести нас задумал. Зато понятно теперь с чего это они нам дали сии дела. Я еще тогда по его роже видел, что они нам новую пакость готовят. Но мы с тобой заново начнем следствие. Вот только по капитану Тютчеву отчет в Петербург составим. И об том, как дело попытались похитить скажем. Пусть Иванцов доведет то до кого следует. А мы эти дела раскопаем! Я не пожалею себя но правду сыщу! И тогда пусть Михайловский сдохнет от досады. Раскручу я его мерзости.

– Но дело по Тютчеву еще не завершено. Его продолжать стоит.

– И станем продолжать, князь. Станем. Они там хотят, чтобы мы переключились на сии дела, что нам притащил Михайловский.

– Я тоже об этом подумал, Степан. Для того они их нам так легко и отдали.

– А мы сделаем вид, что полностью о Тютчеве позабыли. А с сими делами станем и по нему работать. От холопов салтыковских много можно узнать…

3

В доме священника церкви Иоанна Белоградского Василия Иванова в Москве.

В полдень Степан Елисеевич Соколов прибыл в дом священника церкви Иоанна Белоградского отца Василия Иванова. Он проживал недалеко от дома Дарьи Салтыковой. И сюда коллежского секретаря привело дело об убийстве 12-летней девочки.

Священник был дома и сразу принял чиновника. Это был немолодой грузный мужчина с окладистой бородой. Синий нос выдавал в отце Василии большого любителя винного пития.

Священник как раз собирался обедать, и был за столом. Он кивком головы ответил Соколову на его приветствие и указал ему жестом на стул.

– Садись, сын мой, за трапезу вместе со мной. Отобедаем, чем бог послал.

– Да время не терпит, святой отец. Дел много и все ждут моего участия.

– Похвально, сын мой. Дело прежде всего. Ну, так зачем пожаловал в мой дом?

– У меня имеется ваше свидетельство в деле о смерти крепостной Прасковьи Никитиной.

– Это девка из салтыковского дома? Помню сие! Но было это уже давно и про то дело давно все позабыли. Чего тебе в нем? Я тогда все сказал дознавателю. И добавить мне нечего.

– Девочка была убита?

– Сын мой. Вчера в моей церкви холопа отпевали, князей Гагариных. Его засекли батогами на господской конюшне. Слыхал про то?

– Нет, батюшка. Я вас о другом спрашиваю. Мне бы про Прасковью Никитину…

– Вот то-то! – перебил его священник и выпил чарку водки. – У нас на Москве ежедневно холопы помирают. А в деревнях сколь барской дворни от побоев мрет? Ты считал ли?

– Это так, батюшка, но…

–Да ты погоди. Я салтыковское то имение хорошо знаю. И холопы там помирали. И сие знаю. Но в других домах они также помирают. А чего под Дарью-то копаете? Какой в том интерес имеете?

Священник выпил вторую чарку водки и стал жевать крылышко жаренного гуся.

– Интерес мой государственный, батюшка. Я следствие по делу помещицы Дарьи Николаевны Салтыковой веду по именному повелению государыни императрицы Екатерины Алексеевны.

– Знаю, я этот интерес государственный. Знаю, сын мой. Кому-то мешает Дарья, вот и завели дело против неё. А против Гагариных дела не заведут. Имение то у них заложенное-перезаложенное и в карманах шиш! А у Дарьи-то имение справное. И не одно. И денег припрятано довольно по тайникам. И самое главное клад салтыковский.

– Что? – Соколов ни разу не слышал ни про какой клад. – Что за клад, батюшка?

– Да ты не блаженный ли, сын мой? – священник хитро посмотрел на Соколова. – Сидишь и водки не пьешь. Что за русский, что водки не пьет? Либо иноземец, либо сволочь! А ты кто?

Соколов понял, что без водки не обойтись и придвинул отцу Василию свой стакан. Тот крякнул и наполнил его до краев. Степан залпом его выпил.

– Вот! – священник снова налили и себе и чиновнику. – Это дело! А то я грешный один пью. Не дело это. Ну, давай еще по одной за правду и за матушку государыню. За такое не выпить грех, сын мой.

Они снова выпили.

– Так ты про клад ничего не слыхивал? Так? – продолжил отец Василий.

– Так, батюшка. Ничего про тот клад не слыхал. Некогда мне слухи и байки собирать.

– Сам ты байка! Иш каков! Я тебе разве байки рассказываю? Еще со времен императрицы Анны Ивановны к Салтыковым тот клад попал. И попал случайно. Они его и припрятали. А ты говоришь – байки!

– А если подробнее, батюшка.

– Можно! – священник снова наполнил чарки. – Вот выпьем и начнем подробнее.

Они выпили, и отец Василий стал говорить:

– То, сын мой, дело давнее и тайное. И про то теперь мало кто помнит. Я ведь сюда из самого Петербурга прибыл и там ту историю узнал.

– Вы служили в Петербурге? – спросил Соколов.

– В прежние годы. Да потом меня сюда в Москву перевели. Винному питию я привержен и от того пострадал, сын мой. Да про сие говорить не желаю!

– Простите, что спросил про это, батюшка. Продолжайте по кладу.

– Выпьем вначале. Растеребил душу-то.

Они снова выпили, и священник продолжил:

– Про что я тебе говорил? Ах да. Про клад. Клад дело тайное и важное. Один из придворных шутов императрицы Анны, иностранец, имени я его не могу вспомнить, а по прозвищу Педрилло[23]. Тф-у имя богомерзкое, сатанинское. Так вот сей Педрилло однажды сумел за вечер заработать почти сотню тысяч рублев! Вот с того все и началось!

– Сколько? – не поверил Соколов.

– Сто тысяч! Даже десятой части этой суммы тебе и за триста лет службы не заслужить.

– И как ему сие удалось?

– Педрилло однажды сказал светлейшему герцогу Бирону, любовнику императрицы, что женился на козе. Разумеешь?

– И что с того? – не понял Соколов. – Причем здесь сто тысяч рублей? Дурацкое шутовство и только.

– Да ты послушай. Не перебивай. Педрилло знал, что императрица любит подобные увеселения, и сказал, что его жена придворная коза беременна и скоро родит. А по русскому обычаю положено одаривать роженицу. Знаешь про то?

– Знаю и что с того?

– А к Педрилло сама императрица пришла с поздравлениями и так хохотала, что пожаловала роженице колечко с бриллиантом и триста золотых. И за ней стал одаривать роженицу весь двор. И все стремились не отстать о государыни. Сенаторы, министры, камергеры, гвардейские офицеры дарили козе подарочки. А у княгини Апраксиной денег при себе не было, и она сняла с шеи ожерелье в 10 тысяч и бросила к подаркам. А ты говоришь дурацкая шутка. Ты бы хоть одну столь дурацкую шутку придумал, то уже в парче бы ходил, и на золоте ел. А так, сын мой, ты всю жизнь будешь копаться в помоях.

– И что дальше было с Педрилло?

– Золото, сын мой, возбуждает зависть. Но что там произошло далее, я не могу упомнить. Но знаю, что он, тот самый Педрилло, часть того золота с собой забрал когда уезжал на родину, а часть так и осталась в виде клада. И клад тот здесь запрятан.

– А Салтыкова здесь каким боком? – Соколову стало казаться, что священник пьян.

– Да таким, что часть клада попала к генерал-майору Петру Салтыкову, и он припрятал его в тайнике в одном из салтыковских домов. Говаривали там не менее 100 тысяч, а то и поболее спрятано.

– Значит, что в доме Салтыковой могут быть спрятанные ценности?

– Понял, наконец. Следствие ведешь, а таких дел не знаешь. Давай снова выпьем.

Они выпили, и священник продолжил:

– И слухи про клад ходят по дому Салтыковой на Москве. Я много раз про то слышал. И её доверенные дворовые холопья однажды решили тот клад выкрасть. Сие в марте прошлого года было.

– И как? – спросил коллежский секретарь.

– Да никто не нашел его пока. Доподлинно неизвестно где он спрятан. То ли в доме господском в Москве, то ли в имении. Но ты лишних вопросов не задавай мне, чадо. Холопы Дарью-то в марте прошлого года хотели ограбить. Уразумел ли?

– В марте? Сие значит, что бумаги по делу не в Сыскном ведомстве искать следует. Дело разбойное и замешаны в нем крепостные!

– Верно! Вишь как водочка добрая твои мозги прочистила. Давай еще по одной. И, глядишь, в твой голове еще больше просветления будет.

Они выпили, и Соколов снова вернулся к Прасковье Никитиной, с которой они разговор начали:

– А начтет Никитиной Прасковьи мне бы кое-чего узнать, батюшка.

Священник икнул и уставился на чиновника:

– Чего? Рази мало я тебе, дураку рассказал? Нахрена тебе эта Прасковья теперь задалась? Я тебе про клад рассказал. Понимаешь? Про клад! Али такой неразумный? Дело все в золоте! А что до убийства холопов, так Дарья в том не более иных прочих виноватая. Вот и смекай…

4

Трактир в Замоскворечье.

Князь Цицианов отправился в Сыскное отделение. Он решил допросить урядника 1-й полицейской команды Пафнутьева. Ибо это именно он тогда составлял протокол по трупу крестьянки Феклы Герасимовой.

Князь узнал, что Пафнутьев теперь переведен сюда в канцелярию сыскного отделения за полученным увечьем. Найти его не составило труда. Князь столкнулся с Пафнутьевым сразу же, как только прибыл. Он был первым кого Цицианов встретил.

– Эй, любезный! – Цицианов подозвал колченогого старика, что отворил для него дверцу экипажа. – Не знаешь ли, где здесь служит бывший полицейский урядник Пафнутьев?

– Дак я и есть Пафнутьев, ваше благородие. В прошлое время урядником состоял 1-й полицейской команды. Но затем за увечьем был списан. И мне по службе моей безупречной предоставили место здесь. А какое дело у вашей милости до меня?

– Пойдем в избу. Там мы поговорим.

– Погоди, барин. В казенном присутственном месте, ежели желаешь говорить, оно конечно можно. Но ежели, желаешь, чтобы тебя никто не услышал, то пожалуй в трактир. Не пожалеешь угостить старого служаку, барин? А то родня моя чурается меня. И братец меньшой, и сестрица даже стакан не поднесут.

– Не пожалею. Идем. А тебя здесь не хватятся?

– Да нет. Я сейчас упрежу Мишку, помошника мово. Он все как надо обладит. Погодь чуток, барин.

В «приличном» трактире в Замоскворечье, который выбрал сам Пафнутьев, они сели за дальний толик, который служка накрыл чистой вышитой скатертью из уважения к рангу князя Цицианова.

Здесь не бывало темных людишек, залетов, сорвиголов, разбойничков с большой дороги, гулящих девок. Сюда заходили приезжие купцы, мелкие чиновники, ямщики, солдаты, офицеры.

Пафнутьев подозвал слугу с полотенцем:

– Ты вьюнош тащи сюда ухи перегонной. Да чтобы с требухой была. Понял ли?

– Так, – кивнул головой слуга. – Будет уха отменная боярская. Еще чего притащить прикажешь? Водки подать ли?

– Что спрашиваешь, дурак! – вскричал старый служака. – Конечно, подать. Али я когда водки не заказывал? Орясина. Слухай далее. Поросенка притащи жаренного со сметаной. Да курей с уксусом чтобы. Да капусты квашенной. Оно под водку закуски нет лучше. И вина тащи какого получше. Гулять сегодня будем.

– А когда платить станешь? За тобой еще с прошлого раза должок есть.

– Все будет оплачено мною и за этот и за прошлые разы, – успокоил слугу Цицианов.

– Понял, что его благородие тебе говорит, орясина? Ступай.

Когда слуга ушел Цицианов стал спрашивать:

– Много ли чего помнишь о службе своей в полиции?

– Да почитай все. А тебе про что знать надобно, барин? Ты спрашивай, а я говорить стану. Пока они еще все приготовят там.

Князь сразу заговорил про дело Феклы Герасимовой.

– Это крепостная барыни Салтыковой? – спросил Пафнутьев.

– Она самая. Крепостная девка Фёкла Герасимова.

– Помню ту девку. Жуть пробирает от таких воспоминаний, барин. Такого и захочешь, а не забудешь. Вот что я тебе скажу.

– Подробнее, – попросил Цицианов.

– Девка была избита сильно. До смерти. Наши мужики часто баб своих учат кулаком и плеткой, но такого я в жизни своей не видал.

– И что же было с этим трупом?

– Дак синяя вся была и в кровище. Но самое страшное, что груди у девки отрезаны были.

– Что? – удивился Цицианов. – Как это отрезаны? Того в протоколе не было.

– Да кто мне это написать дал бы? Ты подумай, барин. Говорили, что помещица то Салтыкова, хозяйка девки Фёклы. человечье мясо в пищу пользует. Во как.

– А кто говорил сие?

– Да люди на Москве болтают.

– Мне мало знать, что болтают люди. Мне нужно кто говорил про то конкретно.

– Да чего тебе в разговорах, барин. Отрезанные груди я своими глазами видел. Своими. Я еще из ума-то не выжил, хоть и водку люблю безмерно и напиваюсь часто. И такие трупы от Салтыковой приходили неоднократно. А холоп Салтыковой Ромка Воеков, тот что в старостах у барыни состоит, сам про то говорил по пьяному делу в трактире.

– Что говорил? – Цицианов понял, что ухватился за нить. – Подробнее!

– Однажды мы с ним и еще с двумя ямщиками пили за его счет. Он тогда за все платил. И вот набравшись хлебного вина[24], он стал сказывать, что барынька его любит человечину. Особливо мясо молодых девок, – Пафнутьев скривился. – Не к столу будет сказано.

– И он сам сие видел?

– А то! Он ведь среди доверенных слуг у Салтычихи состоит. И многое знает.

– И ты про то никому не сказал? Ты же полицейский чиновник!

– И что с того? Кто бы мне поверил? Салтыкова роду знатного и богатого. А я кто? Что я могу против неё? Да и холоп Ромка протрезвев ничего из сказанного не подтвердил бы. Вот и смекай, барин.

– А чего мне смекать. Мне ход нужен как до правды докопаться. Я к сему делу повелением матушки государыни определён. И ты если мне ход верный укажешь, я в долгу не станусь. 50 рублев пожалую. Честью клянусь. А может и все сто.

Пафнутьев замолчал. Сумма ошарашила его. Да на такие деньги он и торговлишку собственную мог завести.

– Чего? – бывший полицейский облизал губы. – Ты, того, правду баишь[25]?

– Да. Но ты мне токмо ход укажи. Где мне правду о Салтычихе сыскать?

– Много раз ее уже сыскать пытались. Но Салтыкова не такова чтобы в ловушку полицейскую угодить.

– Это я уже много раз слышал. Ты дело говори. Дело.

– Чтобы дело прояснить, барин, надобно тебе в село Троицкое наведаться и там холопишек тряхануть. Я тебе и имена укажу. Они там много чего знают.

– Имена? Кто и за какие дела знает?

– А денежки когда, барин? – Пафнутьев внимательно посмотрел на князя. – Ты ведь мне денежки обещал?

– Деньги получишь. Но платить нужно, зная за что. Ты мне поведал интересную историю, любезный. Это так. Но я желаю знать за что плачу. Ежели, есть дело про людоедство.

Князь не пожалел бы на это и целую тысячу. Такой поворот. И если он все сам разузнает, то в Петербурге его имя сразу станет популярным. И пахнет это чином действительного статского советника. Императрица скупиться не станет. А то и выше поднимет. Вот где звездный час. И главное не упустить его. Здесь жадничать не стоит.

– Я сейчас дам тебе 10 рублей. Но завтра ты придешь ко мне в присутствие в канцелярию юстиц-коллегии и там мы запишем все, что ты видел по трупу Феклы Герасимовой. Не забоишься мне про то сообщить?

– За 50 рублев? Не забоюсь, барин.

– Но более про то никому не рассказывай? Понял ли?

– Дак никто про то более и не спрашивал меня, барин. И тем более таких денег никто не обещал…

5

В канцелярии Юстиц-коллегии в Москве.

На следующий день Соколов и Цицианов встретились в 10 часов в канцелярии юстиц-коллегии.

– Здравствуй, князь, – Степан пожал Цицианову руку. – Вчера тебя застать не смог. Дел было столь много.

– И я также занят был. Но от тебя разит так словно…

– Так и есть, выпил вчера лишнего, – оборвал князя Соколов.

– Выпил? Время ли для того, Степан Елисеевич?

– Это для интересов следствия было надобно, князь.

– Степан Елисеевич, ты выяснил что-нибудь по убийству крестьянки Прасковьи Никитиной, али за душевным лекарством было недосуг?

– Священник, с коим беседу вести пришлось, пьяница изрядный. И я так с ним вчера набрался, что жив едва.

– Так он сказал что-нибудь важное?

– По девке, убиенной Прасковье нет.

– Как нет?

– А вот так. Говорит все это наговор на Дарью Николаевну.

– Значит все впустую?

– Погоди, князь. Хоть по девке Прасковье и нет ничего, но я прояснил кое-что иное. Ты князь слышал ли историю шута по имени Педрилло?

– Этот тот, что при императрице Анне Ивановне состоял? Ловкий был плут. Хотя было сие уже давно, но сию историю в Петербурге все знают. Ты чего про это вспомнил вдруг?

– А что ты про него знаешь? Откуда этот Педрилло взялся при дворе?

– Дак настоящее имя сего человека Пьетро Мирра. И прибыл он в Петербург из Италии. Он и его друзья были вызваны ко двору. Императрица захотела музыку себе заграничную. Вот итальянский оркестр и выписали. Сеньор Пьетро приехал сюда в надежде вернуться в Италию богатым человеком. А хоть в оркестре и платили неплохо, но шутом можно было при Анне в сто раз больше зарабатывать. Тем более при такой охочей до шутовских забав императрице. Вот он и смекнул, что стоит ремесло то сменить. А его трюк с женитьбой на козе принес ему столько, что и говорить страшно.

– Мною прояснены некие обстоятельства по этой истории по козу.

– Да каким боком Пьетро Мирра к нашему делу о Салтыковой? – не понял Цицианов.

– Может статься, что отношение самое прямое. Мои старые подозрения начинают оправдываться. Не простое это дело, князь.

– Ну, ты даешь, Степан Елисеевич. Если так все пойдет, то мы никогда того дела не распутаем. Так и завязнем в нем на годы. А ждать никто не станет. Чего ты ухватился за шута этого? Он давно в своей Италии живет припеваючи, ежели не помер еще. Ты про девку убиенную узнать был должен.

– А меня этот Педрилло заинтересовал, князь. Вот ты послушай…

– Нет, это ты меня послушай, Степан. Нам доносить в столицу нужно срочно. И нам подкинули десяток убиенных холопов. Нужно по ним следствие вести. Нужно добиваться повального обыска и допрашивать дворню салтыковскую и здесь на Москве и в имениях. Там они много чего рассказать могут.

– Разрешения на повальный обыск нужно испросить из Петербурга. Здесь местные чиновники нам его не дадут.

– Но Иванцов в Петербурге защищает наши интересы. И он добьется того, что нам нужно. Только отвлекаться и останавливаться нельзя. Ты давай свою убиенную 12-летнюю девочку подай в отчете так, чтобы у них там в Сенате волосы на головах зашевелились. А я Феклу Герасимову им подам на блюде! И вместе с делом Тютчева у нас уже много чего будет. А по Фекле я такое раскопал вчера, что закачаешься. И они там в Петербурге просто так мимо себя уже сие не кинут. Быть громкому делу, Степан.

– Погоди, князь. Все что ты назвал еще доказать стоит. И сделать сие будет непросто. В ведомстве Хвощинского и Молчанова наши с тобой доводы живо раскидают яко головешки от костра потухшего.

– Раскидают ли? – загадочно улыбнулся Цицианов. – Сие видно будет. Ты не знаешь, что у меня имеется. Но оно понятно, что все непросто. Однако делать это нужно, Степан. А священник твой про девку Прасковью многое знать должен. Что же не сказал ничего? Может боится?

– Нет. Сей батюшка на труса не походит. Но у него своё мнение имеется по делу Салтыковой.

– Да чихал я на его мнение. Он священник и чего в следствие ему соваться? Разберемся и без таких помощников.

– А ты не думал, князь, что Салтыкова не так уж и виновна? – спросил Соколов. – Не думал о том, что её кто-то нам специально подставляет. Вот посмотри. Мишку, как только он развязал язык, что знает про того, кто помог холопам Салтыковой до Петербурга добраться, убили. И это не дело рук Салтыковой.

– Да дался тебе этот Мишка. Он вообще не имеет отношения к делу! Ежели мы такой отчет представим в Петербург про Мишку твоего, то нас сразу же от дела отстранят. И на карьере своей можешь крест поставить. Забудь про Мишку. Вся Москва гудит о жестокостях Салтыковой. Чиновники продажные её прикрывали не раз. Что тебе еще нужно? Нам вину этой дикой барыни доказать надобно!

– Мало про что Москва гудит, князь. Мы не слухи и сплетни собираем. И ежели, про сплетни да слухи вспомнить, то я хочу тебя, князь, спросить.

– Про что? – спросил его Цицианов.

– До меня дошли слухи, что на тебя разбойники напали, когда ты на Москву возвращался? Так ли сие?

Цицианов внимательно посмотрел на Соколова. Его удивило, что это уже известно в Москве. Хотя он предполагал, что ямщик распустит язык, но не знал, что это скоро дойдет до полиции.

Степан увидел, что это сообщение абсолютно Цицианова не смутило.

– Так что, князь?

– Действительно на меня напали разбойники. И что с того?

– А с того, что странности были некие в этом нападении. Ты, видать догадался, что твой ямщик язык в кабаке распустил. Расскажи мне про то подробнее.

– А откуда тебе про сие известно, Степан Елисеевич? Неужто, ты сам ямщиков допрашивал?

– Нет. Мне про то один старый знакомый рассказал, князь. Но ты на вопрос не ответил.

– Тебя предупредили, чтобы не доверял мне? Мол, с разбойниками знакомство водит. Так? – усмехнулся князь.

– Так ты мне расскажи про все князь, и я всякие сомнения отброшу относительно тебя.

– Некто пытается заставить нас подозревать друг друга. А дело вот как было, Степан. Атамана разбойного действительно я знавал в прошлое время. Ведь я во время прусской войны служил в драгунах и там был у меня один вахмистр по фамилии Рокотов. Я ему жизнь спас, когда двое прусских кирасир практически порубили его. И вот где удалось встретиться.

– А как драгунского вахмистра занесло в разбойники, князь?

– Ну, это тебя не должно удивлять, Степан. Такого в российской жизни у нас хватает. Тебе ли не знать того. А не рассказал я тебе про тот случай, потому что не хотел вахмистра выдавать. И надеюсь, ты его фамилии также, где не следует, произносить не станешь.

– Это дело до меня не касаемо, князь. И ежели, так оно было, то более к сему разговору возвращаться не станем.

– В том, что так оно и было, могу дать тебе мое слово дворянина, – произнес Цицианов.

– Этого достаточно, князь. Для меня, но иные об том также узнать могут. Хотя слова ямщика, да еще и пьяного, вряд ли кто примет. А мое доверие к тебе не пошатнулось.

В двери постучали. Соколов ответил, что войти можно. Створки с легким скрипом распахнулись, и на пороге появился курьер.

– Его высокоблагородие господин Гусев из Тайной экспедиции к коллежскому секретарю Соколову передал вот это, – и курьер протянул Соколову письмо.

Тот схватил его и разорвал конверт. На бумаге было написано только несколько слов:

«Степан Елисеевич,

Полицейский урядник Пафнутьев, до которого у вас с князем дело было, сегодня утром был найден мертвым. Ежели, что подробнее узнать хочешь. Приезжай.

Гусев».

Соколов побледнел и посмотрел на князя.

– Что такое? – спросил Цицианов.

– Полицейский урядник Пафнутьев умер, – ответил он.

– Что значит – умер? – вскричал князь. – Да я вчера с ним говорил, и он был жив и здоров.

– Его утром нашли в пять часов у трактира, – ответил курьер. – Подьячие как раз мимо шли и увидели тело знакомое. Глядь, а то и вправду наш Пафнутьев.

– Отчего он умер? – спросил Цицианов. – Что за наваждение такое?!

– Дак ножом его пырнули в бок. Поздно в трактире засиделся, и вышел когда тьма была. Тут его сердешного и подрезали. Ну и ограбили.

–Ладно, иди! Передай Гусеву, что я днем у него буду. Вот тебе за труды, – Соколов сунул курьеру полтину.

Тот поблагодарил и ушел.

– Что скажешь на сие, Степан? – Цицианов посмотрел на Соколова. – Тут тебе не Мишка! Вот она настоящая ниточка где. Убит полицейский, который кое-что знал! И такое знал, что наше дело быстро бы с места сдвинулось. Вот его и убрали.

– Да погоди ты делать выводы, князь. А если это простое ограбление? Загулял мужик в трактире. Вышел поздно, вот его разбойники и убили. Такое каждый день в Москве происходит.

–Не верю я в такую случайность, Степан, – начал горячился князь. – Вчера я к нему приехал в приказ и увел его в трактир. Он мне много чего порассказал и сегодня должен был прибыть сюда. Показания писать! И вот тебе!

– Может ты и прав, а может, и нет, – ответил Соколов. – Сие точно утверждать пока нельзя.

– Да что там утверждать, Степан? Только я узнал некие подробности о смерти дворовой девки помещицы Салтыковой Феклы Герасимовой. И такие подробности о которых в протоколе нет ничего. А Пафнутьев мог быть отличным свидетелем. Как ты знаешь, он ранее служил урядником 1-й полицейской команды. Это тебе не холоп помещицы. Урядник, ныне покойный такоже сказал, что Салтыкова повинна в людоедстве.

–Что? – не поверил Соколов. – Но можно ли верить слухам про людоедство? Я всегда причислял такие слухи к пустым мужицким байкам.

–А после слов урядника ныне покойного я стал думать не пустые сии байки, Степан. Он рассказал мне, что у девки Феклы обе груди отрезаны были. Сие не просто побои, Сие нечто большее. Кто мог у молодой крестьянки груди отрезать? За какой надобностью?

– Того не знаю, князь Дмитрий. А почему ты вчера урядника в присутствие не притащил, коли такие важные сведения узнал?

– Да мы в трактире начали разговор, и я всего этому уряднику там заказал. Он и начал гулять. Не отрывать же его от стола. Думал чего с ним до утра будет? Выпьет, проспится и завтра все сделает как надобно в казённом присутствии.

– А мог вас кто-то слышать, когда вы разговаривали в трактире?

– В момент разговора нет. Мы сидели на отшибе, и вокруг людей не было. А дальние сами своими разговорами были заняты. Им было не до нас.

– А когда ты его из приказа увозил, кто вас мог видеть?

– Кто знает, Степан? Но вроде никто не видел. Я сразу же его нашел и увез с собой. Все сие быстро произошло. Хотя он предупредил какого-то своего помощника что отлучится. Имени я его не запомнил. Но это узнать нетрудно.

Соколов задумался. Случайно или нет был убит Пафнутьев? Сведения он сообщил князю действительно важные.

– Ежели его убили разбойники с целью ограбления, то нам там искать нечего. А вот если его убрали из-за того, что он тебе рассказал, то стоит покопаться в сем деле подробно.

– Беру ноги в руки, Степан, и еду в приказ! По горячим следам может чего и выяснить получится…

6

Архив Сыскного приказа в Москве.

Сам Степан Соколов приказал везти себя в архив Сыскного приказа. Ему нужно было дело, про которое вчера рассказал отец Василий Иванов. Дело от месяца марта, года 1762-го. Именно сейчас его стоило проверить.

Дело он сразу нашел. Лежало на месте, ибо никто про него и не вспомнил, и даже не подумал из канцелярии приказа изъять. Соколов уселся за большим столом, смахнув с него пыль, и стал перебирать листы.

Там было сказано, что крепостные слуги помещицы Дарьи Николаевны Салтыковой братья Василий и Иван Шавкуновы, Кузьма Тархнохин, Семен Некрасов, да Антип Угрюмов в месяце марте, третьего дня, года 1762-го донесли до сведения полиции в Москве, о бесчинствах барыни своей.

Но в полиции той жалобы принимать не стали и актуарис[26] Сыскного приказа Иван Пафнутьев велел холопов схватить и вызнать причину по коей они на Москве находятся, а не в имении Троицкое подле своей барыни. Оказалось, что те холопы попросту от барыни были в бегах. И Салтыкова даже погоню за ними снарядила, но её гайдуки вернулись ни с чем.

Беглые крестьяне были доставлены по приказу Пафнутьева в околоток[27], где сидели в течение недели, пока нарочный в имение к Дарье Николаевне выехал. Она за своими холопами должна была прислать людей. Но нарочный вместо того, чтобы сразу к месту поехать, завернул к своему приятелю и там они пили пять дней. И потому он попал в имение Салтыковой только на шестой день. А когда Салтыкова своих гайдуков за холопами прислала, то они к тому времени уже из околотка сбежали.

«Убежали из околотка, – подумал Соколов. – Не такое это простое дело. Не иначе им в сем деле некто помогал. Странно все сие. И побег, и нарочный с казенным повелением загулял, хотя по службе должен был вначале дело свое сделать. Посмотрим, что там дальше писано».

А далее было еще интереснее. Убежав из полиции, беглые крепостные не подались на вольные земли, как обычно такие крестьяне делают, и не сбежали из Москвы. Но снова обратились с жалобой, но на сей раз уже в сенатскую контору. И там стали показывать, что в доме Салтыковой совершались многочисленные убийства дворни. И среди их показаний были свидетельства об убийствах трех жен крестьянина Еромолая Ильина, того самого кто в Петербурге жалобу в руки императрице отдал.

Сенатские чиновники дело стали рассматривать, но словам холопов не поверили и в конце-концов решили отдать их хозяйке. И снова послали нарочного в имение. Но к тому времени, когда гайдуки Салтыковой прибыли, те холопы снова сбежали. И ровно за день, когда за ними приехали.

«Что за притча такая? – размышлял Степан Елисеевич. – Какие-то странные холопы. Чересчур резвые. Им точно помогал некто влиятельный. А отец Василий говорил, что как раз братья Василий и Иван Шавкуновы про клад много толковали. Не связано ли сие? Вот про что подумать стоит».

В деле имелись бумаги, что братья Шавкуновы взломали перед побегом в кабинете своей барыни секретер и вытащили оттуда больше 100 рублей серебром.

Затем спустя месяц холопов все-таки изловили и отправили к Дарье Салтыковой на расправу. В имении их выпороли и сослали после того в Сибирь в каторжные работы.

«Что-то не стыкуется с тем, что мне батюшка Василий говорил. Они секретер взломали. И 100 рубелей взяли. Но это никакой не клад. Стала бы Салтыкова большие ценности в секретере хранить. Но и побег холопов все равно странный. Что у нас здесь далее имеется? А, те холопы описаны в точности».

Соколов стал читать о личностях, вышеперечисленных жалобщиков и оказалось, что никто из их родственников от издевательств Салтыковой не пострадал.

«Значит, причин для личной мести они не имели. Так сказать, за народ страдали», – сделал вывод Соколов.

Но оказалось, что все эти люди были весьма далеки от совершенства. Шавкуновы много раз по приказу барыни секли дворовых и делали это всегда со старанием. А сам Соколов знал, что на такое дело жалостливых не назначают. Тарнохин на воровстве неоднократно попадался и за что был бит плетьми. Некрасов с Угрюмовым были пойманы в 1760 году соседним помещиком и биты нещадно палками за то, что крепостную девку этого самого помещика хотели сначильничать в леске.

«Не похожи они на страдальцев, ох как не похожи. Все чистые разбойники. С чего это таким людям в городе муки терпеть за других? Ведь жалобу они во что бы то ни стало всучить властям хотели. Полицейские их наветам веры не дали. И я бы на их месте так же поступил бы. А после того как этих «страдальцев» в каторги послали, кто-то помог Ермолаю Ильину и Савелию Мартынову до Петербурга добраться. В Москве не удалось, и послали жалобу в столицу к самой императрице. Странно все это».

Соколов сложил аккуратно все бумаги обратно и снова задумался.

«Сколь ни думаю над этим делом, сколь ниточку не распутываю, а конца и края делу сему нет. Что за напасть такая? Такого дела не было еще у меня. Не могу даже для себя ответить на вопрос – виновна Дарья Салтыкова, али нет?

Цицианов свидетеля отыскал, что страшные показания против Дарьи Николаевны дать был готов. И его убили сразу же. Сие на мысль наводит, что есть за ней вина.

Но в иных документах, что передо мной лежат, иное показано. Здесь ясно, что ложный навет холопы на барыню подали, а не жалобу. И некто помогал им в этом деле.

Хотя вот еще одна странность. Все дела по приказу Хвощинского изъяли до Салтыковой касаемые, а сие дело на месте осталось. Как это понимать? Может специально так сделали? Может по ложному следу меня направить желают?»

Соколов снова стал просматривать бумаги и вдруг стукнул себя по лбу.

«Пафнутьев! Актуарис Сыскного приказа Иван Пафнутьев! И тот, кого нынче утром зарезали у трактира также носил фамилию Пафнутьев. Полицейский урядник Пафнутьев. Не родственники ли эти двое людей? Один обвинял Салтыкову в людоедстве, а второй велел холопьев этой Салтыковой заарестовать за побег. Если ли здесь связь? Вот что проверить стоит!»

7

Тайная экспедиция: допрос учиненный князем Цициановым.

Князь Дмитрий Цицианов внимательно осмотрел тело урядника Пафнутьева. Денег при нем не было, и удар ножом был профессиональным. Работали разбойники, что не одного христианина к праотцам отправили.

– Чего не понял, князь? – спросил его подошедший к нему чиновник Тайной экспедиции Гусев. – Уработали его разбойнички. Вот я и послал гонца к Соколову. Думал, что Степану Елисеевичу то будет интересно. Ведь вчера только ты с ним ездил куда-то. Не иначе по казенной надобности.

– А кто нашел его, Ларион Данилович?

– Да двое наших подьячих Ромка Гурьев да Васька Моткин.

– А где они сейчас? – спросил Цицианов.

– Дак в подвале пыточном, пыточные сказки пишут. Хотя там уже давно пыток настоящих нет, но для устрашения допросы там проводят. Сам небось знаешь, князь. Вот в Европах пытки так пытки. Сколь они орудий пыточных напридумали, князь. Мастера дела своего. У них палачи не то, что наши.

– Могу я поговорить с ними сейчас? – Цицианов перевал Гусева.

– Про орудия пыточные? Так я сам тебе расскажу.

– Какие орудия, Ларион Данилович? Я хочу говорить с подьячими Гурьевым и Моткиным! С теми кто тело Пафнутьева обнаружил!

– Да бога ради. А для чего тебе оно? Думаешь, нового чего скажут? Так люди они недалекие. Только писать наловчились, шельмы.

–А скажи мне, Ларион Данилович, могут ли быть у этих двух подьячих в карманах при себе деньги?

– Да могут, конечно. По пятаку, али поболее. Может, и по гривеннику найдешь. А ты чего, взаймы у них просить надумал? Не дадут, – хохотнул Гусев. – Жадные больно. Скупердяи. Да и жалование им платят, сам знаешь как.

– А если больше? Скажем по пяти рублей у них в карманах быть может? – снова спросил Цицианов.

– Да ты со шел с ума, князь? У меня при себе нет пяти рублев! Токмо три. У меня. Я и по службе их выше и имение имею исправное. А у подьячих такая сумма откуда?

– Вот и пошли проверим, Ларион Данилович, – хитро улыбнулся князь.

Подьячие оказались мужиками лет по тридцать. Один был худ словно жердь с прыщавым лицом, а второй коренастый с бельмом на левом глазу. При виде чиновника в чине надворного советника они сразу глаза опустили. Цицианов понял, что не ошибся. Их тут же обыскали и нашли у них у каждого по пяти рублей серебром.

– Вишь? – князь обернулся к Гусеву. – А ты говорил, что денег у них нет, Ларион Данилыч?

– Удивил ты меня, князь, – произнес Гусев. – И даже сумму назвал верно. Откуда ты мог знать, что у них именно по пяти рублей серебром?

– Это совсем просто, Ларион Данилыч, 10 рублей серебром я вчера оставил бывшему полицейскому уряднику Пафнутьеву, когда с ним в трактире сидел. За все выпитое и съеденное я отдельно уплатил целовальнику. Так что в кармане у Пафнутьева было 10 рублей. А сейчас они у этих подьячих, которые тело нашли.

Гусев побледнел и грозно посмотрел на Гурьева и Моткина.

– Что скажете, собачьи дети?

Худой Моткин пал на колени и вцепился в кафтан Гусева:

– Ларион Данилыч! Не губи, милостивец! Бес попутал!

Гурьев тем временем пал на колени пред Цициановым и также вцепился в его кафтан. Князь грубо оттолкнул подьячего и строго спросил:

– Как было дело? Правду говори! Тогда все прощу! И поднимись! Не ползай на брюхе.

Гурьев поднялся с колен и стал говорить:

– Все скажу! Мы с Васькой к месту службы шли и подле трактира тело Пафнутьева увидали. Подошли значит, перевернули. Видим мертвый он. Ну и решили посмотреть чего в карманах у него. Ей-ей думали пару пятаков найдем в трактир после службы сходим. Бес попутал!

– Верно, – подтвердил Моткин. – А в карманах у него нашли целых 10 рублей. Мы и ожидать такого не могли. Ажо дух сперло! Вот и решили деньги себе взять. Все одно Пафнутьеву они более не нужны. Бес попутал, барин! Прости!

– Ух вы, собаки! – Гусев замахнулся на них кулаком. – Пошли прочь! Не думаю, что они в убийстве виновны, князь.

– Согласен. Убили Пафнутьева не с целью ограбления, Ларион Данилович! И эти подьячие могли следствие запутать своим воровством. Пошли прочь! А деньги себе оставьте! Коли правду сказали то вам награда за сие.

Подьячие низко кланяясь Цицианову и пятясь задом покинули подвалы.

– Так и их понять можно, князь. Жалование им почитай полгода не платили. А приношения какие подьячие получают? Это тебе не воеводы и не губернаторы.

– Ладно. Хорошо, что все выяснилось. А скажи мне, Ларион Данилович, кто видел, как я вчера к вам приезжал? Ведь это не прошло незамеченным? Тебе доложили, что в приказ приезжал князь Цицианов из следственной комиссии и увез с собой вашего урядника Пафнутьева?

– Конечно, мне про то известно. И многие в приказе знали об этом. Но что в том такого? Ты, князь, считаешь, что его убили из-за того, что он говорил с тобой?

– Думаю да.

– Но я не знаю, о чем вы с ним говорили, князь. А если не знаю я, то не знает в приказе никто. Да и что мог такого тайного рассказать простой полицейский урядник. Да к тому же бывший. Да к тому же пьяница.

– Но убили его не из-за денег.

– Нет, это ясно, что не из-за денег, князь. Но он мог повздорить с кем-либо в трактире. Мог встретить старого знакомого, что мечтал ему отомстить. Да мало ли что.

– То я проверю. Но думаю, Ларион Данилович, что убили его именно из-за того, что он мне поведал. И он должен был прибыть сегодня ко мне в присутствие и кое-что показать для записи на бумаге. И некто весьма не хотел, чтобы Пафнутьев это сделал. И этот кто-то весьма осведомлен каким следствием я занимаюсь.

Гусев криво улыбнулся, но возражать не стал и только произнес:

– Может и так. Спорить не стану, князь. Ежели в чем могу тебе помочь, то я готов….

***

Как только уехал князь Цицанов, Гусев увидел, что на подворье разбойного приказа показался коллежский секретарь Соколова.

«Завертелось у них дело-то, – подумал про себя Гусев. – Один со двора, другой на двор. Крепко кто-то в Петербурге взялся за Дарью Николаевну. Крепко. Хотя чего и было ждать, если они Соколову следствие доверили. Это может раскопать все что надобно».

Коллежский секретарь вошел к дьяку и поздоровался:

– Здравствуй, Ларион Данилович. Рад видеть тебя в добром расположении духа, которое читаю на твоем лице. Что у тебя за удача?

– Да у меня всегда все в порядке, Степан. Сижу на своем шестке, и выше взлететь не мечтаю. И потому не мешаю никому. Только что здесь был твой князь Цицианов. Ты также по убийству Пафнутьева прибыл ко мне?

– Вроде того. Но меня интересует немного иное. Этот урядник Пафнутьев не родственник актуариса Сыскного приказа Пафнутьева?

– Родственник, – ответил Гусев. – Его брат. Наш урядник убиенный старший его брат. И еще сестрица у них младшая имеется. Но она по мужу иную фамилию носит. Но только они давно уже не в дружбе. И наш Пафнутьев поносил братца своего младшего последними словами.

– Вот как? И за что же такая немилость выпала актуарису?

– Дак и младший брат и сестрица в люди выбились. А вот старшему не повезло. Да и не помог ему братец, когда того по увечью со службы отставили. То к нему на дом пришел и денег стал просить. А младший братец его выставил. И тогда наш урядник при всех стал грозить братцу, что про все его дела расскажет. Тогда тот на место его к нам и устроил и даже денег дал. Но приязни между братьями все одно не было.

– А про что мог урядник Пафнутьев рассказать?

– Да мало ли, Степан. Каждого полицейского чиновника ежели копнуть, то про многое раскопать можно. А в Сыскном приказе тем более. Там мошенник на мошеннике, да еще и мошенником погоняет.

– А ты, Ларион Данилович, узнал ли про Цицианова что? Помнишь, что мне обещал?

– Да. Все я разузнал, но ничего страшного в том нет. Так что будь в покое, Степан. Тот разбойник, что Цицианова тогда отпустил его знакомец старый по прусской войне. Служили они вместе в драгунском полку. Я про то через моих людей узнал. И сведения то проверенные и перепроверенные. Им можешь верить.

– Вот как? – Соколов сделал вид, что ничего не знает про это. – Хорошо, Ларион Данилович. Спасибо тебе за сведения.

– Не за что, Степан. Я тебя искренне уважаю, хоть и не понимаю часто того, что ты делаешь.

– Отечеству своему служу, Ларион Данилович, как мой отец и дед служили.

– Вот сего и не понимаю, Степан. Что для тебя есть Отечество? Что для тебя Русь?

Соколов посмотрел в глаза дьяку.

– А для тебя, Ларион Данилович? Что для тебя есть Русь?

– Русь для меня родина, Степан. Как и для тебя. Но боюсь, ты не понял этой родины. Одно дело как твой отец в бой за неё идти и супостатов-татар крушить за родину, а иное дело здесь среди русских врагов искать.

– А не все ли равно кто враг, Ларион Данилович?

– Нет не все равно, Степан. Кто для тебя враги? Чиновник, что вчера в бою врагов бил и жизни не жалел своей за Россию, сегодня тобою врагом объявлен? А за что? За лихоимство и казнокрадство, ты скажешь. Но после него назначат иного, кто хитрее воровать станет и тебе не попадется. И что толку в борьбе твоей, Степан?

– Слишком ты все усложняешь, Ларион Данилович. Слишком. Я на своем месте свое дело делаю. И делаю его честно. Далее не гляжу. Присягу выполняю и все. А ты к чему сей разговор завел, Ларион Данилович?

– Да просто так, Степан. Без всякой задней мысли…

7

Санкт-Петербург: дом, где временно жительство имел Иван Иванцов.

Повышенный в чине императрицей до губернского секретаря Иван Иванцов получил новые отчеты от Соколова и Цицианова. Он просмотрел все и сам сел за составление экстракта, что должен был завтра представить самому генерал-прокурору Глебову.

К нему в комнату вошла молодая женщина и подсела на подлокотник его кресла.

– Чем занят, господин губернский секретарь? – спросила она.

– Разбираю последние отчеты, что мне прислали из Москвы, Вера. Но не стоит меня сейчас отвлекать. Завтра важный доклад.

– Кому докладываешь?

– Самому генерал-прокурору Сената. Мне нужно его просить о содействии нашей следственной комиссии. И сейчас я составляю экстракт.

– А почему ты не попросил о помощи меня, душа моя? Мы знакомы недолго, но и я могу для тебя кое-что сделать.

– Ты? – Иван посмотрел на молодую женщину. – Ах, Вера! Да что ты понимаешь в делах следствия? Ты хоть знаешь, чем мы занимаемся?

– Не знаю, и знать не хочу. У меня и других собственных дел полно. Но помочь тебе могу. Мой муж сенатор и камергер двора её императорского величества. И уже завтра тебе можно устроить доклад у самой императрицы, а не то, что у генерал-прокурора.

– А он… – Иван запнулся… – он не ревнует тебя? Ведь вчера ты не ночевала дома, Вера.

– Ты про мужа? Шутишь, Ваня? Ему уже 67 лет, а мне только 21. Чувствуешь ли разницу? Он женился на мне, ибо такова была договоренность между моими родителями и им самим. Ему нужны были деньги, а моему отцу возможность породниться с титулованным дворянством. На меня мой муж не претендует.

– Никак не могу понять таких браков, Вера.

– Это потому что ты молод. А как станешь стариком, все поймешь. Так что тебе нужно получить у генерал-прокурора или у императрицы?

– Приказ на арест Дарьи Николаевны Салтыковой. Если её возьмут под стражу, то наше дело двинется вперед гораздо быстрее. Того от меня ждут мои друзья. А то получается, что я здесь себе чин выслужил, а работали то по делу и они. И сделали гораздо больше меня самого.

– Ну, этого я обещать не могу, но аудиенцию тебе устрою завтра же. И вместе с твоим генерал-прокурором вы будете на докладе у её императорского величества…

8

В канцелярии Юстиц-коллегии в Москве.

Соколов опросил всех, кто знал актуариса Пафнутьева и кое-что прояснил по этой личности. Оказывается, этот самый чиновник Сыскного приказа был весьма дружен с Петром Михайловским и Вельяминовым-Зерновым. А вышеозначенные надворные советники были людьми прокурора Хвощинского. А все вместе они часто занимались делами по Салтыковой и все жалобы на помещицу закрывали, и хода им не давали.

А брат актуариса был с ним не в дружбе обещал его пакости раскрыть. И сегодня этот брат найден мертвым. И нашли его после беседы с Цициановым. Слишком все это подозрительно.

Двери в кабинет распахнулись, и вбежал князь.

– Степан Елисеевич! Есть новости! Убили то нашего урядника не с целью ограбления.

– Сие мне уже хорошо известно, князь Дмитрий. Я был у Гусева в Тайной экспедиции, и мы с тобой разминулись всего на несколько минут.

–Хорошо, что ты все знаешь! И теперь скажи мне, что я был не прав? Он про Салтыкову много чего знал и то раскрыть хотел. Вот его и убили. А ты говорил – случайность!

– Я и сам кое-чего выяснил, князь. Вот послушай меня, и потом станем вместе думать. Твой убиенный полицейский урядник Пафнутьев, оказывается родной старший брат актуариса Сыскного приказа Пафнутьева. А этот Пафнутьев часто занимался салтыковскими убиенными холопами и жалобами на барыню.

– А это еще один факт интересный! Тогда этот самый актуарис хорошо знал, чем занимается наша следственная группа. Вона куда все идет!

– Знал, сей актуарис о нашем следствии. И вчера он со службы ушел рано. И ушел он, после того как к нему прибежал некий Родька, что служит в писчиках при Тайной экспедиции. Смекаешь, к чему я речь веду?

– Вон как! – вскричал князь. – И прибежал он, после того как я того урядника с собой увел. Так?

– Именно так! И этот самый Родька соглядатаем, должно, состоит и про всё доносит когда нужно. А от актуариса знаешь ли куда ниточка тянется? К присутствующим чиновникам Сыскного приказа Льву Вельяминову-Зернову и Петру Михайловскому, а от них к прокурору Сыскного Федору Хвощинскому.

– Дак это же замечательно, Степан! Снова нить у нас в руках! Хотя без урядника трудно придется.

– Да погоди ты, князь! Погоди! Дело разобрать поначалу стоит. Обдумать все. А ты все спешишь и спешишь. Такие дела спехом не расследуются. Ты вот погляди на то, что я приволок из архива разбойного. Смотри!

Он подал ему бумаги о братьях Шавкуновых, Тарнохине, Некрасове и Угрюмове. Тот быстро просмотрел бумаги и снова воскликнул с энтузиазмом:

– Да это же то, что нужно, Степан! Я же говорил, что это нить. Все подтверждается.

– А ничего странного ты в бумагах не видишь, князь?

– Да это жалоба на произвол Салтыковой, которой московские чиновники за взятки хода не дали. И от всех жалобщиков избавились. А следующие крестьяне умнее оказались. Они не на Москве жалобу подали, но до самого Петербурга добрались и в руки государыни её сунули. Ибо на Москве правду сыскать у Хвощинского и всех его прихлебателей было невозможно. И потому они нам мешают, что мы на их мерзкие дела вышли. Смотри, сколь у нас уже доказательств имеется.

– Но ты посмотрел, кто были эти жалобщики? – настаивал Соколов.

– Да какая разница, Степан. Если бы я тебя не знал, то подумал бы, что и тебя Салтыкова купила крупной взяткой, – кипел Цицианов. – Жалобщики и жалобщики. Некогда нам копать кто они такие. Дело надобно делать.

– Погоди, князь, – снова спокойно одернул его Соколов. – Не торопись с выводами. Есть в сем деле некие старинности, и я хочу получить ответы, прежде чем доклады писать.

– И что за странности ты здесь увидел?

– А вот ты сам подумай. Люди что подали жалобу на жестокую помещицу, после того как сию жалобу чиновники не приняли и постановили их помещице вернуть, бояться гнева помещицы должны были? Так?

– Конечно, должны. И что с того, Степан? Я никак в толк не возьму, к чему ты клонишь.

– Да к тому, что они сумели бежать из заточения и гайдукам барыни своей не достались. Я бы на их месте из Москвы бежал подалее от гнева жестокой Салтычихи. И так бы поступил любой на их месте. Так ли сие? Сам скажи.

– Ну, так. В том я согласен с тобой.

– Но они идут не в полицию, а в отделение Сената! Чего это у них жажда справедливости над жаждой сохранить собственную шкуру возобладала? Да и люди-то какие, посмотри, князь. Их помещица особенно не тиранила. Они не были пострадавшими. Ни один из их родственников от Салтыковой не пострадал!

– И какие ты выводы из того сделал? Сегодня не пострадал, а завтра мог и пострадать. Вот они и пошли жаловаться. При Салтычихе жить больно опасно стало. И пошли мужики правду искать.

– Правду говоришь, князь? Но мне задается, что помещицы своей сии холопы совсем не боялись! А отсюда следует, что все в их доносе ложь! Вот про сие нам Мишка покойный и поведать хотел. И за то, его кто-то убил. А сие совсем иное направление для следствия.

– Снова этот Мишка. Ты мне уже им все мозги проел, Степан. Иванцов в Петербурге добивается ареста Салтыковой и права на допрос оной с пристрастием. А ты к чему клонишь? Заниматься её оправданием? Да, помог кто-то холопам Салтыковой до Петербурга добраться. Некто сердобольный и жалостливый из дворянства титулованного. И что с того? Зачем нам искать сего человека, ежели он нам помогает? Я даже могу предположить, что он и тем помогал, кого ты в сем листе указал. И что с того? Где ты доказательства невиновности Салтыковой нашел? Родственников я её проверил, Степан. Никто права на наследство её богатое окромя двоих малолетних сыновей её не имеет. Не они же то все организовали?

«Но есть легенда о кладе, – про себя подумал Соколов. – И все это может быть как-то связано. И я желаю это выяснить! А вот ты, князинька, не желаешь. Оно и понятно. Тебе из Петербурга от царицы велено Салтыкову осудить и доказательства её вины представить. Но, а я постараюсь правду сыскать».

– Так, что давай, Степан, делом заниматься. Ты посмотри, как у нас все складывается. Актуарис Сыскного приказа Иван Пафнутьев был родным младшим братом убиенного урядника Пафнутьева. И тот актуарис крепко связан с людьми Хвощинского. И он на стороне Салтыковой стоит со своими начальниками вкупе. А вот брат его урядник, почему-то со мной стал откровенничать. И после сего его убили. И убили не с целью ограбления, ибо деньги при нем бывшие немалые не тронули.

– Думаешь нужно трясти актуариса? – спросил Соколов.

– Можно и его, но думаю, что еще рано. Не дадут нам его тряхануть. Не дадут пока. Стоит Родьку соглядатая притянуть к ответу. Пусть нам твой дьяк[28] Гусев в сем посодействует. Тебя, Степан, он уважает и не откажет.

– Разумно. Может, сие нас куда и выведет. Стоит по-тихому тряхнуть этого Родьку. Но и сии дела, что я привез, тебе внимательно прочитать, князь.

– Сие потом. А вначале Родька. Сделать это стоит так, чтобы не прознали ни Хвощинский, ни Михайловский, ни Вельяминов-Зернов. А то они снова что-нибудь предпримут.

– Завтра и поедем, князь….

***

Утром Соколов и Цицианов сразу взялись за дело. Они неожиданно нагрянули в Тайную экспедицию и в присутствии Гусева схватили Родьку и затолкали его в покои дьяка.

Ларион Данилович недоумевал.

– Что сие значит, Степан? – спросил он Соколова.

– Мы воспользуемся твоими покоями, Ларион Данилович. Ты не против?

– Да нет. Пользуйся ради бога, но…

– Потом, Ларион Данилович, я тебе все обскажу подробно. Но пока нам с князем некогда.

Дьяк вынужден был уйти, оставив их одних. Хотя ему весьма хотелось все знать, но ни Соколов и Цицианов посвящать его в тонкости допроса не собирались.

Родьку насильно посадили на стул, и Соколов произнес со всей строгостью:

– Ты ежели, не желаешь оказаться в подвале допросном, то нам все обскажешь по правде.

– Я? – искренне удивился Родька и шмыгнул носом. – Да про что говорить-то, господа хорошие?

– Третьего дня ты ходил в сыскной приказ к господину Пафнутьеву, что состоит в должности актуариса. Так?

– Так, – согласно кивнул Родька. – Мне было велено ходить туда, ежели чего важного прознаю. Вот я пошел.

– Кем было велено, и что ты такого важного прознал? – спросил Цицианов.

– Дак велено господином секретарем Тайной экспедиции Иваном Яровым. Он мне велел глаз не спускать с Пафнутьева. И ежели кто того пьяницу побеспокоит из любого чиновного ведомства, то мне следует про то сообщить.

– Значит, капитан Яров это приказал тебе лично?

– Да. Говорил, следи в оба, ежели местом своим дорожишь, и денег желаешь получить. Приказал он мне сообщить все что узнаю господину актуарису Сыскного приказа Пафнутьеву. Тем более что то, до братца его касаемо.

– И ты сообщил?

– Увидел я, что вот сей господин приехал, и Пафнутьева с собой забрал. Я ноги в руки и к господину актуарису. Все обсказал, а мне за то три рубли серебром пожаловали.

– Все? – грозно спросил Цицианов.

– Все! А чего еще? Мое дело холопье маленькое. Чего приказали, то я и сделал.

– Ладно. Считай, что мы тебе поверили. Вот тебе 5 рублей серебром за откровенность.

– Благодарствую, – Родька трясущимися руками взял со стола монеты.

– Но ты должен молчать о том, что мы с тобой говорили. И сие для твоей собственной пользы. Понял ли?

– Как не понять. Меня и те не похвалят, что проболтался. Будьте в надеже, барин, стану молчать для того чтобы своя голова цела осталась.

– А когда ты нам станешь надобен, мы сами тебя отыщем, – проговорил Цицианов. – Ты станешь и нам говорить то, что надобно.

– Понял, ваше благородие.

– Ступай, тогда.

Когда Родька ушел Цицианов обратился к Соколову:

– Он, похоже и вправду ничего не знает. Такому никакой тайны никто не доверит, Степан.

– И я такого же мнения. Родька простой исполнитель. Он нас ни на кого вывести не сможет. Ты видел, кто с ним говорил, и кто приказы ему отдает? Сам капитан Яров, секретарь Тайной экспедиции. Ему нужны свои глаза и уши. И передает он сведения через Пафнутьева.

– А Пафнутьев глаза и уши московского прокурора Хвощинского. А кто у нас в юстиц-коллегии на него работает? Ведь не только Иван Александрович Бергоф и Федор Петрович Дурново. Есть у них там верный человек и среди нижних чинов следственной части.

– Есть. И таких там не один не два. И в разбойном кроме этого Родьки также кто-то имеется. Но сейчас дело не в этом, князь. Сейчас стоит подумать что мы с тобой имеем.

– Да почитай, что 10 дел есть, к тем, что мы уже собрали. Да еще то, что ты раздобыл в архиве приказа Разбойного.

– На те, что нам подсунул Дурново, я бы не стал рассчитывать, князь. Да и то, что я раздобыл, напоминает простой подлог. Отчего все бумаги Вельяминов-Зернов забрал по Салтыковой, и сей важный отчет нет? Не специально ли нам его подсунули?

– Это ты зря, Степан, – решительно возразил Цицианов. – Мы сами сии дела разберем и следствие учиним. Но пока стоит работать с тем, что у нас есть. И свидетельства Дурново…

– Сии свидетельства легко опровергнуть. Или частичной виной все ограничится. А знаешь что это такое? – спросил Соколов.

– Как не знать. Фактическое оправдание Салтыковой и провал нашего с тобой расследования.

– Я, князь, не обвинить Салтыкову жажду, но найти истинно виноватых. И ежели она повинная в смертоубийстве – то должна отвечать. А угождать персонам я не намерен. Посему давай правду искать.

– Дак я разве против, Степан? Но я знаю, что Салтыкова виновна.

– Тогда нам стоит доказать её виновность. Но те, кто не желает, чтобы эта виновность была доказана, подождут, пока мы свидетельства соберем по делам, что они нам подсунули, а затем Сенату в Петербурге собственные свидетельства представят. И сии свидетельства станут почище наших. Ты ведь пойми, князь, все то, что мы собрали – слишком зыбко. Ничего мы там не докажем. У нас пока имеется только четкое свидетельство сержанта конной гвардии, бывшего холопа Салтыковой по делу Тютчева. Но сие дело токмо про покушение на чиновника.

– Так ты сам не хочешь уже имеющиеся у нас сведения должным образом представить, – в сердцах произнес Цицианов.

– Хватит, князь, заниматься подтасовкой. Все сие нечистой игрой попахивает. Однажды я уже пошел у тебя на поводу, перед тем как Иванцова в Петербург послать.

– Но они уже кляузу в Петербург написали, Степан. И ежели ей дать ход, то сюда ревизор нагрянет и за нами станет следить. И тогда наше следствие сойдет на нет. Нам и так мешают, а потом троекратно начнут мешать. Дворяне московские и так против нас стоят. Они все на стороне Салтыковой.

– То-то и оно, князь. Нам стоит поторопиться.

– И что делать?

– Предлагаю нанести визит Михайловскому. Но не дневной, а ночной. Покопаемся в его документах. Там зацепку искать станем.

– Степан! – вскричал Цицианов, – Ты это серьезно? Ты предлагаешь ограбить надворного советника?

– А у тебя есть еще идеи? Тогда говори, не стесняйся.

– Но ежели нас поймают?

– Так ты сам только что советовал торопиться. Или боишься?

– Ничего я не боюсь. Но как мы в дом Михайловского попадем?

– Это моя забота….

9

В московском доме господина Михайловского: ночь.

Той же ночью две фигуры в армяках, какие носили обычно ямщики, подобрались к небольшому, изящному господскому дому. Вокруг было тихо и не было больше ни души.

Привратник мирно спал в своей будке, как он привык, ибо уже много лет, еще со времен старого барина здесь не было даже попыток ограбления. В двух окнах второго этажа был свет. Это сам барин работал допоздна в своем кабинете.

Фигуры в армяках приблизились к ограде.

– Он на месте, – прошептал один. – Работает как всегда.

– Это его кабинет? – спросил второй.

– Именно так. И там он хранит много чего интересного. И там мы сумеем найти нечто важное, ежели, конечно, там окажемся, и будем иметь время пошарить по ящикам его стола и шкафов.

– Но ты говорил, что знаешь туда путь.

– Для начала стоит дождаться, когда хозяин уйдет почивать. До тех пор придется ждать его здесь.

– Место опасное. А ежели на стражу нарвемся? Здесь ночные караулы ведь ходят?

– Ходят. И ежели мы на них нарвемся, тогда худо будет. Поди, потом поясни, что мы с тобой здесь делали. Но иного места нет. Ежели, отойдем отсюда, то окон не станет видно.

– А ежели хозяин кабинета сегодя и вовсе спать не отправится? Что тогда станем делать, Степан?

– Тогда придется сюда вернуться завтра. Такое дело не терпит суеты, хоть и требует решительных действий.

– А если нам войти и ждать по ту сторону ограды?

– Нельзя. Нас могут обнаружить слуги и спустить собак. Ты этого желаешь?

Они просидели еще час и, наконец, увидели, что свечи в кабинете были потушены.

– Все, князь. Наше время, кажись, приспело. Михайловский удалился в свою опочивальню. Сейчас двинем к дому и заберемся на второй этаж в кабинет. Правая створка окна там не заперта.

– Хорошо, Степан, ежели тебе это доподлинно известно.

– Точнее некуда, князь.

Они перелезли через ограду и приблизились к дому без лишней суеты. Затем один немного нагнулся, дабы второй мог влезть ему на спину, а затем стать ногами ему на плечи.

Это дало возможность второму зацепиться руками за карниз и, подтянувшись на руках, поставить ноги на парапет и пройти по нему к окнам кабинета.

Створка одного из окон действительно была не заперта, и человек без труда отворил её.

– Степан, – прошептал он, – все отлично. Давай руку.

И второй, ухватившись за протянутую руку, также поднялся наверх. Через несколько мгновений, оба были в кабинете.

– Вот мы и на месте, князь. Пока все идет просто и без ошибок.

– Слишком все хорошо, Степан. Давай свечу.

– Только высоко её не поднимай. Расположимся вон там за большим столом и свечку поставим под него. На полу не совсем удобно будет, но зато из окна так никто света не заметит.

Они разожгли небольшую свечку и надежно упрятали её за большим столом.

– Тащи, князь все бумаги с его стола станем разбираться.

Князь Цицианов быстро сгреб со стола часть бумаг и принес их Соколову. Тот стал просматривать. Это были счета из имения, вексель на 1000 рублей, купчая на покупку лесных угодий и пруда, отчет об умерших крестьянах, продажа кучера по имени Еромолай, счет за починку кареты.

– Похоже, ничего ценного, – произнес Соколов. – Обычная рутина добросовестно ведущего хозяйство помещика. Похоже, он постоянно занимается делами своего имения.

– Собери все обратно, Степан. Я отнесу это, и разложу как было.

– Забирай, – Соколов отдал ему документы. – Там есть еще что-нибудь?

– На столе нет, Степан. Но есть еще ящики стола.

– Если закрыты, то не трогай. Ломать ничего не нужно. Никто не должен знать, что здесь был кто-то.

Цицианов снова разложил документы и стал пробовать открывать ящики. Все они были не заперты кроме двух. Но в не запертых также не было того, что Соколов и Цицианов искали.

Минул час. Одна свеча догорела, и пришлось зажечь вторую.

– Что скажешь, Степан? Ни чего не нашли. Неужто, все зря? Стоит попробовать ящики открыть.

– Нет. Там ничего нет. Скорее всего, там деньги у него лежат. Бумаги он от слуг не запирает. Здесь есть еще места, где он документы хранит. Я это знаю точно, от того, кто здесь однажды добыл один документ весьма важный.

– Может среди книг? Но их здесь много. До утра не управимся с разбором.

– Да нет. Он хранит сие не так далеко.

Соколов поднял свечу вверх и стал внимательно осматривать кабинет. Он понимал, что рискует, и потому старался не задерживаться. Слабый свет от свечи вырывал из темноты куски, и на мгновения прояснял детали, которые с движением руки надворного советника снова погружались во тьму.

И, наконец, он осветил полку, что была привешена над медвежьей шкурой. Там стояли несколько книг и свертки документов.

–Вот! Снимай, что там есть, князь и тащи на прежнее место. Только запомни, как стояло все. В какой последовательности. Этот Михайловский человек весьма скурпулезный.

Первая же развернутая бумага вызвала у Соколова легкий вскрик:

–То, что надо!

–Что там? – поинтересовался Цицианов.

–Список подарков отправленных священнику Ивану Кирилову. Он здесь на Москве приход держит. С чего это Михайловскому столь много давать ему? Запомни фамилию, князь. Иван Кирилов. Священник.

– Чего запоминать? Стоит записать, ежели мы бумагу сию с собой забирать не станем.

– Стоило бы забрать. Но не станем. Четко дело ведет, Михайловский. Все до копеечки записал. И даты всюду проставлены. Смотри! Денег от ноября 5-го дня 1760 года дано священнику Кирилову 10 рублев. 5 рублев серебром и три окорока свиных послано ему же от января 18 дня, 1761 года. Вина три бочки испанского, пять сороков соболей, три сорока чернобурых лис наилучших. Видишь что это?

– Но там не указано, за что это священнику дадено.

– Уж точно не в знак доброго расположения. Ты много ли жалуешь церкви ежели, дело не касаемо крестин или похорон, или праздников больших? А этот Михайловский скуп. Вишь как дела свои ведет – копеечки не упустит. Станет он попа просто так одаривать.

– Проверим.

– Пока давай кратко запиши все сие, а я стану далее смотреть.

Но ничего интересного за два часа работы он более не обнаружил. Пришла пора друзьям собираться. Ибо близился рассвет…

## Глава 12. Дело висит на волоске. Декабрь 1763 года.

1

В канцелярии Юстиц-коллегии в Москве.

Побывав в доме Михайловского, Соколов и Цицианов переписали все, что сумели добыть из документа в его доме набело. За четыре года священник Кирилов получил от Михайловского на свои личные нужды 1 тысячу рублей! Сумма более чем изрядная. Получился длинный список полученного Кириловым от Михайловского, и, стоило сравнить сей список, со списком крестьян отпетых оным священником с числом, месяцем и годом отпевания.

Князь узнал, что этот самый священник и до сих пор сидит в своем приходе, что солидно облегчало задачу.

– Стоит поговорить с ним, Степан Елисеевич. Шутка ли, тысяча! За какие такие заслуги святому отцу все сие было дадено? И дано это было не от Михайловского, но через него. И делала те подарки наверняка госпожа Салтыкова.

– Это стоит сперва прояснить, а затем и ему допрос учинить. Нам еще с синодальной комиссией не хватало поссориться, князь. Священника нам просто так никто не отдаст. Да и что у нас есть на него? Подумай? Холопов он отпевал помещицы Салтыковой. Спрашивается почему?

– Да потому, что иные священники сие делать отказывались, из-за повреждений на трупах.

– Верно. Им лишние полицейские протоколы не были нужны.

– У нас есть зацепка, Степан Елисеевич. А сие не мало.

– Но подарки ему делал Михайловский, а не Салтыкова. Как доказать связь между ней и чиновником Сыскного приказа?

– Он частый гость в её доме.

– Сего мало.

В этот момент двери в кабинет отворились, и без стука и предупреждения в него вошел незнакомый человек низкого роста с большим животом. От чего пуговицы на его камзоле в сем месте не сходились и пребывали расстегнутыми.

Соколов и Цицианов с недоумением посмотрела на незнакомца.

– Господа Соколов и Цицианов? Не так ли? – сам спросил толстяк. – Я статский советник Светин Михайла Федорович. Прибыл из Петербурга по поручению Сената для ревизии вашей следственной группы.

Чиновники сильно удивились, услышав это. Они ждали такой пакости, как приезд ревизора, но не так скоро.

– А по чьему приказу вы станете нас ревизовать? – возмутился Цицианов. – Мы здесь по повелению матушки-императрицы следствие ведем.

– Я уже сказал, что я здесь по поручению Сената, господа. Вы видно не дослышали?

– Мы все дослышали, господин статский советник. Но тогда какой смысл вообще вести это следствие? – спросил Соколов. – Мы начали дело не по собственному почину, а по повелению свыше. И до сих пор окоромя палок в колеса никакой помощи не имеем. Как же вести сие дело? Доступ к документам для нас закрыли, заарестованных нами людишек выпустили, кляузы на нас пишут. Дак закрывайте дело сие, ежели вам справедливости торжество не требуется. И хватит нас мытарить. То кляуза, то ревизор. Сколько можно?

– Да вы так не кипятитесь так, господин Соколов. Я ваш гнев хорошо понимаю. Но кляуза про дела ваши дошла до Сената. Там после того внимательно изучили присланный вами отчет, и выяснилось, что в нем нет правды, но есть злобный навет на помещицу Дарью Салтыкову. А сие уже не следствие, но подлог. А подлог есть преступление по законам империи. Вам ли сие не знать?

– Навет? Подлог? – вскричал Цицианов. – Может еще против нас дело стоит завести, а не против душегубицы Салтыковой?

– Нам присланы документы, из коих следует, что ваши следственные заключения не верны, господин Цицианов. Вот сами изволите видеть. Донос от года 1757-го врача полиции господина Телегина об убийстве крепостной служанки помещицы Салтыковой Аксиньи Григорьевой вами поднят, но не доказан. Нам донесли, что никто из ваших свидетелей не видел, что именно помещица Салтыкова нанесла те побои и увечья крепостной бабе. А Телегин констатировал смерть от побоев, но он не может сказать, кто те побои нанес. А вы в сей смерти крепостной бабы помещицу Салтыкову прямо обвиняете.

– Но вы не станете отрицать факта, что имело место смертоубийство, господин статский советник?

– Не стану. Но помещица Салтыкова здесь в чем виновата?

– Но ежели она не виновата лично, – возмутился Цицианов, – то почему убийц крепостной девки своей наказать не пожелала? Не потому ли, что по её приказу то было свершено, даже если не она собственноручно крепостную женку убила?

– Может и так, а может, и нет. Все сие тщательной проверки требует, господа. Но что за доказательства у вас? Может и вы получили крупную взятку за подлог истинных фактов? А по крепостной Ирине Алексеевой у вас вообще здесь какая-то несуразица получается. И в доносе на вас это сказано. Выходит, что крепостная умерла вовсе не по вине помещицы Дарьи Салтыковой. А по вине Романа Воекова и Василия Антонова, холопей её. Это они уморили крестьянку до смерти. И с них нужно снимать показания и писать опросные листы. А вы в том помещицу обвиняете? Может, вам и само устройство империи нашей не нравится? Может, вы оное изменить желаете?

Статский советник Светин Михайла Федорович усмехнулся. Пусть подумают эти ищейки с кем связались!

– Мы на государственные устои империи Российской не посягаем, господин статский советник! Я не позволю!

Светин продолжил:

– Такоже доносят на вас, что помещица Салтыкова дала согласие, чтобы вы могли допрашивать дворню. Но вами того не сделано. Вы стали хватать дворовых на улице и тащить их в застенок, дабы получить незаконные признания. Разве сие не так, господа?

– В доносе все поставлено с ног на голову! – ответил чиновнику Цицианов. – Но ежели Воеков и Антонов были виновны, то отчего Салтыкова наказать их не захотела? Ей сие было сделать куда как легко. Они ведь также её крепостные. Что скажете на сие, господин ревизор?

– Проверки все требует. А отчего вами допросы дворни не учинялись на законном основании? Она же вам право такое дала. Не так ли?

– Да, Салтыкова дала нам право на допрос дворни. Но кто из дворовых даст признательные показания, пока Салтыкова остается полноправной хозяйкой имения и дворни? Они, убоявшись барыни своей, станут лгать! Разве не понятно? И ежели, следствие начато, противу Салтыковой, то и отстранить её от управления имениями стоило!

– Сие уже сделано, господа. И на днях в Москву прибудет назначенный Сенатом управитель Иван Романович Сабуров. Но мною будет проведено повторное следствие по всем смертям, что вы в своем отчете привели.

– Так я отстранен от ведения следствия? – спросил Соколов. – Ни я, ни князь Цицианов более не имеем права вести дознание?

– Почему не имеете, господа? Я прибыл только разобраться в жалобе на вас, и проверить имело ли место нарушением вами своего служебного долга. А вы и далее занимайтесь своим делом…

2

В церкви.

Князь Цицианов и Степан Соколов ехали в санях к церкви, где вел службы священник Кирилов.

– Черт знает что такое, Степан! – негодовал князь Дмитрий. – Мы станем и далее вести следствие, а этот ревизоришка под нас станет копать. Как такое терпеть?

– Такое бывало и ранее, князь Дмитрий. Мне к тому не привыкать. Странно, что Иванцов из Петербурга нас вовремя не уведомил о ревизоре.

– В этом нет ничего странного, Степан. Его самого в известность не поставили. Так у нас всегда делается в сенатской конторе. Но как нам теперь работать?

– Да раскопать больше чем ревизор. Ведь я еще тогда упреждал и тебя и Иванцова, что в экстракте дела, составленном нами для отчета в Петербурге, много неясного и темного. Вот и написали на нас донос. Мы сами дали такой повод.

– Были, конечно, и с нашей стороны ошибки. Не без этого. Но ты сам все еще и теперь сомневаемся в виновности Салтыковой? Вишь как она свои связи против нас задействовала.

– Все стоит проверить, князь, как сказал ревизор. Все тщательно проверить. Вот с церковных книг и начнем. Не зря же мы с тобой в дом Михайловского разбойным путем лазили.

В церкви они сумели выяснить, что священник Иван Кирилов неоднократно отпевал тела крепостных, что померли в имении Салтыковой Троицкое, и здесь в ее московском доме.

– Вишь как, Степан! Смотри! Вот здесь! – Цицианов указательным пальцем провел по строке.

«Крестьянка Акулина Максимова, 20 лет. Ноября, 3-го дня. 1760 года».

«Крестьянка Дарья Юдина, 19 лет. Января, 15-го дня, 1761 года».

–А вот зри в наш с тобой список! Когда и сколько получил отец Иван Кирилов от Михайловского.

«Денег от ноября 5-го дня 1760 года дано священнику 10 рублев».

«Пять Рублев серебром и три окорока свиных послано ему же от генваря 18 дня, 1761 года».

– Похоже, что нашему попу платили за отпевание умерших крестьян, – согласился Соколов. – И, что самое странное, некоторых умерших тащили сюда из Троицкого. Спрашивается зачем? Ежели в имении такоже имеется приход и там служит батюшка. Почему он не отпел умерших?

– Да это как раз и понятно, Степан. Отказался священник отпевать трупы убитых без полицейского освидетельствования, ибо на них были следы жестоких побоев.

– И в церкви рядом с домом Салтыковой, где священник Иванов служит, такоже их не отпели. А с Кириловым оказалось легче договориться. Вот и таскали трупы к нему. И платили ему за услуги.

– Но Степан, у нас нет, подлинного документа, а токмо копия, что нами снята в доме Михайловского! Как мы теперь…

– А это ничего, князь. Мы сами добудем доказательства в доме у священника.

– Дадут ли нам у него обыск учинить?

– Он сам нам про все расскажет. Да и иные свидетельства мы с тобой соберем. В имение поедем, ежели надобно будет. Но главное, добиться права на проведение обыска повального и в московском доме Салтыковой и в селе Троицкое.

– Обыск повальный дело хлопотное и долгое, Степан Елисеевич. Даже после разрешения его враз не проведешь.

В этот момент к чиновникам приблизился дьякон и спросил, угодно ли чего еще господам.

– А ты братец давно ли здесь служишь? – спросил Соколов.

– Уже пять лет и три месяца, – смиренно ответил дьякон.

– И священника Кирилова хорошо знаешь?

– Отца Ивана? Да. Он в сём приходе поболее моего служит.

– И что можешь сказать про него? Хорош ли батюшка? – спросил князь Цицианов.

– Хорош. Поведения трезвого и образа жизни праведного. Ни в каких делах, сан священнический , николи не был участником, как иные некие батюшки. И службу ведет исправно. Бог голос ему хороший дал.

– Похвально. Но мы ничего плохого про батюшку и не думали. Нам токмо документы и книги были надобны. Но вот какая заковыка получается. Батюшка Кирилов часто отпевал крестьянишек из имения салтыковского. Не далече ли было везти сюда пойкойничков? Вот смотри сюда, любезный. Вишь? Бабу притащили из самого Троицкого. Отчего сюда? А вот еще одна. И также из Троицкого. Отчего так?

Дьякон поперхнулся и с тревогой посмотрел на следователей.

– Чего молчишь? Ответствуй.

– Да я не знаю, отчего нам покойников везут. Но обряд отпевания души православной надобен. Как отказать можно в том?

– Это понятно. Но отчего к вам везут! Отчего сюда? Вот еще смотри сюда, – палец князя Цицианова указал на строку в церковной книге. – Девка умерла в московском доме помещицы Дарьи Салтыковой, что на Сретенке. Там такоже имеется церковь. Так отчего её не туда, а к вам притащили?

– Того мне не известно, – ответил дьякон. – То вы лучше у самого отца Ивана спросите.

– Спросим. Ладно ступай. Книги еще надобны. Писарь юстиц-коллегии выпишет все необходимое и книги вам возвернет с курьером…

3

Санкт-Петербург: во дворце императрицы.

Генерал-прокурор Глебов был неприятно удивлен гостем из Москвы. Давно он не видел этого человека, и видеть его совсем не желал. Но его московские конфиденты[29] напомнили о себе.

– Вы заставили себя ждать, господин Глебов!

– Я генерал-прокурор Сената. У меня много дел.

– Ваши московские друзья знают кто вы. И они прислали меня не просто так. Мое дело для вас наиважнейшее, господин Глебов!

– Говорите.

– Нас никто не слышит?

– Здесь нет. Можно говорить смело.

– Вы не забыли о том, что являлись участником смелых проектов по преобразованию государственной власти в Российской империи, господин Глебов?

– Как мне про сие забыть? Мне постоянно напоминают об этом! Хотя я давно отказался от заблуждений молодости.

– Молодости? – усмехнулся прибывший. – Пусть так. К делу сие отношения не имеет. Ваши друзья интересуются делом Салтыковой.

– Но следствие ведется в Москве! – сказал Глебов. – Ваши друзья знают больше моего.

– Господин Глебов! Этак мы долго станем ходить вокруг да около. Мы хорошо все знаем о следственной комиссии в Москве. Но сейчас в Петербурге пребывает господин Иванцов.

– И что? Он мелкая сошка.

– Но сия мелкая сошка удостоилась приема во дворце! Сама императрица произвела его в следующий чин. И это, по-вашему, не так важно?

–Я сам присутствовал при производстве Иванцова в чин. Сей чиновник еще слишком молод. К тому же увлечен амурной страстью к госпоже Сабуровой. Он занимается в столице отнюдь не следствием.

– Но ситуация сложилась совсем не так. Как мы ждали. Вы генерал-прокурор.

– Дело Салтыковой начала сама императрица. Я не могу его вот так просто прекратить. Слишком много жалоб на эту помещицу. И дела там страшные, господин посланец! Не стоило Дарье Николаевне так над своими холопами…

– Не стоит вдаваться в подробности, генерал. Про мерзости сии мы знаем. Но сие дело самой Салтыковой. Не ваших же холопов она затронула, господин Глебов. А нанесла убыток сама себе. А вам стоит подумать, что в руках Салтыковой находится Манифест! Я уже не говорю про иные документы. Но если Манифест покойного императора Петра Третьего будет обнародован, то сами знаете, что из этого выйти может. И вы среди тех, кто составил сей Манифест личность не последняя!

– Я не составлял его!

– Но вы состояли в тайной комиссии.

– Я уже сто раз проклял себя за это! Чего вы хотите?

– Нужно срочно спровадить отсюда господина Иванцова.

– Проще всего убрать его.

– Убрать? – не понял посланец.

– У меня есть люди, что сработают под обычный разбой. И труп господина Иванцова выловят из Невы.

– Нет. Ныне это опасно для дела. Прижмите его по своей прокурорской части! В работе комиссии Цицианова-Соколова много нарушений. Я привез вам их полный перечень.

– Хорошо. Я все сделаю, хотя для меня это может кончиться отстранением от должности.

– Потерять должность, это не потерять жизнь или состояние. Господин Глебов. Не так ли?

***

Иван Иванцов получил грозную отповедь от Глебова. Генерал-прокурор был крайне недоволен тем, что ему представил новоиспеченный губернский секретарь.

– Жалоба на вас подана из Москвы и приказано все ваши дела там проверить со всем тщанием!

– Проверять нас, ваше превосходительство? – Иванцов был крайне удивлен.

– Именно вас, господа. И особенно коллежского секретаря Соколова! Уже ревизор от Сената отбыл в Москву!

– Как? – не поверил Иванцов. – Ревизор? Для нашей комиссии? Но Степану Елисеевичу и так мешают в проведении следствия. А ежели еще и ревизор там появиться, то дело и вовсе остановится.

– Вы достаточно поводили меня за нос, Иванцов. Теперь хватит.

– Но…

– Я более вас не задерживаю и не могу тратить на вас время. Ваших сказок я досыта наслушался, сударь.

Глебов показал, что говорить с губернским секретарем более не желает. Иван Иванович был в отчаянии. Но стоило действовать, а не предаваться унынию.

Иванцов оделся во все лучшее и отправился во дворец. Он понял, что над следственной комиссией Соколова нависла серьезная опасность. Ежели враги доложат императрице дело в выгодном для них свете, то следствие закроют, и Екатерина не простит им этого никогда. И прощай карьера, что так удачно началась.

Во дворце он нашел Веру Сабурову и чуть не бросился на колени перед ней.

– Вера! Только ты сможешь меня спасти! Судьба послала мне тебя. У нас такое дело…

– Все знаю, Иван Иванович. Не говори более ничего. Генерал-прокурор Глебов поднял кляузу против вас. И на Москву уже отбыл ревизор Сената статский советник Михаил Светин. А это лиса хитрая. Любое дело как хочешь вывернет, чтобы начальству угодить.

– Они уже донести императрице?

– Нет. Но моему мужу известно, что Глебов получил крупную взятку от кого-то из Москвы.

– Взятку?

– Так считает мой муж. И Глебову выгодно теперь дело против Салтыковой прекратить. Сам понимаешь, надобно взятку отрабатывать. А муж мой на сии дела хваток. Еще при Петре Алексеевиче[30] в фискалах[31] карьеру свою начинал.

– Так что же мне делать? Неужели конец! Жалобу в Сенат передать? Через мужа твоего, Вера?

– Нет, – покачала головой красавица. – Затянется больно надолго. Так против Глебова тебе не выстоять.

– Но что делать, Вера?

– Я тебя сегодня к императрице проведу, Иван Иванович. А там сам постарайся убедить матушку-государыню в том, что ты прав, а Глебов – нет. Готов ли к тому? Найдешь ли слова нужные?

– Готов. Только бы получилось все с аудиенцией. Чин мой невелик. Как мне справиться с таким врагом как генерал-прокурор Сената?

– Все получится. Но если все будет по-твоему, то что получу от тебя я? – молодая женщина улыбнулась.

– Все что пожелаешь!

– Тогда нынешнюю ночь проведешь у меня.

– Это еще одно твое благодеяние, богиня, для меня простого смертного.

Дама подарила Иванцову еще одну очаровательную улыбку и упорхнула. Иван Иванович остался ждать, и Вера свое обещание выполнила. Вскоре она явилась за ним и провела его в кабинет государыни.

Молодая императрица сидела в обществе своей подруги графини Прасковьи Брюс. Она приветливо улыбнулась Иванцову и даже протянула руку для поцелуя:

– Рада вас снова видеть, Иван Иванович. Вы тот самый чиновник кого я произвела следующий чин? Иванец-Московский?

Императрица ошибочно произнесла фамилию Иванцова. Но тот исправлять не стал. Ему это понравилось.

– Точно так, ваше величество!

– О! Не стоит так громко, Иван Иванович. Твоя императрица не глухая. Мне сказали, что у вас есть просьба.

– Так точно, ваше величество, – уже тише сказал Иванцов.

– Так говорите, Иван Иванович. Императрица готова вас выслушать.

– Матушка-государыня, мне и моим товарищам только и осталось уповать на милость вашу. Погибаем.

Молодой чиновник пал на колени.

– Встань, Иван Иванович. Не люблю сего, когда в ногах валяются. Говори, что случилось? Кто обидел вас?

– Ваше величество! Дело-то помещицы Салтыковой слишком тяжело для нас. Постоянно помехи чиновники московские ставят нам. А теперь еще и до Петербурга докатилась кляуза. Генерал-прокурор Глебов ныне и вовсе режет нас без ножа. Отправлен на Москву ревизор, нашу комиссию ревизовать. И так было трудно, но теперь втрое труднее станет. И все ругают нас кому не лень. Дескать, все делаем не так. Но как делать ежели мешают? Мы ведь о помощи не просим, но пусть хоть палки в колеса не вставляют.

– А почему в сем деле вам мешают, Иван Иванович?

– Да многие чиновники взятками куплены, и это дело им не требуется расследовать. Ведь только я человека нашел, что мог свидетельство по делу дать, так его убили на следующий день. И убили чисто. Все шито-крыто и не подкопаешься.

– Шито-крито? – спросила Екатерина и взяла со стола тетрадь. – Что сие? Шито-крито?

– Это так говориться, ваша величество. Иными словами делается тайно без огласки.

– От слов шить и крить? Шить сие понятно, но «крить»? – императрица посмотрела на Иванцова.

– В смысле накрывать ваше величество. От русского слова «крышка».

– Сшивать и накрывать, – произнесла она и записала в тетрадь. – Интересно. Зашить и накрыть, Скрыть от посторонних глаз. Но ты продолжай, Иван Иванович.

– Виновных было не сыскать, ваше величество. И так не один раз было, государыня. Как нам дело вести?

– Генерал-прокурор Глебов тоже мешает вам, Иван Иванович?

– Не могу жаловаться на начальство, ваше величество! Артикул сие запрещает.

– Но твоя императрица разрешает тебе, Иван Иванович, сказать правду. Генерал-прокурор Глебов мешает вам?

– Ревизор, посланный в Москву, мешать станет надворному советнику князю Цицианову и коллежскому секретарю Соколову. Боюсь, и вовсе дело станет.

– Значит, сего ревизора от Сената Глебов назначил? – догадалась императрица. – Сие дело я приказала расследовать. И я помогу вам правду узнать, Иван Иванович. Говори, чего вам надобно? – спросила Екатерина.

– Князь Цицианов неоднократно меня просил Салтыкову от забот по управлению имуществом отстранить и аресту её подвергнуть. Только так могут найтись те, кто показания против барыни даст, ваше величество. А так может ли крепостной своего барина обвинить, коли вечером тот же барин с него шкуру спустит?

– Управляющий имуществом уже назначен? – Екатерина посмотрела на графиню Брюс. Та была в курсе этих дел.

Брюс ответила:

– Сенатор Иван Романович Сабуров. Он возьмет на себя все заботы об имуществе московской дворянки Салтыковой.

– Видишь, как все устроилось, Иван Иванович. Сенатор Сабуров человек честный. А насчет ареста Салтыковой, то я такой приказ отдам, и ты сам отвезешь его своему начальнику Цицианову. И ежели, оный чиновник сумеет дело Салтыковой до конца довести и душегубицу осудить поможет, то быть ему в милости у меня. И твоей верности я не забуду, Иванец-Московский.

– Ваше величество! – Иванцов снова пал на колени и поцеловал протянутую ему руку императрицы всероссийской. – А начет ревизора….

– Я прикажу ревизора отозвать! Иди, Иванец-Московский.

Иванцов вышел от императрицы, не чуя под собой ног…

***

Императрица спросила графиню Брюс:

– Что думаешь про сего молодого человека?

– Слишком молод, ваше величество.

– Сия я и так заметила. Но что думаешь про него? Он, как сие говорится, пройдоха, или нет?

– Нет, матушка, что ты. Какой сей малец пройдоха. Такого чиновники наши сожрут с потрохами.

– Так постараемся чтобы не съели сего молодца ваши чиновники. Позвать дежурного камергера!

Тот явился сразу.

– Ваше величество!

– Найди, голубчик мне генерал-прокурора Глебова!

– Будет исполнено, ваше величество!

– И графа Панина сюда позови! Пусть Никита Иванович послушает…

***

Екатерина приняла Глебова стоя, в позе строгой и надменной.

Генерал-прокурор, прибывший для доклада, был удивлен, видя такое к себе отношение. Он поклонился и хотел было раскрыть папку, что в руках держал, но императрица остановила его:

– Ты, Александр Иванович, в Москву ревизора отправил следственную комиссию надворного советника Цицианова поверять? Так ли сие?

– Так, государыня, обстоятельства….

– Так значит вот, как ты мое повеление исполняешь? Цицианову не токмо помощи нет от тебя, но ты ему еще и мешать вздумал? Не ты ли сам князя в Москву направил и говорил мне что лучшего чиновника не найти?

– Из Москвы получен донос о том, что Цицианов неправильно дознание проводит. Мой долг то разобрать, ваше величество. Не иначе за взятки князь Цицианов решил помещицу Салтыкову очернить…

– Но сам ты, Александр Иванович, неужто взяток не брал?

– О чем ты, матушка-государыня?

– Мне много про дела твои ведомо, сударь. Но я терпела до срока хитрости и злодейства твои. Сам-то ты живешь взятками.

– Но с тех взяток и ты, государыня, в те поры когда великой княгиней была, такоже долги свои карточные платила. Разве я отказал тебе в деньгах хоть раз когда ты, матушка, просила? – Глебов открыто дерзил императрице.

– Вот как ты заговорил, сударь генерал-прокурор? Я за те твои услуги тебе десятикратно уже отплатила. Но терпеть дерзости твои более не стану. Более на глаза мне являться не смей! Поди прочь!

– Сие следует понимать как отставку, ваше величество? – спросил Глебов.

– Да. Более я тебя в столице не держу.

Глебов поклонился и вышел из кабинета государыни. Императрица посмотрела на графа Панина.

– Генерал прокурором Сената назначить князя Вяземского! Заготовь указ Никита Иванович.

– Вяземского? Он здесь, матушка. В твоей приемной толчется.

– Звать его сюда! – приказала Екатерина.

Через минуту небольшого роста толстый человечек уже низко кланялся императрице.

– Рада тебе, Александр Алексеевич. Хочу тебе новую должность предложить.

– Я весь в твоей воле, матушка-государыня. Любой твой приказ исполню.

– Знаю тебя как верного человека, Александр Алексеевич. В империи нашей не все в порядке. На высших ступенях государства Российского лихоимство процветает. Народ говорит, что нет у нас правды, и не будет. Дело которое я сама расследовать велела почти с места не сдвинулось ибо чиновники мешают комиссии следственной постоянно. И это дело, которое сама императрица расследовать повелела. А что тогда с простыми делами делается? Бумаги в Сенат возами возят. Сколь бумаги марают и все зря. В тюрьмах люди по 10 лет маются суда дожидаясь. Мне докладывают, что в Сенате без взяток вообще ничего не делается. Глебова я под суд отдам. А пока пусть в деревне проветрится. Быть тебе отныне генерал-прокурором Сената империи Российской.

– Рад служить, матушка-государыня.

– Одних челобитных на мое имя получено уже больше 1000! И среди них громкое дело Салтыковой уже год ведется и получается, что помещица ни в чем не повинна! Токмо крылья ангельские к ней приставить стоит. Год! А иные дела?

– Все разберу, матушка. Забегают у меня чиновники, – пообещал Вяземский.

– И помни, что Салтыкову следует наказать публично. Простой народ должен видеть, что я пекусь о нем не менее чем об интересах дворянства.

– То истинная правда, матушка-государыня.

– А злодейства Салтыковой все разобрать. Она сама женщина и мать могла такое творить над душами христианскими. И её человеком я почитать не могу. Она изверг и урод рода человеческого! И про то всем россиянам знать надобно, дабы подобное более не повторялось. От жестокости помещиков многие беды произойти в государстве могут. И люди, доведенные до отчаяния произволом, на бунты поднимаются. А ты честных служак выделяй, князь. Например, обрати внимание на молодого чиновника со странной фамилией Иванец-Московский! Помоги ему всем чем сможешь! Понял ли?

– Да, матушка-государыня.

– Я сего молодого человека произвела в чин губернского секретаря, но он достоин большего ибо страха не ведает дабы волю мою исполнить! Граф Панин!

– Слушаю, ваше величество.

– Запиши! Губернский секретарь Иванец-Московский отныне сенатский секретарь. Оформи все моим именным указом!

– Да, матушка-государыня, – поклонился граф Панин.

Так чиновник 12-го класса губернский секретарь Иван Иванович Иванцов получил новую фамилию Иванец-Московский и чин 11 класса сенатского секретаря! Его начальник Степан Соколов был чиновником 10-го класса и Иван Иванович взобрался по карьерной лестнице вверх всего за полгода.

4

Москва: канцелярия юстиц-коллегии.

Жалоба.

Михайла Федорович Светин тем временем рьяно принялся за дело. Он велел все бумаги касаемые дел по Салтыковой к себе принесть и разбирался с ними.

Затем он съездил в дом Салтыковой и там такоже показания снял. Дело у него получалось, и он стал составлять свой отчет для доклада в Сенате.

«Следственная комиссия во главе с чиновниками от Сената надворным советником князем Цициановым и от московской канцелярии юстиц-коллегии коллежским секретарем Соколовым, следствие вела с крайним небрежением и их последний доклад в сенатскую комиссию из одной токмо лжи состоит.

Ими был незаконно на торгу захвачен крепостной помещицы Салтыковой Лукьян Михеев. Они сопроводили его в пыточную, и под пыткой заставили Михеева, свидетельствовать по делу убийства крестьянки Анисьи Григорьевой, что умерла в 1757 году.

Крестьянка вышеозначенная умерла 18 лет от роду. И на теле её имелись многочисленные синяки и кровоподтеки. Волосья на её голове были вырваны. Все это правда, и все то мною проверенно.

Такоже было выявлено в ходе дознания, что барыня тогда осерчала на девку и даже побила её лозиной. Но Соколов и Цицианов велели написать в бумаге, что бита была девка не лозой, но поленом. А сам Михеев против помещицы ничего не показал.

Такоже был допрошен Сокловым и Цициановым гайдук помещицы Салтыковой Василий Антонов. И с его слов писали допросные листы по убийству дворовой женки Ирины Алексеевой. И та Алексеева померла от произвола крепостных холопов помещицы Салтыковой. Сие был староста села Троицкое Ромка Воеков и тот самый гайдук Антонов.

Они Ирину уморили до смерти, но Соколов и Цицианов то дело такоже помещице приписали….»

Светин отложил перо и прочитал написанное. Выходило довольно складно. Этим он сумеет генерал-прокурору Глебову угодить. Пожалуй, стоило и сообщить, что чиновники за сие взятку крупную получили. Но Светин не знал, кто мог им за сие дело платить.

«Стоит и с самих Соколова и Цицианова допрос снять. Но они просто так говорить со мной не станут. Привлеку-ка я к сему делу начальника канцелярии, статского советника Бергофа. Он с Сокловым не в дружбе и мне охотно посодействует».

***

Иван Александрович Бергоф был рад помочь.

–Вы, почтенный Михаил Федорович, большое дело делаете. А тот сей Соколов весьма зарвался. Я много раз его место ему указывал. Но разве он хотел меня слушать? Такие люди всегда делают то, что им захочется. На вышестоящих внимания на обращают.

– Но в моих бумагах есть сведения, о том, что вы лично рекомендовали его на сие дело. И даже содействовали получению Соколовым ордена Святой Анны. Как вы сие можете пояснить, Иван Александрович?

– Я рекомендовал сего чиновника как честного человека и пекущегося об интересах государства. Но он обманул мои надежды и поступил против совести. И винюсь я в том и признаю, что должен за то отвечать.

– Ну не стоит, почтенный Иван Александрович, так себя казнить. Все мы ходим под богом, и все ошибаемся. Что делать? Многие не оправдывают оказанное им доверие. Но я здесь, для того чтобы сие дело разобрать. А что еще вы смогли бы мне сообщить, господин статский советник?

– Поднята Соколовым со товарищи поносная кляуза[32] противу уважаемых людей нашего города, верных столпов престола и отечества. Они хотели сих уважаемых людей опорочить и самим себя прославить тем.

– А что сие за люди? – спросил Светин. – Напомни мне, почтенный Иван Александрович.

– Действительный статский советник Андрей Иванович Молчанов.

– Сие начальник полицмейстерской канцелярии? Так?

– Именно так. Соколов со товарищи желает свою собственную карьеру продвинуть. Такоже он интригует против прокурора Сыскного приказа господина Хвощинского. И обвиняет сих чиновников он в получении взяток от госпожи Салтыковой.

– А вас лично он ни в чем не обвиняет? – спросил Светин.

– Господин Соколов подозревает всех. Он недоволен, что в малых чинах засиделся вот и интригует против тех, кто выше его стоит. И помогает ему мальчишка, некий Иванцов. А сей Иванцов кто? Только коллежский регистратор. Да ещё и происхождения не сильно благородного.

– Сей чиновник не дворянин?

– Нет. Сын московского купца Иванцова.…

5

Москва.

В доме священника Кирилова.

Декабрь 1763 года.

Коллежский секретарь Соколов прибыл в дом священника Кирилова с частным визитом. Тот принял его сразу и по виду служителя божия Степан понял, что священник напуган. Очевидно, дьякон собора донес ему о вопросах, что они с Цициановым ему задавали.

В доме было пусто и никого кроме священника там не было.

– Вы один в сей час в доме, батюшка? – удивился Соколов.

– Один! – проговорил тот. – Для такой беседы свидетели не нужны. Я вас ждал.

– Меня? С чего такая честь, святой отец? Я скромный чиновник юстиц-коллегии.

– Бросьте. Хватит комедию ломать, господин Соколов. Дьякон мне все рассказал. Думаете, крупную рыбу поймали?

– Я ничего не думаю, батюшка. Может, в комнату меня пригласите?

– Идемте. Следуйте за мной.

Священник провел коллежского секретаря в горницу. Там царил полумрак, ибо ставни были плотно затворены. Кирилов поставил канделябр с пятью свечами посреди стола.

– Садитесь.

Соколов сел на один из стульев.

– Что за таинственность, батюшка?

– Вы выследили не меня, господин Соколов, – начал говорить тот. – Я всего лишь мелкая сошка. Они специально все сие сделали. Специально. Вы понимаете?

Глаза священника горели.

– Кто и что сделал? Говорите конкретнее. Я помогу вам, батюшка и вам не следует меня бояться.

– Вы, господин Соколов, напрасно беседовали с нашим дьяконом в церкви. Они уже знают об этом и потому не дадут вам зайти слишком далеко. Он ведь сообщил не только мне, но и тем, кто стоит там.

– Где там? Говорите яснее, господин Кирилов! Сие в ваших личных интересах.

– Они…

Но далее дослушать Степану Елисеевичу не удалось. Сильный удар по голове свалил его с ног….

6

В канаве у трактира «Царский» в Москве.

Декабрь 1763 года.

Погода стояла мерзкая. Мороза не было, и выпавший снег растаял. Всюду были лужи и грязь.

Соколов очнулся от холода. Он лежал в воде, и тело его сотрясала мелкая дрожь. Он хотел открыть глаза, но почувствовал, что некто потрошил его карманы, очищая их от денег. Степан не пошевелился, ибо по опыту знал, сразу же может получить нож в бок. Стоило и далее прикидываться бесчувственным телом.

– Ну что там, Митрофан? – послышался чей-то голос со стороны.

– Да нет ничего более при барине, – ответил тот, кто шарил по его карманам. – Видать все остальное пропил. Напрасно я только сапоги замочил в этом болоте клятом.

– Дак кафтан с него сдери.

– Не нужно. Измазан весь и порван. Что за такой выручишь? Шпагу заберу и все. Пусть валяется в грязи и дальше.

– Да хрен с ней со шпагой. Возни много. На кой она нам? Три рубли такой цена не больше. Отсюда видать. Крест есть ли на нем? Шею посмотри?

– Уже смотрел. Простой крестик-то у него. Не золотой.

– Тогда идем отседова. А то не ровен час, увидит кто.

Воры ушли прочь, и Степан открыл глаза. Он приподнялся и, ухватившись за ветку дерева, встал на ноги.

«Как голова болит, – подумал он. – Ничего не помню. Как это я сюда попал и где я?»

Он был у трактира «Царский» в грязной канаве с нечистотами. Это место ему было хорошо известно. Он понял, что не захлебнулся лишь потому, что его голова лежит на чьем-то теле.

«Что за притча? Как я мог здесь очутиться? Куда это я ездил? К священнику Кирилову! Точно! Но это же совсем в иной стороне! Кирилов что-то мне хотел сказать и далее я ничего не помню. Голова страшно болит….»

Соколов зашел в трактир и на него сразу же набросился дюжий слуга:

– А пошел отседова рожа! Пошел! Вонь тут разводишь!

– Позови целовальника, – тихо проговорил Соколов[33].

– Чего? – слуга схватил его за ворот кафтана. – Я вот тебе сейчас позову…

– Чего там, Серега? – послышался голос из зала. – Чего там стряслось?

– Забулдыга заявился какой-то.

– Так вышвырни сию падаль отседова.

– Чичас вышвырну, – и слуга уже хотел выполнить приказ, но Соколов вырвался и дал ему кулаком в морду.

Тот отлетел в сторону, и упал на пол, повалив два-три табурета.

– Ах ты, гнида! – завопил он. – Вот я тебе!

– Эй! – закричал Соколов. – Целовальника ко мне! Живо! Семен Борщев!

Целовальник вышел на зов странного оборванного и грязного посетителя.

– Ну, я Борщев! Я целовальник сего питейного дома. Чего тебе? Чего буйство учиняешь, божий человек? Али в околоток захотел?

– Не признал меня, Семен? Я коллежский секретарь Соколов.

– Степан Елисеевич? – изумился целовальник.

– Я, Степан Елисеевич Соколов. И не смотри на меня так. Я не пьян и ни чарки сегодня не выпил.

– Дак откель ты здесь, ваше благородие? Ночь на дворе. Нынче приличные люди здесь не сидят. И что с тобой такое сударь? Али пришиб тебя кто? Вон платье то все в кровище.

– Ударили по голове.

– Ах, тати! Ах мерзавцы. Давай я помогу тебе, Степан Елисеевич. Ограбили тебя?

– Ограбили. Да при мне денег было мало. Ты помоги мне до дому добраться. За то червонцем тебя пожалую.

– Какой разговор, Степан Елисеевич. И без твоего монета все сделаю, за прошлую доброту твои и справедливость…

7

Москва.

Квартира Соколова.

В полдень следующего дня князь Цицианов приехал к Соколову. Слуга проводили его в комнату хозяина.

Князь вошел.

– Степан Елисеевич! Эк тебя угораздило!

– Да кто знал, что так выйдет, князь? Я отправился в дом священника Кирилова и ничего не ждал там встретить опасного.

– Так ты был у Кирилова? – искренне удивился Цицианов. – Ты был там?

– Да, но что здесь удивительного? Мы же с тобой все это обговаривали.

– Но тебя нашли у трактира «Царский» так мне сказали.

– Я сам себя там нашел, князь. Очнулся в канаве сточной. И дни свои там мог завершить. Чудом жив остался.

– А у Кирилова ты что делал?

– Говорил с ним.

– Беда, Степан Елисеевич.

– Дак живой я, князь. Нет пока беды.

– Ты живой, а он нет.

– Он? – не понял князя Соколов.

– Священник Кирилов убит! И полиция ищет того, кто был в его доме. Я и подумать не мог, что это был ты. Его нашли вчера с колотой раной в груди. Его закололи шпагой. И сделал сие человек, владеющий сим оружием.

– Но не хочешь же ты сказать, что это сделал я, князь? Я могу тебе дать слово, что я никого не убивал.

– Да кто тебя обвиняет, Степан Елисеевич? Но расскажи мне, что произошло с тобой?

– Я посетил Кирилова в его доме. Он был там совершенно один, как мне показалось вначале. По всему было видно, что наш с тобой разговор с дьяконом церкви ему был известен. Он меня ждал, все твердил, что они все знают, и мы напрасно сработали так грубо.

– Кто они?

– Этого я не узнал. Он сказал только, что нам с тобой не дадут зайти далеко. Я понятно, захотел подробностей, но в этот момент кто-то со спины огрел меня чем-то тяжелым, и я лишился чувств. Очнулся я у трактира «Царский» в другой стороне города в сточной канаве с нечистотами.

– Что за нелепица? Но кто мог тебя ударить?

– Думаешь, я знаю? Но меня в этот раз хотели убить. Огрели по голове и отвезли в иную сторону и швырнули мое тело в канаву, и я бы там захлебнулся, но моя голова попала на чье-то мертвое тело. Только сие не дало мне захлебнуться.

– Не проще ли было пырнуть тебя ножом или клинком, как Кирилова? Тот мертв. И если бы тебя желали убить, то и ты был бы мертв.

– Не скажи, князь. Кстати, ты говоришь, что священник был убит шпагой?

– Да.

– Посмотри на мою шпагу. Вон она там, на стуле с портупеей лежит. Посмотри на клинок!

Князь бросился к шпаге и быстро обнажил клинок. На лезвии была кровь!

– Черт! Степан! На твоем клинке кровь!

– Вижу и отсюда, князь. Но я не убивал его!

– Знаю. И потому понимаю, почему тебя не убили, Степан. Они хотели тебя запачкать кровью и так отстранить от дела. Это намного умнее, чем просто тебя убить. Смекаешь? Кто тебя видел?

– В трактире многие и в том числе целовальник.

– Плохо. Завтра начальник полицмейстерской канцелярии Молчанов будет знать про сие.

– Я все расскажу, как было и дам клятву, что….

– Ты сошел с ума, Степан! Какую правду? Запомни: в доме Кирилова ты не был! А твой клинок мы сейчас вытрем, и следа от крови не останется. Шпага-то у тебя простая. Три рубля такой цена, не больше.

Князь вытащил платок и стал тщательно вытирать лезвие, а затем швырнул платок в камин.

– Но что мне говорить, ежели спросят, где я был, и что со мной случилось?

– Скажешь, разбойники напали и ограбили. Благо видали тебя в стороне от дома Кирилова. Ты целовальнику не сболтнул ли чего лишнего?

– Нет. Сказал, что на меня напали и ограбили.

– Вот и хорошо. Так и далее следует говорить.

Соколов немного приподнялся и лег выше.

– Но кто мог убить Кирилова? Что ты думаешь по сему поводу, князь?

– Некто нас опередил. Свидетеля у нас забрали, Степан. Такого свидетеля, кто мог показать противу Салтыковой. Но сие для нас с тобой не в первый раз.

– Стоит дом его обыскать и все его документы забрать и со всем тщанием их изучить! Там много чего можно найти, – схватился за соломинку Соколов.

– Думаешь, я этого без тебя не знал? Я был там, и все его бумаги были в печке сожжены! Все! Дневники, письма, хозяйственные книги. Один пепел остался. И больше тебе скажу, Степан. В той самой церкви, где мы с тобой книги изъяли, дьякон пропал. Догадываешься какой?

– Наш?

– Именно наш. Исчез человек, и нет его нигде. Вот так-то!

– Но у нас есть книги в юстиц-коллегии! Стоит…

– И они пропали, Степан. Я нынче утром это обнаружил.

– Как это пропали? Что сие значит? Как они могли пропасть из моего кабинета? Ключи токмо у меня!

– Видать не только у тебя, Степан. Я бросился те книги церковные искать, но никто их не видал. Никто! Словно и не было ничего.

– Да что же сие? Что делается? – Соколов был в отчаянии. – У нас снова ничего нет! Все напрасно. Все что мы сделали с тобой, князь Дмитрий!

– Сам знаю, Степан. Все стоит сызнова начинать. Токмо бумаги, что мы с тобой для сравнения заполнили остались по делу священника Кирилова. Я их при себе носил…

## Глава 13. Государственный секрет. Февраль 1764 года.

1

Канцелярия Юстиц-коллегии в Москве.

1-го февраля, 1764 года.

Сенатский секретарь Иван Иванович Иванец-Московский прибыл в Москву и первым делом явился в присутствие. В кабинете в Соколова его появление встретили с радостью.

Степан стал его обнимать:

– Возвернулся, блудный сын!

– Здравствуй, Иван Иванович! – проговорил Цицианов и также обнял Иванцова и расцеловал его по русскому обычаю.

– Здравствуй, Степан Елисеевич! Здравствуй, князь Дмитрий! Всей душой к вам рвался.

– Да и мы тебя ждали! Нелегко тебе там было? Не сожрали тебя в Петербурге?

– Не сожрали! – произнес Иванцов. – Хотя хотели. Много некие персоны постарались в том.

– Привез ли добрые вести, Иван Иванович? – спросил Цицианов. – По твоему лицу вижу, что привез!

– Привез, князь. Хотя трудов мне это стоило немалых. Пришлось поволноваться и побегать по Петербургу. Наша-то Дарья Николаевна Салтыкова до столицы добралась и самому генерал-прокурору Глебову крупную взятку сунула. Уж через кого она сие провернула мне неведомо, но что она сие сделала – точно. В том головой поручусь.

– И что сам Глебов тебе стал мешать? – спросил Соколов.

– Еще как! Так гневался, что в порошок меня был готов стереть. Обещался Глебов на моей карьере крест поставить и матушке-государыне все дело так представить, что нас вами, а не Салтыкову в крепость нужно упрятать для спокойствия империи.

– И как ты вывернулся, Иван Иванович? Тебе с твоим чином 14-го класса против Глебова стоять? – сказал Цицианов. – Тут бы и я не совладал. А ты еще и недворянских кровей будешь.

– Помогли добрые люди, князь. И не поверите что было. Ей богу не поверите.

– Да говори уже Иван Иванович. Не томи душу!

–Удостоился я, чиновник 14-го класса, аудиенции у императрицы, и я пал в ноги Екатерине.

– Императрице?

– Государыне?

–Именно так. Она даже руку мне для поцелуя протянула. Все как мог ей обсказал, и она мне поверила. А вскоре узнал, что генерал-прокурора Глебова со службы согнали, и дело против него самого завели. Вместо него назначен генерал-прокурором князь Вяземский.

– Ты хочешь сказать, что генерал-прокурора Сената ты свалил? – глаза Цицианова были готовы вылезти из орбит.

– То не я сделал, но, видать, моя слезная жалоба была последней каплей в деле против него.

– Чудны дела твои господи. Ведь Глебов в чести был у Екатерины. То мне хорошо ведомо. Еще когда она великой княгиней была, то часто деньги у него занимала, чтобы карточные долги покрыть. Так и вилась подле него, ссуди мол денег. А тот, не будь дурак, всегда давал ей.

– Глебов взятки брал, князь. То многим было ведомо. А терпение государыни не безгранично. Да и врагов у него при дворе не мало. И моя жалоба к месту пришлась.

– Тоже мне удивил – взятки. Их почитай все при дворе при покойной государыне брали. Хотя Глебов мог и зарваться. Все хорошо, что хорошо кончается. Он нас не сожрал, так мы его сожрем.

– Но вы не знаете, господа, еще что я вам привез.

Иванцов достал из сумки большой конверт с гербовыми печатями и передал его в руки Соколову.

– Вот сие для тебя, Степан Елисеевич.

Соколов посмотрел на пакет и быстро взломал печати. Внутри были документы с указами дозволявшими арест помещицы Салтыковой и разрешение держать её за караулом до конца следствия. Также разрешалось провести в домах и имениях помещицы повальный обыск.

А во время повальных обысков крупные полицейские команды блокировали подозрительные объекты (иногда целые кварталы) и проводили аресты и допросы большого числа людей, что позволяло ловить хорошую рыбку в «мутной       водичке».

Эффект такого обыска трудно было недооценить. Соколов делал подобное не раз и всегда добывал нужные доказательства и даже накрывал целые банды.

– Императрица развязала нам руки, князь! – торжественно произнес Соколов. – Иван Иванович привез то, что нам было нужно. Ты давно про то мечтал.

– И что сие? – спросил Цицианов.

– Нам дано право держать Салтыкову за караулом и провести повальные обыски во всех её имениях!

– Дело! – вскричал князь. – Вот сие дело настоящее! Теперь вот где у нас Салтычиха будет со всеми своими защитниками. Такое дело раздуем, что Москва закачается! И пусть те, кто мешал нам, удавятся от злости! И ревизор пусть за локоть себя укусит!

– Сего господина приказано отозвать из Москвы. Такой приказ также отдан новым генерал-прокурором князем Вяземским. Но пытку Салтыковой императрица строго запретила, – сказал Иванцов.

– Обойдемся покуда и без пытки. Тем более, что сейчас к ним редко прибегают когда дело противу дворян ведется. Мы здесь, Иван Иванович, также много чего пережили. Верно, Степан Елисеевич? – князь весело посмотрел на Соколова.

– Я вот едва богу душу не отдал, дело то распутывая. Расскажу тебе про то при случае. А сейчас об деле стоит подумать. Так что спасибо тебе, коллежский регистратор Иванцов!

– Никак нет, господин коллежский секретарь. Отныне я сенатский секретарь Иванец-Московский.

Иванцов рассказал о своем повышении смене фамилии.

– Чудны дела твои господи! – сказал Цицианов. – Но ты сие заслужил, Иван Иванович. Сие начало для новой дворянской фамилии. Выслужишь дворянство для себя и своих будущих детей.

Иванец-Московский спросил Соколова:

– С чего начнем, Степан Елисеевич?

– Я отправляюсь с командой в дом Салтыковой для проведения ареста. И теперь нам никто на пути не станет. Указ из Петербурга. От нового генерал-прокурора. И повеление на то от самой государыни имеется!

2

Дом помещицы Салтыковой в Москве: арест.

Второго февраля 1764 года коллежский секретарь Степан Соколов в полном мундире при шпаге и с орденом в петлице в сопровождении солдатской команды прибыл в дом Дарьи Николаевны Салтыковой.

Помещица встретила его на пороге своего дома. На ней также было парадное одеяние, видневшееся из под шубы, накинутой на плечи, словно она собралась на бал. В руках Дарья Николаевна сжимала массивную трость с костяной рукояткой отделанной в золото.

– Здравствуйте, господин Соколов, – поприветствовала она коллежского секретаря. – Судя по вашему виду у вас плохие вести для меня? Ибо только они могли вас столь порадовать, не так?

– Здравствуйте, Дарья Николаевна. И напрасно вы так о цели моего приезда. Ваши беды меня совсем не радуют.

– А разе вы пришли не арестовать меня? – криво усмехнулась помещица.

– Но я не рад сему обстоятельству, а лишь выполняю свой долг. У меня имеется предписание о взятии вас под стражу, госпожа Салтыкова. А также у меня имеется разрешение из Петербурга о проведении во всех ваших домах и во всех имениях повального обыска. Указ именной и исходит он от самой императрицы.

– И куда вы отвезете меня, Степан Елисеевич?

– Я бы не хотел отрывать вас от дома и удовлетворился простым домашним арестом, но мне приказано содержать вас в казенном доме и потому я препровожу вас в канцелярию Сыскных дел. Вам там будут выделены помещения. И там вы будете пребывать до окончания следствия.

– Могу я взять с собой служанку? – спросила Салтыкова.

– Как вам будет угодно. Одна служанка постоянно может находиться при вас, и такоже вы можете получать обеды от вашего личного повара или заказывать их в любом трактире или ресторации по вашему выбору.

– Вы весьма любезны, господин Соколов. Я могу собраться? Могу сменить платье на более подходящее для тюрьмы?

– Как пожелаете, Дарья Николаевна.

Через час карета в сопровождении конной охраны выехала из ворот дома на Сретенке. В карете были Соколов и Салтыкова. Двое солдат ехали на запятках.

– Ваша вязла, господин Соколов. Но сие токмо пока. А что будет в дальнейшем – посмотрим, – произнесла Салтыкова ледяным тоном.

– Я служу закону, Дарья Николаевна. И личной неприязни у меня к вам нет.

– Закону? Но никакой вины за собой я не знаю. О каком законе вы говорите?

– О законе Российской империи, по которому помещик не властен над жизнью и смертью своих крепостных. А вас обвиняют в убийстве более ста человек. А кто-кто считает, что ваших жертв было больше.

– Я никогда не признаю себя виновной. Вы слышите, Соколов? Смешное дело. Помещицу судят по навету крепостного холопа.

– Но сей хлоп утверждает, что вы убили трех его жен.

– Ложь! Или вы уже полностью удостоверились в том, что мой холоп не лгал в своем мерзостном доносе? Отчего вы верите ему, а не мне?

– Сие дело я еще не прояснил для себя. Но не кажется ли вам странным, что жалобы подавались именно на вас многократно? Почему именно на вас крестьяне делают вот такие наветы. Какая им от того выгода? Расскажите мне всё, и я приму вашу сторону, если вашей вины в смертях людей нет.

– Примете мою сторону? – Салтыкова засмеялась. – Полноте, Степан Елисеевич. Вы хоть и не берете взяток, как иные чиновники вашего ведомства, но не пойдете же вы против императрицы. А она желает показать на моем примере торжество монаршего правосудия.

– Я в этом деле не ищу милостей императрицы, Дарья Николаевна. Я хочу докопаться до истины. И в том, что вы давали взятки нашим чиновникам – сомнения у меня нет. А зачем вам сие нужно было, если вы полностью невиновны?

– Степан Елисеевич, вы даже представить не можете себе всех корней того дела за которое взялись. Вы видите токмо стебель, но корни оного уходят глубоко.

– Так просветите меня..

– А вы уверены, что захотите сего просвещения? Истинные причины весьма опасны. Кляуза крепостного сие всего лишь вершина сего дела, и многие не желают, чтобы кто-то до его корней докопался. Корни сии ядом смертоносным дышат.

– Но мне желательно докопаться именно до корней. А яду я не боюсь.

– Вы хотите признания? Так вы его все равно не получите, господин Соколов.

– Тогда мне трудно считать вас не виновной, Дарья Николаевна.

– Вы напрасно пытаетесь меня испугать. Я столбовая дворянка. Да и решение этой загадки совсем рядом с вами лежит, господин коллежский секретарь.

– Рядом? – не понял Соколов.

– Именно рядом. Вы просто не желаете его видеть. Красный бархат с золотыми ободками.

– Бархат? – снова не понял Соколов. – Вы говорите загадками?

– Думайте сами, господин Соколов.

На этом их разговор был окончен и до конца пути ни он, ни она более не произнесли ни слова…

3

В доме статского советника Бергофа в Москве.

Иван Александрович Бергоф в домашнем халате и туфлях бегал по своему кабинету от шкафа к столу. Федор Петрович Дурново расположился в кресле и спокойно маленькими глотками пил кофе.

– Не стоит тебе так переживать, Иван Александрович, – произнес он. – Ничего пока не случилось.

– Не случилось? Ты в уме, Фёдор Петрович? Глебова с должности согнали!

– И что с того? Нам какое дело до Глебова? Салтыкова ему, должно, взятку давала через Хвощинского, и ты здесь каким боком? Глебов не с нами был связан.

– Ничего ты не понимаешь, Федор Петрович! Ежели там захотят, – статский советник поднял палец вверх, – то всех найдут и всех накажут. Дабы другим не повадно было. А ниточка то ко мне приведет, а от меня к тебе. Или ты желаешь сухим выйти из воды? А мы с тобой деньги брали! И закладные подделывали. И имение за то в Тульской губернии получили.

– Да не о том ты говоришь, Иван Александрович. Не о том. Разве я от тебя словно Иуда какой отрекаюсь? Нет. Да и имение-то между нами еще не поделено. Но пока ничего не случилось. Ну, заарестовали Дарью Николаевну. Ну, посадили её за караул. И что с того? У Соколова пока против неё ничего нет.

– Но он проведет повальные обыски и много чего сможет найти! Знаешь, как клубок разматывается?

– До обысков дело сразу не дойдет. Сие быстро не делается. Да и мороки с ними много. Пока он иным путем пойдет, – уверенно сказал Дурново начальнику.

– И как же он, по-твоему, поступит? Ответь, коли ты такой умный.

– Да просто поступит. Станет пока Салтыкову «давить», дабы сама во всем призналась. Но сего не будет. Я её знаю, и против себя она и слова не скажет.

– А как ты думаешь, Федор Петрович, она и вправду больше ста душ загубила? Или враки то?

– Да кто его там разберет? Может и правда, а может и нет. Дело темное и нам до него касательства лучше не иметь. Так оно спокойнее.

– Но еще спокойнее будет, ежели мы от Соколова избавимся, Федор Петрович.

– Сие сделать непросто. Да и нужно ли?

– Что ты говоришь? Конечно, нужно. Сам знаешь что…

– Ты, Иван Александрович, как хочешь, но я больше рисковать не желаю. И документы у Соколова я забрал по Тютчеву. И у священника я был. Я по башке его ударил. И его шпагой священника заколол. Пусть бог отпустит мне этот грех. Не заради себя старался. А ты? Ты в случае чего в стороне думаешь остаться?

– Но не могу же я сие сам делать, Федор Петрович. А имение мы поделим. Я уже и документы стал готовить. И чин я для тебя очередной истребую.

– Все документы у священника я сжег.

– Нам за то Хвощинский заплатил две тысячи рублей серебром.

– Но скажи мне, Иван Александрович, почему ты Соколова не схватил? Я ведь все сделал как надобно. По башке его огрел. С бродягой его к трактиру доставил. Бродягу убил и в канаву бросил. А сверху Соколова положил с его шпажонкой кровью измазанной. Он там тепленький был.

– Дак мы думали, что он сам признается. Честный ведь человек. Но он ни в какую. В доме священника не был и того самого николи не видал. Что тут сделаешь, Федор Петрович. Свидетелей-то нет! Как прижать его? Не могу же я сказать, что ты сам все видел. Тогда тебя приплести нужно.

– Не иначе Цицианов про все упредил мерзавца. Ты прав, не стоит нам с огнем играть, Иван Александрович. Противу нас ведь нет ничего. А если станем слишком активны, то и нас заподозрить могут. Не стоит нам Соколова более трогать.

– Дак кабы знал, где упадешь, соломки бы подстелил. Иванцов, собачий сын, из Петербурга сенатским секретарем вернулся. Говорят самой императрицей обласкан! Молодехонек, а скачет-то как? Этак он и меня в мои годы обскачет.

– А ты знаешь, сударь, что салтыковское-то дело политикой высокой попахивает? Тут тебе не простое взяточничество и холопей убийство. Кому вообще холопишки надобны? Ты сам покумекай. Вчерась майор Гаврилов своего крепостного по пьяному делу палкой забил до смерти. И что Гаврилов такоже в узилище за то сидит? Ничуть не бывало. С неделю назад я дело увозил для хранения архивного по помещику Федяшеву. Тот с девками молодыми баловал в своем имении. И одного мужика, что за невесту свою вступился, палками велел по пяткам лупить. И от того мужик помер. И чего было за сие Федяшеву? Снова ничего. И таких дел хош сто, хош двести найти можно.

– Оно так. Но в политику лезть не стоит.

– Вот и отрешимся от дела то. Я денежки заберу и затаюсь немного.

– Как затаишься? – не понял начальник канцелярии.

– Больным скажусь. А ты, Иван Александрович то подтвердишь.

– Время ли, Федор Петрович?

– Самое время, Иван Александрович…

4

Сыскная канцелярия в городе Москве.

Февраль, 1764 год.

Дарья Николаевна разместилась в отведенных ей комнатах со всеми удобствами. Были привезены из ее дома на Сретенке ковры, дорогая мебель, два сервиза, любимые собачки помещицы.

С полицейскими чиновниками она говорить отказывалась и принимала у себя только прокурора сыскного приказа Хвощинского, который и оградил помещицу от всяких тягот.

Допросить её в сыскном приказе Соколову не удалось, как он на то надеялся. Весь февраль он воевал с сыскной канцелярией и потерпел в этой войне полное поражение. Даже увидеть Салтыкову он не смог.

Хвощинский так ловко все обделал, что законного основания придраться к нему не было. И приказа он из столицы не нарушал, и арестовать Салтыкову позволил, но делу следствия тайно мешал. Однако последнее нужно было еще доказать.

Надворный советник Вельяминов-Зернов сообщил Соколову о том, что допрос помещицы Салтыковой придется отложить на один месяц по причине прояснения обстоятельств дела. Причем, какого дела Вельяминов-Зернов не пояснил.

– Мы сняли с Дарьи Салтыковой допрос и все записи по сему допросу будут вам предоставлены в ближайшее время, господин Соколов.

– А когда наступит сие «ближайшее время», господин Вельяминов-Зернов? – спросил Степан Елисеевич. – И почему вы взяли на себя обязанности, что поручены мне?

– Госпожа Салтыкова находится в Сыскном управлении, а сие наше ведомство, господин Соколов. Вы же сможете допросить госпожу Салтыкову после. А о дне, когда наступит «после», вас уведомят.

– Но мне от самой государыни императрицы велено провести следствие как можно быстрее.

– Так и будет, господин Соколов. Так и будет. Веления матушки-государыни – закон.

Соколов вышел из Сыскного приказа. Он понял, что большего не добьется. В санях его ждал Цицианов.

– Ничего не добился? – мрачно спросил князь, все поняв по выражению лица Степана.

– Стена, князь. Нам с тобой стену создали, а мы лбы расшибаем о неё. Но лбом-то стены не прошибешь. Об том мы забыли. Сколь служу, не перестаю удивляться юстиции нашей российской.

– Когда мы сможем допросить Салтыкову?

– Не ранее чем через месяц. И то нас уведомят об том особо. А пока придется довольствоваться допросными листами, что сняли люди Хвощинского.

– И где сии опросные листы?

– Также пока нам их не дали. Обещали погодя.

– Тогда у меня есть план, Степан Елисеевич. Садись в сани. Поедем. А то чего здесь попросту торчать?

Соколов сел в сани, и князь приказал кучеру трогать. Тот свистнул и щелкнул кнутом. Сани рванули с места. Морозный ветер стал щипать лица следователей.

– И что ты предлагаешь? – Соколов сунул голову в ворот лисьей шубы.

– Права допрашивать Салтыкову у нас покуда нет? Так?

– Так и что?

– Но мы можем послать к ней священника согласно традиции.

– Священника? Для бесед душеспасительных? Но зачем?

– У меня на примете есть такой батюшка, что кого угодно разговорить может.

– И что это за священник?

– Священник московской церкви Николая Чудотворца Дмитрий Власьев. Говорун каких мало. Правда вино любит безмерно. И не так давно, с полгода тому назад, он ушел в запой и дом свой разворотил.

– Как так? – спросил князь.

– Напился и схватил палку. Чертей по дому гонял. Попадью огрел по спине, и козу в сарае убил. Утверждал, что она суть сатана и есть.

– И такому можно дело доверить?

– Можно.…

5

Дом помещицы Салтыковой в Москве.

Сенатор Сабуров, назначенный из Петербурга опекуном имущества Салтыковой, тем временем сидел в библиотеке салтыковского дома и изучал документы семейного архива. Рядом с ним был Иван Иванович Иванец-Московский, которого Цицианов отрядил к Сабурову в помощь.

Сенатор был уже стариком, но держался бодро и говаривали, не чурался пития в трактирах. Да так гулял его превосходительство, что молодые завидовали.

В библиотеке было холодно. Иванцов дрожал и стучал зубами. Теплая шуба не спасала. А вот старик чувствовал себя прекрасно после стакана перцовой водки.

На нем был малиновый камзол и подбитый мехом плащ. Седой парик прикрывал лысую голову Сабурова и тот указательным пальцем крутил букли по старой привычке.

– Ты мне скажи, Ваня, а ранее сюда кто-нибудь из вашей следственной группы заглядывал?

– В библиотеку Салтыковой? Нет. А зачем сие?

– Может документики-то кто-нибудь какие отсюда изымал по делу?

– Да нет. Никто сюда не заглядывал. Мы все больше по архивам приказным ходили. А в доме, что можно найти? У Салтыковой наверняка все шито крыто. Не дурой баба уродилась.

–Да. Хозяйство вела исправно. Имения у неё прибыльные. Сколь пудов хлеба на торгах её управляющие продавали. И даже хлебушек соседских помещиков она покупала по хорошей цене и за границу отправляла. Не то, что наши баре дубоголовые, что токмо кутить и пить могут. Муженек-то её покойный нынче Глеб Салтыков был дурак набитый. А она сумела богатства от мужа унаследованные умножить. Обычно у нас женки вдовые имущество быстро проматывают. А эта нет.

–Вы просмотрели финансовые документы её имений?

–Да. Просмотрел. Но не это мне сейчас нужно, Ваня. Мне надобен старинный архив. Что от отца Глеба Салтыкова остался.

–А вы уверены, ваше превосходительство, что он был сей архив? – спросил Иванцов. – Может, батюшка Глеба Салтыкова и вовсе не вел его.

–Нет. Того быть не может. Он службу начинал при дворе императрицы Екатерины Алексеевны Первой. Девки солдатской, что Петр Великий супружеством осчастливил и женой законной сделал. А опосля, после смерти мужа своего, она самодержавной повелительницей стала по воле князя Меньшикова.

–Я знаю про то, ваше превосходительство. Но вам зачем сия старина? Вы ведь управлять имениями поставлены. А дела идут хорошо. Зачем себе голову сушить понапрасну? У нас вот с Соколовым и Цициановым настоящих дел прорва.

– Эх, Ваня, Ваня. Если бы знал что в тех архивах найти можно, то так бы не говорил.

– Да что вы ищете? Вы скажите точно?

– Да кабы я сам сие знал точно. Батюшка Глеба при Анне Ивановне карьеру свою построил. Сам понимаешь, императрица Анна была дочерью царя Ивана Алексеевича, родного брата Петра Великого и его соправителя. И Иван тот женат был на девке из рода Салтыковых. Вот тебе и родство с царями. Тогда Салтыковы в большую силу вошли. И об том времени мне все знать надобно.

– А вы разве все архивы пересмотрели?

– Да какое там все! – махнул рукой сенатор. – Здесь бумаг почитай полторы тыщи, а может и поболее. И все документы. Купчие, дарственные, грамоты разные, письма. Есть бумаги самого Глеба, когда он в гвардии служил. Но он больше по картам и по девкам был ходок. Делами вовсе не занимался. А сие лишь документы из одного ящика. А здесь их десять. А на полках меж книгами стоит посмотреть. Вот для чего мне твоя помощь и надобна, Ваня.

– Этак я здесь надолго застряну, ваше превосходительство. А я к бумажной работе неспособный. Я действия жажду. А здесь скука смертная. Да и к делу салтыковскому какое сие отношение имеет?

– А прямое, Ваня. Цицианов тебя сюда направил мне старику помогать.

– Али у вас секретарей нет на сие дело?

– Секретари есть. Но к сему архиву я их допускать не хочу. Так что садись, Ваня, и вот сии документы внимательно просматривай.

– Холодно здесь сидеть.

– А ты перцовочки выпей. Оно и потеплеет. Да в шубу закутайся. И документики-то сортируй. Письма к письмам. Особливо любовные отдельно клади. В них много чего найти можно.

Иван Иванович выпил водки и сел на стул разбирать документы, подсунутые ему Сабуровым. Это были старые письма и листы, выдернутые из какого-то дневника.

Иванцов стал читать первое:

«1745 год от Рождества Христова.

Милый друг!

Ныне государыня императрица после маскарада прием устраивает. Многие известные люди там будут. И маркиз де Ла Шетарди, с которым ты знакомство завести желаешь. Хотя он не в особенной чести при дворе и я бы тебе не советовал того. Но впрочем сама решай…».

Иванцов отбросил письмо от себя. Ничего важного там не было, и быть не могло. Взялся за втрое.

«1761 год от Рождества Христова.

Февраль, 14 дня.

Почтенная сударыня, Дарья Николаевна.

Вчера мною манифест был составлен. В нем ОН подтвердил все, что сказал Седьмого дня сего месяца. «Слова и дела» более нет. Хотя на местах сей указ сразу чиновниками нашими к исполнению принят не будет. Так всегда на Святой Руси делается. Покудова раскачаемся.

А о втором манифесте я с Ним говорил. Он согласен на то, ибо власти не желает. Рвется к себе обратно. Но боится тех, кто против нас стоит. Я ежели, правду молвить, и сам их боюсь. Ангальтинка[34] не такова оказалась, как мы думали сперва. Умна и клевретов себе нашла под стать себе. Но и мы не дремлем.

Глебов говорит, что вскорости можно от Ангальтинки ожидать решительных действий. А если она выступит первой?

Но бог милостив, и будем уповать на его милость.

Скоро все будет.

С почтением к вам, Дмитрий Васильевич Волков».

Иванцов поднял глаза и посмотрел на Сабурова. Не наблюдает ли за ним? Нет. Старик уткнулся в бумаги и ничего не замечал.

В письме было нечто важное. Это Иван Иванович понял сразу. И там стояло имя Дмитрия Васильевича Волкова, тайного секретаря и автора указа «О вольности дворянства»[35], человека в Петербурге весьма известного. И он состоял с Салтычихой в переписке. И переписка сия явно была свойства политического. Не сей ли листок так ищет Сабуров?

Иванцов аккуратно свернул письмо и спрятал его в карман своего камзола….

***

Дома Иванцов отогрелся у теплой печки, выпил горячего чаю и снова перечитал письмо.

«Здесь сказано про императора Петра III! Сие ясно как день. «Слова и дела больше нет». Это же манифест о ликвидации Тайной канцелярии. И сказано что «Он подтвердил все…». «Он» с большой буквы. Император!

Документ датирован временем, когда император был еще жив. То есть до государственного переворота Екатерины II. И составил его великий реформатор тайный секретарь господин Волков.

Но он говорит о втором манифесте? Что это за манифест? О вольности дворянства? Тогда почему тайно? В сем манифесте нет ничего того, что стоило скрывать. Вольность дворянства дело не запретное.

Но тогда о чем сей манифест? Он «власти не желает». Что сие значит? Неужели Петр III желал отречься от престола? А как иначе можно истолковать слова «не желает власти» и «рвется к себе обратно»? То есть желает отречения от престола государства Российского и возвращения к себе в Голштинию[36]. То есть туда, откуда его вытребовала как наследника некогда императрица Елизавета Петровна[37].

А далее сообщения про Ангальтинку. Тут и думать не стоит про кого сии слова. Императрица нынешняя Екатерина Алексеевна была принцессой Ангальт-Цербстской. Вот её и называют Ангальтинка.

Сие понятно. Но каков тайный смысл письма? Для того, кому он сие писал, все было понятно. А как понять человеку стороннему?

Он пишет, что вскорости от Ангальтинки стоит ожидать решительных действий. Сие слова о том, что готовится переворот. Партия Екатерины и Орловых его осуществила и сейчас у власти.

А вот тайный секретарь Волков к какой партии принадлежал? И, главное, неужели и Салтыкова занималась политикой? Никто про то до сих пор и не догадывался. Но сие письмо прямое тому подтверждение.

Судя по тону письма, существовала партия, что такоже хотела отречения Петра III, но власть они собирались отдать не Екатерине Алексеевне жене Петра и матери престолонаследника Павла.

Но тогда кому? Неужели…

Про такое и думать не хотелось. Сии мысли граничат с изменой государственной.

«Может сжечь сию бумагу от греха? Или сказать Соколову? Но как он отреагирует? А тем более Цицианов? Они ведь Екатерину считают просвещенной государыней. Да и мне она милость оказала. Нет! Жечь не стану. Подожду пока».

На следующий день Иван Иванович никому не сообщил о своей находке. Он решил подождать и всем разобраться.

Но в этот раз Иванцов отправился в библиотеку салтыковского дома с большим удовольствием. Случай поймал его на самую ловкую приманку – на тайну…

## Глава 14. Повальный обыск. Июнь 1764 года.

1

В доме у прокурора Хвощинского в Москве.

В кабинете хозяина собрались господа из полицейского, сыскного и иных ведомств московских. Это были сам хозяин дома прокурор Сыскного приказа Хвощинский, действительный статский советник Молчанов и надворный советник Вельяминов-Зернов.

В такой обстановке они общались без чинов и всякому кто увидел бы сие со стороны, стало бы понятно, что эти люди весьма дружны между собой.

– Глебов под судом, господа. И сие весьма опасно. Мы должны подумать о том, – проговорил Вельяминов-Зернов.

– Под судом, но всего только за взятки. Про то, чего мы все боимся, никто и ничего не знает. И Глебов об том не полусловом не обмолвится, – ответил Хвощинский. – А так что ему будет? Сильно не накажут. От должности его уже отстранили. Станет как помещик свой век доживать. Средства у него имеются.

– Это понятно, но нам нужен документ! Дарья должна выдать его нам. Я говорил ей про то, – не унимался Вельяминов-Зернов. – Но она уперлась. Говорит, что сей документ токмо она сберечь может.

– Оно и понятно. Сие державный политик, господа. Не простое убийство нескольких холопов.

– Так вы думаете, что императрица уже в курсе того, господа? – спросил Молчанов. – Или дело это только как уголовное?

– Думаю, что ей не сказали. Да и мало там кто знает про него. Такие карты на стол никто не выкладывает без нужды крайней. Так, что все пока в порядке и выбивать пыль из дела сего не следует. Пусть себе все идет как идет.

– Но Соколову дали право на повальный обыск! – вскричал Молчанов.

– Думаешь, Дарья, документ у себя в дому хранит? – возразил Хвощинский. – Нет. Там уже Сабуров сколь дней копается. Такое прячут в дальние тайники. В такие дальние, что и сами хозяева про них иногда забывают. Отсюда ничего нам не грозит. Да и Соколов ищет доказательств виновности Дарьи в убийствах холопов своих. Он о политике вообще даже не думает. Дело как уголовное расследуется.

–Оно так, – согласился Молчанов. – Одно дело уголовное разбирательство иное политическое. Однако, господа, нам с вами пристальное внимание тому делу уделять стоит. Ни одной мелочи не упускать. Сенатор Сабуров день и ночь салтыковские бумаги перебирает. А вдруг да какую ниточку обнаружит?

–Знаем, – ответил Хвощинский, – и у меня в её доме есть свои глаза и уши, Андрей Иванович. Не только у тебя. Но токмо ищет Сабуров не политические документы.

–Отчего ты так в этом уверен, сударь Дмитрий? Мне доложили, что он бумаги со всем тщанием прочитывает и еще Иванцова посадил за сие дело. А Иванцов с Соколовым работает.

– Сабурову нужна не политика, но тайники, где Салтыковские сокровища запрятаны. Говаривают есть у Дарьи такие в имении Троицкое и здесь на Москве в подвалах дома её.

–Выдумки все сие пустые, господа, – возразил Вельяминов-Зернов. – Пустые байки для мужичья. Да и том ли мы собрались говорить?

– Мы собрались, сударь, дабы решить, что нам грозит и чего нам бояться, – сказал Хвощинский. – И Соколов вышел на священника Кирилова. А Кирилов всегда был слабым звеном!

– Но с ним все хорошо разрешилось. Все документы, что в доме были у священника Кирилова, уничтожены.

– Все ли? – спросил Хвощинский. – Отчего такой важный документ как проект конституции оказался у Кирилова?

– Он сделал для себя список, хотя права не имел на это. И клятву давал, что сего делать не станет. Но Список его ныне в камине сгорел. Один пепел остался. Теперь никто про тайный проект наш не узнает.

– Но он нам может понадобиться самим, – сказал Хвощинский. – Стоит действовать нашим из Петербурга. Пока ситуация сие позволяет.

– То не нам решать, – произнес Молчанов. – Есть люди и повыше нас. И главное манифест. Манифест, а не проект конституции. Манифест ведь подлинный и сами знаете какую опасность он таит. Там подпись самого свергнутого императора.

– Про него знают токмо верные люди. Дарья Николаевна ничего и никому не скажет даже под пыткой. Редкая она женщина с истинно мужской хваткой и мужеством. Не зря тайный секретарь императора Волков ей все сие доверил.

– Но вот надворный советник Михайловский весьма меня тревожит, господа, – произнес Вельяминов-Зернов.

– А что с ним? – спросил Хвощинский. – Я видел его вчера, и все было в порядке.

– Давеча я пил с ним у него в доме водку и под хмельком, он заявил мне, что дескать руку мы на святое подняли. Чуете чем сие пахнет, господа?

– Руку подняли на святое? – Молчанов посмотрел на Вельяминова-Зернова. – Это он тебе сказал? Ты лично сие слышал?

– А то как же. Стал бы я иначе про то говорить? Напившись, он весьма слезлив. И то весьма опасно. Много он думает о самодержавии и святости сего строя для России. Дурак.

– Пусть бы себе думал. С мыслей пошлин не берут, – проговорил Хвощинский. – Плохо, что у него язык во хмелю плохо за зубами держится. Михайловский много знает. Очень много.

– Ты предлагаешь убрать его? Нашего товарища? Он с нами уже давно, Федор. Ну, сболтнул человек лишнее. Так не в присутствии же постороннего, а при своем друге. А ежели и я завтра сболтну что-либо? И меня убрать? Так недолго…

– Не нужно болтать, Андрей, попусту! Мы святое дело затеяли! И достойных людей поддержали! И ради того дела мне и своей головы не жаль! Ты, Лев, следи за Михайловским. Следи пока, но ежели, что увидишь, то сразу же мне про то скажи!

– Все понял и все исполню…

2

Помещения, где содержат арестованную помещицу Салтыкову: душеспасительная беседа.

Священник московской церкви Николая Чудотворца Дмитрий Власьев был по приказу своего начальства приставлен к арестованной помещице Салтыковой в качестве духовника. Велено ему было оную помещицу разговорить, и заставить её показаться в грехах и вины свои признать. И отец Дмитрий для такого дела и капли вина в рот не брал.

Он входил в комнату помещицы уже в третий. Пришло время для настоящего разговора.

– Здравствуй, дочь моя.

– Добро пожаловать, батюшка, в комнату узницы.

– На все воля, господа, дочь моя. Христос терпел и нам велел терпеть все в несправедливой юдоли земной.

–Вы пришли попотчевать меня очередной сказкой, отец Дмитрий? Так мне хорошо известно священное писание. Я не полуграмотная купчиха и не неграмотная крестьянка. Я много читала в жизни книг, хоть про меня и иное болтают.

–То что ты читала писание, мне известно. Но вдумывалась ли ты в то, что там писано? О пользе покаяния думала ли ты?

–Покаяния? Но покаяние есть признание греховности своей. Покаяние нужно тогда, когда есть в чем каяться и за что отвечать пред господом. Так?

–Истинно так. И одно дело, когда сам грешник кается в грехах, а совершенно иное когда его обвиняют власти и заставляют признаться по принуждению.

–Я поняла о чем вы говорите, отец Дмитрий. Вы намекаете на то, что мне стоит покаяться?

–Если есть в чём, то стоит, дочь моя. Но я не следователь и не палач. Я токмо скромный священник и мое дело спасение души каждого раба божия.

–Тогда идите и спасайте рабов божих, батюшка. Мне ваше спасение не понадобится. Если нужно, то я попрошу его у бога, без вашего участия в том. Или вы обязательно желаете спасти именно мою душу? Кто поручил вам сие? Неужели бог?

–Не кощунствуй, дочь моя. Не возводи хулу на всевышнего.

–А разве я возвожу на него хулу? Я только спросила, кто вас послал? Неужто сенатский чиновник князь Цицианов у нас теперь и бога замещает?

–Заблудшая душа. Ты виновна в страшном преступлении, ибо забыла, что и крепостные твои суть чада божьи. И кто тебе власть дал человеков жизни лишать, токмо по прихоти твоей? Кто ты есть? – священник стал говорить громко и властно.

–Я раба божья и совершила не более того, что совершают сотни иных помещиков. Не более того!

–Не более?

–Не более, батюшка. Но судят меня одну. Екатерина желает на моем примере показать какая она радетельница о простом народе?

– Ты отводишь разговор в сторону от своей вины. Ты говори про себя. Не стоит сейчас судить иных. Они такоже за свои прегрешения ответят рано или поздно. А христианину следует думать о своих грехах и бога просить отпустить ему их.

– Бога, но не вас, священников. Ибо сами вы грешите и не вам чужие грехи разбирать.

– Ты говоришь против церкви. И сие есть еще больший грех!

Дмитрий Власьев после сих слов покинул комнату Салтыковой. В течение месяца он еще пять раз пробовал беседовать с ней, но также безуспешно.

Затем он подал в Юстиц-коллегию рапорт, в коем уведомил следователей, что его миссия успехом не увенчалась и арестованная помещица каяться не желала упорно, настаивая на своей невиновности. Более к ней ходить он считал напрасной тратой времени. После этого отец Дмитрий снова напился и ушел в запой не две недели…

3

Дом Салтыковой в Москве: повальный обыск.

Коллежский секретарь Степан Соколов.

Июнь 1764 года.

Соколов отбыл на Сретенку в дом Салтыковой с большим отрядом полицейских чинов. Пришло время повального обыска. Разрешение на его проведение было, наконец, получено.

Князь Цицианов отправился с той же миссией в имение Салтыковой Троицкое.

Рядом с Соколовым в экипаже сидел Иван Иванович Иванец-Московский. Степан посмотрел на его задумчивое лицо и решил вернуть его с «небес на грешную землю», заставив вспомнить про дело:

– Сейчас у нас появиться шанс добыть все необходимые сведения. Ежели дело проведем как надобно. Слышишь, Иван Иванович?

– Слышу, Степан Елисеевич.

– Снова нынешней ночью не спал? Говорил я тебе, что сегодня у нас начинаются трудные дни.

– С чего ты взял, Степан Елисеевич, что не спал я ночью? – молодой человек с удивлением посмотрел на своего начальника.

– Дак донесли добрые люди, что Иван Иванович уже три ночи подряд не ночевал дома, а провел время у госпожи Сабуровой, что третьего дня прибыла в Москву из Петербурга.

–Тебе и сие известно? Откуда, Степан Елисеевич?

–У нас в Юстиц-коллегии много соглядатаев. Такой уж у нас порядок доносить на всех и про все. Вот и тебя увидели у дома Сабуровой. Но сие не так страшно, Иван Иванович. Грех прелюбодеяния обычен в наше время. Но ежели муж её про то узнает? Он ведь с тобой рядом работает. Да и связи имеются у старика большие.

–Сенатор Сабуров? Ему сие безразлично. Да и он, скорее всего, про нашу связь уже знает. Старик не ревнив и Вера как женщина ему не нужна. Про года то его вспомни, Степан Елисеевич.

–Хорошо ежели так. А то высокопоставленные господа весьма мстительны. Ладно с этим потом разберемся. Сейчас у нас много работы и есть об чем подумать. Ты, Иван Иванович, станешь вести допросные листы. Писарю того доверить не могу. Еще переврут чего. Лучше тебя никто не справится.

–Как скажешь, Степан Елисеевич. А бывало такое что писари все не точно писали?

–И много раз. Так иногда шельмецы опрос запишут, что ярого преступника хоть в рай отпускай и крылышки ему навешивай.

Они подъехали к воротам, и полицейский урядник велел отворить их, сообщив, что господа коллежский секретарь Сколов и сенатский секретарь Иванец-Московский едут по казенной надобности.

Полицейские заняли дом Салтыковой быстро. Там уже все знали о повальном обыске и к нему давно были готовы. Временный управитель имуществом сенатор Сабуров препятствий следствию не чинил.

–Где изволите допросы свои проводить, ваше благородие? – спросил Степана полицейский пристав.

–Я кабинет хозяйки дома займу. Все документы мне туда доставишь.

–Будет исполнено, – чиновник удалился, дабы выполнять приказ.

Уже в кабинете Соколов просмотрел списки дворни и определил кого вызывать по очереди.

–Вот здесь я пометки сделал красными чернилами напротив каждой фамилии. Этих слуг в приемную привести в первую очередь.

–Понял, – ответил пристав. – Те людишки крепостные будут у вас вскорости.

Через полчаса Соколов стал по очереди допрашивать слуг. Иван Иванович вел записи допросов.

Первым ввели в кабинет лакея Тимофея Савина, что состоял при барыне уже больше 15 лет и потому мог знать многое. Степан Елисеевич решил начать с него.

Савину уже было лез под 50. Он ловко поклонился Соколову и стал посреди комнаты. На нем была шитая серебром ливрея и аккуратный белый парик.

– Ты есть Тимофей Савин? – строго спросил Соколов.

– Так точно, ваше благородие. Я Тимофей Савин. При доме барыни моей служу лакеем.

– Служишь давно?

– Так точно. Давно. Уже почитай 15 лет.

– Значит в что в доме барыни твоей происходит и происходило знаешь?

– А как же! Знаю. Кому знать как не мне. Все на моих глаза было.

– Вот и хорошо, Тимофей. И я хочу знать, что в сем доме происходило. Я стану тебе вопросы задавать, а ты станешь отвечать мне правдиво и без лукавства. Понял ли?

– Понял, ваше благородие. Чего знать изволите?

– Скажи мне, Тимофей. Знал ли ты крепостного твоей барыни по имени Ермолай Ильин?

– Ермолайку? А то как же! Знал. Он при барыне в прежние годы состоял кучером.

– А женок его знал ли?

– И женок его знал. Они ведь при барыне состояли в услужении, – ответил лакей.

– Тогда скажи мне, правда ли здесь написана. Я стану тебе читать с листа, а ты станешь слушать. Пишет сие знакомый тебе Ермолайка. Готов ли слушать?

– Готов, – кивнул лакей.

– Тогда слушай со вниманием. «Моя женка Катерина Семенова, крепостная крестьянка, вышеозначенной помещицы зимой была загнана в пруд и простояла там под надзором дворни несколько часов и померзла». Было ли сие?

– Померзла? – переспросил лакей. – Про то мне ничего не известно. Что померла она, я знаю, но от чего уж не упомню, барин. Давно сие было.

– Хорошо. Слушай далее. «Затем после горького моего вдовства я оженился во второй раз и женка моя Федосья Артамонова, также крепостная помещицы Д.Н. Салтыковой провинилась перед барыней за плохое мытье полов в господских горницах. И сама помещицы била Федосью за то поленом до крови, а затем приказала поливать её крутым кипятком отчего кожа её вспузырилась и Федосья от того померла в лютых муках на второй день». Правда ли сие?

– Того такоже не могу знать, ваше благородие, – простодушно ответил Савин.

– Вот как? – удивился Соколов. – Но ежели ты лакеем состоишь при барыне, то стало быть всегда сопровождал её? И на Москву, и в имения? Так?

–Так, барин. То истина. Барыня меня всегда выделяла за расторопность и исполнительность. И завсегда с собой брала. Оно ведь как сейчас молодые то лакеи служат? Все сикось-накось у них. А я завсегда в аккуратности.

–Это понятно, что ты службу свою знаешь. Но почему тогда ты не знаешь, как умерли сии крестьянки? Ежели, ты постоянно в доме, то тебе такое должно быть известно. Скажи мне, как умерла крестьянка Федосья Артамонова?

–Того не могу знать.

– Ты не дурак ли, братец, часом?

–Никак нет, ваше благородие. Но того про что спрашиваете не упомню.

– Хорошо. Слушай далее. «Третья моя женка Аксинья Яковлева, такоже крепостная помещицы Д.Н. Салтыковой, была за такой же проступок (плохое мытье полов) зверски пытана кузнечными щипцами от чего померла. И довожу до сведения матушки государыни, что Аксинья в момент пыток была беременна. От боли она младенчика скинула и приказала помещица того младенца выкинуть на задний двор собакам». Что про сии слова скажешь?

– Про то такоже ничего не упомню, ваше благородие.

– Ах, вот оно что! Ничего стало быть не знаешь про то как померли жонки крепостного Ильина?

– Не помню, барин. Истин крест не помню.

–Добро. Но кто Ермолая Ильина в подвал посадил за бранные слова противу барыни? Не ты ли, лакей Савин? Было сие? Отвечай!

–То было, барин. Но за что его посадили, то мне не ведомо. Барыня приказали. А мое дело хопопье – исполнять.

– Хорошо. А как думаешь, почему Еромолай такую жалобу на барыню подал? Был ли он, по-твоему, честен и боялся ли бога? Мог ли навести напраслину на барыню? Ведь ты сказал, что знал Ермолая Ильина.

– Еромолайка был скандалист. Часто руки распускал и с другими слугами дрался. За то барыней был часто наказан. Секли его на конюшне. Мог и озлобиться на барыню.

– А с кем Еромолайка водил дружбу? Среди холопов в сем доме дружки у него были?

– Ни с кем он дружбы не водил, барин, окромя Савоськи Мартынова. Они опосля вместях с ним и сбегли от барыни. И до сих пор ни слуху ни духу. В том побожиться могу. Чего знаю, то и сказать вам могу, барин. А чего не знаю, в том прости, милостивец.

– Хорошо. Но слушай далее, Тимофей Савин. Про холопа Хрисанфа Андреева слышал ли чего?

– Про Хрисанфа? – переспросил лакей. – Слыхал. Я ведь его того, знал. Хрисанфку-то.

– Значит, лично знал крестьянина Хрисанфа Андреева? Так?

– Так, ваше благородие. Хрисанфа я знал, но он уже помер.

– Вот я и желаю знать, от чего помер твой знакомец, Хрисанф Андреев. Говори.

– Дак прибил его Пашка Шавкунов поленом. А Пашка такоже при барыне состоял в прежние-то годы. Его барыня изволили тогда за убийство в Сибирь сослать.

Соколов повернулся к Тарле.

–Чуешь, Иван Иванович? Все записал ли?

–Все в точности, Степан Елисеевич.

–Это совпадает с показаниями эконома помещицы, что были взяты нами еще в 1762 году. Но совершенно не совпадает со словами из доноса, что Ермолай Ильин к своему присовокупил. Там иное сказано. Совершенно иное. А, следовательно, кто-то лжет и дает показания неправильные. А знаешь ли ты, Тимофей, старосту села Троицкое Роман Воекова?

–Как не знать. У нас его все знают. Человек барыне преданный и Дарья Николаевна ценит его.

– Ценит?

– Точно так, ваше благородие.

– А за что его барыня ценит?

– Верный он человек.

– И все приказы барыни твоей Воеков исполняет. Так?

– Стало быть так. И как не исполнить ежели она барыня наша.

– И стало быть Воеков самолично людей сек до смерти?

– Того не ведаю, ваше благородие…

***

Следующим Соколов вызвал дворовую девку Матрену Бабыкову, что состояла в горничных при барыне в течение трех последних лет. После старого лакея коллежский секретарь захотел допросить молодую горничную. Может она чего такого скажет, про что лакей умолчал.

Девка была молодая и статная. Она потупила взор и засмущалась перед взглядами Соколова и Иванцова.

– Ты есть Матрена Бабыкова? – спросил Соколов.

– Я, барин. Дворовая девка барыни Дарьи Николаевны Салтыковой, Матрена. Дочь отца Семена Быкова, крепостного барыни нашей из села Троицкое.

– Я коллежский секретарь Соколов из Юстиц-коллегии и я провожу следствие по делу помещицы Салтыковой. Мне надобно знать истину – убивала ли помещица Салтыкова своих крепостных или же то навет лживый? Понимаешь о чем я, Матрена?

– То мне не ведомо, барин.

– Как неведомо? Ты при барыне три года состоишь. Разве барыня ваша не приказывала сечь никого из дворни за сие время?

– Такое бывало, барин. Дарья Николаевна во всем любит порядок и ленивых учит примерно. Но про убивства я не слыхивала.

– А тебе, Матрена, доставалось ли от барыни?

– Я николи приказа не нарушала и всю работу делала исправно. Барыня мною были весьма довольны. И даже батюшке мому за мою службу барыня жаловала три рубли серебром. И батюшка на те деньги корову купил, двадцать овечек и сапоги себе справил. А матке плат подарил да кафтан дяде Хрисанфу.

– Значит, добра была с тобой барыня Дарья Николаевна? Сие сказать желаешь?

– Да, барин. Барыней своей мы весьма довольны. И я, и батюшка с матушкой.

– Все записал, Иван Иванович? – Соколов обернулся к Иванцову.

– Да, Степан Елисеевич. Все в точности.

– А скажи мне, Матрена, ты про Хрисанфа Андреева, молодого холопа барыни твоей, знаешь ли что-нибудь?

– Нет, барин. Такого не знаю. Хотя может и был такой при барыне. Кто его знает.

– Тогда иди, Матрена. Более я тебя не задерживаю.

Девка полонилась господам и вышла.

***

Когда Матрена вышла, Соколов поднялся из-за стола и стал ходить по кабинету.

– Вишь, что говорят? Святая прямо у них Салтыкова.

– Но сие всего два крепостных, Степан Елисеевич. А у нас их больше сотни. Посмотрим, что иные скажут. А сии могут и солгать.

– Но не похожи они на лгунов, Иван Иванович. И среди любимчиков Салтыковой сии холопы не ходили. С чего им её выгораживать, когда она уже под караулом сидит? Получается, они правду говорят?

– Стоит послушать иных, – гнул свою линию Иванцов. – На основании показаний двух холопов мнение строить рано.

– Хорошо. Эй! Лакея Михейку сюда!

***

Далее пришел черед молодого лакея Михея Матвишина.

– Ты есть Михей Матвишин? Лакей при госпоже Салтыковой? – спросил Соколов.

– Так, ваше благородие. Четыре года состою при барыне лакеем и ничего плохого сказать про неё не могу.

– А с чего ты взял, Михей, что я плохое тебя спрашивать стану?

– Дак барыня то наша под караулом сидит. То всем ведомо. И жалоба на неё подана самой матушке царице. Про то вся дворня знает, барин. То не тайна. Ермолайка Ильин подал ту жалобу.

– А ты знал Ермолая?

– Не сильно знал, барин. Но видал его не раз.

– Что можешь сказать про сего крестьянина?

– Дак драться любил он. Хотя многие мужики в Троицком дерутся, но Ермолайка силен был дюже. Нрава был буйного особливо во хмелю. И за то барыня его приказывали сечь на конюшне часто. Но он к порке был привычный и даже стона бывало не проронит.

– А про его жен знаешь ли?

– Так точно, барин. Знаю. Он был весьма до баб охоч. И без бабы не мог. Тяжко ему было без бабы-то, – молодой лакей покраснел.

– Добро. А вот послушай меня, Михей. Стану я честь тебе строки из доноса Ермолайки, что он матушке царице подал. «Моя женка Катерина Семенова, крепостная крестьянка, вышеозначенной помещицы зимой была загнана в пруд и простояла там под надзором дворни несколько часов и померзла». Было ли сие?

– Про Катеринку, барин, мне ничего не известно. Знаю токмо, что померла она. Но от чего мне то не известно. Я в те поры еще при барыне не состоял.

– А про вторую его женку Федосью Артамонову знаешь ли что? Как она померла?

– Про то знаю. Сам не видал, но дворня баила про то много раз. Я в людской то слыхал.

– И от чего померла крепостная девка Федосья Артамонова жена жалобщика Ермолая Ильина?

– Она кадушку с кипятком на себя опрокинула по нечайности. И обварилась сильно и от того померла, – ответил молодой лакей. – То мне девка крепостная именем Марфа сказывала. Она тогда сие видала своими глазами. Она и сейчас при доме служит и может сама все обсказать.

– Значит, Федосья обварилась сама? А не говорил ли тебе кто, что она была ошпарена кипятком самой барыней Дарьей Николаевной? Вот послушай, что пишет жалобщик Ермолай Ильин. «Затем после горького моего вдовства я оженился во второй раз и женка моя Федосья Артамонова, также крепостная помещицы Д.Н. Салтыковой провинилась перед барыней за плохое мытье полов в господских горницах. И сама помещица била Федосью за то поленом до крови, а затем приказала поливать её крутым кипятком отчего кожа её вспузырилась и Федосья от того померла в лютых муках на второй день».

– Про такое я никогда не слыхал, барин. Но слыхал, что Ермолай после смерти второй женки своей сильно буйствовал. И даже блуд вел в доме барыни с поварихой Дарьей. После того ему третью женку подыскали по приказу самой барыни. Она сказала, что негоже мужику в блуде жить.

– А про третью его женку что знаешь?

– То была Аксинья. Крепостная барыни нашей.

– А от чего померла Аксинья в столь молодом возрасте знаешь ли, Михей?

– Дак говорили, что удавилась она. Но точно мне того не известно.

– Удавилась? – удивился Соколов. Подобного он еще ни от кого не слышал.

– Говорили так. И девка Марфа, знает про то, ибо дружбу водила с покойницей.

– А вот сейчас послушай, что в доносе Ильина написано. «Третья моя женка Аксинья Яковлева, такоже крепостная помещицы Д.Н. Салтыковой, была за такой же проступок (плохое мытье полов) зверски пытана кузнечными щипцами от чего померла. И довожу до сведения матушки государыни, что Аксинья в момент пыток была беременна. От боли она младенчика скинула и приказала помещица того младенца выкинуть на задний двор собакам». Правда ли сие?

– Слыхал я токмо, что барыня велела выдрать девку Аксинью на конюшне. И Ермолайска Ильин говорил после того, что женка евоная от того удавилась. Она была на сносях и от порки той младенчика скинула.

– Записал, Иван Иванович? Сие первое за сей день свидетельство противу Салтыковой. Иди покудова Михей. А мне девку Марфу покличь немедленно. Та, про кого ты мне говорил.

– Позову, барин, – молодой человек поясно поклонился и вышел из кабинета.

***

Далее последовал допрос Марфы Савельевой, крепостной девки, что состояла при Салтыковой уже больше 5 лет.

Марфа была высокой и статной девицей. Ей уже было около 25 лет.

– Ты крепостная девка Марфа Савельева? Так?

– Так, барин, – подтвердила та.

– Ведомо мне, что ты, Марфа, знаешь, как умерла крепостная девка помещицы твоей Дарьи Николаевны Федосья Артамонова?

– Федосьюшка большой чан с кипятком на себя опрокинула. И от того померла, барин, – сразу ответила давка.

– Опрокинула сама? – спросил Соколов.

– По нечаянности, барин.

– Так. А била ли её перед этим помещица ваша госпожа Салтыкова?

– Наказывала лозиной за плохое мытье полов. То было.

– Значит, перед тем как опрокинуть на себя бадью с кипятком, Федосья была избита?

– Избита она была еще с ночи, барин. Муж ейный Ермолай тогда проучил жену как нужно вожжами.

– Муж? – не понял Соколов. – Но ты сказала, что её била барыня!

– Барыня всего-то три раза стеганула её лозой. А синяки на руках были у неё с ночи. Я сама видала.

Иванцов стал снова писать показания. Гусиное перо заскрипело по бумаге.

– А про смерть крестьянки Аксиньи Яковлевой, что сказать можешь?

– Её мужик ейный Ермолай сильно избил, и от того она младенчика скинула. Она в те поры уже на сносях была. И на следующий день она слабая была и полы плохо в горницах намыла. И барыня приказали ей пять плетей дать на конюшне. А после сего Аксинья сама удавилась.

– Вот как? – Соколов повернулся к Иванцову. Тот усердно все записывал. – Стало быть, это от побоев Ермолая Ильина Аксинья младенца скинула? Так?

– Истинно так, барин. А барыня про то не знали и велели её наказать. И потому плетями её отходили как мужика хорошего. Она и сомлела.

– А священника церкви села Троицкое знаешь ли, девка? – спросил Соколов.

– Отца Михаила? Знаю. Отчего не знать батюшку. И жену его знаю и детушек малых.

– Тогда скажи про кого, мог он говорить такое. Девка одна молодая из холопок была пытана жестоко и до смерти барыней замучена. И отпевать её и хоронить отец Михаил отказался. Направили тогда тело сие в Москву для осмотра чинами полицейскими. И на теле той девки были раны многочисленные от побоев прежестоких. И волосья на голове её были вырваны. Что на сие скажешь?

– Про то я не могу ничего сказать, барин. Такого не слыхала.

– Но отец Михаил говорит, что было сие.

– Я про такое не знаю, барин, – снова ответила девка.

Дальнейшие расспросы смысла не имели, и Марфа была Соколовым отпущена.

Соколов подошел к Иванцову и просмотрел его записи.

– Дело поворачивается в такую сторону, что нет вины Салтыковой в убийстве жен Ильина. Я, конечно, опрошу и других девок, что в горничных состояли. Но не думаю, что они иное скажут нам.

– Или ничего не было, или все они барыню выдавать не желают.

– Ильина Ермолая они все описывают как скандалиста и буяна к винному питию прилежного.

***

Дальнейшие расспросы крепостных по делу убийства жен Ермолая Ильина иных сведений не дали. Все подтверждали уже сказанное. Вины помещицы Салтыковой в том не было, и предъявить ей здесь было нечего. Жалоба, с которой все началось, и гроша ломанного не стоила.

Соколов решил провести расспросы по иным фактам.

Вызвал он эконома Салтыковой Савелия Маркова.

– Ты есть Савелий Марков, эконом помещицы Салтыковой? – спросил Соколов.

– Я Савелий Марков. Давно в экономах при барыне состою.

– Стало быть, все списки крепостных людишек через твои руки проходили? Так? И ты грамоте обучен?

– Так точно. Грамоте разумею, барин.

– Тогда и про крестьянку Аксинью Григорьеву и про мужа её Трофима Степанова ты знаешь? Он в лакеях при твоей барыне состоял.

– Знаю и Степана и женку евоную Аксюшу, – согласился эконом.

– А, знаешь ли, что донос в полиции имеется, что ту Аксинью барыня твоя убила? И донос составлен по наущению мужа её Трофима врачом Телегиным?

– Про то знаю.

– И что скажешь? Правда ли сие или навет злобный? Я те напомню, что было сие в год 1757-й от Рождества Христова.

–Та женка померла. То мне ведомо. Но вот отчего, то уж не упомню, барин. Да и сам посуди, сколь народу с тех пор померло? Рази упомнишь кто от чего помер? Одна женка при родах померла, иная в реке утопла, иная горячкой занемогла и от того померла, иную муж пришиб. Я же токмо записи в ревизиях пишу, что де оная крестьянка уже померла.

–А Лукьяна Михеева, истопника знаешь ли?

–Как не знать. Лукьяна знаю. Он долго при барыне состоял. Большой мастер по трубам печным. Лучшего и на Москве не сыскать.

–Так вот сей Михеев, да крепостные женки Аленка да Иринка видали как барыня твоя Аксинью Григорьеву избивала поленом. Они стало быть про то помнят, а ты нет?

–Много напраслины на Дарью Николаевну холопы наводят, барин, – стал божиться эконом. – Холопишки то народишко подлый в большинстве. Им волю дай, то они всех бар изведут напраслинами. А жонка Иринка, про которую, вы говорить изволили, и вовсе с нечистой силой зналась. Ведьма она и есть ведьма.

–И тебе доподлинно известно, что она ведьма?

–Сама каяться учала. Я это знаю хорошо. Ведь сколь коров она тогда извела, проклятая. Сколь скотины доброй пало. А коровушек то из самой Голландии привозили. И приплод они дали. А сколь денег на сие дело было изведено. Страсть. Кому как не мне, эконому, то знать, барин.

– Но у нас есть показания, что ту жонку Иринку барыня самолично пытала! Так сие?

–Да что ты говоришь, батюшка? – вскричал эконом. – Барыня николи никого не пытала. Лозиной стегала – то было. Но чтобы пытать то лжа. Побожиться на чем хош могу в том.

–Но слуга Трофим Степанов лично это подтвердил! И у нас есть его показания. Он жонку Ирину за руки держал, а барыня твоя ей лучиной волосья на голове жгла, вынуждая в колдовстве сознаться. Трофим с Васькой Антоновым держали жонку под руки. Разве не так все было?

– Нет не так, барин. То лжа и наговоры на барыню Дарью Николаевну. В том могу побожиться и клятву дать на святую церкву перекрестясь. Да и Степанов Трофимка заарестован за убивство Михеева истопника. Какой он свидетель?

Соколов и сам хорошо знал что ни Михеев ни Трофимов более ему показаний не дадут. Их вовремя убрали.

– А за что убил Степанов Михеева? Ведомо тебе то?

– Дак драка помеж ними завязалась, барин. Выпили они на кухнях у поварихи. Да Михеев и полез к бабе-то. А Трофимка взревновал и за нож схватился. Он давно к ней ночью захаживал для марьяжу любовного.

– Значит сие была обычная пьяная драка? Так?

– Отчего обычная? Спьяну они бы морды друг другу разбили и все тут. А тут из-за бабы все началось.

– Хорошо. Твои показания записаны, Савелий Марков. Но скажи мне еще одно, при тебе барыня твоя наказывала холопов плетьми? Сечь она приказывала кого-нибудь?

– Дак было такое дело и не раз. Оно как же без битья?

– Значит, били крестьян за различные нарушения и проступки на подворье у Салтыковой? Так?

–То было, но от батогов никто из крестьян не помирал.

–Не помирал! Иван Иванович, так и запиши. Но сама Дарья Николаевна при том присутствовала?

–Николи не присутствовала. Дарья Николавена не любит смотреть не наказания. Хотя, когда в имении господин Тютчев гостил, то и они бывали при порке холопей своих. Сам-то господин Тютчев до наказаний был большим охотником.

– Что? – Соколов был удивлен. – Капитан Тютчев, охотник до наказаний телесных? Сие ты хочешь сказать?

– Так точно, ваше благородие. Он и Дарью-то Николавну к тому приучал, в те поры когда в имение к ней часто ездил. Стоит, зубы скалит и приговаривает «Бей пуще!», «Бей пуще!».

***

Когда эконома отпустили Соколов сказал Иванцову:

– В показаниях, что со Степанова некогда сняли, иная причина убийства указана. Он утверждал, что с Михеевым поспорил не из-за бабы. А поспорил он с ним после разговора с надворным советником Михайловским. И убил Степанов Михеева именно после сего разговора.

– Получается, что эконом врет?

– Может и врет, а может и сам не знает, из-за чего они повздорили. Его могли в сие дело и не посвящать….

***

Допросы дворни в доме на Сретенке продолжались пять дней, и за сие время Соколовым было допрошено 94 человека…

4

Дом Салтыковой в подмосковном селе Троицкое: повальный обыск.

Надворный советник князь Цицианов.

Июнь 1764 года.

Князь Дмитрий Цицианов проводил повальный обыск в имении Салтыковой Троицкое.

Он перевернул все архивы, что там были, и посадил двух коллежских регистраторов за разбор писем и прочих бумах помещицы, что были найдены в имении. Сам он стал вести допросы дворовых и начал со старосты Романа Воекова.

В отличие от Соколова князь беседовал в подвалах под господским домом, где уже лет сто назад была оборудована пыточная комната. Впрочем, в том не было ничего удивительного. Тогда подобные были практически в каждом крупном дворянском имении.

Воекова поставили перед князем.

– Ты, значит, и есть тот самый Ромка Воеков? Староста села Троицкое? Так сие? – спросил Цицианов.

– Так, ваше благородие. Я староста Роман Воеков. Я барыней своей на сие место поставлен. И они мною довольны.

– Хорошо, что они тобою довольны. Вот и я бы хотел быть тобою доволен. А ежели нет, то придется пытку применить к тебе. Смотри как тут все уже подготовлено. Сам-то ты много раз человеков здесь мытарил. Пора и на своей шкуре испробовать, что сие значит – пытка, или же допрос с пристрастием.

– Дак я же простой слуга барыни своей! Мне что приказано, то я и делаю. От государя повелено нам холопам волю господ своих исполнять. Рази не так?

– Вон куда хватил! Государя помянул. Добро. Но разве государь велел тебе женку крепостную Ирину в сем подвале уморить? – голос Цицианова стал жестким. – Что об сем скажешь? Был у тебя на то приказ?

– То был мой грех, барин! – Воеков пал на колени. – То было, и в том виноват я. Каюсь.

– Иш ты! Кается он! Рассказывай как все было. И смотри, говори только правду. Ежели хоть раз солживишь я тебя на дыбу вздерну, и там станешь соловьем петь. Но калекой останешься все одно.

– Все скажу, как было, ваше благородие. Жонка Иринка была больно пригожа собою. И то её погубило. Красивая была стерва и кочевряжилась много. Ну, поиграли бы с ней! От бабы рази убудет? Мне Дивеиха, знахарка местная, зелье спроворила такое, чтобы, значит, не понесла Иринка-то от того блуда дитя. Я ведь про все подумал, значит. Я к ней и говорю так мол и так. Давай, говорю, поиграем маненько.

– Значит, ты хотел соблазнить девку? Так я тебя понял?

– Да каку девку, барин? Жонка Иринка была давно. Ежели я б у ней первым был то и дело было бы иное. А то ведь нет. Баба и есть баба. Для того её господь и спроворил.

–Ладно! Не станем говорить, кого и для чего господь создал. Про дело токуй. Она отказала тебе? Так я тебя понял? – строго спросил Цицианов.

–Так. Ни в какую. Заартачилась.

– И что ты сделал?

–Дак скотину потравил в барских стойлах и на жонку Иринку свернул все. Барыня велели её допросить но та вину не признала. И тогда барыня велела её на три дни в подвал посадить на чепь.

– На цепь? А она била крестьянку поленом? Волосы у ней жгла?

– Того не было, барин. Она велела только 20 плетей девке дать.

– Я же тебе сказал правду говорить! На дыбу захотел, мерзавец?!

– Дак я правду и говорю тебе, барин. Ваше благородие. Вот те крест истинный. Каюсь во всех грехах. Мой то грех.

– Но девка сильно избита была!

– Говорю же, мой грех был. Барыня велели её три дни и три ночи подержать в подвале, а опосля выпустить. Но я решил Иринку в подвале того…

– Понятно, что ты хотел сделать. Что было далее!

– Дак она огрела меня цепью по роже-то. Вот и след до сих пор имеется, – Воеков показал на шрам на щеке. – Я был во хмелю и не стерпел. Отходил её кулаками и бросил в подвале.

– Убил?

– Нет. Что ты, барин. Но после сего случая я осерчал на девку сильно и велел ей ни воды ни еды не носить пока не прикажу. Барыни-то в ту пору в имении уже не было. На Москву подалась Дарья Николаевна. И за холопами здешними я надзирал. Кто посмел бы мне перчить? Затем я запил сильно и позабыл во хмелю про неё. Она и померла от того. Прости, барин, мой то грех. Мой.

Писчик все записал и спросил Цицианова:

– Все со слов сего холопа записано, ваше сиятельство, в точности.

– Записано? А ты братец ежели все написал, выйди покудова отсель. Оставь нас с Ромкой наедине! И все остальные вон отсель! Вон! Как позову – войдете!

Все покинули подвал, и князь остался наедине с управляющим.

– Ты совершил смертоубийство, холоп. И за то тебя каторга ждет. За то палачи на Москве тебе ноздри рвать станут. И ежели глубже копнуть, то и не одно душегубство на тебе обнаружится.

– Прости, барин! Прости! Не выдай. А я тебе за то отслужу! Истин бог отслужу!

– Отслужишь? Верно? Не солживишь?

– Истин бог! Ты только скажи чего делать.

– Ежели так, Ромка, то я дам тебе возможность спастись от каторги. Ни за что отвечать не станешь. Сухим из воды выберешься, да еще и денег получишь от меня лично и вольная тебе будет. Не холопом будешь.

– Да ради такого я для тебя все что пожелаешь, милостивец! Собакой твоей стану.

– Ты мне должен будешь помочь собрать свидетельства о том, как барыня твоя холопов убивала. Понял ли?

– Понял, – кивнул Воеков. – Все обскажу как надобно!

– Все случаи, когда Дарья Николаевна лично была виновата в смерти крестьян. Мне все расследовать недосуг. Спехом надобно дело делать. А ты про все здесь знаешь. Вот и поможешь мне.

– Дак барыня ….

– Ты меня понял хорошо? Бояться тебе сейчас стоит не её, а меня. Понимаешь? Меня. Вот лежат показания о том, что ты совершил. И ежели сему делу дать ход, то сам знаешь, что будет с тобой. Но ежели к концу обыска повального здесь будут лежать бумаги с показаниями на Салтыкову, то сии бумаги ненадобны будут более. Понял ли?

– Понял, барин.

– Сейчас сюда вернуться все и ты станешь говорить то, что надобно, а писчик станет твои показания на бумагу заносить. И людей ты станешь готовить таких, что скажут все что надобно мне. Сам их подготовишь!

– Понял, барин. Но и ты меня не обмани. Клятву и обещания помни.

– Слово дворянина! Все что обещано, получишь сполна. Но дела по убийствам должны быть подтверждены показаниями холопов….

5

Санкт-Петербург.

В кабинете императрицы Екатерины Алексеевны.

Июль 1764 года.

Императрица Екатерина Алексеевна приняла генерал-прокурора князя Вяземского утром.

Тот явился с обычным докладом, и хотел было начать, но Екатерина прервала его вопросом:

– Как продвигается дело помещицы Салтыковой в Москве? Почему вы до сих пор не доложили мне о нем?

– Ваше величество, сие дело еще расследуется. Надворный советник князь Цицианов получил право на повальный обыск и сие должно дать свои результаты.

– Как, только получил? Но вы говорили мне, что станете помогать следствию как можете. И сии слова были сказаны почти полгода назад.

– Дело слишком непростое, ваше величество. Я взялся за него сразу и хотел именно его продвигать весьма быстро, но слишком многие на Москве не желают осуждения помещицы Салтыковой. Дворянство против сего. А вы сами знаете, что значит разбудить провинциальное дворянство. Они молчаливы, покорны и терпеливы до тех пор, пока дело не касается их сословных интересов. А сие дело именно сословные интересы и задевает.

– Я уже знаю сие. Но неужели так много недовольных?

– В Москве да. Идут разговоры о несправедливости допущенной по отношению к Салтыковой. И даже говорят о том, что готовится указ об отобрании холопов у помещиков. В Петербурге пока сего не столь много, но также есть. Дело салтыковское стоит представить так, чтобы все отвернулись от жестокой и немилосердной убийцы. И спешить здесь не стоит, ваше величество.

– Я давно назвала её уродом рода человеческого. Убийце не место рядом с просвещенными людьми. Аристократия российская поймет и поддержит меня в сем вопросе.

– Да, ваше величество, если мы сумеем доказать вину Салтыковой. И выступать против дворянства в сем деле не стоит. Торопливость здесь может токмо навредить. Но ежели вы отдадите приказ.

– Нет, нет, – поспешила сказать Екатерина. Она поняла, что генерал-прокурор прав. – Делайте все как надобно. Но без проволочек.

– Я, государыня, и так стараюсь все сделать как надобно, дабы вашу волю исполнить! Но в губерния Российских много бар подобных Салтыковой. Да и крепостные людишки могут суд на Салтыковой по-своему истолковать, матушка.

– Это как же?

– Пустят слух, что де матушка-царица против бар. И запылает черноземная Россия. Яицкие казаки второй год бунтуют. А если к ним крепостные людишки пристанут? То быть новому разинскому бунту. Коли человечек подобный Степашке Разину отыщется

Екатерина испугалась слов Вяземского. Он даром говорить не стал бы…

## Глава 15. Подлог. Август 1764 года

1

Канцелярия Юстиц-коллегии в Москве.

Князь Цицианов прибыл из Троицкого с целым портфелем бумаг и торжествующим видом. Он с улыбкой ворвался в кабинет Соколова и смерил Степана и Иванцова высокомерным взглядом.

– Здравствуйте, господа! Я прямо из Троицкого. Неделя работы без сна и отдыха, но вот сие – результат! – князь показал портфель.

– Здравствуй, князь, – приветствовал его Соколов. – Ты выглядишь настоящим победителем. Твой повальный обыск прошел, наверное, получше чем наш с Иваном Ивановичем.

– Здравствуй, князь, – поздоровался Иванцов.

– Не знаю пока, что нашли вы, но я много чего накопал и получил целый ворох свидетельств против Салтычихи. Вот она у нас где будет. Теперь не отвертится.

– Свидетельств? – удивился Соколов. – Ты не шутишь, князь? Сие свидетельства виновности Дарьи Николаевны?

– Какие шутки, Степан Елисеевич! Салтыкова у нас в руках. Я добился признания от старосты села Троицкое Романа Воекова, доверенного Салтыковой. И он про многое мне поведал и помог получить свидетельства виновности барыни своей. Сейчас все покажу.

Цицианов уселся на стул и раскрыл свой портфель. Он достал кипу бумаг и разложил их по стопкам.

– Вот показания Воекова! И он свидетельствует, что жены главного жалобщика Ермолая Ильина были убиты!

– Убиты именно Салтыковой? – спросил Иванцов. – Сей староста показал, что именно Дарья Николаевна повинна в смерти молодых женщин?

– Именно так, Иван Иванович. Именно так. Вот прошу взглянуть. Сие показания самого Воекова. А вот здесь подтверждающие показания слуг и служанок, что были непосредственными свидетелями убийств. Здесь 20 свидетельств того, что Салтыкова убила беременную Аксинью Яковлеву! За плохое мытье полов она била крепостную поленом и затем зверски пытала ее самолично кузнечными щипцами! От чего крестьянка померла.

Соколов взял документы и бегло их просмотрел. Все было именно так, как сообщил Цицианов. 20 показаний очевидцев!

– Но тогда почему результаты моего повального обыска в московском доме Салтыковой противоположны сему? – Соколов посмотрел на князя.

– Противоположны? – удивился тот. – Ты что, Степан Елисеевич?

– А то, что не подтверждают опрошенные мною её виновности. Получается, что навет на неё возвели! Понимаешь сие, князь?

– Навет? Степан Елисеевич! Сии листы, что в руках держишь токмо Аксиньи Яковлевой касаемы. Но у меня и по другим убийствам показания есть. Холопы её имения единодушно говорят, что она виновна.

– Но и я провел опрос среди множества людей здесь в Москве и никто сие не подтверждает. Посмотри на мои листы, князь.

Соколов достал из шкафа ворох своих листов. Князь ничего смотреть не стал и вскочил со своего места:

– Не могу тебя понять, Степан Елисеевич. Ты что хочешь сим сказать? Моя работа в имении никуда не годится? Али я зря добывал сии свидетельства? Дак зачем ты меня туда посылал тогда?

– Да ты не кипятись, князь. Не хочу я плохого сказать. Но разобраться стоит во всем прежде чем обвинения выдвигать.

– Да сколько можно разбираться? От нас ждут результатов в Петербурге! Появился шанс все уладить и награду получить за работу нашу многотрудную, что уже не первый год ведем. Тебя из за сего дела едва жизни не лишили! Документы не раз хотели выкрасть. До архивов нас не допускали. Ты что все забыл, Степан? Да одно это уже доказательства.

– Ничего я не забыл, князь Дмитрий. Но не могу я вот так не посмотреть на странности сего дела. А странностей предостаточно.

– А ты, Иван Иванович, что скажешь? – Цицианов посмотрел на Иванцова. – Ты также дело закрыть не желаешь?

– Много неясностей, князь. Степан Елисеевич прав. Здесь много темных пятен. И свет на них пролить стоит.

–Вот повезло мне с помощниками! Вот повезло! Неделю там торчал. Не спал. Не ел! Думал, приеду, обрадую товарищей. А они вот как! Много странностей. Запутала дело наша Дарья Николаевна подкупами и взятками вот и появились странности.

– Да ты не кипятись, князь. Давай все просмотрим и затем уже решать будем. Не завтра доклад в столице делать. Давай все просмотрим тщательно, – примирительно положил ему руку на плечо Соколов.

– Да хрен с вами! Давайте разбирать! Но у меня свидетельств много! И самое главное, что крестьяне смела Троицкое за период с 1757 по 1762 годы подали на Салтыкову 37 жалоб! 37 раз они пытались довести до властей, что помещица их душегубица! И сие такоже мною зафиксировано! Все есть в сих листах. И в сих жалобах крепостные обвинили свою помещицу в смерти 75 человек!

– Большая работа тобой проделала, князь. Но нам все равно стоит отделить зерна от плевел. Все детали стоит сравнить и проверить со всем тщанием…

***

Они разбирали дела до глубокой ночи. Никто не поехал домой. Показания по поводу смерти жен Еромолая Ильина, того самого, что подал жалобу в руки Екатерине, весьма разнились.

У Цицианова получалось, что дворовая Салтыковой Катерина Семенова, в обязанность которой входило мытье полов, была за плохое выполнение своих обязанностей бита плетьми не один раз. И служанки видели, как не единожды барыня хватала из каминной стопки полено и била Семенову.

Но одним битьем все не ограничилось. После порки в тот день, помещица приказала загнать дворовую в пруд и держала её там более часа. От того Катерина Семенова померла.

Соколов имел показания, что никто не знает, от чего Катерина померла. В Москве никто про пруд и полено не говорил.

– И что скажешь, Степан? – торжествующе спросил князь. – Да твои свидетельства ни хрена не стоят! Что они по Семеновой у тебя показали? Сказано – не знают! А вот у меня в листах опросных прямо все сказано, как и почему оная крестьянка померла! По Катерине 15 показаний! Мало?

– Не мало. Но давай смотреть далее. По последней жене жалобщика Ильина показания весьма разняться. Вот посмотри! У тебя в опроснике сказано, что крестьянка Аксинья Яковлева была избита барыней при помощи полена. А вот мне сказали, что сам муж её, и наш жалобщик главный, собственноручно избил её, и от того она младенца скинула. А затем от того повесилась. Повесилась сама. От барыни же она получила лишь пять плетей и от того помереть не могла. И свидетельствует сие, крепостная Марфа Савельева!

– Но у меня имеются по сему поводу показания Михаила Мартынова и Петра Ульянова, такоже крепостных Салтыковой, и они ту сцену, когда девку барыня била наблюдали самолично!

– Самолично видели? – засомневался Соколов. – Но объяснили они, что делали в комнате, где барыня якобы била крепостную? Кто они такие и как попали туда, где было свершено преступление?

– Сие они пояснили, Степан Елисеевич, – горячился князь.

– Интересно как?

– Они состоят при имении в ранге лакейском! И Салтыкова их позвала, дабы они девку избитую отпоили вином и к причастию приготовили! Но Аксинья тогда в чувство не пришла и умерла без святого причастия. Вот сии листы!

Иванцов посмотрел на показания и сказал:

– Все у князя складно получается.

– Но отчего же тогда московские слуги такого не показывают? – спросил Соколов. – Почему в имении лакеи помнят сие, а те кто постоянно сопровождает барыню свою не помнят?

– Да на сей вопрос ответить проще простого, Степан, – произнес Цицианов. – Они боятся свою барыню. Не верят в то, что её осудят. Вот и лгут тебе. И их понять можно – они крепостные и во всем зависят от Салтыковой. И думают, а вдруг да барыньку завтрева выпустят?

–Может и так! – вынужден был согласиться Соколов. Ответ Цицианова звучал весьма разумно.

– Но ты слушай далее, Степан. Священник из Троицкого мною был допрошен. Тот самый, что некогда чиновнику Карпову так толком ничего и не поведал. Сказал, что за место свое боится.

– И что он тебе сказал, князь?

– Он подтвердил страшные увечья на тебе крестьянки Яковлевой. И сей священнослужитель до сих пор не верит, что Салтыкову осудят. Он говорит, что в имении Троицкое и в прежние времена такое случалось. Особливо при императрице Анне Ивановне.

– Но Дарья-то наша причем здесь? Она еще и не родилась тогда.

– Тогда не родилась. Но Салтыковы и тогда жестокость проявляли, – парировал Цицианов.

– Князь, но Дарья Николаевна урожденная Иванова. Салтыкова она только по мужу.

– Ну и что? Сие свидетельствует о её невиновности? Священник из Троицкого такоже показал, что слуга Салтычихи Ромка Иванов, бывший при барыньке лицом доверенным неоднократно крестьян по приказу Салтычихи прежестоко бил плетьми! И показания сего мужика имеются. И сего тебе мало, Степан Елисеевич?

– Чем дальше в лес, тем больше дров, – произнес Соколов. – Иван Иванович, достать из шкафа полуштоф волки гданской. Самое время мозги прочистить.

– То дело! – согласился с ним князь. – А то с ума сойти с вами можно. Мои показания из Троицкого против твоих. Одно противоречит другому.

Они выпили водки и откинулись на стульях. Цицианов закурил свою трубку.

– Дотошный ты, Степан! – произнес он. – Ох, и дотошный!

– В деле сыскном без сего никак нельзя. От нас судьбы человеков зависят. Но в сем деле меня еще и капитан Тютчев беспокоит. Кажется мне, что он мне солгал намеренно.

– Солгал? – спросил Иванцов. – Это когда?

– Да когда говорил о том как его в салтыковском доме пугали холопы «кровавой барыни». И такоже когда о жестокости Дарьи Николаевны мне говорил.

– Погоди, Степан. Но тогда получается, что она на него нападения не готовила? Тогда и сержант гвардии врет?

– Сержанта можно было и за деньги купить. Он за 10 рублев и не то мог показать. Гвардеец – кутила и пьяница. Так его Иван Иванович описал. Я бы особой веры такому не давал. Да и не в том дело, господа. Даже если она и готовила на него покушение из ревности. Что из того? Это совсем не подтверждает убийства ею многих своих крепостных. Про сего Тютчева стоит кое-что разузнать. И тогда все станет понятно.

– Но почему ты стал его на подозрении держать, Степан Елисеевич? – спросил князь. – Ранее ты ему вполне доверял. И дьяк Гусев тебе советовал к нему обратиться.

– До меня дошло, что сам Тютчев любит смотреть как людей плетьми наказывают. И от того он большое удовольствие получает. Я сии сведения проверил, и то подтвердилось, господа.

– А кто тебе про то поведал? – снова спросил князь.

– У меня имеются опросные листы от бывшего чиновника ведомства землеустроительного при губернаторе Силантия Сошкова, чиновника X класса. Ныне он в отставке. И живет здесь в Москве.

– И что он показал?

– А вот извольте сами посмотреть, господа, – Соколов передал им бумагу.

«Капитан Тютчев весьма любил, когда при нем холопов наказывали батогами.

В году 1760-м я был вместе с ним в имении помещика Рощина Ивана Ивановича, подполковника в отставке, по делу о незаконном межевании лесов. Спор тот возник у Рощина с соседом его помещиком Федяшевым Семеном Ильичом, отставным корнетом гвардии.

Нами было выяснено, что межу незаконно провели по указанию, Федяшева его холопы. А капитан когда про то дознался приказал тех холопов, что врать ему посмели наказать примерно. И сам на то смотрел и приговаривал «бей пуще!» Он от того вида исполосованных спин в большую радость пришел».

– Что скажете на сие? – Соколов посмотрел на товарищей.

– А чего здесь говорить? – возразил Цицианов. – Мы не делом Тютчева занимаемся, а делом Салтыковой.

– Но сей человек показания давал на Дарью Николаевну и обвинял её в жестокосердии. А с чего ему её в этои винить, ежели он и сам такой? Кроме того, Тютчев был почти разорен. Я осведомлен о состоянии его дел. Его имение было заложено дважды. Но Тютчев недавно все долги заплатил.

– Но ты сам говорил, что ему 10 тысяч за помощь тебе незнакомец некий дал.

– Да. Оплачено Тютчевым было по закладным 10 тысяч рублей серебром. Но спустя неделю он проиграл в карты 2 тысячи рублей. И заплатил проигрыш золотом тут же. Откуда у него золото?

– Да мало ли? Ежели мы с тобой переключимся с Салтыковой на Тютчева, то вообще сие дело никогда не разберем.

– Дак я и не предлагаю сего, князь Дмитрий. Но доверять ему не могу.

2

В доме, где квартировал в Москве петербуржец сенатор Сабуров.

Иван Романович Сабуров спокойно попил с утра кофе и решил сего дня делами не заниматься. Стоило отдохнуть и насадиться покоем хоть пару дней.

Но к нему вбежала его жена и все испортила.

– Пьете кофе, дорогой муженек? – с издевкой спросила она.

– Пью, душенька. Дела идут кое-как. Хотя самого главного я не нашел. Но оно так просто не делается. Цицианов прибыл из Троицкого с таким видом, что скоро стоит ожидать окончания дела многотрудного. И тогда я в имении надолго задержаться смогу и найду то, что мне надобно.

– А вы знаете, что Соколов ни в грош не оценил все свидетельства привезенные Цициановым?

– Что значит не оценил?

– Сказал, все проверить следует.

– Кто?

– Коллежский секретарь Соколов!

– Цицианов надворный советник! Он из Петербурга прислан по повелению Сената! А кто такой этот Соколов? Как может он о работе старшего чиновника судить? Что ему не нравится? Они же добились повального обыска и все выяснили.

Госпожа Сабурова ответила мужу, что вчера вечером узнала от Ивана Иванцова:

– Соколов считает Салтыкову не настолько виновной в учиненных смертоубийствах. У него есть такие подозрения.

–Какие подозрения?

–О том, что наклепали холопы на барыню свою напраслину! Иными словами – подлог.

– Что?

– Подлог доказательств против помещицы Салтыковой!

– Тебе это сказал Иванцов?

– Он. Ты же мне приказал все докладывать тебе. Вот я и узнала все и сразу же прибыла к тебе, мой старичок.

– Черт бы его побрал этого Соколова! Этак он нам все дело развалит. А мне время нужно! Салтыкова не должна сюда вернуться и снова контроль над своим имуществом заполучить!

– Ты не нашел того что хотел найти?

– Нет! Ни бумаг, ни тайника! Ничего!

– Может плохо искал?

– Тебе нужно сделать одно дело, Вера. И не улыбайся. Я совершенно серьезно! Мне не нужно чтобы обвинения против Салтыковой рассыпались..

– И что я могу сделать?

– Ты многое можешь, Вера. Ты знаешь, что срок выплаты по закладным истек? Пока наши кредиторы не спешат. Они верят, что я все еще обладаю состоянием.

– А ваши поместья в Херсонской губернии? – спросила Сабурова.

– Пока они не знают, что там ничего нет.

– Как нет?

– Эти поместья лишь на бумаге и они вообще ничего не стоят. Ибо как можно отобрать у меня деревню, в которой нет ни одного дома. Там просто голая степь.

– Это не шутка, сударь?

– Какие шутки, Вера. Я отчаянном положении. И спасти меня могут салтыковские бумаги. Или тайник с кладом! Но в существовании последнего я сильно стал сомневаться.

– Что вы задумали? – серьезно спросила Вера.

– Есть у меня один документик. Вернее книга хозяйственная. Не хотел я давать ход сей книге, но видно придется.

– И что сие за книга?

– Сию книгу лично заполнял своей рукой эконом Салтыковой Савелий Марков. Я нашел её, но никому ничего не сказал. И книге Марков весьма скрупулезно записывал все расходы госпожи Салтыковой. И среди сих расходов суммы и подарки отданные чиновникам полицейского и сыскного ведомств. Спрашивается с чего это Салтыковой платить чиновникам?

– Сведения о взятках, за сокрытие улик и прекращение следственных дел! – вскричала Вера. – И вы ранее про сие молчали?

– Именно так, Вера! Именно так! Тогда время для сей книги не пришло. А сейчас ты и передашь её Иванцову! А он пусть передаст Соколову! Мало ему доказательств виновности Салтыковой? Пусть получит еще.

– Я должна сие передать? Но почему не вы? Вы с ним рядом работаете часто. Или он к вам более не ходит помогать?

– Если сие предам я, то Соколов станет подозревать, что сие подлог. А если ты скажешь, что выкрала книгу у меня из кабинета и скажешь, что муж продался за взятку и не желает обнародовать сей документ, то он им обязательно заинтересуется. Поняла?

– Может вы и правы, мой старичок. Сие может сработать как нужно.

– Я уже на верном пути, Вера. Найду тайник с бумагами – от всех долгов избавлюсь! И знаешь, кто вчера прислал мне письмо?

– Откуда же мне знать?

– Сам Никита Иванович Панин.

– А ему-то что от вас надобно? Неужели и он поверил в существование…

– Нет, нет, Вера. Ни во что он не поверил. Ему нужен документ совершенно иного свойства.

– Какого? И не делайте такое лицо, и не говорите, что мне не следует этого знать. Ведь вам может понадобиться моя помощь, не так ли?

– Панину надобен Манифест императора…

3

В Петербурге:

В личных покоя Никиты Ивановича Панина в Зимнем дворце.

В личных покоях Никиты Панина[38] все было оформлено со вкусом. На полах были персидские ковры ярких расцветок, на стенах дорогие гобелены и картины мастеров из Италии и Франции. Золоченая изящная мебель была выписана хозяином из Испании всего месяц назад.

Панин сидел в этот ночной час не один. С ним рядом за столом были его брат генерал Петр Панин и гетман граф Кирилл Григорьевич Разумовский[39].

– Надобно что-то предпринять, господа. Ибо ежели, документы будут найдены, то дело сие закончится для нас с вами плачевно, – подытожил Никита Иванович и внимательно посмотрел на своих собеседников. – Что скажете?

– А вы думаете, Никита Иванович, что их могут найти? – взял слово гетман. – Императрица уже коронована и нам бояться особенно нечего. Чего стоят Манифесты покойного императора Петра? Он уже умер.

– Удивляюсь я вам, граф, – не разделил оптимизма гетмана генерал Петр Панин. – Сейчас сей документ для нас не просто опасен. Вы хоть понимаете к каким последствиям сие привести может?

– Вы мне уже говорили о последствиях перед самым переворотом, когда Петра III свергали! Вы, Никита Иванович, тогда также мне толковали о том, как плохо будет, ежели я свой Измайловский полк к вам на подмогу не приведу. И я привел! И что? Гетманскую булаву у меня все равно хотят отнять! А вы обещали! Ежели посадим Катерину на трон, то булава гетмана Украины[40] станет наследственной в роде Разумовских! А они гетманство ликвидируют.

– Да бог с ней с булавой и гетманством! Нынче ваша голова на кону, гетман! Вы знаете, что Манифест императора сие документ важности государственной. И есть люди, что его публикации хотят! И Манифест был написан еще тогда, когда император Петр III был повелителем империи. И законную силу он имеет. Да такоже тот второй, кто в Манифесте указан, еще жив и здравствует.

– Но документ сей в Москве, и его до сих пор никто не нашел! – возразил Разумовский. – И сие если он еще существует! Может его давно уничтожили.

– Да слышите ли вы меня, гетман? В Шлиссельбургской крепости сидит тот, кто сим документом в императоры нам назначен[41]! – стукнул ладонью по столу Никита Иванович. – Императрица хоть и коронована, но трон под ней шатается. Кто она в сущности такая? Бедная немецкая княгиня и батюшка её из захудалых происходит. А тот второй, что заточён в крепости, Романовского корня! Это императрице Елизавете покойной он не был опасен. Она дочерью Петра Великого была. А Екатерина нынешняя нет. Она на троне сидит благодаря сыну малолетнему наследнику Павлу Петровичу.

– А вы, Никита Иванович, чего так за матушку-государыню переживаете? – ехидно спросил гетман. – Ведь и вас она обманула. Обвела так сказать вокруг пальчика своего. Вы ведь думали, что она будет всего лишь регентшей при сыне своем великом князе Павле Петровиче. А вы за его и её спиной станете страной править. А она теперь самодержавная. И когда Павел достигнет совершеннолетия, думаете, она ему престол предаст добровольно? Дулю вам, граф Панин. Как мне булаву, так и вам пост правителя при наследнике.

– Да, императрица хитра. И её ум вызывает у меня уважение. Она умно использовала всех нас в своих интересах.

– А завтра она Орлова Гришку нам в императоры поставит. Вот и подивимся её уму.

– Того не будет, гетман. Именно благодаря её уму того не будет. Она и Гришку Орлова в свое время от себя прогонит. И нам про то думать сейчас не следует. А если силы сторонников узника шлиссельбургского не таковы как мы рассчитываем? Если их больше? Граф Строганов, бывший генерал-прокурор Глебов, и тайный секретарь покойного императора Волков люди умные.

– Что ты предлагаешь? – генерал Панин поставил вопрос ребром.

– Да, что нам делать если вы правы, Никита Иванович? – спросил гетман. – Не войну же со Строгановым, Волковым и их кумпанством начинать?

– А вы не догадываетесь что делать? Устранить причину. Узник крепости должен уйти вслед за свергнутым императором Петром III. Сие обезопасит нас. Хотя и даже тогда Манифест Петра III для нас опасен. И его обязательно нужно сыскать и уничтожить.

– Ты предлагаешь убийство? Шутка ли? – усмехнулся гетман. – Петра было не в пример легче убрать. Князь Федор Барятинский и Алеханом Орловым его убили и на пьяную драку списали. А как нам сего в крепости достать? Его денно и нощно охраняют. И при нем у самых дверей камеры офицеры капитан Чекин и поручик Власьев. Собаки цепные, а не люди.

– Вот и отлично, гетман. Ты сам подсказал, как его убрать с дороги и на тот свет спровадить.

– Никита Иванович, я тебе сказал что ни Чекин, ни Власьев под твою дудку плясать не станут.

– А под мою и ненадобно, Кирилл Григорьевич. У Власьева и Чекина секретное предписание имеется. Знаешь про то? Еще покойная государыня Елизавета такой приказ отдала. Ежели узника кто освободить вознамериться, то Власьев и Чекин имеют тайную инструкцию узника живым не отдавать!

– И что с того? – спросил Петр Панин.

– Так мы такую ситуацию организуем и руками Чекина и Власьева узника Шлиссельбургского устраним, – произнес Никита Иванович.

– Но для сего надобно чтобы кто-то попробовал узника освободить. Разве кто уже собирается сие сделать после того как Хрущов и братья Гурьевы были арестованы?

– Вот именно, пока никто о таком даже и не мечтает, гетман. Но ты найдешь такого человека.

– Я? – удивился гетман. – Но отчего именно я?

– Подбери кого понеприметнее, – игнорировал его вопрос Никита Панин. – Такого чтобы умом не блистал. Лучше всего круглого дурака. Хотя где теперь найти круглого идиота? Редкость даже на святой Руси.

– И ты думаешь, Никита Иванович, что я сейчас побегу предлагать моим офицерам бывшего императора Ивана Антоновича из Шлиссельбурга освобождать? И сие сейчас, когда только заговор Хрущева и Гурьевых раскрыли. Да на меня завтра же донесут.

– Граф Кирилл, если такого человека сейчас не сыскать, то завтра на нас и так донести могут. И тогда раскопают такое, про что мы с тобой и вспоминать сейчас боимся. Али ты забыл, что императрица нынешняя никаких прав на троне сиживать не имеет? Али ты забыл что …

– Хватит, Никита Иванович! – прервал его гетман. – Я все хорошо помню. Но ты, однако, пойми, что не так просто сие сделать, про что ты молвил.

– Но неужели нет у тебя на примете бедного офицерика, что про карьеру мечтает? Такого быть не может.

Гетман задумался и вспомнил про поручика Мировича. Только вчера тот был у него и выклянчивал пособие. Молодой, недалекий, жадный. И сестер у него целый выводок, в бедности пребывающих.

– Есть такой офицер, – произнес он. – Дак ты его и сам знаешь, Никита Иванович. Он постоянно императрице-матушке прошения подает. А сии прошения через твои руки проходят, не так ли?

– Кто таков? – спросил Панин.

– Земляк мой. Малоросс. Поручик Мирович. При Петре Великом его предок вместе с Мазепой к Карлу шведскому предался. За то всех имений их и лишили. А наш Мирович говорит, что он за деда своего не ответчик и просит вернуть хоть половину того, что у их семьи взято было.

– Мирович? Как же помню. Императрица уже дважды возвращала его прошения «с надранием»[42], иными словами просьбишку его без ответа оставила. И что он?

– И меня заступы и покровительства искал.

– Вот как? Отлично. Вот и подбрось ему идею. Он ведь про секретный приказ Чекину и Власьеву не знает. Вот и пойдет освобождать Иванушку, а те его и упокоят. Вишь, как все отлично складывается. Действуй, гетман, и не медли.

– А ты мне содействие обещаешь в деле сохранения гетманства на Украине? – Разумовский посмотрел на Никиту Панина.

– Честно тебе скажу, граф Кирилл Григорьевич. Императрица с сепаратизмом покончить решила. И мои слова на неё не подействуют.

– Но разве я не показал себя как её верный слуга? – возмутился гетман.

– Да дело не в тебе, гетман. Ей вообще гетманство на Украине не нужно. Малороссия станет обычной частью империи без всяких привилегий. С тем смирись. Это тебе надобно было с теми идти, кто конституции для России придумывает. Чего же ты против них пошел?

– Какие конституции, Никита Иванович? Кому они у нас надобны?

– Вот именно, гетман. Именно. А ежели что, то мою личную заступу я тебе гарантирую. Не пропадешь со мной, граф.

– Ладно, и на том спасибо, Никита Иванович. Пойду я.

Когда гетман Разумовский вышел и братья остались одни, Петр обратился к старшему:

– Думаешь, сделает?

– А куда ему сердешному деваться, брат? Сделает все как надобно. К врагам он переметнуться уже не может. Много в каких пакостях замешан гетман. И у меня много чего есть на него. И ежели те верх одержат, и меня прижмут, я и гетмана им с потрохами отдам. Он сие хорошо знает.

– В опасные ты игры играешь, Никита.

– И не только я. Императрица такоже в них играет, и как видишь успешно. Екатерина сама приказа убить своего муженька Петра III.

– То не правда, брат. Такого приказа она не отдавала.

– Прямо нет. Но мысль высказала, что де хорошо бы он умер. Это мол все наши проблемы бы разом решило. И Алешка Орлов с Федькой Барятинским его пришибли! И награды за то поимели немалые. И узник шлиссельбургский ей мешает. Ей в первую очередь. Ей, а не нам. Ибо ежели документы и манифесты относительно Ивана всплывут, то…

Панин не договорил, а лишь развел руками.

– А коли его не станет, то и опасность для нас снизится. Вот и рассуждай, брат. А ежели, они первыми удар нанесут? Завтра опубликуют Манифест и провозгласят волю императора покойного Петра Федоровича. И тогда восшествие на трон Екатерины будет незаконным не токмо для дворянства российского, но для монархов иностранных. И тогда никакой переворот будет ненадобен.

– Но Глебов, уже от должности генерал-прокурора отстранен, брат. Он больше ничего не может. Тайный секретарь Волков для нас мало опасен. Это при Петре он манифесты был мастак строчить. А Строганов Александр жидок для такого дела.

– А люди на Москве? Они такоже влияние имеют на дворянство тамошнее. А ежели сановная Москва слово скажет, то гром по всей империи пойдет. Они ведь Салтыкову в обиду сколь долго не давали? Подумай про то. И даже гражданская война с того может произойти в империи…

4

В доме, где квартировал в Москве сенатский секретарь Иван Иванцов.

Иван Иванович был удивлен приходом Веры утром. Он ждал её не ранее восьми вечера.

– Вера? Ты так рано?

– Да, Ваня. У меня к тебе дело наиважнейшее. И потому отложить я того просто не могла.

– Женщине про дела лучше не говорить…

– Помолчи, Иван. И послушай меня. У меня нет много времени на препирательства с тобой. В прошлом я тебе уже не раз оказывала услуги. Не так ли? И когда ты обратился ко мне в Петербурге с просьбой помочь тебе, то женщина тогда могла вмешиваться в дела?

– Ты права, Вера. Прости меня. Говори. Я слушаю.

– Вот что я нашла в кабинете моего мужа.

Женщина протянула Иванцову большую книгу.

– Что это? – не понял тот.

– Книга записей эконома госпожи Салтыковой. Мой муж давно нашел её в доме, но тебе почему-то не показал. И прятал её всегда. Спрашивается зачем? Если в ней ничего нет, то почему прятал?

– А с чего ты взяла, что он прятал её?

– Он нынче утром из кабинета вышел и все с чем работал обратно спрятал. Да ключи на своем столе позабыл. И я из женского любопытства в тот стол заглянула.

– И ты украла сию книгу? Но он может заметить её отсутствие.

– Не заметит. А ежели и заметит то не сразу. Я вместо неё ему иную положила.

– Ты смотрела что здесь? – Иванцов указал на книгу.

– Нет. С сими делами сам разбирайся. Я только помочь тебе хотела. Да и интересно узнать, почему муж её спрятал. Он ведь, Ваня, тебе помогать, но не мешать должен. А выходит, что он от тебя и от Соколова важное свидетельство скрыл.

– Думаешь, и ему взятку уже сунули?

– Как знать, Ваня, как знать. Мой муж сребролюбец каких поискать. Так что того отрицать я не могу.

– Стало быть, он мог переметнуться на сторону приятелей Салтыковой? К Хвощинскому и Молчанову?

Она пожала плечами…

5

В канцелярии Юстиц-коллегии.

Князь Цицианов просто возликовал, когда полистал книгу, принесенную Иванцовым.

– Да сие цены не имеет, Иван Иванович. Ежели со всем здесь разобраться, то мы от того много пользы поиметь сможем. Вот услужил нам господин Сабуров.

– Не Сабуров, князь, а жена его нам услужила, – поправил его Соколов. – И не нам, а лично Ивану Ивановичу. Ради него сия дама старается, а не ради нас с тобой.

Иванцов покраснел от тех слов.

–Да не важно, кто ради кого старается, Степан Елисеевич, а важно, что сия книга в наших руках. Марков, эконом салтыковский, столь скрупулезно все записывал. Все сведения за много лет здесь имеются.

–И нашего дела касаемые такоже имеются?

–Именно так, Степан, – отозвался князь. – Вот гляди! В 1760 году несколько раз посылались на Москву телеги с припасами. И вот кому они развозились. «Туша мясная говяжья – одна, туши свиные – три, масло, сыры…» и многое иное в дом Федора Хвощинского! А вот и в дом действительного статского советника Молчанова, почтенного начальника полицмейстерской канцелярии. И такие подарки делались регулярно, Степан. С чего это Салтыковой их так одаривать? Скажешь запросто по дружбе?

– Все может быть. Сама Салтыкова так и скажет.

– Хорошо. А вот записи о выделении господину Вельяминову-Зернову 500 рублей! А сие такоже подарочек? А отчего она простым помещикам таких подарков не дарит, а токмо полицейским и сыскным чинам? Нет, Степан! Сие прямое подтверждение подкупа Салтыковой полицейских Москвы. А они за сие закрывали глаза на её преступления.

– Да погоди ты, князь, с выводами. Погоди. Все нужно проверить и сопоставить.

– Проверим и сопоставим. В том не сомневайся, Степан. Делом пора заняться, а не думать про всяких, кто якобы на Салтыкову напраслину наговаривает. Вот сим и займемся.

Они составили список тех, кому часто передавались подарки и деньги от Салтыковой в период с 1759 по 1762 годы. И вот что получилось:

«Андрей Молчанов – начальник полицмейстерской части, действительный статский советник.

Федор Хвощинский – прокурор Сыскного приказа.

Лев Вельяминов-Зернов – чиновник VII класса, надворный советник, присутствующий Сыскного приказа.

Петр Михайловский – чиновник VII класса, надворный советник, присутствующий Сыскного приказа.

Иван Яров – чиновник VI класса, коллежский советник, секретарь Тайной конторы при ведомстве генерал-губернатора.

Иван Пафнутьев – чиновник IX класса, актуарис Сыскного приказа».

–И все сие взяточники московские! Здесь на каждого такое собрано, что вовек не отмоются! – вскричал князь. – А здесь и имя твоего начальника имеется, Степан.

– Все они и ранее нами были на подозрение взяты, Степан Елисеевич, – произнес Иванцов. – И все они нашему следствию как могли мешали и продолжают мешать. Разве не так?

Соколов задумался. Иванцов прав. Все так. Похоже, что взятки госпожа Салтыкова чиновникам московским раздавала весьма щедро. И делал она сие не из простой дружбы.

– И смотри, кто возил сие по домам чиновников, Степан! – палец Цицианова уперся в одну строчку. – Иван Михайлов, староста деревни Салаево. А сие такоже вотчина Салтыковой! Да с ним конюх Роман Иванов. Он, ко всему, в Москве сейчас живет в доме Салтыковой. То мне известно доподлинно.

–Это верно. В списках слуг я видел сего человека, но с ним не говорил. Но поговорить с ним стоит. И сделаю я сие сегодня не откладывая.

–Сие село Салаево тоже надобно бы проверить, господа, – предложил Иванцов. – У Салтыковой в собственности состоят не только Троицкое, где повальный обыск был учинен. Но и Салаево, и села Орлово и Семёновское. И там повальный обыск надобен.

– Обыск повальный дело непростое, Иван Иванович. Мы еще кипу бумаг не разгребли до конца после обысков в московском доме и в Троицком. А так мы вовсе под бумагами потонем.

– Готов взять сие на себя, Степан Елисеевич! – с готовностью предложил свои услуги князь Цицианов.

– Да погоди, ты, князь Дмитрий, с обыском. У нас и без того дел по горло. Ежели ты по селам поедешь, то не менее месяца на все обыски уйдет. А после сколь мы с бумагами разбираться станем? А ты надобен на Москве.

– Но Иван Иванович прав. Повальный обыск учинить стоит.

– Учиним, ежели в том будет необходимость, князь. И ежели надобно, вместе с тобой князь поедем и мы с Иваном Ивановичем. Но не сейчас. Для начала нам розыск по поводу сих взяточников учинить стоит.

– С них и начнем? – спросил Иванцов.

– А чего ждать? Проверим, и ежели все подтвердится, посмотрим как они запираться станут. Али побоимся высоких чиновников тронуть?

– Отчего же побоимся? Я готов, – решительно заявил князь Цицианов.

– Но ты князь видел фамилии из списка. А люди эти чиновные многие связи имеют и не только на Москве. Как дело повернется.

– На нашей стороне императрица, Степан Елисеевич.

– До императрицы далеко, князь.

– Ты никак пугаешь меня, Степан? Так меня сии имена знатные и богатые не шибко пугают. Я готов.

–А завтра поедешь ли ты, князь, к прокурору Хвощинскому?

– Поеду!

– А мы с Иваном Ивановичем к Молчанову.

## Глава 16. На грани провала. Август 1764 года.

1

В доме Салтыковой в Москве: допрос.

Степан Елисеевич Соколов прибыл в дом Салтыковой. Государственного управителя сенатора Сабурова там не застал. Посему он провел допрос сам, без уведомления высокого чиновника.

Романа Иванова привели к нему в кабинет барыни. Это был средних лет мужчина плотного сложения с круглым лицом и густой окладистой бородой.

– Я коллежский секретарь Соколов. По именному повелению провожу следствие по делу помещицы Салтыковой. Ты есть Роман Иванов?

– Так, ваше благородие. Я и есть Роман Иванов. Житель села Салаево. Крепостной барыни нашей Салтыковой Дарьи Николаевны.

– У меня к тебе есть несколько вопросов, Роман. И отвечать ты должен правдиво и все докладывать, что знаешь без утайки. Понял ли?

– Понял, ваше благородие. Все скажу ежели мне то известно. Брехать же не обучен.

Соколов раскрыл книгу эконома на нужной странице и прочитал для крестьянина:

– «Сего седьмого дня, Апреля, лета 1760-го. По приказу барыни нашей крепостной Ромка Иванов отвез полученные у старосты села Салаево три мясные туши, птицы битой два воза, да масла наилучшего, да три бочки пива, да десять бутылок мальвазии, из старых запасов еще покойным барином Глебом Алексеевичем сделанных, в дом господина Вельяминова-Зернова, что служит в канцелярии Сыскного приказа». Сие пишет эконом твоей барыни именем Савелий Марков. Знаешь ли такого человека?

– Савелия-то? А как не знать. Знамо дело знакомцы с ним мы, – ответил слуга.

– Значит, все что написано здесь правда?

– Дак кто упомнит, что я-то возил сему барину Вельяминову-Зернову в тот день. Много разов то было, что я, значит, возил к нему разное. В зиму возил мясо, овес для лошадок евоных, дак и в лето возил. И в осень. Иного разов бывало.

– В дом чиновника Сыскного приказа ты ездил часто? Я, верно тебя понял?

– Дак сколь барыня приказывали, столь и ездил.

– Ты на вопросы мои отвествуй. Часто или нет, ты был в доме Вельяминова-Зернова? Мне прибаутки твои слушать времени нет.

– Дак когда приказывала барыня тогда…

Соколов перебил крестьянина:

– Ответсвуй коротко без лишних слов! Часто ли ты был в доме господина Вельяминова-Зернова?

– Часто! – поспешно кивнул крестьянин.

– А сколько раз?

– Дак кто его знает. Сколь приказывали, столь и бывал. Наше дело подневольное…

– Я уже слышал, что ты выполнял приказы барыни. Про то больше говорить не стоит. Сколь раз ты был у него по приказанию барыни своей. Три раза, пять раз, десять раз? Я не требую точного числа посещений. Но примерно ты должен помнить.

– Разов пять бывал, али шесть.

Соколов сам вел запись допроса и тщательно все зафиксировал на бумаге.

– А куда ты возил свои возы? Где находится дом надворного советника Вельяминова-Зернова? – снова задал вопрос надворный советник.

– Дак на Ордынку возил, ваше благородие.

– Стало быть, в дом Вельяминова-Зернова на Ордынке ты пять раз возил из имения возы с припасами?

– Так, барин. Возил по приказу барыни.

– А еще куда ты возил припасы по приказу барыни своей?

– Дак не я един возил, барин. Наш староста и сам часто это делал без помочников. А чего мужик здоровущий. Он сейчас в селе проживает, где старостой, значит, состоит.

– Но ты сам еще куда возил продукты?

– Дак возил в дом его превосходительства господина Хвощинского. Того самого, что в прокурорах состоит.

– А когда сие было?

– Того не могу упомнить, барин. Да и к чему оно мне? Приказали – исполнил. А запоминать…

– А вот написано, что ты возил в дом Хвощинского три бочонка водки и пять бочек пива, да квасу малинового три бочки. И было сие в прошлом году в ноябре. Не упомнишь?

– Раз написано, то стал быть, так и было. Эконом врать не станет. Должность его такая значит. На Ордынку такоже я возил припасы.

– На Ордынку?

– Да, барин. Там, значит, дом ихний стоит.

– Но прокурор Хвощинский проживает не на Ордынке!

– Дак как там сказано, так оно и было, барин. Эконом все верно записывал. Ты в бумагу то погляди.

– В сей бумаге нет адресов, а указаны токмо фамилии. И ты возил на Ордынку в дом прокурора пиво, вино да квас. И на Ордынку же ты возил продовольствие Вельяминову-Зернову. А сей Вельяминов Зернов живет на улице Кузнецкая. А ты, орясина, пять разов там был и не запомнил? Так получается?

– Дак не могу я всего упомнить, барин. Москва мне знакома плохо. Я-то сам деревенский.

– Но тогда почему тебя направили продовольствие возить? Неужто нет на Москве холопов у Салтыковой, что знают город хорошо?

– Как нет, барин? Зачем нет. Есть такие. Мы значит, из села в дом нашей барыни возы гоним, а у ж опосля она сказывала куда ехать.

– Но почему послали тебя? Почему тебя ежели, ты Москвы не знаешь?

– Дак мое дело холопье. Что скажут, то и делаю. Барыня велела и я её волю сполнил.

Соколов понял, что от сего деревенского жителя большего не добьется и никаких разъяснений тот ему не даст.

– Ладно, Роман. Ступай отсель.

Крестьянин вышел и Соколов вызвал к себе эконома Савелия Макарова. Но того в доме не оказалось. Он еще вчера ушел и не вернулся до сих пор. Слуги сказали, что и ранее за ним такое замечали. Загулял мужик и все тут. Через день два объявится…

2

В Шлиссельбурге: убийство.

Гетман Разумовский сообщил Мировичу, что императрица совместно с графом Орловым отбыла в Ригу на короткое время.

– Государыни-матушки в столице нет, сударь. Вот так-то! А ты в караул сегодня братец заступаешь, не так ли? В Шлиссельбурге стало быть дежурить станешь.

– Да. Сегодня моя очередь дежурить в Шлиссельбурге. Но я к вам пришел в надежде на милость вашу. Как же мое прошение, ваша светлость?

– Прошение? – гетман сделал вид, что не понимает о чем его спрашивает Мирович.

– Дак я вам давеча говорил несколько раз ваше высокопревосходительство, про то, что прошение мною подано матушке-государыне. Чтобы, значит, имения дедовские мне вернули. Сколь лет как их в казну отписали.

– Ах, имения. То твое прошение государыня вернула с надранием[43]. Знаешь ли, что сие значит? Писать рекрипт отказный на прошении матушке государыне недосуг. Все одно ведь отказ. И она попросту на таких бумагах край отрывает. И значит сие – в просьбе Мировича, поручика, отказано!

– Да быть то мне как? Беден я ваше сиятельство. Беден как мышь церковная. А сестры у меня маются в бедности. Замуж выдавать – приданое надобно. А мне где взять ежели жалование копеечное получаю. Дак и того мне почасту не платят вовремя.

– Вон Орловы такоже бедны были. А ныне погляди на них. У Григория один кафтан с каменьями драгоценными больше 5 тысяч стоит! Умеют Орловы даму Фортуну за волосы схватить и себе служить заставить. Хваты! А ты, как видно, до старости в поручиках прозябать станешь. Ну, может до капитана выгребешь.

– Дак как же мне поймать Фортуну сию? Научи, граф. Что делать мне?

– Ежели кровь в тебе не пресная – то карьеру еще сделаешь! Служи, Мирович. Я вот в день восстания против Петра Федорыча свой полк поднял и к матушке привел!

После сего гетман повернулся спиной к Мировичу и пошел к своей карете. Несчастный поручик крутил в руках свою старенькую треуголку и смотрел вслед Разумовскому.

«Фанфарон напыщенный! Не желает помогать. А ведь я земляк ему. Что ему стоит у матушки попросить вернуть мне именишки мои. Свое ведь прошу. Свое не чужое. Токмо то, что нашим предкам принадлежало. А сам то из состояния подлого поднялся и все у него есть! Хотя, что бишь, он мне сказал только что?»

Молодой офицер задумался. Государыни в Петербурге нет. Она в Ригу катила с полюбовником со своим Орловым Гришкой. А гетман сказал, что не побоялся и свой полк привел куда надобно! А если и он сейчас свою роту в Шлиссельбурге куда надобно приведет?

Испарина покрыла его лоб. Он вытерся рукавом мундира.

«А чего бояться? Освободим Иванушку и во дворец его к присяге. И многие присягнут ему как императору. Не все ведь довольны Екатериной. Многим она ничего не дала. И многие у Орловых все подаренное норовят отнять!»

Больше Мирович не колебался. Он отправился принимать караул крепости Шлиссельбургской. Сегодня была его очередь…

***

– Семеныч! – позвал он старого унтера, с которым не раз болтал про жизнь в долгие ночные часы дежурств.

– Здеся я, вашбродь. Чаю принесть? Сейчас хорошо чайком побаловаться.

Унтер вошел в караулку.

– Нет, Семеныч. Прикажи всех солдат поднять как по тревоге, токмо без шума лишнего!

– Всех? Да, на что оно? Али снова начальство припожалует?

– Поднимай всю роту!

– Как прикажете.

Во дворе быстро построились 50 человек и Мирович вышел к ним в застегнутом мундире и при шпаге и шарфе[44].

– Солдаты! Забить в ружья пули и быть готовы к пальбе!

– А чего сталось, вашбродь? – спросил в недоумении Семеныч.

– Историю творить станем, Семеныч. Историю государства Российского!

– Чегой? – не понял унтер-офицер.

– Тогой! – передразнил его Мирович. – Сие ты как таракан просидел в кордегардии до седых волос и больше унтера не выслужил. Фортуна в твое окно и не заглядывала, старик.

– Что за Фортуна? Баба что ли? Дак и у меня своя баба имеется. На кой мне еще и Фортуна занадобилась? Бабы они дорого нашему брату обходятся. Мне и моей хватит.

– Она, старик, Фортуна-то, всем надобна. И ежели улыбкой подарит, то человек навек счастлив станет. Понял ли? – спросил Мирович и сам же ответил на свой вопрос. – Да где тебе понять! Ты только приказы мои сполняй и ни про что не думай.

– Дак говори чего надобно, ваше благородие! Ты офицер – тебе командовать!

– Нале-во! Строем шагом, марш!

Строй повернулся, и рота двинулась за своим командиром творить историю.

Поручик Мирович повел своих солдат к каземату номер 1. Именно там содержался тайный узник. Он знал, что доступ ему туда закрыт, но рассчитывал на внезапность.

«Сейчас, когда близко подойдем, часовые внутренние всполошатся. Как все пройдет здесь так и будет».

– Стой! Кто идет?– окликнул его солдат часовой.

– Поручик Мирович! – честно ответил офицер. – По государеву делу!

– Для какой надобности? Сюда хода нет. Слыш, поручик? Я стрелять должон!

– Я же сказал тебе, по делу государеву!

– Дак у нас теперя не государь, но государыня Екатерина Алексеевна! Стой, говорю! Не то стрельну!

Мирович выхватил пистолет и первым послал пулю в солдата. Свинец поразил его в самое сердце, и он упал. Первая кровь пролилась.

– Ты что? – вскричал Семеныч. – Ты что белены объелся, ваше благородие? Ты что наделал? За что служивого порешил?

– Али не поняли, братушки, куда идем? – спросил Мирович своих солдат. – Царя нашего идем спасать из узилища. А завтра все вы уже офицерами будете и в дворяне выйдете.

Он отбросил от себя разряженный пистолет и выхватил шпагу.

–Кто желает славы и денег, за мной!

Все последовали за ним. Никто в сей момент не мог даже осознать на что они пошли. Сработал инстинкт подчинения, и поручик правильно все рассчитал, посвятив солдат в свой план в последнюю секунду.

Но в каземат его не допустили. Другие охранники стали палить в них и два его солдата упали.

– Измена! – заорал кто-то.

– Открывай ворота, мерзавец! – орал Мирович. – Мы за царем пришли! У нас приказ! Царя нашего освободить!

– Чей приказ? – спросили из-за стены.

– Правительствующего Сената! – соврал Мирович. – Открывай! И веди к царю Ивану!

Но открыть ему не спешили. Наоборот двери забаррикадировали изнутри мебелью.

– Пушку! – обернулся к солдатам Мирович. – Нужно вышибить двери! Семеныч, пушку!

Унтер бросился исполнять приказ своего офицера. И через минут десять солдаты прикатили небольшое устаревшее орудие и наскоро его зарядили. Мирович поднял шпагу и скомандовал:

– Огонь!

Двери разлетелись в щепки, и поручик первым ворвался внутрь. На его пути стал солдат, и он ткнул его живот шпагой.

– За мной! Освободим царя нашего!

Солдаты бросились за ним. Мирович подумал – как легко все получается. Сейчас он будет в камере Ивана Антоновича, и они вместе отправятся в Зимний дворец. Вот там и начнется самое главное….

***

Чекин услышал шум и посмотрел на Власьева.

– Началось, кажись! Вот то самое про что нас с тобой и предупреждали.

Власьев перекрестился и потрогал рукой эфес свой шпаги.

– Думаешь, за Иваном пришли?

– Дак ты крики с улицы послушай и пальбу. Чего спрашивать. Идем в камеру узника нашего.

Чекин схватил треуголку и одел на голову.

– Убить императора? – остановил его Власьев. – Не больно то мне сие мило.

– Но у нас приказ! Ты что ополоумел?

– Дак матушки Елизаветы уже и на свете то нет. Какой приказ?

– Мы нового не получали, а сие значит, что старый приказ для нас с тобой закон! – вскричал Чекин. – Слышь? Они уже пушку тянут и вскоре здесь окажутся.

– А ежели нам в сие дело попросту не вмешиваться? – предложил Власьев. – Мало ли что там у них получится.

– Ты говоришь недозволенное. Сие измена!

– Измена, измена! – проворчал Власьев. – Но и свои руки марать не охота.

– Ты давал присягу и приказ сполнить доложон!

– Идем!

Они быстро достигли камеры, где содержался Иван Антонович. В этот момент на дворе ударила пушка. Атакующие прокладывали себе ход. Они шли спасти свергнутого более 20 лет назад императора.

Сухо щелкнул ключ в замке и двери отворились. Чекин и Власьев вошли внутрь. Худой и высокий молодой человек сидел на кровати и с удивлением смотрел на своих тюремщиков.

– Что там за шум, господа? – спросил узник.

– Новый мятеж в нашем государстве, – проговорил Чекин и обнажил клинок. – И на сей раз цель заговорщиков – ты, Иван.

– Я? – не понял Иван Антонович. – Что значит я? И зачем ты обнажил шпагу?

Власьев также достал свой клинок и его шпага с легким свистом вылетела на свободу.

– Вы что? Вы что хотите сделать?

– Выполнить приказ! – ответил Чекин.

Снаружи послышались шаги. Заговорщики приближались к цели. Чекин более ждать не стал и сделал выпад. Его клинок поразил узника в грудь, прямо в сердце и вылетел обратно. Следом тоже самое сделал и Власьев. Его клинок оставил отметину рядом с отметиной Чекина…

***

Мирович шел к цели, и все у него получалось легко. Вот сейчас он освободит императора из заточения. Камера была открыта. Двери нараспашку.

В камере Мирович увидел двух офицеров и мертвое тело молодого бледного человека. На его теле зияли кровавые раны. И ноги его подергивались в конвульсиях. Офицеры Чекин и Власьев точно исполнили тайный приказ живым узника никому не отдавать…

3

В канцелярии полицмейстерской части в Москве:

Допрос действительного статского советника Молчанова.

Соколов выложил действительному статскому советнику Молчанову все, что у него было и потребовал объяснений именем государыни императрицы.

– Вы весьма дотошный человек, господин Соколов, – спокойно ответил Молчанов. – И меня бы не удивляла ваша дотошность, если бы вы старались ради прибыли или ради карьеры. Но вы ведь бессребреник. Не так ли?

– Вы не ответили на мой вопрос, ваше превосходительство. О моих хороших и дурных качества мы поговорим после. А сейчас у нас официальный допрос.

– Вам нужен ответ? Все сие ложь. Я никаких взяток с госпожи Салтыковой не брал. А сия книга – грубый подлог. Придумайте что-нибудь получше.

– Значит, все записанное экономом Салтыковой вы не признаете? Я верно понял ваши слова?

– Истинно так, господин коллежский секретарь юстиц-коллегии. Вы мне предъявили целый список, того чего не было. У вас сказано, что ко мне домой в сии числа было доставлено пять возов из имений госпожи Салтыковой. 17-го числа, месяца апреля, года 1760-го. 1-го числа, месяца июля, года 1761-го. 27-го числа, месяца августа, года 1760-го. 10-го числа, месяца января, года 1761-го. И так далее.

–Сии сведения имеются в книге расходной эконома госпожи Салтыковой. А сей эконом, человек хоть и холопского звания, но весьма скрупулезный человек.

–Но и у меня есть такая книга, где мой собственный управляющий ведет записи о приходах и расходах. Сейчас я при вас, господин Соколов, отправлю чиновника в мой дом, и он принесет сию книгу и вы все проверите. Ежели такие поступления от госпожи Салтыковой были, то и записи о них там имеются. Желаете проверки?

–Не желаю! Какай в том смысл? И так следствие утонуло в кипах бумаг, а вы еще добавить желаете. А ведь подлог могли совершить и вы, ваше превосходительство. Вы могли заранее приказать не вести записи о полученных приношениях. Разве не так? И здравый смысл подсказал бы вам именно такое решение.

–Мог. Но и сия книга, что у вас в руках такоже может быть подложной. Нужны более весомые доказательства, чем простые записи о подношениях. А они у вас есть? – Молчанов ухмыльнулся.

–Помимо записей про продукты и напитки, проверить наличие коих невозможно, есть и записи о подаренных крестьянах. А это уже в нотариальной части зафиксировано, ваше превосходительство. Вот, например, господину актуарису сыскного приказа Пафнутьеву был подарен госпожой Салтыковой крепостной Гаврила Андреев. И ежели, его не «съели» как припасы, то проверить наличие человека или акта о его смерти можно. Не так ли, ваше превосходительство? А господину Вельяминову-Зернову были подарены «Две девки грудастые и собою пригожие. Белье шьют, гладят и крахмалят. Такоже стряпать великие мастерицы». Такие за 1000 рублев пошли бы ежели продать на сторону. Имена им Дарья и Глафира Алексины. Что скажете на сие?

–А то же что и ранее говорил, господин Соколов. Проверки сие, требует тщательной. Вы сами оную проводить станете?

–Естественно, ваше превосходительство. Такое я никому не доверю. Вашей помощи в сем деле не спрошу.

Молчанов спокойно улыбнулся и развел руками. Вольному воля.

–А может еще получиться у нас разговор, господин Молчанов? Может, вы скажете мне, что за делом Салтыковой стоит?

–Что значит что стоит? Вы это о чем, господин Соколов? Неужели вы сомневаетесь в виновности Дарьи Николаевны?

–Много странностей в сем деле. И я не враг госпоже Салтыковой. Я только правды ищу.

– Вы бы, господин Соколов, не совали свой нос куда не следует.

– Так я понял, что помогать мне вы не станете, ваше превосходительство?

– Не стану, господин коллежский секретарь! Ибо меня понять вы все равно не сумеете. Вам сие не дано.

– Отчего так? В дураках не хожу.

– В дураках не ходите. То верно. Да токмо под чужую дудочку пляшете. Неужели вы и правда думаете, что кому-то есть дело до умерших крепостных?

–Долгое время дела никому не было, ваше превосходительство. Но ныне императрица повелела…

–Да бросьте, Соколов. Императрице Екатерине Алексеевне нет дела до русского мужика, который в рабстве у барина своего пребывает. Что она понимает в этом? Они приехала к нам из Европы, где нет рабства. А у нас богатство душами людскими меряют!

–Но у помещика нет права убивать!

–Скажите мне, Соколов, ведь крестьяне в московском доме Дарьи Николаевны вам ничего не сказали?

– Это покуда тайна следствия.

– Какая тайна, коллежский секретарь! И не скажут они вам ничего! А вот Цицианову в Троицком все сказали. И знаете почему?

– Просветите, ваше превосходительство.

– Цицианов показал мужикам и бабам в Троицком, что его бояться нужно больше чем Салтыкову! А вы не показали того. Потому они вам и не сказали ничего и не скажут. Потому вы до сих пор только коллежский секретарь. Вас используют в цели весьма неприглядной и неблагородной. Но поостерегитесь, Соколов. Сие совет друга, но не врага. Не будьте слишком упрямым. И не суйте нос в дела коих понять, не способны.

– Учту ваш совет, ваше превосходительство.

– Тогда прощайте, Соколов.

Молчанов показал, что больше не имеет ничего сказать. Соколов молча поднялся и, откланявшись, ушел….

4

В канцелярии Сыскного приказа.

Допрос прокурора Хвощинского.

Надворный советник князь Цицианов проводил допрос прокурора Хвощинского. Но тот также как и Молчанов все отрицал и утверждал что книга салтыковского эконома – подлог.

– Я ведь сударь много лет в прокурорской должности служу и всякого повидал за сие время. Доказать сии записи куда как не просто. Кто вам подсунул эту дрянь? С сей книгой ко мне и соваться не стоило.

– Господин прокурор, вы хоть себе отчет отдаете, что над вам тучи собрались?

– Надо мной? – Хвощинский не проявил и тени беспокойства. – Скоро может так случиться, что я стану вам задавать вопросы, князь. И ежели вы простой тупоголовый служака-исполнитель то сие одно! А вот ежели вы враг, то сие совершенно иное.

– Что сие значит? – не понял слов прокурора князь. – Мне воспринимать ваши слова как угрозу?

– Да какая там угроза. Дело надобно по правде вести. И все. И никаких угроз тогда бояться не надобно. А вы чем занимаетесь? Грош цена следствию вашему.

– Это мы еще посмотрим, господин прокурор. Я все сведения, что здесь указаны проверю и перепроверю. Так вам сие с рук не сойдет. Будьте уверены. Вы государыне императрице враг! Вы противу её приказа действуете!

– Что? – Хвощинский вскочил со своего кресла. – Я монархам не враг! Я честный патриот отечества моего. И не вам меня в измене обвинять! Вы сами Цицианов личность довольно скользкая. И в том кто враг и кому мы еще разберемся.

– Хорошо! Сядьте, господин прокурор! Сядьте и не кричите, друг и патриот отечества. У меня еще имеется что сказать. У нас имеются документы про то, что крепостные слуги помещицы Дарьи Салтыковой братья Василий и Иван Шавкуновы, Кузьма Тархнохин, Семен Некрасов, да Антип Угрюмов в месяце марте, третьего дня, лета 1762-го донесли до сведения полиции в Москве, о бесчинствах барыни своей. Ведомо ли про то вам, господин прокурор?

– Тогда сие дело было расследовано со всем тщанием. Мой долг был выполнен.

– Актуарис Сыскного приказа Иван Пафнутьев велел тогда холопов-жалобщиков схватить и вызнать причину по коей они на Москве находятся! Он же барыне повелел их выдать. А тот Пафнутьев ваш человек, не так ли?

– Он служит в моем ведомстве и все! А человек он не мой, но государственный. И тогда он действовал согласно закону. Холопы те в бегах находились и закон про розыск беглых подпадали.

– Не стоит играть словами, господин Хвощинский. Не стоит. Те жалобщики в вашем ведомстве и в ведомстве полиции выслушаны не были. Вы то дело прекратили. И, могу предположить, что сделали вы сие не совсем бескорыстно. И вот я лично, проводя дознание, сумел допросить полицейского урядника Пафнутьева. А сей урядник оказался родным братом акутариса Пафнутьева. И доподлинно нам известно, что братья были не в дружбе. Урядник даже обещал раскрыть какие-то тайны своего брата? Он так и сказал, что раскроет его мерзости.

– И что за выводы вы из сего заявления пьянчуги сделали??

–Он может, и пьянчуга но видел кое-что и мне про то сообщил. А когда он сие видел, то состоял урядником 1-ой полицейской команды. А ваш соглядатай в Разбойном приказе, где я урядника нашел, по имени Родька все вам донес о нашей встрече с Пафнутьевым. И после сего урядник Пафнутьев был найден мертвым у трактира. Не кажется ли вам сие странным, господин прокурор?

–Так вы, господин надворный советник, обвиняете меня в убийстве?

–Нет. Пока я вас не обвиняю ни в чем. Я только спросил, не кажется ли вам сие странным?

–Нет. Урядник Пафнутьев много пил. А мало ли чего пьянице может померещиться. С братом своим он действительно много сорился. И я знаю из-за чего. Актуарис Пафнутьев успеха в жизни добился. Служит верно. Женился выгодно. Имение у него исправное. А у его старшего брата ничего нет. Вот он и завидует младшему. Такое случается часто.

– Но у меня есть сведения, что за всем этим стоите вы. Ниточка от актуариса тянется к вам.

– Что за ерунда, князь!

– А от вас ниточка тянется к секретарю Тайной конторы Ярову! И за все сие Салтыкова делала приношения, про что имеются записи в книге её эконома.

– То все доказательств требует. И разбираться вам с тем не един год!

– Это мы еще посмотрим. А и в деле злоумышления на жизнь капитана Тютчева отчего вами никакого разбирательства законного сделано не было?

– Все что надобно было сделано, господин Цицианов. Но следствие выявило полную невиновность в том Дарьи Николаевны. Никакой вины госпожи Салтыковой нет. А Тютчев ваш кляузник и клеветник известный.

– Значит, говорить не станете?

– Значит, сие то, что мы готовы принести клятву на Священном Писании в полной нашей невиновности! Я и все мои чиновники, что к сему делу касательство имеют!

Цицианов знал о возможности приведении чиновников к такой клятве. Она имела законную силу в империи Российской. И он не сомневался, в том, что все они поклянутся и не убоятся гнева божьего.

– Для вас клятву солживить, очевидно, дело обычное, господин Хвощинский. Но мы с господином Соколовым во всем разберемся и до всего докопаемся.

– Вы смеете, не доверять моему честному слову дворянина! – поднялся со своего места Хвощинский. – То дает мне право требовать от вас законного удовлетворения. Сиречь сатисфакции!

– Это вызов на поединок, господин прокурор?

– Именно, князь. Я, столбовой дворянин и мог требовать от вас сего, не так ли?

– Можете. Я делу чести помехой не стану. Но сие токмо после окончания следствия провести можно. Надеюсь, вам сие известно и вы не сочтете сие за проявление трусости с моей стороны и желание уклониться от поединка?

5

Степан Соколов идет по следу.

Коллежский секретарь Соколов отправился в сопровождении двух полицейских в дом к актуарису Пафнутьеву. По пути его догнал на своей коляске Цицианов. Кучера князь отпустил домой, а сам присоединился к товарищу.

– Я едва догнал тебя, Степан Елисеевич. Куда ты исчез сразу же?

– Имел беседу с господином Молчановым. А ты, князь, поговорил с Хвощинским?

– Поговорил, – ответил князь.

– Судя по твоему ответу, там ты ничего не добился.

– Нет. Больше того он меня на дуэль вызвал. После окончания следствия она состоится. Пойдешь ко мне в секунданты?

– В сем отказать тебе, князь, не могу. Но дуэль то зачем?

–Дело чести. Сам понимаешь, Степан Елисеевич. Уклониться от того никак нельзя. Но хватит про сие. Ты куда направляешься?

–Уже не я один, а мы с тобой туда направляемся. К актуарису Сыскного приказа идем. Проверим книгу эконома салтыковсткого. Пока они еще спрятать все концы в воду не успели. Ведь по книге Савелия Маркова был сему актуарису от Салтыковой подарен крепостной Гаврила Андреев.

–Понятно. А как у тебя Степан, разговор с Молчановым прошел?

–Да так же как у тебя с Хвощинским. Только на дуэль он меня не вызвал. Такие люди, князь, как Молчанов и Хвощинский ни в чем не признаются просто так.

–Верно. Их нужно к стене припереть.

– Сделать сие только не столь просто как могло показаться сперва. А ты, князь, сам не думаешь, что книга сия полог? Я здесь проверил кое-что и подумал, что может нам сие специально подсунули?

– А что тобой проверено?

– Да в салтыковском доме беседовал я со слугой Романом Ивановым, что в дом Вельяминова-Зернова возы с подношениями таскал. Он раз пять был в доме сего чиновника, но не знает, что он живет на Кузнецкой. Говорит, возил на Ордынку.

– Но он же не московский?

– Нет. Из деревни приезжал.

– Тогда все понятно. Потому и не запомнил. Ты слишком подозрителен, Степан Елисеевич.

– Но сам посуди, князь. Привозит холоп три воза из села Салаево в московский дом Салтыковой. И зачем его Москву не знающего, отправлять искать дом Вельяминова-Зернова на Кузнецком, ежили в доме полно холопей что Москву знают как свои пять пальцев? Хотел сей вопрос эконому задать, так нет его в доме. Говорят, загулял, где-то на Москве.

– Снова загадки, Степан! Мастер ты загадки находить.

– Сие не моя вина, князь. Дело нам такое досталось с загадками многочисленными.

В доме актуариса Пафнутьева их не ждали. Сам хозяин был на службе и потому обыск начали без него. Соколов вызвал управляющего, старого мужика одетого в ливрею, холщевые порты и лапти, что совершенно не подходили к ливрее.

– Хозяина дома нет, господа, – попытался протестовать старик, но Соколов его сразу же успокоил.

– Ты, старик, не скрипи. Мы чиновники юстиц-коллегии и прибыли сюда по казенной надобности. Тащи в кабинет твоего хозяина книгу расходов и доходов и списки дворни господина Пафнутьева. Он хоть роду и не шибко знатного но дворня у него как я вижу имеется.

– Да какая дворня, барин. Людишек то всего пяток слуг. Лакей, два при кухне работника, повар да конюх. Ну и я к ним шестой.

– Тогда скажи нам, старик, есть ли среди ваших людей Гаврила Андреев? – спросил князь Цицианов.

– Гаврилы нету ни одного, барин, – сразу ответил управляющий.

– Точно ли? У вас нет Гаврилы Андреева? Но может, был такой ранее?

– Николи такого среди слуг господина Пафнутьева не было. Списки слуг у меня имеются и указано там кто и с какого времени служит.

Они сверили все записи, и старик оказался прав. Действительно в тот момент, что был указан в книге экономом Салтыковой, когда Гаврила Андреев был якобы подарен Пафнутьеву, в книгах самого Пафнутьева такого крепостного не значилось.

Из дома Пафнутьева Соколов с Цициановым оправились в канцелярию, где оформлялись сделки и подняли архивы. И оказалось, что крестьянин Гаврила Андреев был не подарен госпожой Салтыковой актуарису Пафнутьеву, а продан за 140 рублей помещице Агафье Леонтьевой в 1761 году.

– Документ составлен по всей форме, – пробормотал Соколов.

– Верно. Сей документ не вызывает сомнения в подлинности, господа, – сообщил архивный чиновник. – У нас все в надлежащем виде хранится. Вот и купчая крепость. А вот и еще один документ до вашего Гаврилы касаемый.

– И что сие за документ? – заинтересовался Цицианов, думая, что может это выведет их куда следует.

– Помещица Агафья Леонтьева, владелица имения в 389 душ, согласно последней ревизской сказке, сего крестьянина Гаврилу отдала без денег своей подруге Анисье Смирновой, урожденной Пафнутьевой.

– Пафнутьевой?– в один голос спросили Соколов и Цицианов.

– Сие девичья фамилия госпожи Смирновой. Она состоит в родстве с актуарисом Сыскного приказа господином Пафнутьев ым. И по сей день сей Гаврила в собственности этой госпожи находится.

– Вишь, князь. Никакому актуарису Салтыкова мужика не дарила. Просто тот, кто подлог сделал, того доподлинно не знал. Вот и попал впросак. Не брату, а сестре тот подарок был сделан. И не Салтыковой вовсе, а помещицей, что сего мужика купила.

– Может быть и так, Степан. Но проверить все в доме Смирновой можно. И тогда все сомнения отпадут или же, наоборот, укрепятся. Ведь мужик сей до сих пор в том доме служит. Сведений о его смерти ведь нет, а стало быть он жив.

Соколов и Цицианов пошли по адресу, по коему проживала госпожа Смирнова. Но там выяснилось, что крепостной Гаврила Андреев в настоящее время в бегах. Ибо всего месяц тому назад он украл у хозяйки своей 20 рублев и дал тягу. Поиски пока результатов не дали. Но говаривали подался он на Каменный Пояс.

– Там искать нет смысла никакого, – сделал вывод Соколов. – Заводчики тамошние беглых людишек к себе прибирают. Ни от Демидовых, ни от Турчаниновых, ни от Шуваловых выдачи нет. Токмо время зря потратим. Да и на кой нам сей Гаврила надобен? И так все яснее ясного.

– Тогда стоит иных проверить. Две девки вот были подарены, – предложил Цицианов.

– Ничего сего делать нам нужно, князь. Неужто, ты до сих пор ничего не понял?

– А что я должен понять, Степан? Ты все объясни.

– А то, князь, что ниточка нас обратно к Мишке привела. Помнишь Мишку убиенного? Сколь веревочке не виться, а в петлю она все одно сложится.

–И как, по-твоему, сия верёвочка к Мишке возвернулась, Степан Елисеевич? Мне сие невдомек.

–А вот смотри, князь, Мишка сообщил нам, что знает того, кто дал деньги крестьянину Ильину на побег от Салтыковой. И того, кто помог ему до самого Петербурга добраться. Так?

– Допустим, так. И что?

– А то, что Мишку за то и убили, и обставили все как, будто тот случайно в драке за карточной игрой богу душу отдал. Кто-то из больших людей желает, чтобы дело против Салтыковой осуждением обернулось.

– Я согласен, Степан. Некто в этом весьма заинтересован. Но что из того? И мы с тобой в том заинтересованы!

– В честные намерения этого большого человека или больших людей я не верю. Помнишь, князь, как ты говорил, что дворянин честный желает торжества справедливости, вот и помогает нам?

–А ты уверен, что сие не так?

– После того как нам сию книгу эконома подложную подсунули. Зачем им был нужен полог, ежели они за честь и правду боролись? У них свой интерес имеется дабы Салтыкову под суд подвести.

– Такое предположить можно, Степан, – согласился Цицианов. – Можно. Но для того нам надобно знать, зачем сие нужно? А ежели, мы того не знаем, то, как следствие вести? Кого искать? Ты что предлагаешь пойти туда не знамо куда, и найти то незнамо что? Так?

– Предположения у меня имеются.

– Предположения, а не предположение? Значит не одно, но несколько?

– Не одно, князь. Первое касаемо клада, что в имении Салтыковой сокрыт. Некие лица желают заполучить его и им для того надобно Салтыкову устранить от управления имением. Складно звучит?

– Пока да. И далее что?

– Дети у ней малолетние, и в возраст войдут не ранее чем через 10 лет. А до того все в её домах обыскать можно. А как убрать Салтыкову? Да следствие завести по её делу и для того стоит самой императрице на неё жалобу сунуть. Но всякую жалобу Екатерина рассматривать не станет. Так?

– Так. Нужно нечто такое чтобы императрицу молодую сие дело зацепило.

– Вот именно, князь. Именно. Потому Ермолай Ильин с товарищем своим и сунули такое в руки государыни, что в душу ей запало.

– Это верно. Но как тем, кто сие дело затеял, в имении все обыскивать? Ведь вместо Салтыковой туда управляющий будет назначен? Как с ним договариваться?

– А ежели сей человек и был назначен управляющим?

– Сабуров? Ты в уме, Степан? Он сенатор!

– Но именно он подсунул нам книгу подложную! Ведь не его молодая дура жена до сего додумалась! Он за всем стоит и я сие понял. Он и жену свою под Иванцова подложил дабы знать все что у нас деется в следствии.

– Ты думаешь Иванцов ей все рассказывает? Или предполагаешь что и он с ними за одно?

– Нет. В таком случае Иванцов бы нам Мишку не подсунул, князь. Его используют. Он молод и честолюбив. Он падок на красивых женщин. Да кто из нас на них не падок?

– Но под меня они никого не подложили.

– Ты слишком умен, князь. С тобой дело иметь опасно. Иван Иванович наш для них фигура более подходящая. И он сообщил Вере ночью, что я твоим повальным обыском в селе Троицкое не шибко доволен и дело доследовать желаю. Помнишь?

– Еще как! – кивнул Цицианов.

– И на следующий день у нас появилась сия подложная книга! Смекаешь?

– Похоже на истину, Степан, это твоё предположение. Но только похоже. Как доказать сие? Да и тогда насчет Хвощинского с Молчановым что скажешь? Их также под суд подвести желают?

–Здесь дело темное, князь Дмитрий. Весьма вероятно, что Хвощинский и Молчанов со товарищи давние друзья Салтыковой спасти её желают. Но может быть и другие дела меж ними есть покуда нам неизвестные.

– Но ежели все так, Степан, то у нас с тобой снова ничего нет. Что станем докладывать в Петербург? Генерал-прокурор Вяземский от нас доклада ждет. Как ждет его и сама императрица. У меня имеется целое дело с показаниями свидетелей после повального обыска в Троицком. С таким докладом к матушке-царице ехать не стыдно. А что ежели, с твоими предположениями туда податься? Что будет, как думаешь?

Соколов промолчал. Цицианов был прав. В Петербурге ждали победной реляции о завершении дела против душегубицы.

– Значит, и нам предлагаешь совершить подлог? – спросил Степан после длинной паузы. – И получить милости императрицы за то?

– Ты хороший человек, Степан Елисеевич. Но неужели так ничего и не понял в высокой политике?

– Ты о чем, князь?

– Мне лично велели добыть доказательства виновности Дарьи Салтыковой. Виновности! А стало быть, они в Петербурге уже решили, что Дарья виновата в убийствах холопов.

– Значит полог, князь?

– Не думаю, что здесь уместно это слово, Степан Елисеевич. Не скажу, что Салтыкова убила больше ста человек. Сие маловероятно. Но смерти на ней есть! Не просто так на Москве о ней страшные вещи говорят. Неужели ты ранее о том не слышал?

– Слышал и много раз, князь. Но мне дела сего никто и никогда не поручал. Знали, что я на сделку не пойду.

– А здесь твой начальник Бергоф вдруг тебе сие дело отдает! А почему, Степан Елисеевич? Да потому, что Бергоф осторожен! Не знает он каким ветром из столицы подует. Потому и назначает тебя и тебе же палки в колеса вставляет!

– И что, князь?

– Говори что делать, Степан Елисеевич. Я подчинюсь тебе, – обиделся князь. – Прикажешь все дело заново начать? Прикажешь доложить, что Салтыкова ни в чем не повинна?

– Да подожди ты горячиться, князь. Салтыкова наверняка в нескольких смертях крепостных повинна. В том ты прав! Дыма без огня не бывает. Но вину её многократно преувеличили. Вот что я думаю.

– Степан, мы не можем докладывать о кладе салтыковском никому. Сие дело темное и нас с тобой поднимут на смех. А ежели Сабурова в чем заподозрим, и он про то узнает, то напишет на нас жалобу Вяземскому. А сведения о кладе у тебя откуда? От священника-выпивохи. Али забыл как он тебя тогда водкой потчевал?

– Может и так. Да и не единое сие предположение начет клада. Есть еще мыслишка, что дело сие политическим пахнет.

– А это откуда ведомо? – искренне удивился Цицианов.

– Мне донесли, что чиновник Михайловский, в дому которого мы документ выкрали, по пьяному делу жаловался на грехи свои тяжкие. И те грехи были не токмо про взятки, но про некое дело тайное. Про покушения на устои империи дело шло тогда.

– А кто доносил про то?

– Дак один мелкий чиновник, что оплату от юстиц-коллегии за то получает. Донос он сделал начальнику канцелярии, но тот, услышав про политику, перетрусил и меня вызвал.

– Но доподлинно что он рассказал? Какого свойства то дело политическое? И как с нашим связано?

– Точно Михайловский ничего не рассказал. Но ты сам посуди, такой как он, по мелочи плакаться не станет.

– Может и прав ты, Степан. Я готов подождать с отчетом в Петербург. Давай еще немного за ниточку потянем.

– Как только сделать это? Ничего он нам не скажет.

– Это как к делу подойти, – хитро сказал Цицианов.

– Ты о чем, князь?

– Захватим Михайловского и учиним ему допрос. Он во всем признается от страха. Ежели, то политическое дело, то и может мы с тобой государственный заговор раскроем. Игра стоит свеч!

– Арестовать чиновника Сыскного приказа предлагаешь? Прокурор Хвощинский нам такого права не даст. Сие его ведомство. А у нас с тобой токмо одни предположения.

– А мы и спрашивать не станем Хвощинского. Степан, неужто ты от риска откажешься? Сам говорил только что – следствие не закончено. Стоит решаться быстро и делать все спехом.

– Но как нам схватить Михайловского? В его доме? Слуги про то сразу же доложат прокурору, и он нам его допросить не даст! А ежели на службе схватить, то и того хуже будет.

– А если, сие провернуть тайно? Войдем в его спаленку ночью и допрос ему тайный учиним.

– Как тогда?

– Именно, Степан Елисеевич.

– Риск больно велик. Но может и получиться. Тогда действовать стоит сегодня ночью, князь. Время не терпит. А затем и за Сабурова возьмемся. И любишь ты авантюры, князь.

Соколов с уважением посмотрел на князя. Редкий человек. В нем страх за карьеру и желание выслужиться перед начальством сочетались с любовью к риску и приключениям. На такой крючок его завсегда поймать можно.

– Не скрою, что риск люблю, Степан Елисеевич…..

6

Ночью в доме Михайловского: Соколов и Цицианов.

Коллежский секретарь Соколов и князь Цицианов попали в дом надворного советника Михайловского таким же способом, что и ранее. В спальне чиновника горела свеча. Тот очевидно читал.

– Что-то долгонько не ложится наш дружек, – прошептал князь.

– Он там один и нам того и нужно. Более ждать не станем. Главное ему закричать не дать. А затем мы его разговорим.

– Я прикрою ему рот. В том не беспокойся, Степан. Идем.

Они бесшумно прошли к двери спальни чиновника. Слуг в коридорах не было. Все давно спали. В каморке перед спальней громко храпел лакей. Такого звоночком для слуг не разбудишь. Нужен был залп пушечной батареи, дабы вырвать его из цепких объятий Морфея.

Михайловский сидел за столом. Рядом были разложены бумаги и в подсвечнике догорали свечи. Князь подскочил к чиновнику и зажал ему рот ладонью, дабы тот не успел вскрикнуть и не привлек внимания.

– Сиди тихо и не трепыхайся, – прошептал князь, но голос его осекся и он отпрянул в сторону от надворного советника Сыскного приказа.

– Что такое? – Соколов почуял неладное.

– Он убит, Степан! У него весь халат в крови. Ударили прямо в сердце. Тело о стол облокотилось и потому не упало.

Соколов приблизился и увидел, что дело обстояло именно так, сказал князь Цицианов. Перед ним сидел не живой человек, но коченеющий мертвец.

– Что за черт! Кто мог сие сделать?

– Тот кто не желал чтобы сей чиновник больше по пьянке откровенничал по трактирам, – предположил князь. – Знал, что кого-то рано или поздно его откровения заинтересуют.

– Ниточку они нам оборвали, князь. Снова оборвали! Да сколько же можно, чтобы они шли на шаг впереди нас, князь? Почему они про все узнают так быстро?

– О том, что соглядатаи есть у нас везде, то тебе известно. Но днем мы были вдвоем в коляске и более никто слышать не мог про наши планы.

В коридоре послышался шум.

– Идут! – вскричал князь и быстро запер двери спальни. – Не иначе нас здесь ждали!

– Не может быть! Никто того знать не мог. Мы быстро сию авантюру придумали.

– Хорошо если так, Степан. Тогда шанс у нас есть.

Соколов быстро задул свечу, и комната погрузилась во мрак. В двери постучали. Причем стук был властный и громкий. Слуги так в комнату барина не стучат.

– Откройте двери, господин Михайловский! Сие урядник второй полицейской части Щепотьев Данила! Господин Михайловский! Ваше благородие!

– Барин! Что там? Это я ваш камердинер Петрушка. Барин!

– Барин!

Послышались и иные голоса, по которым стало понятно, что там не менее десяти человек.

– Двери дубовые, добротные, – прошептал Цицианов. – Такие в раз не вышибут.

– Но нам куда деваться? Не в шкаф же залазить? А прорваться в коридоре не сможем. Там полно людей.

– Кто бы сомневался. Для нас с тобой, Степан, сию засаду устроили. И от Михайловского избавились и нас запачкали в дерьме. Остается окно для побега.

– Думаешь, там нет никого? Они не дураки, князь. Если ждали нас, то весь парк наверняка в полицейских постах. Их там что грибов. Сам в юстиц-коллегии не первый год.

– Но что делать? Если они нас схватят, то добра не жди. Труп нашего врага здесь. И мы в его доме в ночное время. Больше того в его спальне! Чуешь, чем пахнет?

– Острогом. А то и каторгой.

– Ежели не эшафотом. Сам, поди, знаешь, как у нас разбираются.

За дверью решили преграду, ограждающую вход в комнату надворного советника Михайловского высадить. Послышались удары.

– У меня пистолет и нож, – произнес князь.

– У меня два пистолета, но применять оружие мы не можем. Мы не убийцы, князь Дмитрий. Мы сделаем умнее!

– Это как?

Соколов бросился к большому шкафу и открыл дверцу. Затем снова прикрыл её, но так, чтобы оттуда торчал кусок белой рубашки. А у самого шкафа он бросил свою мужицкую шапку, что одел для маскировки.

– Ты что делаешь, Степан? – Цицианов подумал, что Соколов сошел с ума.

– Мы с тобой в мужицких портах и армяках. Становись за штору справа. А я стану слева.

– Но нас там найдут.

Двери страшно затрещали.

– Они бросятся сперва к шкафу. Но мы с тобой, когда комната народом наполниться выйдем и присоединимся к толпе.

Больше говорить и согласовывать план действий времени не было. Двери были готовы соскочить с петель. Цицианов оказался не прав. Полицейский урядник был сильнее мореного дуба.

В следующее мгновение весь косяк был выдавлен и с грохотом повалился в комнату. Одновременно с ним в комнату влетел урядник и три полицейских чина с факелами. За ними ринулись слуги.

Урядник бросился к мертвецу.

– Убийство! – заголосил он.

– Батюшки! – запричитала старая баба, где-то в коридоре. – Барина-батюшку убивцы порешили!

За ней завыли девки, также из коридора, ибо в комнату они войти не решились.

– А супостаты-то где? – закричал кто-то из слуг. – Убивцы выйтить не могли. Под окнами мужики с рогатинами стоят.

– Может здеся где схоронились!

– Вон шапка у шкапа! – заорал один полицейский с факелом. – Мужичья шапка.

– Точно не нашенская шапка! – подтвердил один из слуг.

– У барина такой отродясь не было.

– Убивца-то шапка!

– Здеся душегуб! Стерегись, мужики!

Они приблизить к шкафу толпой и в этот момент кто-то заметил торчащий из двери уголок рубашки.

– Братцы! Да здеся они! В шкапе схоронились супостаты!

Соколов понял, что наступил момент и выскочил из-за шторы. Он действовал смело и закричал:

– Убивец там! Но у него ножичек! Может еще кого полоснуть! Берегись!

Урядник попятился от шкафа и даже не посмотрел на того, кто сие сказал.

– Семка! Пистоль приготовил ли? – спросил он у одного из полицейских.

– Так точно! И курок взвел. Ежели, что пальну.

– Эй! Кто во шкапе сидит? Выходь! – предупредил урядник. – Выходь, не то прикажу пальнуть!

Соколов увидел, что князь стоит рядом, и потянул его за рукав. Они быстро вышли в коридор, и никто даже не подумал их задерживать…

## Глава 17. Опасный поворот. Осень 1764 года.

Канцелярия юстиц-коллегии в Москве.

Соколов прибыл на службу утром прямо из дома, хотя поспать ему в ту ночь так и не удалось. Они вернулись с князем из дома Михайловского только под утро.

Прямо на пороге канцелярии его уже ждал Федор Петрович Дурново. Степан испугался, что про их ночное посещение чужого дома узнали. Если так, то оправдаться будет весьма непросто. Могут обвинить в убийстве и тогда поди докажи, что попали в дом чиновника не со злым умыслом.

– Степан Елисеевич! Здравствуй!

– Здравствуй, Федор Петрович.

– Ты, видать совсем не спал нынешней ночью? – спросил чиновник.

– С чего ты взял, Федор Петрович?

– Дак выглядишь усталым, Степан Елисеевич. Словно бегал всю ночь.

«Знает или нет? Может, просто так спросил? – подумал Соколов. – По морде сего мошенника и не скажешь ничего. Научился скрывать свои мысли. Но он ждет ответа».

– Сидел за бумагами в своем кабинете дома. И спать не ложился практически. Дело Салтыковой отлагательств не терпит. Матушка-государыня результата следствия требует. Сам понимаешь, Федор Петрович, дело государственное.

– Оно так, Степан Елисеевич. Ты служака исправный. Иван Александрович, начальник канцелярии, видеть тебя желают.

– А чего так срочно? Чего прямо с утра? Может, случилось что? – допытывался Соколов.

– Случилось, Степан Елисеевич. Такая жизнь пошла, что ежедневно что-нибудь да случатся. Я вот день прожил и думаю, слава господу, что не случилось ничего. Эх, грехи наши тяжкие.

– В сейчас что произошло, Федор Петрович? Я же тебя не про грехи спрашиваю.

– Дак депеша срочная пришла из Петербурга.

– Депеша? – у Соколова отлегло от сердца. Дурново волновался по иному поводу.

– Из самого Сената, генерал-прокурором подписанная. Зайди к нему прямо сейчас.

Соколов вбежал в здание и быстро поднялся по лестнице. Он, не постучавшись, распахнул двери кабинета начальника канцелярии и вошел внутрь.

– Здравствуйте, Иван Александрович. Слыхал я, что видеть меня хотели?

Статский советник с места поднялся и пошел на встречу Соколову. На его лице была приветливая улыбка.

– Степан Елисеевич! Генерал-прокурор передал нам благоволение матушки государыни. Срочная депеша пришла на мое имя.

– Благоволение? Но дело это еще не закончено, господин статский советник.

– Поднимай выше, Степан Елисеевич. Поднимай выше. Действительный статский советник. Произведен высочайшим указом! Дожил я таки до превосходительства. За верную службу и за радение наградили меня матушка государыня.

– Поздравляю вас, ваше превосходительство.

– Спасибо, голубчик. Спасибо. И про тебя я такоже в отчете на высочайшее имя не позабуду.

Соколов искренне удивился:

– Про какой отчет изволит говорить, ваше превосходительство?

– Дак по делу помещицы Салтыковой, дорогой Степан Елисеевич.

– Но я веду сие дело и мне отчет по нему писать надобно. Вы же сами мне дело отдали полностью.

– Дак то когда было. Сейчас оно на особом контроле у государыни императрицы. Она матушка наша милостивая ежедневно про сие дело справляется.

«Вот оно что! Теперь все понятно. Старый крокодил прознал, что дело почти закончено и за него многие милости посыпаться могут и решил примазаться».

– Да когда ты мне все документы принесешь по делу сему? Я ж разобраться в нем должен. Сам понимаешь.

– Ваше превосходительство, но дело еще не завершено и потому никаких отчетов по нему у нас нет.

– Как нет? Что ты говоришь, голубчик? А то, что ты ранее в Петербург посылал? А повальный обыск? А кучи бумаг, что Цицианов из Троицкого притащил? У него на Салтыкову, душегубицу все бумаги давно готовы! Али ты шутишь со мной стариком? А книга учетная, что тебе передали? Там про все взятки сказано. Мне то просмотреть надобно.

– Да какие шутки, ваше превосходительство. В деле много новых свидетельств и те свидетельства проверки требуют. Дело многотрудное.

– Дак я курьеру казенному сказал, что все почти закончено у нас!

– Это вы поторопились, ваше превосходительство. Придется подождать с победными реляциями. А что до книги эконома салтыковского, то не лучше ли убрать её подальше?

– Что говоришь, сударь? Сия книга есть доказательство вины госпожи Салтыковой!

– Но я подумал, что вам не хочется дабы она всплыла на следствии, ваше превосходительство. Ведь в сей книге и ваша фамилия среди прочих имеется. Я сие читал с князем Цициановым, когда мы записи те разбирали.

Действительный статский советник побледнел.

–Что ты, Степан Елисеевич? Какая фамилия? Я с Салтыковой дела не имел. Я честный человек. Верный слуга престола и отечества.

– А в сей книге сказано, что и вам салтыковские приказчики подарки таскали возами.

– Вранье! – вскричал начальник канцелярии.

– Вот и я сказывал князю, что сие вранье. Но князь желает на всех кто в списке значиться донос на имя императрицы написать!

– Как же так? Без разбору дела? И сразу донос?

– Вот и я ему так сказал. Даже доказал ему, что книга сия подлог!

– Доказал? – спросил Бергоф.

– Только первая проверка показала, что составлена она на основании ложных свидетельств. Например, сказано там, что актуарис Сыскного приказа господин Пафнутьев получил от помещицы Салтыковой крепостного мужика в подарок. И имя сему мужику Гаврила Андреев. Мы с князем отправились то проверить в дом Пафнутьева.

– И что?

– Да то, что в доме актуариса такого мужика нет и не было. А помещица Салтыкова продала его помещице Леонтьевой. И то проверено. А уже Леонтьева подарила Андреева своей подруге Анисье Смирновой. А та Смирнова казалась младшей сестрой Пафнутьева. Сие по мужу она Смирнова. Налицо явный подлог. И вины Салтыковой в подкупе здесь нет и Пафнутьев во взятке невиновен.

– А остальные вы дела проверяли?

– Некоторые. Но и там сплошное вранье. Более я думаю проверки не нужны не так ли? Или прикажете все по каждому факту разобрать? Может по вам особливо?

– Да зачем, Степан Елисеевич? Нет в том никакой нужды. А книга эта где сейчас?

– У меня, ваше превосходительство. Но вам её через полчаса доставят. Я в ней более не нуждаюсь.

– Пусть мне принесут её. Я сам посмотрю. А что по повальным обыскам?

– У меня после опроса более 100 людей практически ничего на Салтыкову нет.

– Что значит нет? Но сколь людей померло из-за неё?

– Дак выходит, что вина помещицы в смертях холопов токмо косвенная. Некто наговаривает на госпожу Салтыкову.

– А дело капитана Тютчева? Ты же его расследовал? Там, я слышал, много чего накопано.

– Я подозреваю, что Тютчев мне солгал, ваше превосходительство. И его словам верить нельзя. Да он и сам, как оказалось, большой любитель на крестьянишками поизмываться.

–Ладно, иди, Степан Елисеевич. И пришли мне книгу. Потом решим, что делать надобно…

***

Князь Цицианов выглядел не лучше Соколова. Он также совершенно не спал ночью.

– Что там? – спросил он, как только Степан вошел в кабинет.

– У начальника канцелярии? Ничего такого, за что нам с тобой следовало бы переживать.

– А о ночном происшествии он ничего не сказал тебе?

– Он, похоже, и сам пока про то не знает. Да и дело сие не наше, а Сыскного приказа. У них чиновника убили, а не у нас.

– У них. Но вот вопрос кто чиновника убил? Могут на нас с тобой это дело свалить, Степан. Думаешь, Иван Александрович не имеет к сему отношения?

– Да и если имеет, что он сможет доказать? Вот ежели бы нас взяли в доме у Михайловского, тогда дело иное. А так и переживать не стоит.

– Отчего такая уверенность?

– Иван Александрович Бергоф это тебе не Федор Петрович Дурново. Тот хитрая лиса. А начальник простоват. Он наоборот теперь желает сам отчет в Петербург составить по делу Салтыковой. Для того и вызывал меня.

– Что? – не понял Цицианов. – Он желает составить отчет? Но дело ведет не он. Какое отношение он имеет к расследованию?

– Почтенный Иван Александрович Бергоф ко всему, что грозит награждением, имеет отношение. А из Петербурга милость оказали тем, кто сие дело ведет. Неужто, он упустит такую возможность? Да и чин ему дали. Он теперь превосходительство. Действительный статский советник.

– Но ты же не отдашь ему дело, Степан? Вот же козел старый! К нашим трудам примазаться желает.

– А что я ему передам? Дела то и нет никакого, князь. Я ему так и сказал. Дело сие еще расследовать предстоит. И про книгу эконома и его фамилию в той книге все ему поведал.

– И что же он?

– Как всегда. Ежели пахнет жареным, то он и рядом не стоял. Говорит, что никаких взяток не брал от Салтыковой. Но я боюсь, что этот аспект в книге есть истина. Хотя доказывать сие – дело неблагодарное. Отдам я ему ту книгу. Толку от неё не много.

– Значит, пока твой начальник временно мешать нам не станет. И то хорошо.

В этот момент в кабинет Соколова вошел Иванцов.

– Господа! Раз вас приветствовать! Все что мне проучено было, я исполнил, и готов вам доклад представить.

– И что там? – скучным голосом спросил Соколов. – Что с девками грудастыми, что господину Вельяминову-Зернову были подарены?

– Имена сим девкам Дарья и Глафира Алексины. Они сестры родные. И Глафира на два года Дарьи старше.

– Да ты дело говори, Иван Иванович! – перебил его Цицианов.– Были ли те девки госпожой Салтыковой Вельяминову-Зернову подарены или же нет?

– Дарья и Глафира Алексины были отправлены в дом Вельяминова-Зернова для работ по шитью скатертей, ибо сии девки в том большие мастерицы. То мной проверено. Все их рукоделие хвалят. Но были они не подарены, но отправлены временно и сейчас обе они снова в имении Салтыковой Троицкое обретаются.

– Следовательно, – сказал Соколов. – Две девки грудастые и собою пригожие, что белье шьют, гладят и крахмалят, такоже стряпать великие мастерицы, подарены не были и взяткой сие считать мы не можем.

Князь посмотрел на Иванцова:

– Подлог нам ты подсунул, Иван Иванович. Книга эконома – подлог. И подсунули тебе его намеренно. Разумеешь? Баба твоя подсунула.

– Вера?

– А кто еще?

– Вы думаете, что она намеренно меня обманула? Но того быть не может.

– Да не думаю что твоя Вера всему голова, Иван Иванович. Молодая слишком. Здесь некто поумнее её имеется, – сказал князь. – Мы со Степаном Елисеевичем все сие уже поняли. И тебе пора это понять. Ибо дел у нас прорва.

– Но она помогла мне тогда в Петербурге добиться аудиенции у императрицы! И ежели бы не она…

– Помогла она тебе, Иван Иванович, ибо это выгодно было, – произнес Соколов. – Выгодно тому, кто стоит за ней. Им нужно чтобы мы дело Салтыковой и далее разбирали и чтобы доказательства у нас были. Им было нужно, дабы императрица нам покровительствовала.

– Стало быть, они желают нам помочь. Но разве это плохо, господа? – спросил смущенный Иванцов.

– Это хорошо! – ответил ему князь. – Но токмо до тех пор, пока они нам подложную книгу канцелярскую не подсунули. А сие значит, что у них в том деле собственный интерес имеется.

– Какой?

– А вот над этим, мы и станем думать сейчас, Иван Иванович. Мы вчера с князем, целю ночь над тем думали.

– Ночь? А с чего это вам ночью над делом думать?

– Не всем же, как тебе с прекрасной Верой в постели кувыркаться, Ваня, – князь дружески похлопал Иванцова по спине. – Кому-то и про дело стоит подумать.

– Вы не шутите, господа. Вы скажите, в чем дело?

– А в том, что муж Веры твоей сенатор Сабуров, ищет что-то в доме госпожи Салтыковой. С архивами работает, книги трясет. Документики ищет. А вот что он ищет? Это нам понять следует. Разумеешь то?

– Что архивы он тщательно разбирает, про то я вам уже давно сказывал господа. Сабуров раскладывает все документы по стопкам. Все читает внимательно. Я же ему помогал документы и письма сортировать.

– Но интересного ты так ничего нам и не сказал с того дела. Отчего? – спросил его Соколов. – Не нашел ничего, али еще что? Сабуров тебя не просил скрывать что-либо он нас с князем?

– По нашему делу нет, Степан Елисеевич. Да и разве стал бы я чего от вас скрывать? Вы ведь мне велели обращать внимание токмо на то, что до нашего дела касаемо. Но никаких доказательств виновности госпожи Салтыковой в душегубстве я не нашел.

– А Сабуров твой чего ищет? – спросил Цицианов. – Ему чего надобно? Имением он уже управляет. Так?

– Так. И о его доходности он мне много говорил. Дарья Николаевна умно дела ведет.

– А сам Сабуров человек небогатый, не так ли? – спросил Степан. – Роду он знатного, но дела его финансовые давно в упадок пришли. Больше того, он и состояние, полученное в виде приданного от жены своей, такоже поистратил. И управителем богатых имений Салтыковой ему быть ох как выгодно.

– Но тратить он состояние салтыковское не вправе! – возразил Иванцов. – Сие дело весьма непростое. Любая проверка сразу сие установит. И он на такое не пойдет. А ежели и хапать станет, то не по многу. Большой прибыли от имения он себе взять не сможет.

–Верно! – похвалил Иванцова князь Цицианов. – Что скажешь, Степан Елисеевич?

– А то и скажу, что есть у Сабурова некий интерес в бумагах Дарьи Николаевны ковыряться. Такой как он без интереса ничего делать не станет. Сабуров тратить деньги помалу не умеет и не желает. Ему сразу же много надобно.

– Ты снова про рассказы о тайном кладе в имении Салтыковой, Степан? Думаешь, клад он ищет?

– Может быть. Иван Иванович, что Сабурова в архиве интересует больше всего?

– Дак он мне того не говорил, Степан Елисеевич.

– Прямо не говорил. Но хоть давности какой документы ему больше всего надобны?

– Разные ему надобны, Степан Елисеевич. Он и документы еще со времен отца Глеба Салтыкова просматривал.

– Документы времен правления императрицы Анны Ивановны? А, следовательно, и клад шут императрицы Пьетро Мирра мог господину Салтыкову передать! Так? И наш Сабуров может именно тот клад и искать!

– Клад шута Педрилло? – изумился Иванцов. – Но сие не может быть истиной, Степан Елисеевич. Сказки это. В Петербурге про тот клад много болтали. Но сейчас почти никто не верит в то, что такой клад когда-либо существовал.

– Но доподлинно это тебе неизвестно, Иван Иванович. А вот я думаю, что клад вполне существовать может.

– Я думаю, что он ищет нечто иное. Но за сие иное он также может получить много денег, – предположил Иванцов.

– И ты можешь предположить, что сие может быть, Иван Иванович? – спросил Цицианов. – Ну, что он такого искать в документах Салтыковой может?

– Я могу вам кое-что рассказать, господа. И ранее мог, да боялся.

Соколов и Цицианов заинтересовались словами Иванцова.

– Говори, Иван Иванович!

– Дело больно опасное, господа.

– Говори! Не томи!

Иванцов сказал:

– Весьма возможно, что я нашел нечто такое, что ему надобно, господа.

– Сабурову? – спросил Цицианов.

– Ты нашел, Иван Иванович? Когда это? – спросил Соколов.

– Мною еще зимой был обнаружен в доме Салтыковой один документ. Я тогда не показал его вам, но сейчас думаю, что стоило показать.

– И с зимы ты молчал? – Цицианов был искренне удивлен.

– Что за документ? – спросил Соколов.

– Ты говорил, Степан Елисеевич, сообщать все что до дела Салтыковой касаемо. Но не думал я, что и сие для того дела важно.

– Что ты нашел?

– Вот, – Иванцов протянул Соколову письмо.

Степан схватил листок и развернул его.

– Читай в голос! – попросил князь Цицианов.

Степан прочитал:

«1761 год от Рождества Христова.

Февраль, 14 дня.

Почтенная сударыня, Дарья Николаевна.

Вчера мною Манифест был составлен. В нем ОН подтвердил все, что сказал Седьмого дня сего месяца. «Слова и дела» более нет. Хотя на местах сей указ сразу чиновниками нашими к исполнению принят не будет. Так всегда на Святой Руси делается. Покудова раскачаемся.

А о втором Манифесте я с Ним токмо говорил. Он согласен на то, ибо власти не желает. Рвется к себе обратно. Но боится тех кто противу нас стоит. Я ежели, правду молвить, и сам их боюсь. Ангальтинка не такова оказалась, как мы думали сперва. Умна и клевретов себе нашла под стать себе. Но и мы однако же не дремлем.

Глебов говорит, что вскорости можно от Ангальтинки ожидать решительных действий. А если она выступит первой?

Но бог милостив, и будем уповать на его милость.

Скоро все будет.

С почтением к вам, Дмитрий Васильевич Волков».

Прочитав, Соколов передал лист Цицианову.

– И что скажешь, князь, на сие? Салтыкова-то, Дарья Николаевна у нас политикой занималась. И сам тайный секретарь императора Петра Федоровича[45] Дмитрий Васильевич Волков письма к ней слал. Ежели, конечно, сие такоже не подлог. Я ведь почерка Волкова не могу знать.

– Это пахнет заговором против императрицы! – произнес Цицианов.

– Письмо, судя по числу, писано когда Екатерина еще не была самодержавной императрицей, князь. Так что сие не государственный заговор. Сие обычное письмо человека занимающегося политикой к иному человеку, такоже политикой занимающемуся.

– Но из этого письма ясно, что Салтыкова была связана с теми, кто в Петербурге о Манифестах размышляет. А здесь нами уже выявлены связи с Хвощинским, Яровым, Молчановым и иными! Ты чуешь, куда ветер дует, Степан! Да ежели мы сие дело раскроем, то императрица за наградами не постоит. Это тебе не холопов убийство.

– Но политика дело опасное. Мало ли какие люди стоят за этим? – сказал Иванцов. – Здесь думать надобно!

– Кто с этим спорит, Иван Иванович? Думать надо. Да и нет у нас пока ничего в сущности. Но есть зацепка, господа! – сказал князь Цицианов.

– И снова Мишкино дело всплывает, князь. Он знал того кто холопам Салтыковой до Петербурга добраться помог!

Цицианов согласился с Соколовым:

– Может ты и прав был, Степан, когда Мишкино дело поднял. А я тебя зазря слушать не хотел. Но чего теперь старое ворошить?

– Но дьяк Гусев утверждает, что Мишка убит случайно, – произнес Иванцов. – Али и Гусеву уже не веришь, Степан Елисеевич?

– Гусев меня на мысль пойти к Тютчеву навел. И думаю, что сие могло быть не просто так.

– Про что ты, Степан Елисеевич?

– Гусев мне посоветовал Тютчева посетить и дело по нему раскручивать. Я отправился к капитану, а тот мне на стол выкраденный у Михайловского документ выложил. И на гвардейца, бывшего холопа салтыковского, он указал! И Гусев моим расследованием много интересовался. Не звенья ли это одной цепи?

– Надо думать так оно и есть, Степан Елисеевич! Гусев с теми, кто Салтыкову под суд подвести желает.

– Можно предположить, что он подкуплен! – сказал Цицианов.

– Гусев не беден, князь. И я его давно знаю. Подкупить такого просто так нельзя. Он хоть во мздоимстве замечен был в прежние годы, но человек порядочный и честный по-своему. Да и не беден он нынче. С чего ему сейчас продаваться? Здесь дело посложнее.

– Погодите! Стало быть, Сабуров искал именно сие письмо? – князь указал на лист бумаги, принесенный Иванцовым.

– А кто знает? Так сразу на такой вопрос и не ответишь. Иван Иванович, а не специально ли тебе сие Сабуров подсунул? – Соколов посмотрел на Иванцова. – Вспомни, как сие письмо попало к тебе?

– Да просто попало. Мне Сабуров велел документы сортировать в тот день, как и всегда. И я стал их раскладывать по стопкам. И тогда на сие письмо и наткнулся. Прочитал и спрятал его. Сенатор же сего не видел, ибо чтением иных документов увлечен был.

– Сабурову ничего про находку не говорил? – спросил Цицианов.

– Нет! – ответил Иванцов. – Сабуров ничего не знает.

– Но только в том случае, ежели не он сие нашему Ивану Ивановичу подсунул. Также как он подсунул ему книгу эконома помещицы Салтыковой. Сенатор, как оказалось, мастер на такие дела.

– Но такую работу по сортировке документов я делал и после того много дней, господа. Не думаю, чтобы он сделал такое намеренно.

– Проверим потом специально или нет. А сейчас давайте думать, что нам дает найденный документ? – спросил Соколоов.

– Судя по тексту здесь говориться об указе императора Петра Федоровича о ликвидации Тайной канцелярии, – сказал князь. – Затем последовал еще один указ о «Вольности дворянства» и затем еще один об отобрании вотчин у монастырей. Но здесь слова про второй манифест странно звучат. «Он согласен на то, ибо власти не желает». Что сие значит? Не то ли что император хотел отречься от власти верховной еще до своей коронации?

– Именно так, князь. Затем говориться, что он желает обратно уехать к себе, в родную свою Голштинию.

– Верно, – кивнул Цицианов. – Я много раз слышал, как говорили люди знавшие Петра Федоровича еще великим князем, что он всегда порывался уехать обратно из России.

– Но сие не говорит о тайном, господа. То всем известно. Петр собирался обратно в Голштинию. И что из того? Сомневаюсь, что сие могло бы кого-нибудь расстроить в Петербурге. Но читаем далее: «Но боится тех, кто противу нас стоит». Чего это им быть против? Неужели отречения императора боялись? Екатерина того бояться не могла. Она после переворота сама заставила его отречься. Значит чего же тогда?

– Того, что отречься он мог не в пользу Екатерины, а пользу кого-то иного! Аж, дух от таковых мыслей захватывает, господа, – произнес Цицианов.

– Но кого они прочили в цари? – спросил Иван Иванович. – Цесаревича Павла Петровича? Он наследник короны и…

– Какого там Павла! Про что толкуешь, Иван Иванович? – прервал Иванцова Цицианов. – Панин Никита Иванович, что нынче коллегию дел иностранных возглавляет, воспитатель царевича Павла и так его в императоры метил. А Катерине отводил место всего лишь регентши.

– Но тогда получается что… – Иванцов замолчал.

– Получается, что на трон наметили Иоанна Антоновича, что в Шлиссельбурге сидел, за крепким караулом! А сие заговор, Степан Елисеевич! – ликовал князь. – Голштинскую ветвь дома Романовых они хотели заменить Брауншвейгской ветвью Романовых[46]!

Соколов сказал страшные слова:

–А ветвь Брауншвейгская больше прав на трон имеет!

– Что? – спросил князь.

– А ты сам подумай, князь. После смерти государя Петра Второго, на трон возвели царицу Анну! Анна своим манифестом наследником трона назначила грудного младенца Ивана Антоновича. Дочь Петра Елизавета его с трона скинула. И наследником назначила Голштинского принца Петра Ульриха! А ежели предположить, что Петру Ульрих, став Петром Третьим, сам трон передал Ивану Антоновичу?

Цицианов молчал. Молчал и Иванцов. Получалось, если подобный манифест существует, что императрица Екатерина Алексеевна, занимающая русский трон, занимать его права не имеет!

– Эх, и загнул ты, Степан Елисеевич! – выдохнул наконец Цицианов. – Не дай бог!

– Но в письме про то ничего нет. Одни догадки у вас, Степан Елисеевич, – сказал Иванцов. – И послание господина тайного секретаря токмо одну уверенность нам дают – Салтыкова Дарья Николаевна политикой занималась и про переустройство империи нашей думала.

– А из сего следует, что нам наше дело пересмотреть стоит, – сказал Соколов.

– Пересмотреть, Степан Елисеевич? – спросил Цицианов. – Не дай бог в такое вмешаться!

– Перво-наперво, господа, запомните, что про сие всем вам молчать надлежит. Не дай бог кто язык распустит. Тогда те кто за сим письмом стоит нам жить не дадут. Они должны думать, что мы по убийству холопов дело копаем. И ты, Иван Иванович, расскажешь сегодня Сабуровой, что у нас есть новые доказательства виновности Салтыковой помимо подсунутой тебе книги.

– Скажу, Степан Елисеевич. Но с чего ты взял, что жизни нашей кто-то угрожать станет?

– Дак ты же не знаешь, что сегодняшней ночью было. А ежели, бы знал, то ни про что бы не спрашивал.

В двери постучались. Соколов отпер замок. На пороге был коллежский регистратор Карпов. Степан поручил ему проверить, где обретатся человек, с которыми он хотел поговорить.

– Прибыл с докладом, господин коллежский секретарь!

– Входи, господин Карпов.

Чиновник вошел и поздоровался с присутствующими Цициановым и Иванцовым.

– Доброго здравия, господа!

– Все выяснил? – спросил Соколов.

– Так точно, ваше благородие!

– Докладывай.

– Велено мне было разыскать крепостного помещицы Салтыковой Савелия Маркова. И я того Савелия нашел!

Цицианов спросил:

– Это тот самый, что книгу с именами чиновников составил?

– Он самый, князь, – ответил Соколов и спросил Карпова. – И где он?

– Эконом госпожи Салтыковой Савелий Марков был найден мертвым у трактира «Царский».

– Что значит мертвым? – спросил Цицианов.

– Дак убили его, ваше сиятельство. Вот его труп и приволокли во второй участок. Там опознали. Убит разбойниками и ограблен. По ночам сильно разбойники на Москве озоруют. Обчистили до нитки и раздели до исподнего. Грабеж обычный. Кажен день таких покойников до 40 штук приволакивают.

– Но точно ли то Савелий Макаров? Может, ошибся кто?

– Нет, ваше благородие. Его три человека из дворни салтыковской опознали. И листы с их словами у меня имеются. Желаете поглядеть? – спросил Карпов.

– Нет. Потом. Оставь на столе и иди….

***

Когда Карпов ушел, Соколов опустился на стул.

– Видали как все получилось, господа? И эконом мертв. Умер вовремя. Мы не сумеем теперь задать ему вопрос, что за книгу он составил, и кто ему сие поручил. Снова тупик, князь?

– Дак его дружков допросить можно! Дружки-то есть у него? С кем он по трактирам водку пил?

– Стоит ли время на это тратить? – возразил Иванцов. – У нас есть ниточка по имени сенатор Сабуров. Вот кто должен знать многое. А через него на иных выйдем. Но Сабуров не холоп Савелий. Его не допросишь. Он сенатор!

– Дак мы станем действовать хитростью. Иван Иванович, ты ему сие письмецо как бы невзначай подкинь.

– Это можно сделать, Степан Елисеевич. Но что сие даст?

– А поглядим чего он делать станет, Ваня, поглядим. И главное скажи ему, что совет его надобен нам. Не токмо тебе единому, но и мне и князю. Цицианову.

– Что за совет?

– Как нам дело салтыковское завершить так, чтобы все были довольны там в Петербурге….

## Глава 18. Манифест.

1

В доме Салтыковой на Сретенке: сенатор Сабуров.

Сенатский секретарь Иван Иванцов застал сенатора Ивана Романовича Сабурова в кабинете. Он писал что-то в расчетной книге. Рядом с ним были два писчика из юстиц-коллегии. Они также делали какие-то пометки на листах бумаги.

– Еще 1000 десятин леса запиши у пустоши, что прикупила Салтыкова в 1759 году в мае, – указал Сабуров одному из писцов. – Во второй колонке то пиши. Не в первой.

– Все понял, ваше превосходительство. Не извольте беспокоиться.

– А ты про хлебную ярмарку занес ли? – спросил Сабуров второго. – Записал?

– Так точно! Все в надлежащем виде, – ответил тот.

Иванцов зашел в кабинет.

– Ах, сие ты, Иван Иванович? Заходи, гость дорогой! Забывать стал старика?

– Да что вы, Иван Романович, как можно и подумать сие. Вот за советом к вам прибыл. Вы человек умный и опытный. Можете посоветовать.

– Я многое могу. Но отчего это ваш начальник стал совета моего искать? Ранее что-то не больно он был ко мне приветлив.

–Дак времена меняются, почтенный Иван Романович, – развел руками Иванцов. – И Степан Елисеевич желает сие дело поскорее завершить.

–Надумался наконец? Понял, чего от него из Петербурга требуется? А то все артачился да артачился. Дело сие срочного завершения требует. И сие токмо пока гром на ваши головы из Петербурга не грянул. Но вскорости грянет – не сомневаетесь. А ты садись, Иван Иванович, садись. В ногах правды нет.

Иванцов сел на стул. Сабуров писчиков быстро из кабинета спровадил и спросил:

– Так чем я могу тебе помочь, Ваня? Какой совет тебе надобен?

– Мы дело почти завершили, Иван Романович. Нами были собраны многое документы, но вот в чем загвоздка…. – Иванцов сделала паузу.

– В чем?

– Дак половина бумаг про невиновность Дарьи Николаевны говорит, а другая половина наоборот. Чем далее суемся в дело сие – тем тайн и загадок больше. И ежели так все пойдет, то еще 10 лет сие дело протянется.

Сабуров внимательно посмотрел на Иванцова.

– А твоему Соколову невдомек, что никто не даст ему в сем деле долго ковыряться? Дело то больно хлопотное и грязное.

– Это Степан Елисеевич хорошо теперь понимает. Но как ему быть? Ежели ту половину бумаг и свидетельств задействовать, что виновна Салтыкова, то кто поручится, что снова на нас в Петербург кляуза не пойдет? Так однажды уже было, Иван Романович.

– Так было при Глебове. Когда он генерал-прокурором был. А нынче у нас князь Вяземский. А он во всём государыне нашей матушке угодить желает. Понял ли?

– Не совсем, Иван Романович.

– Салтыкова должна быть признана виновной и осуждена. Тогда все будут довольны. Терпение матушки-государыни не безгранично. Недавно казнен поручик Мирович, злодей умывший противу престола и отечества! Такоже думали некие господа, что его помилуют. Помиловала же матушка государыня Хрущева да братьев Гурьевых. Но Мировичу голову с плеч сняли.

– Дак Мирович хотел Иоанна Антоновича из Шлиссельбурга освободить.

– И то есть преступление! Ибо свергнутый император там по воле дочери Петра Великого обретался.

– А скажите, ваше превосходительство, ведь Иоанн Антонович, такоже права на престол государства Российского имел?

– Что? – брови Сабурова сдвинулись. – Ты про что мне толкуешь, господин сенатский секретарь? Али поганых грибков нынче поел?

– Да к чему здесь грибки, Иван Романович. Иоанна Антоновича наследником поставила императрица Анна Ивановна. Стало быть, и она была незаконной государыней?

– Я те молокососу, не Иван Романович, а его превосходительство, сенатор империи Российской, – грозно поднялся со своего места Сабуров и хлопнул ладонью по столу.

Иванцов также поднялся и вытянулся.

– Так точно, ваше превосходительство! – гаркнул сенатский секретарь.

Но сенатор быстро оттаял и снова предложил Иванцову сесть.

– Не стоит нам с тобой ссориться, Ваня. Я ведь тебе зла не желаю. Но ты сии разговоры брось! Али ещё чего вы там с Соколовым накопали? С чего ты про Ивана Антонович вдруг вспомнил? Он уже мертв! И неча его имя языком трепать. От того шея может пострадать. Ведаешь ли?

– Ведаю, ваше превосходительство. Но я ничего плохого не имел сказать. И даже не понимаю, отчего вы осерчать изволили.

– Совета ты меня просил? Я дам тебе совет! Дело надобно Салтыковское скорейшим образом закрыть, составить экстракт по нему и все бумаги отослать в Петербург. Я знаю, что начальник юстиц-коллегии Московской примазаться к делу тому желает? Так сие?

– Точно так, ваше превосходительство.

– Так вы быстренько без него все составляйте, и тогда вся слава вам достанется и все награды вам такоже. Зачем вам с ним делиться?

– Но в том случае нам еще некоторые бумаги потребны. Могу я получить их у вас?

– Что за бумаги? – спросил Сабуров.

– Счета и письма Салтыковой. Мне их просмотреть надобно и выбрать те, что нам подойдут.

– Добро! Получите все, что вам потребно. Но я те бумаги сам наперёд просмотрю. Понял ли, Ваня?

– Так точно. В том ваше право законное.

***

Иван Иванович к полудню отобрал необходимые ему документы и представил их Сабурову. В середину пачки он сунул то самое злополучное письмо к Салтыковой от тайного секретаря Волкова.

Сенатор быстро стал перебрать бумаги и рука его дрогнула, когда он письмо увидел.

– Что сие? – спросил он Иванцова.

Иван Иванович сразу понял, что письмо сие не было Сабуровым специально подброшено. Нет! Он сам хотел его найти!

– Откуда сие взялось? – снова спросил Сабуров. – Как это сюда попало? И откуда ты взял его?

– Дак из тех бумаг, что вы только что мне перебрать позволили. Вот я и отобрал на скорую руку кое-что. А что вас так насторожило и испугало? – Иван Иванович изобразил святую невинность. Мол ничего не знаю и ничего не понимаю.

– Ты сие вот письмо читал?

– А позвольте поближе рассмотреть, ваше превосходительство. Я ведь некоторые документы даже прочитать не удосужился.

– Тогда зачем ты сие отобрал?

– Дак мало ли? Может подпись показалась странной, а может еще чего. Вы мне тот листок посмотреть дайте и я вам обскажу зачем его взял.

– Не стоит тебе сего читать, Ваня. Для тебя сей документ и для Цицианова и Соколова значения иметь не может. А остальное бери…

2

В канцелярии юстиц-коллегии в Москве.

Коллежский секретарь Соколов, князь Цицианов и сенатский секретарь Иванец-Московский собрались в канцелярии юстиц-коллегии вечером того же дня. Степан Елисеевич решил, что откладывать разговор до утра не стоит.

– Итак, господа, сейчас мы помыслим, как далее действовать станем.

– Да отчего так срочно сие понадобилось, Степан? – попробовал возражать князь. – До утра сие не потерпит?

– Нет, не потерпит. Кто знает сколь времени у нас осталось? Теперь нам други ни спать ни есть, но токмо про дело думать. Я первым скажу, что узнал. Дьяк Ларион Данилович Гусев человек умный и скрытный. Держать язык за зубами умеет.

– Еще бы! – сказал Цицианов. – Сколько лет на своей должности состоит! Такую должность болтуну не доверит никто.

– Верно сказал, князь. Чего не надобно, того Гусев никому не скажет. Но супруга Гусева баба из болтливых. Со мной бы она говорит не станет. Шибко мужа своего боится, но нашел я к ней ход, через бабу одну.

– Бабу?

– Есть у меня женщина, что кого хочешь разговорит. Имени называть не стану, да и к чему оно вам? Скажу, что вызнала она, как бы между делом, у женки Гусева, что ездил дьяк к господину Тютчеву, чиновнику землеустроительного ведомства накануне того дня летом прошлого 1763 года, как я к нему наведался.

– И что с того, Степан Елисеевич? – спроси Иванцов. – А чего ему к Тютчеву в гости съездить нельзя?

– Да съездить-то можно. Мало ли кто к кому ездит. Но после того Тютчев долги свои по закладным заплатил. Вот чего странно-то. И мне кажется, что именно Гусев Тютчеву денег и дал для устройства его дел, а взамен Тютчев мне поведал про свои негоразды с Дарьей Николаевной Салтыковой. И бывшего её холопа, что в лейб-гвардии конном полу ныне служит, он мне тогда показал. Думаю, что сие не просто так.

– А Гусев может подарить 10 тысяч рублей серебром? Он так богат? – удивился князь.

– Гусев не беден. Но думаю, что не от него те деньги, а от того, кто за ним стоит. И от того, кому осуждение Салтыковой надобно. И еще одну интересную подробность мне женщина та поведала. Тютчев, господа, и сам под судом состоял за убийства крепостных людишек в прошлые годы. Вы знали про то?

– Нет, – ответили Иванцов и Цицианов.

– И я того не знал к стыду моему, господа. Одначе дело то давнее еще к году 1754-му относится. Но вот сегодня я его в архиве отыскал и прочел. Вот оно! – Соколов положил на стол большую папку. – В те поры наш Тютчев еще в корнетах гвардии ходил и по земельному ведомству не служил.

Соколов раскрыл папку и стал доставать документы.

– Жалоба сие старая на помещика господина Тютчева. Крестьяне доносили, что гвардии корнет Тютчев возвернувшись в имение свое подмосковное целый гарем девок крепостных себе набрал. Ну, мужики знамо дело барину на блуд девок своих отпускать не пожелали. Заартачились. И велел наш господинчик одного мужика по горящим угольям от кострища большого поводить для острастки. Дабы иные в согласие с ним пришли.

– Дикость какая-то, господа, – произнес Иванцов, поморщившись.

– Ты, Иван Иванович, еще не все знаешь на что наши дикие баре-рабовладельцы способны. Поводили ближние холопы мужика по углям и ноги у того погорели. Девку в свой дом Тютчев забрал, а отца её не велел даже до дому донести. Сказал, пусть сам ползет ежели сможет, а не сможет – пусть сдохнет, как собака шелудивая. Он приполз в избу свою и выжил. Но от того ноги мужика стали гнить, как в доносе сказано, и вскоре он помер. В деревне мужики хотели барина на вилы поднять и дом его спалить, значит, но прибыла команда солдатская и бунт был подавлен.

– А что расследование по мужицкой жалобе? – спросил Иванцов.

– Да какое расследование. Тютчева признали невиновным и дело прекратили. Кто при матушке-государыне Елизавете Петровне дворянина посмел бы осудить по навету холопа? И вот вопрос у меня, с чего такому человеку заботится о крепостных госпожи Салтыковой? Не похож Тютчев на народного заступника.

– Не похож, – согласился князь Цицианов. – Но хитрая рожа капитана Тютчева мне никогда не нравилась, Степан Елисеевич.

– А у нас он свидетелем проходит по делу. Покушение, дескать на него готовилось. И за то Тютчев наверняка получил взятку от Гусева. И Мишку трактирного завсегдатая, коего Иван Иванович, нам нашел, по приказу Гусева жизни лишили. Донес кто-то, что Мишка много знает и все.

– Но кто мог донести? – спросил Иванцов. – Я с Мишкой в своем экипаже говорил, а затем мы вот здесь с него допрос снимали.

– Дак мы Мишку у самого Гусева спрятать захотели. Запамятовал что ли? Ценный свидетель как было сказано тогда Лариону Даниловичу. Вот он и приказал его упокоить навеки вечные. И концы в воду.

– Да, но всё это лишь слова, Степан Елисеевич. Слова и не более. Как доказать сие? Вот ежели бы Тютчев показания дал, что его Гусев подкупил. Тогда дело иное.

– Не даст! – произнес Соколов. – С чего ему их давать? Мы его все одно ничем прижать не сможем. Но и то хорошо, что догадались обо всем и знаем кому веры давать не надобно. Что у тебя Иван Иванович? Как прошел визит к Сабурову?

– Все получилось отлично, Степан Елисеевич. Спросил я его совета как нам поступить с салтыковским делом, как вы говорили. Он посоветовал его побыстрее закрыть и все бумаги по нему в Петербург передать. И еще я его попросил мне из архива несколько бумаг передать. Он на то согласился, но токмо условие поставил – ему те бумаги наперед просмотреть дать. Я это сделал и наше письмо среди тех бумаг подбросил.

– А он?

– Аж побелел весь, когда увидел его. Но я так дело повел, что получается мы ничего про это письмо не знаем. Весьма важный документ для Сабурова оказался. И получается что они сами, те кто стоят за спиной Сабурова и за спиной Гусева ищут бумаги в архиве Салтыковой. Они для них дороже золота и каменьев самоцветных!

Соколов сказал:

– Верно, Иван Иванович! Это и есть то самое, ради чего они Салтыкову хотят в острог закатать. То ради чего они слухи про неё по Москве пускали. И если сие не клад салтыковский, то что? Некий политический документ весьма и весьма важный?

– А не поговорить ли нам с самой госпожой Салтыковой, господа? – предложил Иванцов.

– Али ты её упрямства еще не понял, Иван Иванович? Вот так она тебе все сразу же и выложит.

– Но мы можем ей сказать, что знаем про её участие в политическом заговоре.

– А она тебя пошлет подалее и будет права. Где свидетели и где свидетельства? То письмо, что ты передал Сабурову? Дак там точно ни о чем не сказано.

– Но мы можем сообщить ей, что наше расследование привело к тому, что мы сможем доказать, что она невиновна. Разве это не повод нам помочь? Она-то должна знать истинную причину того, что от неё хотят?

– Иван Иванович, я когда арестовывал Салтыкову, разговор ей предлагал откровенный. Священник к ней посланный предлагал ей покаяться и про все рассказать откровенно. Не пойдет она с нами на разговор. Почему, сказать не могу.

– Да чего тут думать, господа? – сказал Цицианов. – Виновна в государственном преступлении! И что ей за резон с нами разговаривать? Не дура же она круглая. Убийство холопов это одно, а иное – измена государственная. Здесь наказания совсем другие. Знаете как в прошлое царствование господин Шувалов, инквизитор императрицы Елизаветы действовал в своих подвалах? Он холопские жалобы не разбирал. Он делами по измене государственной занимался.

– Тогда что ты предлагаешь, князь?

– Самим действовать. Самим. Ранее мы без помощи обходились, и, невзирая на то, что нам мешали, следствие вели. Никто нам не поможет. Ни Гусев, ни Сабуров, ни Иван Александрович Бергоф, ни прокурор Хвощинский и никто иной.

2

Дом в Москве, где временное пребывание имел сенатор Сабуров: ночь.

Снова решились чиновники на авантюру. Многие беды могли на них за то свалиться. Но по-иному дело сделать у них не получится. Слишком все запуталось и развязать сей «гордиев узел» можно было лишь его разрубив. Соколов, Цицианов и Иванцов переоделись в солдатские мундиры, которые заготовил для всех князь, вооружились пистолетами, по паре на брата, и шпагами.

– Паричок поправь, Иван Иванович, – произнес князь. – Это тебе не на балу.

– Нас в таком виде не узнают? – спросил Иванцов, поправив парик.

– Постараться надобно, чтобы не узнали, – ответил Соколов, засовывая пистолеты за пояс.

– А иного пути нет? – снова спросил Иванцов. – Мы сами закон нарушаем, господа.

– Иногда полезно нарушить его, дабы до правды докопаться. Верно, Степан Елисеевич? – засмеялся князь.

– Законы в юстиц-коллегии часто нарушают. То мне хорошо ведомо, – ответил Степан. – А про законы божеские и человеческие толковать нам не пристало сейчас, господа. Впрочем, я не могу никому приказывать.

– Я не трус, Степан Елисеевич, – покраснел Иванцов. – Я с вами.

– Вот и отлично, господа.

Они надели плащи и вышли во двор. Соколов и Цицианов приготовили коляску, а Иванцов не будил привратника, а самолично открыл ворота.

– Я буду за кучера, господа, – сказал Соколов. – А вас прошу в экипаж.

Лошади рванулись вперед.

В коляске Иван Иванович с опаской смотрел на Цицианова. Тот явно радовался предстоящему приключению.

– Чего хмурной такой, господин Иванцов?

– Да больно не по душе мне сие дело. Сабуров – сенатор. Не мелкая сошка.

– Эх, Иван Иванович, неужто не понял ты, что ежели мы по старому искать станем, то времени у нас не хватит? Я и сам хотел в Петербург рапортовать, но когда про политическое дело узнал, передумал. Понял, что прав господин Соколов. Специально нам Салтыкову подставили. И Сабуров наверняка знает кто и зачем.

– А если нет? Если случайно он при этом деле оказался? Что тогда, князь?

– Тогда все ему объясним. Человек государственный и понять должен, что не ради себя стараемся, но ради Отечества.

Неподалеку от дома Сабурова, Соколов экипаж остановил.

– Вылезай, господа. Приехали. Далее приближаться к дому не стоит.

Иванов и Цицианов выскочили из экипажа.

– Ты, Иван Иванович, останешься при экипаже. А мы с князем сами все сделаем, что потребно. Понял ли?

– Да, Степан Елисеевич.

– Ежели кто спросит, отчего солдат здесь торчит, кажешь что барин твой офицер к бабенке подался, а тебе тут дожидаться велел. Хотя сомневаюсь, что кто-то побеспокоит тебя таким вопросом.

– Как бы лихие люди не наскочили, Степан Елисеевич.

– Он солдатом одет пехотным. Кто станет солдата грабить? Что у служивого есть окромя вшей и пятака в кармане? А за тот пятак на шпагу наткнуться никому не охота.

Степан ощупал пистолеты, и запахнул плащ. Тоже самое сделал Цицианов. Он жалел, что с ним не фамильные работы Кухенрейтера пистоли, а простые армейские.

– Пистоли-то, Степан, казенные подвести могут. Мои безотказные.

– А коли потеряешь его? Такой пистоль кто опознает? А твои в серебре пистоли – верный след. Понимать должен.

– И то верно. Однако, не привычно.

– Сабуров спит на первом этаже дома. Недавно местожительство свое сменил. Но мне про это донесли.

– Отчего так?

– А вот таких визитов опасается. Поглубже, князь, треуголку надвинь. Он твоего лица видеть не должен. А сегодня ночь светлая как назло.

– Не узнает. И говорить стану с хрипотцой.

– А я, как договорились, слова буду коверкать, словно не русский я.

– И немецкие вставляй иногда. Вроде как русских подобрать не сумел. Вот будет потеха, Степан.

– Потехи-то наши недавно едва трагедий не закончились, князь. Дай бог нам с тобой удачи.

Они перелезли через ограду и никем не замеченные подошли к дому. Соколов показал на местожительство Сабурова.

– Вот здесь он и обретается. Вишь, не спит доселе. Свет горит в его спальне.

– А может не один он?

– А с кем? Жена его с ним николи не ночевала. А ежели ему такая жена-касотка не нужна, то в иных девицах какой прок? Нет. Один он там. Один.

– Но он не спит. Как отрыть окно незаметно?

– Про то не думай, князь, окно он нам и сам откроет. Я ведь в юстиц-коллегии служу и кое-чего знаю по роду своей службы.

Соколов три раза постучал по оконному косяку.

– Сейчас будь внимателен, князь. Как только окно откроется, стоит быстро запрыгнуть внутрь.

Окно действительно открылось.

– Чего принес? Дело говори и быстро! – раздался голос изнутри.

Цицианов быстро вскочил на подоконник и уже через несколько мгновений был в комнате. За ним это же, но менее изящно, проделал и Степан.

– Что такое? – спросил удивленный сенатор. – Что это…

– Молчи, старина, если желаешь жить. Мы не те, кого ты ждал, – сипло произнес князь.

– Но кто вы такие и что это у вас…

– Пистолет и дуло смотрит прямо в твой живот. Разворотит тебе кишки так, что не соберешь.

– Что вам надобно? – прошептал испуганный Сабуров.

–Доннерветтер! – произнес Соколов по-немецки. – И ты еще спрашиваль? Швайнерай!

– Спокойно, барон, – подыграл Соколову Цицианов. – Не стоит так горячиться.

– Господа, вы знаете, с кем говорите? Вы дворяне, как я понял, хоть на вас и мундиры простых солдат.

– Сенатор, это вы не знаете с кем говорите. Мы ехали сюда из Петербурга не просто так.

– Из Петербурга? – изумился Сабуров.

– И сейчас вы нам расскажете, что такое вам надобно в доме Салтыковой. Нам известно про Манифест! – сыграл ва-банк Цицианов.

– Я не нашел его! В том могу поклясться, – ответил Сабуров. – И у меня его нет! Богом всемогущим клянусь!

– Вас (Что? – Нем)? Ты вздумал нас обманываль? – вскричал Соколов с диким акцентом.

– У меня нет Манифеста императора! Я так и не нашел его. И люди в Петербурге, что послали меня, также ждут Манифеста. Хотя сейчас он уже не так важен.

– От чего же так? Почему не важен?

– Дак бывшего императора Иоанна Антоновича более нет на свете. Теперь у Екатерины Алексеевны нет более конкурентов кроме её собственного сына.

– Отчего ты так заинтересован в том, чтобы осудили Салтыкову? – снова спросил князь.

– Что? Кто вы такие? – сенатор заподозрил неладное и понял, что зря разоткровенничался с этими людьми. Они похоже ничего не знали о каких Манифестах шла речь. – От кого вы прибыли?

– Про сие вам знать не надобно, сенатор. Но ежели вы не станете отвечать, то я не оставлю вас в живых. И можете мне поверить – я не шучу.

– Вы решитесь на подлое убийство?

– Ройбер[47]! Ферфлюхтер хунд[48]! Я сам убить тебя! – зарычал Соколов.

– Он немецкий наемник, сенатор. Человек без совести и чести. Этот вгонит в ваше тело пулю и не дрогнет. На его совести уже несколько десятков трупов. Одним меньше, одним больше. Для его совести сие ничего не значит.

– Кто вас послал?

– Высокие люди из Петербурга! И ваши покровители вам сейчас не помогут! Мы должны привезти документы! И мы их привезем. Ответьте мне на вопрос, зачем вам осуждение Дарьи Салтыковой? Барон, если он не ответит – убейте его!

– Погодите! Мне только странно, что вы сами этого не знаете. Салтыкова родня свергнутому императору.

– Но она Салтыкова лишь по мужу, сенатор. Вам сие разве не известно? Сама Дарья Николаевна урожденная Иванова.

– Но она была среди тех, кто готовил документы. И … – сенатор запнулся, не желая говорить далее.

Но этого и не понадобилось. Князь сам обо всем догадался.

– И вы решили смешать её репутацию с грязью. Умно. Родственница по мужу Иоанна Антоновича – злобная убийца и душегубица. Дьявол в юбке. И что знает про сие следственная комиссия Соколова и Цицианова? Какие документы у них есть?

– Сей вопрос вам стоит задать не мне, господа. Спросите у Цицианова! Он проводил повальный обыск в имении Троицкое!

В этот момент в комнату сенатора постучали.

– Вы кого-то ждете? – спросил Цицианов.

– Да, – прошептал сенатор, и это были его последние слова в этот вечер. Князь сделал знак и Соколов ударил сенатора по затылку. Тот сразу обмяк и рухнул на пол.

– Не убил? – спросил его князь уже своим голосом.

– Что ты, князь. Очухается через часок. Как я сыграл немецкого ландскнехта?

– Отлично! Тебе бы в театре играть, Степан. Они решили смещать Салтыкову с грязью и завели против неё дело. Этим они бросали тень на узника Шлиссельбурга. Видишь теперь высокую политику?

– Вижу, что мы перешли дорогу весьма важным господам. Не догадался бы Сабуров, про то кто устроил с ним сие.

– Ты потом ударишь и меня. Изобразим нападение и на мою квартиру. И получится, что напали и на него и на меня…

3

Канцелярия юстиц-коллегии: утро.

Утром Иван Александрович Бергоф бушевал и устраивал разнос полицейским чинам. Было произведено нападение на квартиры сенатора Сабурова и князя Цицианова.

– Сенатор негодует! Он обещает доложить обо всем в Петербург! Самому генерал-прокурору. Князь Цицианов лежит в постели с увечьями!

– Но это не наша вина, ваше превосходительство. Мы не полиция. Пусть у полицмейстерской части голова про то болит. А князя я уже навестил. С ним ничего страшного не произошло. Как и с Сабуровым. Кстати, когда напали на меня, никакого разноса подчиненным вы не устраивали.

– Что за сравнение, господин коллежский секретарь. Это чиновники из Петербурга! От государыни! И мы допустили нападение на них! Я тебе поручаю расследование по сему делу, Степан Елисеевич. Тем более что дело Салтыковой и это нападение весьма связаны.

– Будет исполнено, ваше превосходительство, – ответил Соколов.

– И найди мне тех, кто сие совершил! Найди. Опроси всех! Перетряси весь район. Проведи повальный обыск! Но найди мне тех людей.

– Для сего мне нужно опросить князя Цицианова и сенатора Сабурова. А они пока не станут отвечать на вопросы. Придется отложить вопрос до завтра.

– Завтра они могут из Москвы исчезнуть! Не мне тебя учить, Степан Елисеевич.

– Но мне не известны подробности нападения, ваше превосходительство. Кто напал! Каковы приметы преступников?

– Сенатор уже сообщил, что это были двое людей в солдатских мундирах.

– Такие приметы не помогут их найти. В Москве тысячи людей в солдатских мундирах. Мне нужны более четкие приметы.

– Но в комнате было темно. И сенатор слышал только голоса. Один был немец. Второй называл его бароном.

– А с чего сенатор взял, что сей человек немец? – спросил Соколов.

– Он говорил с сильным акцентом и часто вставлял в разговор немецкие слова.

– Но с какой целью они напали на сенатора?

– Этого я не могу тебе сказать.

– Но ведь напавшие сказали ему это? Что им было нужно?

– Не знаю. Проведи повальный обыск. Обыщи все места, где укрываются залетные тати и разбойники. Перетряхни их всех! Может, и найдёшь кого.

– Я Иванцова отправлю обыскать подозрительные места. А сам к князю наведаюсь.

– Действуй. Не медли!

4

В доме, где квартировал в Москве князь Цицианов: утро.

Цицианов увидел Соколова, и они вместе долго хохотали над устроенным спектаклем.

– Неужто, никто и ничего не заподозрил? – спросил князь.

– Нет. Именно мне поручили расследование сего дела! Сам начальник канцелярии Бергоф поручил! Вот я и решил начать с твоего допроса. Что сказал врач?

– Ты приложил меня как надобно. Так что все хорошо. Шишка на макушке отличная. И бровь рассечена. А Иванцов где?

– Я отправил его обыскивать злачные места, где тати собираются и ворье. Будет искать немца и иного человека с сиплым голосом.

Они снова засмеялись.

– Смехи то стоит оставить, князь. Давай подведем черту. Что у нас есть?

– Салтыкову они специально хотят запачкать и понятно почему. Но самое главное найти Манифест. Вот что искал Сабуров, и тот Манифест громадное значение имеет.

– Ежели мы его найдем первыми, князь. За ним не токмо Сабуров охотится. Но и Хвощинскому и Молчанову он надобен! Недаром они так Дарью Салтыкову охаживали. Мыслю я, что они в том деле герои не последние.

– Похоже на то, что ты прав, Степан. И генерал-прокурор Глебов, что в отставке ныне обретается, с ними связан. Они, похоже, и есть заговорщики. Вот посему Глебов им и помогал и хотел Салтыкову обелить! Разумеешь?

– А письмо тайного секретаря Волкова к Салтыковой указует на связь между ней и теми, кто Манифесты составлял. А то, что Салтыкову защищали Хвощинский и Молчанов показывает на связь между ними.

– Верно, Степан! И Михайловского они убрали потому что, тот мог их выдать. Вот тебе и заговорщики.

– Но как нам сие доказать? Сабуров нам ничего не подтвердит из того что ночью рассказал.

– А ежели мы найдем Манифесты, то и так все ясно станет. Узнать бы, что в них написано. И тогда все дело как на ладони будет….

5

В Тайной экспедиции: дьяк Ларион Данилович Гусев.

Человек из Тайной экспедиции подал бумагу в руки действительного статского советника Бергофа.

– От господина Гусева!

– Для чего в мои руки? – спросил Бергоф. –Я начальник канцелярии! Для доношений иные чиновники есть!

– Дело особой важности! – сказал посланец.

– У меня все дела особой важности! – гордо сказал Бергоф.

Посланец на это осветил:

– По утвержденному регламенту ежели кто знает умышение на здравие государя и честь, обязан доложить высшему начальнику, дабы дело незамедлительно возбудить!

Бергоф побледнел и бумаги сразу принял.

Прочитал и побледнел еще больше.

– Матерь божья, – проговорил он. – Неужто правда?

– Все как написано начальником московского отделения Тайной экспедиции господином Гусевым.

– И господин Гусев требует от меня прислать к нему именно коллежского секретаря Соколова?

– Именно его!

Бергоф позвал адъютанта:

– Срочно разыщи Соколова!

Тот оказался рядом и быстро пришел на зов начальника.

– Ваше превосходительство! Коллежский секретарь Соколов!

– Степан Елисеевич! Надлежит тебе немедленно отбыть в ведомство господина Гусева.

– Именно мне, ваше превосходительство?

– Именно тебе. Сам Гусев тебя требует. Дело государево!

Посланный человек от Гусева сказал, что коляска дожидается чиновника во дворе.

– Не медли, Степан Елисеевич! Коли дело государево то медлить никак нельзя! Иди!

– Да, ваше превосходительство!

Соколов поклонился и поспешил выполнять приказ.

***

Начальник Тайной экспедиции в Москве господин Гусев был в застенке «Черной палаты», где шла пытка. Соколов увидел на дыбе человека растянутого и удивился тому, что Гусев решился человека пытать. Не сильно жаловал дьяк сии дела.

– Степан Елисеевич? – обрадовался он, увидев Соколова. – Давно не бывал у меня. Обижаешь старика. Что так?

– Все недосуг, Ларион Данилович. Дел прорва. И сейчас на меня повесили расследование по нападению на сенатора Сабурова. Да и вот к тебе начальник канцелярии юстиц-коллегии шлет. Говорит дело государево.

–Дело хлопотное и опасное, Степан. Вот поймали мои соколы мужичка. И на дыбу его вздернули, раба божьего.

Степан посмотрел на привешенного бородатого дядю раздетого донага.

– И в чем вина его, Ларион Данилович?

– Дак объявил при народе, что де есть он государь Петр Федорович III. Так ведь человек божий? – Гусев спросил у мужика. – Ты есть государь?

Тот ничего не ответил и только головой замотал.

–Молчит анафема сатанинская. Сей мужик, имя которому Спиридон Данилов, стал мутить на Казани народ. Дескать он и есть истинный государь Петр Федорович. И не умер он тогда в Петербурге, а вместо него похожего схоронили. А ему бежать удалось. И объявился он дабы за народ заступу поиметь. Про государыню еще поносные слова молвил.

–Вот как? – Соколов еще раз осмотрел мужика и спросил его по-немецки. –Sind Sie Prinz Peter Ulrich, Eure Hoheit? Wie ich gehört habe, spielen Sie gut Geige?[49]

Мужик ничего не ответил. И даже головы не поднял.

–Шутить изволишь, Степан Елисеевич? – засмеялся Гусев. – Сей мужик по-немецки не разумеет. А про инструмент музыкальный скрипкой называемый даже и не слыхивал.

–А Петр Федорович то по-немецки говорил отменно. Русский знал плохо – сие верно. А немецкий и французский языки были его родными. Так что дело сего самозваного императора и яйца выеденного не стоит, Ларион Данилович. Неужто, полагаешь, что люди за таким пойдут? Смешно.

–Да дело здесь не в том пойдут или нет. За сим мужичком придут и другие. Знаешь сколь самозванцев теперича после смерти Иоанна Антоновича появится на святой Руси? Помнишь ли историю про Лжедмитриев, Степан Елисеевич? Али позабыл?

–Помню, Ларион Данилович. Отлично ту историю помню. И было сих Лжедмитриев трое.

– И один даже престол на Москве почти год занимал, – подхватил Гусев. – И страшен не сей мужик, облыжно государем назвавшийся. А страшен тот, кто умнее сего мужика станет и такоже государем назовется. Но я пригласил тебя не для того чтобы ты смотрел, как из сего раба божьего признание выбивать станут. Это сделают и без нас с тобой. Ты ведь на мучения человечков смотреть не больно любишь. Идем ко мне.

– К тебе, Ларион Данилович? – удивился Соколов.

– Ко мне. Там говорить сподручнее будет.

В покоях Гусева они были только вдвоем. Ларион Данилович внимательно посмотрел прямо в глаза Соколову.

– Не хочу играть с тобой в прятки, Степан. Я ведь все знаю про тебя и двоих твоих товарищей.

– Не понял тебя, Ларион Данилович.

– Али ты себя таким большим умником почитаешь, Степан? Думаешь умнее тебя на Москве и нет никого?

– Никогда того не думал, Ларион Данилович.

– А коли так, то зачем, ночью вы к сенатору наведались? Напустили вы страха на господина Сабурова. Я сразу понял, кто стоит за этим. Ты и князь Цицианов. Никто иной на Москве на подобное не отважился бы, Степан. Или вру? Ты скажи!

Соколов молчал.

– Станешь врать, что не было того, господин Соколов? – жестко спросил Гусев.

– Если все знаешь, так отчего не донес на меня, Ларион Данилович?

– Я в Розыскной канцелярии служу, и у меня везде свою людишки имеются. Вы ночью в коляске втроем, переодевшись в солдатские мундиры, решили наведаться в гости к господину Сабурову.

– Ты к чему дело ведешь, Ларион Данилович? – спросил Степан.

– Садись, Степан Елисеевич. Долго говорить станем.

Коллежский секретарь сел напротив Гусева.

– Я тебе в подвале показал самозванца. И ты знаешь, что такое самозванство на Руси. И вот сейчас вы втроем действуете во вред России. А ты говорил, что любишь её, Русь матушку, не так ли, Степан Елисеевич?

– Я от слов своих не отрекаюсь, Ларион Данилович. Но каким боком здесь любовь к отечеству и дело салтыковское?

– Да притом, что Сабуров здесь по приказу высоких людей из Петербурга. И я знаю тех людей и заодно с ними. Нам не надобно чтобы ты далее то дело расследовал. Тебе следует показать, что Салтыкова повинна в смерти холопов своих и не более того.

– Ах, вот ты про что, Ларион Данилович. Тебе такоже правда не нужна. Но мною вызнано, что не повинная госпожа Салтыкова в том, что ей в вину вменили.

– Правда в сем деле мне не нужна, Степан. Сие ты точно молвил. Но меня не купили взяткой, Степан. И не для личной выгоды я ищу те самые документы. Меня судьба России интересует.

– Но тогда скажи что в тех бумагах, Ларион Данилович? Я понимаю, что это манифесты императора Петра III, но почему из-за них идет такая кутерьма?

– Я расскажу тебе, Степан. Группа вельмож в Петербурге и Москве решила в России вместо самодержавства иное правление учинить. И среди них были те, кто рядом с императором Петром Федоровичем обретался. Генерал-прокурор Глебов, тайный секретарь Волков, граф Воронцов и иные. На Москве к ним примкнули прокурор Сыскного приказа Хвощинский, полицмейстерской части начальник Молчанов, надворный советник Вельяминов-Зернов, госпожа Салтыкова Дарья Николаевна и иные. Повторить захотели то, что в году 1730-омгоду Верховники хотели учинить. Тогда князь Дмитрий Михайлович Голицы воду мутил. Да ему за то воздалось по заслугам.

– И что же за правление они решили ввести? Насколько я помню, Верховный тайный совет, который ты Верховниками назвал, кондиции для императрицы Анны сочинили.

– Император Петр III давно решил от власти отречься и потому его взяли в оборот сии люди. Они составили от имени императора Манифест «Об передаче власти и об учреждении совета имперского». И сей совет должен был ограничить власть самодержавную. Я же противник того, ибо знаю чем обернется сие для родины нашей. Новая смута ждет Россию в том случае. Народ наш темен и дик. Много чего в нем бродит первобытного и мрачного и нельзя сие на свободу выпускать! Господа что Манифест составили все в сторону Европы смотрят, но не могут понять, что мы не Европа. Поди сейчас попробуй объяснить мужику крепостному что есть конституция или что есть монархия ограниченная? Сможешь?

– Нет. Я и сам того объяснить не могу.

– Вот именно, Степан! А они желают все сие в народ бросить.

– Вы, Ларион Данилович, от главного отвлеклись. Я знаю, что тайный секретарь Волков Манифест подписал у императора. Про то мне из одного письма известно. И теперь я понял, что это за Манифест.

– Тот Манифест о том, что Петр Федорович от власти отрекается и в Голштинию возвращается. А трон передает свергнутому императору Иоанну Антоновичу. А при Иване VI по тому же Манифесту быть совету императорскому. И тот совет из 10 человек править империей станет!

– А наследник трона цесаревич Павел Петрович? – спросил Соколов. – Его то как могут отстранить от власти?

– Петр III признал его сыном незаконным и оставил за ним только титул «высочества». Он про блуд своей жены Екатерины говорил и обвинил её в неверности супружеской. И готовился в России переворот государственный. Но за неделю до него в Петербурге наши люди, радетели отечества, провозгласили самодержавной государыней императрицу Екатерину Алексеевну. Петра же тайно умертвили. И манифест его об отречении подложный провозгласили.

– Что? – Соколов вздрогнул. – Что значит подложный?

– Отказался Петр Федорыч подписать отречение, что для него Екатерина и Орловы состряпали. И подпись императора на сем документе была подложная.

– Значит, если бы те, кто истинный Манифест государя сохранили, смогли бы огласить его …

Соколов понял, что в империи тогда могла начаться война гражданская. Это действительно была бы новая смута и пострашнее прежней.

– И мне стало известно, что Манифест тот у госпожи Салтыковой хранится, – продолжил Гусев. – Она же обещала его отдать токмо после того как господа желающие ограничить самодержавство действовать учнут. И кое-кто заявил, что пора действовать решительно.

– Но вам про сие откуда ведомо, Ларион Данилович?

– А через господина Михайловского. Он во всем мне повинился. Испугался сей человечек задуманного заговорщиками. И послал я эстафет в Петербург про сие.

– И они завели дело против Салтыковой!

– Именно. Государыня Екатерина про Манифест муженька своего не знала ничего. Ей не сказали ничего. И горлопаны Орловы про то не знали. Их руками более умные люди действовали. Никита Иванович Панин и иные вельможи через меня то дело подготовили.

– Через тебя, Ларион Данилович? Так все сие только ты здесь на Москве организовал?

– Я. Через меня жалобщики действовали. Мы давно решили Дарью припугнуть и заставить её отречься от политики. Но когда сам Панин мне действовать приказал, я двоих холопов Салтыковой в Петербург и отправил и все документы им выправил. А в столице Панин им помог через холопа бывшего салтыковскго Федьку Ларионова, которого он в гвардейский полк сам и пристроил.

– И ты Мишку приказал убить, Ларион Данилович?

– Я. И это я тот человек, которого ты искал, Степан! Я холопам Салтыковой помог до Петербурга добраться. Я деньги Ермолаю Ильину передавал лично. Я капитану Тютчеву заплатил.

– Не понимаю, Ларион Данилович! А меня для чего к делу привлекли? Я-то зачем вам понадобился?

– Ты думаешь, что оболгали Салтыкову и напраслину возвели на барыню? Так?

– Но получается…

– Ничего не получается, Степан Елисеевич. В смерти холопов есть прямая вина помещицы Салтыковой! Самолично убила она многих девок в своем имении. Только хорошо прячет концы в воду Дарья Николаевна! Но ты следствие вел хорошо.

– Хорошо ли, Ларион Данилович?

– Мало на Руси подобных тебе людей, Степан! Тех кто по правде живет! И скажу тебе – что сожрут тебя такие как Бергоф и Дурново! Но твое расследование мне многим помогло! Заговорщики готовились тайно Манифест публикации предать о царствовании Иоанна Антоновича. Но в результате заговора поручика Мировича погиб и Иван Антонович.

– И ты решил, Ларион Данилович, меня подкупить теперь?

– С чего ты взял, Степан? Али ты думаешь, что я тебе повинную голову принес? Я начальник московского отделения Тайной экспедиции! Ты смекаешь, что за люди стоят за мной? Нешто дадут они тебе меня сожрать? А у меня на тебя ежели пожелаю завтра свидетельства будут. Уже одно то, как вы с князем Цициановым с сенатором Сабуровым обошлись – вам дорого станет.

– Тогда зачем ты мне все сие сказал, Ларион Данилович? В толк не возьму никак?

– Дак понять меня не сложно, Степан. Уважаю я честность твою и потому щажу тебя. Да и главного то ты не нашел. Манифеста Петра Федоровича.

– А неужто ты их нашел, Ларион Данилович? – искренне удивился Соколов.

– А то как же. Но нашёл я их токмо благодаря тебе. Они все это время были рядом с тобой!

– Не понял тебя, Ларион Данилович. Что значит рядом?

– Эх ты, ума палата, – засмеялся Гусев. – Салтыкова бумаги в футляре бархатному тебя в квартире хранила!

– У меня?

– Умно Дарья-то Манифесты припрятала. Умно! В доме самого следователя Соколова! Поди догадайся. И скажи после этого что она баба глупая!

– Но как такое возможно, Ларион Данилович? Как она смогла у меня их спрятать?

– Денщик твой у себя их держит. Конечно, не знает он, что за бумаги в его руках!

– Денщик?

– Именно, Степан Елисеевич! Это еще когда ты только первый визит Салтыковой сделал и права свои обозначил, она решила спрятать все у тебя. И я, Степан, как начальник Тайной эскпедиции могу хоть сейчас послать к тебе людей, и они те Манифесты найдут. И знаешь, что тогда будет с тобой?

Соколов знал, что значит узнать про сии тайны империи Российской.

– Но я никого посылать не стану. Езжай сам и все реши. Я же не скажу, где сии Манифесты хранились.

– А коли найду, что мне делать? – спросил Соколов.

– Экий ты упрямый, господин Соколов. Я ведь терпение то терять начинаю. Тогда я арестую тебя прямо сейчас. Неужели ты доброго отношения к себе не понимаешь? Желаешь против великих вельмож пойти? Противу государыни? Изволь! Желаешь в крепость Петропавловскую в каземат для государевых изменников? Изволь!

– Но князь Цицианов и Иванцов знают про Манифест!

– Ты за них не переживай. Они карьера своего ломать не станут.

– Я согласен, господин Гусев.

– С чем согласен?

– Я привезу тебе Манифесты, Ларион Данилович, ежели они в моем доме действительно.

– Они там. Но для опасения с тобой мои люди отправятся. Четверо. Вроде эскорта почетного. И ты вот чего, Степан Елисеевич, документы передай уряднику, а сам ко мне покамест более не езди.

– Понял, Ларион Данилович. Спасибо тебе.

– Еще одно, Степан. Видеть ни Цицианова ни Иванцова тебе более нельзя. Я им сам все растолкую.

– А госпожа Салтыкова, стало быть осуждена будет?

– Да. Но сие наименьшее зло. И она сама в том виновна. Не стоило ей в высокий политик лезть.

– Понял все, Ларион Данилович. Спасибо тебе еще раз.

– Ну, тогда иди, и храни тебя господь….

6

Соколов у себя дома.

Степан с футляром в руках взлетел к себе к кабинет и быстро достал оттуда документы. Они были писаны на бумаге гербовой.

Соколов развернул первый документ и прочел:

Манифест императора Петра III «Об передаче власти и об учреждении совета имперского».

«Божиею милостью Мы, Петр III, император и самодержец всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, царь Казанский, царь Астраханский, царь Сибирский, государь Псковский и великий князь Смоленский, князь Эстляндский, Лифляндский, Корельский, Тверской, Югорский, пермский, Вятский, Болгорский и иных, государь и великий князь Новагорода низовския земли, Черниговский, рязанский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский, и всея северные страны повелитель, и государь Иверская земли, Карталинских и Грузинских царей и Кабардинския земли черкасских и горских князей и иных наследий государь и обладатель.

Сообщаем всем нашим верноподданным, что отрекаюсь я, народного блага для, от престола Империи Российской.

Поскольку супруга наша императрица Екатерина не проявляла к нам любви и почтения, коие супруга обязана была проявлять к особе нашей, и не была верна супружескому долгу, то не можем мы признать истинным наследником престола цесаревича Павла Петровича.

И потому повелеваю я, считать его высочество Павла великим князем империи и членом императорской фамилии, но от трона его отрешить.

Империю же и народ хотим мы доверить принцу царской крови, Иоанну Антоновичу, заточенному по приказанию тетки нашей покойной императрицы Елизаветы Петровны.

А для того чтобы никто более не мог посягнуть на основы империи и на законы, учредить повелеваю при новом императоре Иоанне Императорский совет из 10 вельмож государства Российского. И выбираться те вельможи должны не в силу знатности родов и заслуг предков, но в силу своих личных заслуг перед отечеством.

Членом совета имперского может быть вельможа прослуживший на государственной службе не менее 20 лет и отмеченный высшими наградами империи и иных государств.

Император отныне не имеет права увольнять членов Имперского совета от службы государству. Они могут быть уволены по представлению императора и после того, как остальные члены совета единодушно проголосуют за то решение.

Под Императорским советом будет находиться Государственный совет империи из 50 особ состоящий.

Император Всероссийский отныне не имеет права единолично решать вопросы войны и мира без одобрения оных решением Имперского совета и Государственного совета.

Император Всероссийский не имеет права отнимать имущество у знатных подданных империи по собственному произволу, ежели человек не угодил ему лично. Ибо личные интересы должно подчинять интересам государственным. И ежели подданный в чем провинился пред Отечеством, то его надлежит судить специальным судом, и в число судей вводимы будут люди Императорским советом одобренные.

Император Всероссийский не имеет права повышать налоги на подданных империи без одобрения Имперским советом из 10 вельмож, Государственным советом из 50 членов и Сената империи Российской.

Император Всероссийский не имеет права распоряжаться единолично государственными имениями и превращать государственных крестьян в частновладельческих. Государственным фондом имуществ отныне распоряжается специальная коллегия государственных имуществ, что будет находиться под полным контролем Сената.

Содержание императора и императорского двора определяется отныне в 500 000 рублей ежегодно и превышать оную сумму император и его приближенные не имеют права.

Вмешательство императора в финансовые дела империи отныне запрещается.

Изменить в сторону увеличения императорское содержание может Императорский совет вкупе с Государственным советом и Сенатом империи Российской.

Гвардейские полки и армия передаются в распоряжение Императорского совета.

Император не может отныне жаловать воинские чины выше полковника. Дабы в будущем не было того что фавориты в большие чины входили, опережая людей достойных и заслуженных, как то бывало в прежние царствования.

Собственной его императорского величества рукой подписано:

Петр».

– Вот тебе и документ Исторический! – прошептал он. – Да ему нет цены. За подобное и голову снять могут. А что там во втором. Стоит и его прочесть.

Степан свернул и отложил первый Манифест и взялся за второй:

«О праве наследования престола государства Российского. Обоснование Манифеста императора Петра III «Об передаче власти и об учреждении совета имперского»:

«Поскольку после смерти государя императора Петра Великого, престол государства Российского не единожды переходил в руки монархов токмо властию силы, сиречь полков гвардейских, себе право царствовать обеспечивших, почли мы за благо оградить от того зла трон империи и благополучие её граждан на последующие времена.

Императрица Екатерина I самодержавных прав не могла иметь и право царствовать ей добыто было суть способом незаконным. И потому можно причислись её к разряду узурпаторов.

Рожденная от подлых родителей, она вознесена была волей императора до высот трона такого великого государства как империя Российская. Но государь император Петр I никоим образом не прочил жену свою в самодержавные повелительницы империи Российской.

Петр II Алексеевич, что стал императором после смерти Екатерины I, узурпаторши власти монаршей, был наследником законным, ибо был законным наследником и сыном царевича Алексея Петровича, что являлся в свою очередь законным сыном императора Петра I Алексеевича от церковного брака с Евдокией Лопухиной.

После смерти императора Петра II, на престол государства Российского была законно избранна императрица Анна Иоанновна. Ибо избирали императрицу Анну члены Верховного Тайного совета империи Российской куда входили представители лучших родов империи.

Анна Иоанновна, была родной дочерью царя Ивана V Алексеевича, бывшего соправителем совместно с братом своим Петром I Алексеевичем, от законного брака с Прасковьей Федоровной Салтыковой.

Перед смертью, императрица Анна назначила своим наследником, принца Иоанна Антоновича, коий также имел право на занятие трона Российкого, ибо является внуком родной сестры императрицы Анны Екатерины Ивановны, что была замужем за герцогом Карлом Леопольдом Мекленбург-Шверинским.

От брака Екатерины Иоанновны и герцога Карла Леопольда была рождена дочь Анна Леопольдовна, что в свою очередь была выдана замуж за принца Антона Ульриха Брауншвейгского. И от того брака и родился сын Иоанн Антонович.

Но, однако, тетка наша цесаревна Елизавета Петровна отрешила от власти малолетнего императора Иоанна VI Антоновича и назвалась самодержавной императрицей, на что имела право как дочь императора Петра I.

Елизавета Петровна передала престол империи Российский нам, Петру III сыну её родной сестры принцессы Анна Петровны и герцога Карла Фридриха Голштейн-Готторпского.

Я же для восстановления справедливости и не желая верховной власти в империи Российской, И для примирения двух враждующих ветвей дома Романовых, повелел трон законному наследнику императору Иоанну VI Антоновичу вернуть, который до сих пор в положении узника находится в крепости Шлиссельбургской. Императорский трон он получает при условии учреждения Императорского совета империи Российской.

Собственной его императорского величества рукой подписано:

Пётр».

Соколов сложил документы обратно в футляр и вышел с ними на порог своего дома.

– Вот возьмите! – он передал футляр уряднику. – Сие то самое что надобно Лариону Даниловичу.

– Передам в самые руки, ваше благородие. Не извольте беспокоиться…

## Эпилог. Казнь

17 октября. Год 1768. Красная площадь.

В 11 часов утра Красная площадь была заполнена народом до отказа. Люди собрались на казнь московской помещицы Дарьи Николаевны Салтыковой.

Этой казни ждали. И еще за неделю по Москве были распространены листовки сообщавшие населению про сие событие. Государевы офицеры и чиновники доводили до ведома народа слова о милости государыни Екатерина Алексеевны и про то что она наказывает токмо по справедливости и что в её правление империю ждут процветание и благоденствие.

– Когда привезут, душегубицу-то? – спросил пожилой купец, что явился поглазеть на казнь со всем семейством.

– Дак уже должны были привезти! – проговорил высокий крестьянин.

– Чего-то задерживаются они. Может милость вышла царская и не будет казни-то?

– Вона везут! – заголосил мальчишка в драном армяке. – Вона там!

Черный возок в сопровождении полуэскадрона гусар стал вползать на площадь по специально отведенному коридору. Его образовали солдаты, дыбы толпа не мешала им проехать к лобному месту.

Саму Салтыкову в возке окружали четыре гренадера с обнаженными саблями. Мало ли чего могло произойти.

– Сейчас почнётся! – проговорил крестьянин.

– Чего почнётся-то? – купец посмотрел на крестьянина.

– Дак казнь и почнётся! Чего указ зачитают и почнётся!

– Не-е! – произнес продавец сбитня. – Никто казнить не станет. Про то господа уже почитай неделю баят. Да и плахи и топором то нету. А стал быть казнить не станут.

–Салтыкова то в родстве с такими барами состоит, что и сама матушка-царица руки на неё поднять не посмеет, – проговорил сын купца, что готовился выйти в офицеры. – Там и Строгановы, и Толстые, и Головины, и Голицыны. Поди тронь их!

–Дак царице все мочно! – крестьянин посмотрел на купеческого сына. – Она ить от бога поставлена.

– Ой ли! – хохотнул купеческий сын. Но далее углубляться в опасный политический спор не решился.

– Дак бают государь-то истинный жив! – проговорил кто-то в толпе. – И не Катерина, а Петр Федорыч от бога ставлен-то.

– Помер он! Брехня то!

– Не брехня! Господь спас императора!

– А ну прекратить речи низменные! Где находитесь, сволочи! – выкрикнул некий полицейский чин.

– А ты нас не сволочи!

– Тихо! Сейчас учнут!

У эшафота черный возок остановился. Гренадеры заставили узницу выйти из возка и подняться на эшафот. Дарья Салтыкова осмотрела эшафот в поисках орудий казни, но кроме столба там ничего не было.

Стало понятно, что казнь будет токмо гражданская. Екатерина не решилась пойти дальше этого.

Чиновник в мундире вышел вперед и провозгласил зычным голосом:

– Народ московский! Слушай указ всемилостивейшей государыни императрицы Екатерины Алексеевны!

На площади стало тихо. Имперторский гвардейский офицер из Петербурга стал зачитывать указ Екатерины II от 2 октября 1768 года. Площадь во время чтения документа молчала. Поначалу были перечислены все преступления Салтыковой, и было сообщено, что замучила она сто тридцать восемь человек.

Тогда из толпы послышались крики:

– Мучительница!

– Руби голову!

– Казни сего изверга!

Чиновник снова выступил вперед и потребовал тишины. Чтение указа государыни законченно еще не было. Офицер смог продолжить.

«За душегубство и многочисленные смертоубийства душ христианских, помещицу московской губернии Салтыкову Дарью на один час приковать к столбу позорному и повесить ей на шею лист с надписью со словам и «мучительница и душегубица».

После того заключа оную помещицу в железа, отвести ее в женский монастырь и посадить её в специально подготовленную подземную тюрьму, дабы никогда она света божьего не видела».

– Видали? – спросил сыне купеческий. – А вы баили показнят её! Не показнили.

– В монастырь определили в подземное сидение. А сие рази смерти не горше? – спросил крестьянин. – Тамо больше года никто не поживет.

– Бывало и три проживали! Но больше нет.

Затем Салтыкову согласно указу приковали цепями к большому столбу, что возвышался посреди эшафота. Затем палач надел не шею жертве деревянный щит с надписью «Мучительница и душегубица».

По истечении часа Салтыкову свели с эшафота и снова усадили в черный возок, который под караулом отправился в Иваноновский женский монастырь….

***

Дело закончилось, приговор был вынесен и казнь состоялась. Но умерла осужденная помещица, заключенная в подземной тюрьме, где были воистину нечеловеческие условия содержания, не через год.

В подземельях Салтыкова содержалась до 1779 года или одиннадцать лет. Затем в её судьбе наступили перемены и по указу высочайшему её перевели в пристойное помещение при монастыре в коем она прожила вплоть до смерти своей, что последовала 27 ноября 1801 года.

И более никто по тому делу не пострадал. Против Хвощинского и Молчанова и их приближенных никаких дел не заводили, и они спокойно продолжали служить на своих постах.

А тайный секретарь императора Петра III Волков, тот самый что Манифесты к Салтыковой переправил, был назначен генерал- полицмейстером Петербурга…

***

А вот от коллежского секретаря Соколова после того дела Фортуна отвернулась.

Спустя год начальник канцелярии юстиц-коллегии в Москве статский советник Федор Дурново вынудил его уйти в отставку. Ибо Ивану Александровичу Бергофу довелось стать графом и московским генерал-губернатором. И он Соколову ничего не простил и все припомнил.

Ларион Гусев пытался вступиться за чиновника, но все без толку. Бергоф оставил бы и самого Гусева, но за спиной того стоял всесильный статс-секретарь Шешковский.

– Сей чиновник много пользы отечеству принести еще может! – сказал Гусев губернатору.

– Не думаю, Ларион Данилович. Соколов зело высокомерен и начальству никакого почтения не оказывал.

– Разве это главное, ваше высокопревосходительство?

– Почтение начальству первый долг чиновника! Верно ли, Федор Петрович?

Дурново ответил:

– Истинная правда, ваше высокопревосходительство. Всяк сверчок знай свой шесток. А Соколов никогда места своего не знал.

–Он получил отставку без пенсиона, ваше высокопревосходительство,– настаивал Гусев. – А все известно что Степан Елисеевич имения никакого не имеет. Крепостных людишек нет у него. Жил государевым жалованием.

– Неужто в том наша вина? – спросил Дурново.

– Верно, Федор Петрович. Молодой еще – проживет! – отрезал генерал-губернатор…

***

Но спустя несколько лет, благодаря стараниям господина Гусева, получил Степан Елисеевич приказ из Петербурга о назначении своем чиновником в Тайную экспедицию при Сенате Российской империи!

Документ о назначении привез ему старый знакомец уже титулярный советник Иванец-Московский. Ивана Ивановича Фортуна баловала, ибо не позабыла про сего смелого молодого человека императрица.

– С возвращением на службу, Степан Елисеевич.

– А кто надо мной стоять будет, Иван Иванович?

– Начальник наш ныне статский советник князь Цицианов Дмитрий Владимирович. И дело нам предстоит вести важное. Государственное.

– Меня возвращают на службу тем же чином? – спросил Соколов.

– Ты снова коллежский секретарь, – Иванец-Московский потупил взор. Он сам ныне был на три ранга выше своего бывшего начальника.

– Да ты не смущайся, Иван Иванович. Я только рад, что Фортуна к тебе не переменилась.

– Меня Бергоф и Дурново как и тебя бы сожрали. Бергоф донос на меня настрочил в сенат. Генерал-прокурор даже дело наметил по моей особе. Спасла меня токмо милость императрицы Екатерины Алексеевны. А милостью этой я тебе обязан, Степан Елисеевич. Ты тогда меня, несмотря на мой малый чин, в Петербург отправил.

– Ты не женат еще, Иван Иванович?

– Ныне я дворянство получил вместе с чином, Степан Елисеевич. Батюшку моего купца первой гильдии орденом наградили за коммерческие его таланты. И желает батюшка сосватать мне девку из дома Ростопчиных.

– Дело хорошее, Иван Иванович.

– А ты Степан Елисеевич, не шибко бедствовал?

– Спасибо тебе надобно сказать, Иван Иванович. Не дал пропасть. Помог службу найти при купеческой суконной сотне. Не бедствовал. Денег мне много ли надобно? Даже больше платили, чем требовалось мне.

– То дело малое, Степан Елисеевич. Но теперь доволен ли будешь службой?

– Про то не беспокойся, Иван Иванович.

– Однако вернули тебя на службу в прежнем чине, Степан Елисеевич. Князь Цицианов моложе тебя дестью годами, а уже статский советник по артикулу воинскому бригадир[50]! А ты, при всех талантах твоих, всего лишь коллежский секретарь, иначе штабс-капитан.

– Но без службы сыскной тяжко мне, Иван Иванович. И ныне, пусть и при малом моем чине, но при деле настоящем буду. Так что за дело ради которого призвали меня?

– Самозванцы, Степан Елисеевич.

– Самозванцы? Это которые именуют себя именем покойного государя Петра Третьего? Таких по трактирам в Москве сколько хочешь.

– И такие есть кто именем покойного Петра Третьего себя величает, кто царевичем Иванушкой сыном Елизаветы от принца Мориса Саксонского. Чего только не придумают. Уже с два десятка таких личностей есть, Степан Елисеевич.

– Неужели они так опасны для государыни? Кто поверил в сии мужицкие байки, Иван Иванович?

– Покуда нет, Степан Елисеевич. Но на Яике казацкие бунты зреют. Крестьяне бунтуют по многим губерниям. Война с турками идет, сударь, Степан Елисеевич.

– Война в скорости блистательной победой завершится, Иван Иванович.

– Это так, но пока наши войска на театре военных действий, Степан Елисеевич. А объявился среди казаков Яицких донской казак именем Пугачев.

– Кто такой? Простой казак?

– Не так сей Пугачев прост, Степан Елисеевич. Прошел прусскую и турецкую войну. И есть опасения что людишки подлого звания пристанут к нему. В Яицком городке бунт за бунтом.

– И сей Пугачев нарек себя именем покойного государя?

– Так, Степан Елисеевич. И вспомнили о тебе, что многое еще может коллежский секретарь Соколов.

– Вот и будет у нас много работы, Степан Елисеевич. Твой ум и твоя честность еще нужны России, господин коллежский секретарь.

***

Так Степан Елисеевич Соколов вернулся на службу и отбыл в город Оренбург с особыми полномочиями…

***

Владимир Андриенко

Луганск

Июль 2008

***

Владимир Андриенко

Обновление ноябрь 2016

***

Корректура В. Андриенко

21.10.2021-25.10.2021

# Примечания

1

Статский советник по «Табели о рангах» это высокий гражданский чин 5-го класса, соответствовал чину бригадира (бригадного генерала) в армии.

2

Надворный советник по «Табели о рангах» это гражданский чин 7-го класса, соответствовал чину подполковника в армии.

3

Принц Георг Голштинский – дядя императора Петра Третьего, которого тот став царем вызвал из Голштинни в Россию и произвел в фельдмаршалы. Но после государственного переворота Екатерины Второй принца Георга снова выслали из страны в Германию.

4

После смерти Елизаветы Петровны в разгар Семилетней войны новый император Пётр Третий поспешил заключить мир кс королем Пруссии Фридрихом и отдал ему даром все плоды русских побед.

5

Коллежский секретарь по «Табели о рангах» это гражданский чин 10-го класса, соответствовал чину штабс-капитана в армии.

6

Императорский орден Святой Анны учреждён в 1735 году как династическая награда герцогства Гольштейн-Готторпского. Но в наградную систему Российской империи введен только при императоре Павле Петровиче. То есть гораздо позже описываемых событий.

7

Коллежский регистратор по «Табели о рангах» это гражданский чин 14-го класса, соответствовал чину прапорщика в армии.

8

Николай Андреевич Тютчев – дед поэта Федора Тютчева.

9

Баил – говорил.

10

Тайная экспедиция – центральное государственное учреждение в Российской империи, орган политического розыска (1762—1801). Формально ведомство возглавлял генерал-прокурор Сената Но фактически экспедицией руководил обер-секретарь Шешковский С.И.

11

Иван Антонович – свергнутый с трона во время переворота Елизаветы в 1741 году император Иван Антонович. Содержался в крепости и был убит во время попытки его освободить в 1764 году.

12

Тайная экспедиция – центральное государственное учреждение в Российской империи, орган политического розыска (1762—1801). Формально ведомство возглавлял генерал-прокурор Сената Но фактически экспедицией руководил обер-секретарь Шешковский С.И.

13

Петр Третий – сын Анны Петровны, дочери Петра Великого, и герцога Голштинского. После смерти Елизаветы Петровны император всероссийский.

14

Елизавета Петровна – императрица Всероссийская, дочь Петра Великого, младшая сестра Анны Петровны.

15

«Слово и дело» порядок участия в политическом сыске 17-го – 18-го веков.

16

Надворный советник – чин соответствующий подполковнику.

17

Статский советник – по Табели о рангах чин 6-го класса. Соответствовал бригадиру в армии или капитан-командору во флоте. Действительный статский советник чин 5-го класса, соответствующий генерал-лейтенанту.

18

Александр Сумароков – известный в то время российский поэт.

19

Его превосходительство – обращение к бригадному генералу и к генерал-майору. Его высокопревосходительство – обращение к высшим генеральским чинам. К самому Соколову обращались по его чину коллежского секретаря – его благородие. Бергоф, имея чин статского советника, был его высокоблагородием.

20

Питух – пьяница, алкоголик.

21

Губернский секретарь – по «Табели о рангах» гражданский чин 12-го класса. Соответствовал поручику в армии. Императрица произвела Иванцова из 14-го класса сразу в 12-й минуя 13-й класс.

22

Баил – здесь «говорил».

23

Итальянский музыкант Пьетро Мирра, состоял сначала музыкантом итальянкой капеллы императрицы Анны Ивановны, но затем перешел в шуты. Кличку он получил от роли Петрилло а музыкальном спектакле. Но русские переиначили его прозвище и стали называть Педрилло.

24

Хлебное вино – водка.

25

Баить – говорить.

26

Актуарис – регистратор жалоб и просьб.

27

Отделение полиции.

28

Дьяк – чиновник в допетровской России. В указный период времени такой должности более не существовало. Но Гусева так называли по старинке. На деле он был чиновником следственной части Тайной экспедиции.

29

Конфиденты – заговорщики.

30

Пётр Алексеевич Романов – император Петр Великий.

31

Фискал – служба фискалов учреждена Петром Великим для надзора над чиновниками и губернаторами.

32

Жалоба.

33

Целовальник – здесь хозяин трактира. У государства была монополия на продажу спиртных напитков и потому трактирщики приносили присягу государству. Целовали крест. Отсюда и название целовальник.

34

Ангальтинка – великая княгиня Екатерина Алексеевна (впоследствии императрица Екатерина Вторая) был принцессой Ангальт-Цербстской.

35

Указ о вольности дворянства (1761) – освобождал российское дворянство от обязательной службы государству. Автором указа был секретарь императора Петра Третьего Волков Д.В.

36

Пётр Ульрих (впоследствии император Пётр Третий) принц Голштинский был сыном стершей дочери Петра великого Анны и герцога Гоштинского.

37

Дочь Петра Великого Елизавета Петровна своих детей не имела. Потому в качестве наследника трона Российского вытребовала из Голштинии своего племянника Петра Ульриха. Сына своей старшей сестры Анны.

38

Панин Никита Иванович – просвещенный вельможа, один из руководителей государственного переворота 1762 года, который посадил Екатерину Вторую на трон Российской империи.

39

Кирилл Григорьевич Разумовский, родной брат фаворита императрицы Елизаветы Петровны Алексея Григорьевича Разумовского. Благодаря влиянию брата стал гетманом Украины, шефом лейб-гвардии измайловского полка и Президентом академии наук.

40

При Екатерине Второй гетманство окончательно было ликвидировано и Украина вошла в состав Российской империи, лишившись остатков автономии.

41

Речь о свернутом императоре Иване Антоновиче. Российский император из Барушвейгской ветви дома Романовых. Царствовал в первый год своей жизни при регентстве Бирона, Миниха и его матери Анны Леопольдовны с октября 1740 по ноябрь 1741 года. На момент разговора приведенное в книге был уже убит при попытке его освободить.

42

«С надранием» – если императрица хотела ответить отказом на прошение, то просто отрывала уголок от бумаги. Это означало «в просьбе отказать».

43

Прошения на имя императрицы, в которых Екатерина отказывала просителю, она просто надрывала бумагу. И потому «с надранием» означало отказ в просьбе.

44

В то время еще не было погон и знаков различия. Отличительным признаком офицера был офицерский шарф носился на поясе поверх ремня на котором крепились ножны шпаги.

45

Пётр Ульрих Гольштейн-Гонторпский. Сын герцога Голштинского и старшей дочери Петра Первого Анны Петровны. Известен под именем императора Петра Третьего.

46

Существовало две ветви дома Романовых: происходящая от Ивана Алексеевича (Брауншвейгская) и от Петра Алексеевича (Голштинская). По династическому праву ветвь Ивана прав на русский трон имела больше.

47

Разбойник! (нем.)

48

Собака! (нем.)

49

А, скажи мне, принц Петер Ульрих, на скрипке ты играешь?

50

Чин бригадира в Российской империи соответствовал чину бригадного генерала в Европе. Выше полковника, но ниже генерал-майора.