# Пение мёртвых птиц

Вячеслав Александров

Правила охоты просты: Охотник силён. Не «должен быть», а именно силён. Либо так, либо он уже мёртв. Охотник храбр. Карающая рука не может дрогнуть. И самое главное: охотник не спасает людей. Однажды Дима Макаров нарушил это правило, поставив жизнь человека выше убийства чудовища. И груз его вины будет расти с каждой новой жертвой этой твари.

## В тихом озере…

Нельзя сказать, что было тихо – вовсе нет: Митька слышал и слабый гул ветра, и голоса других мальчишек, но уши как будто скребло от неполноценности звуков, словно чего-то в них не хватало. Чего, Митька понять не мог, и мысль его, так и не оформившись, расплавилась на солнце.

Жара стояла такая, что хоть в воду лезь. Под тенью деревянного забора спала уставшая псина, и если б не вздымающийся бок, было бы непонятно, жива она вообще или нет. В нескольких шагах от неё пролегала узкая, некогда асфальтированная дорога, разбитая до такого состояния, словно кто-то целый месяц с утра до вечера специально молотил её тяжёлой кувалдой. Последний дождь прошёл пару дней назад, но, несмотря на это, лужиц или даже сырой грязи не нашлось ни в одной ямке.

Позабытые всеми велосипеды лежали прямо у обочины, в траве.

В такую погоду самое то покататься с ветерком, развеяться. Только вместо этого мальчишки кучей собрались у облупленной ограды в тени вишнёвого дерева и глазели в телефон. Поснимав от жары футболки и майки, худые и грязные, они сгустились вокруг владельца телефона, таращась на экран, и время от времени клянчили: «Ну дай тоже другим поиграть!»

Двое из мальчишек – Митька и Витька – в деревне новички. Они перебрались сюда вместе с батей чуть менее месяца назад, и ещё не успели ни с кем как следует подружиться.

Витька стоял на цыпочках, опираясь рукой на некрашеный забор, и изо всех сил пытался разглядеть через макушки остальных то самое захватывающее действо, от которого все сыпали подсказками вразнобой: «Слева!», «Да нет же, вон там в углу! Надо сдвинуть ящик!», «Дай я! Дай мне попробовать!». Но с Витькиного угла экран сильно отсвечивал, и мальчик видел лишь большой прямоугольный блик, отчего интрига только возрастала: «Одним бы глазком!..»

А вот Митька – его старший брат – уже потерял интерес ко всеобщей суматохе. Он отделился от ватаги, поднял свой велик, вывел его на дорогу и оглянулся.

Подумаешь – телефон! Спросить Митьку, так лучше бы все сели на велосипеды да поехали дальше. Нормально же катались, пока этот, с телефоном, не вышел! Митька, конечно, сперва тоже был не против «привал» устроить, но что-то уж очень затянулось. И чего там такого может на экране происходить?

Ему, как и Витьке, тоже не удалось толком взглянуть, а просить поиграть не стал из принципа. Этот, с телефоном, время от времени делился с кем-нибудь из ребят своей игрой. Правда, ненадолго. Но ни с Митькой, ни с Витькой не поделился бы всё равно. Хоть проси, хоть не проси: за них с братом тут в деревне никто не поручится. Никто их толком не знает, а потому им везде – шиш! Это Митька уже хорошо выучил.

– Вить, да поехали уже, – позвал он брата. – Ну их!

– Да… Да, сейчас, – отвечал Витька, не поворачивая головы. – Посмотреть бы хоть разок.

Митька смолчал. Думал было обозлиться сперва, но чего с восьмилетки взять? Ему – Митьке – если честно, и самому, может быть, хотелось узнать, какие игры на телефонах бывают. У них-то с братом, ни телефонов, ни планшетов нет. Один смартфон только у бати, но тот трогать нельзя, да и без игр он всё равно.

Спросил бы Митька у местных разрешения поиграть, но только если б знал, что жадничать не станут. А с жадинами общаться ему совсем нет резона, но и без брата уезжать тоже не хорошо. Если только…

Митька развернул велик, запрыгнул на сидушку и поехал, но не кататься, а домой – за рогаткой.

Тихозёрка – деревня маленькая, всего за пару дней Митька разобрался, где здесь что, а уж за целый месяц, как они сюда перебрались, выучил каждую кочку, вот и до дома добрался мигом, самым коротким путём.

Батя сидел в гостевой комнате, распахнув все окна, и красил своего коршуна. Чучело. Митька тихо прошмыгнул к лестнице, ведущей наверх, в их с братом комнату на мансарде. Батя не обратил на него внимания, хоть и заметил: слух у него, как у собаки. Но он – не мама, загонять из-за пропущенного обеда не станет. А мама не с ними теперь. Она умерла.

Рогатка отыскалась быстро, хоть для этого и пришлось перевернуть коробку с игрушками. С тех пор, как мамы не стало, начались частые переезды. Митька с братом хранили игрушки в большой общей коробке и почти их не трогали, чтоб не растерять. В любой момент батя мог дать команду грузиться и переезжать, и если игрушки разбросаны, то собирать их будет уже некогда, а значит, они останутся – батя ждать не привык.

Митька на секунду забыл о ребятах, велосипедах и телефоне. На пол вывалилось столько классных вещей! Он уже и не помнил про свой чёрный пистолет с пластмассовыми пульками или резинового динозавра, который умеет плеваться набранной в брюхо водой. И клёвые гоночные болиды, как в «Формуле». Но рогатка… Рогатка лучше всего годилась, чтобы поставить на место того индюка с телефоном, она ведь гораздо круче! У неё жгут сделан из серого резинового бинта, поэтому стреляет она получше иного лука! А бинт Митьке батя выдал, и не просто, а сам предложил, когда тот собирался взять «палец» от резиновой перчатки: «Хорошему делу – хорошие материалы нужны».


Рогатка произвела впечатление на мальчишек. Когда Митька вернулся под вишневое дерево, ему стоило только громко, чтобы все услышали, позвать брата пострелять, и всё внимание тотчас устремилось к нему. А после демонстрационного выстрела у глупого телефона и вовсе не осталось никаких шансов.

«А дай потрогать?!», «А дай посмотреть?», «А можно мне?».

– Поедемте за деревню подальше, – великодушно предложил Митька.

И тут же с ним заспорили:

– А чего ехать? Давай тут!

И следом слева и справа:

– И правда, давай тут!

– Нельзя тут! – отрезал владелец рогатки.

– Чего это «нельзя»?

Тогда уже Витька подхватил:

– Конечно, нельзя тут. Вдруг ещё глаз кому-нибудь выбьете!

Митька улыбнулся. Это он хорошо про рогатку вспомнил – брат сразу оживился.

Но ребята продолжили выпрашивать:

– А сам-то тут стрелял!

– Ну так я умею! А вы кто-нибудь умеете?

И, не дожидаясь ответа, Митька с братом запрыгнули на велики, а в спины им последовало: «Я умею, дай мне!», «Кто умеет? Ты умеешь?!», «Я!», «И я! Я тоже умею!», «Чего ты умеешь? Не рассказывай!», «Умею! Мы с папкой тоже рогатку делали в том году и даже получше этой!».

Мальчишки повскакивали на велики, и галдёж не прекращался до самой окраины деревни.

По пути им не попалось ни одной жестяной банки, по которой можно было пострелять, и сперва это даже расстроило Митьку. Но когда прибыли на место, и рогатка пошла по кругу, оказалось, что лучшее, чего могли добиться с ней тихозёрские – запустить камень метров на пять. И это из такой-то рогатки! С кожаной великолепной пяткой из куска ремня! Никто не мог попасть и по толстенному дереву, какие там банки.

– Да вы только зря жгут растягиваете!

– А сам-то что можешь?..

Раздражённый Митька отнял рогатку, поднял с земли камешек и огляделся в поисках мишени:

– Да вон хоть вьюрка подобью! Хотите?

И он прищурился, прикидывая расстояние до кедровой ветви, нависшей над головами ребят, где сидела маленькая птичка.

– Да ладно! Гонишь?! – прокатилось недоверие среди мальчишек.

– А вот легко!

Митька вложил камень в пятку и поднял рогатку, одновременно натягивая жгут.

– Не надо! – вдруг попросил Витька.

Что-то ёкнуло. Митька ослабил натяжение и удивлённо взглянул на брата. Тот стоял совсем близко, отчего казался ещё меньше ростом, чем был.

– Не надо, – повторил Витька чуть тише и смущённо отвёл глаза в сторону. – Батя и так уж столько зверей перегубил. – Теперь он говорил совсем себе под нос, и слышать его мог только брат. – Не хватало, чтобы и ты…

Руки у Митьки опустились.

– Ну и чего? – нетерпение собравшихся мальчишек быстро переросло в коллективное недовольство. – Понятно всё! Такие только языком и чешут!

Митька замер, глядя на брата. Но Витька не посмотрел на него в ответ и ничего не сказал. Он молча отвернулся куда-то к лесу.

– Ну и хвастун! – выкрикнул один из тихозёрских. – Баба!

Несколько секунд Митька ещё надеялся встретиться с братом глазами, но тот не поворачивался. Вьюрок улетать не спешил и даже не чирикал. Ребятня улюлюкала.

Сглотнув ком в горле, Митька натянул жгут и, зажмурив один глаз, глянул на вьюрка через рогатину. Птичка сидела ровно, словно маленькое чучелко.

Мальчишки притихли.

Митька задержал дыхание, подтянул пятку рогатки до самой щеки. Стрельнул.

Камень мелькнул над головой птички и беззвучно скрылся в лесу. Он пролетел совсем близко, но всё же не задел ни единого пёрышка.

Митька выдохнул. Опустил рогатку.

Секунда и вьюрок рухнул вниз.

– Ого! – закричали мальчишки хором.

Они бросились к месту в траве, куда свалилась несчастная птица, и встали в круг.

Митька оцепенел. Он прокручивал в голове момент выстрела: чётко видел, куда кладёт камень, видел, как тот полетел. Он знал… Он не мог! Что это?

Медленно, боязливо Митька перевёл взгляд на брата. Тот по-прежнему стоял, уставившись в невидимые глубины леса.

– Попал! – ликовали тихозёрские. – Ну ты даёшь! С первого раза!

Митька не знал, чего хочет больше: чтобы Витька, наконец, взглянул на него, или чтобы стоял лицом к лесу вечно.

И тут брат обернулся. Насупившийся, хмурый. Большие голубые глаза покраснели. Кажется, вот-вот проскочат слезинки.

Но всё же Витька держал себя в руках. Зыркнул недобро из-подо лба, резким движением утёр нос и пошагал широкими шагами.

– Погоди, Вить, это не я, – очнулся Митька.

Брат протопал мимо него толкнув так сильно, как только мог.

– Это не я! – крикнул Митька ему в спину.

Но тот не обернулся.

* * *

Ночь. Митька тайком возвращается туда, где сбил вьюрка. Вернее, не сбивал. Он хлюпает босыми ногами по воде, не разбирая в темноте, где можно пройти посуху. Кругом болото. Болото, которого не было ещё днём. В этом Митька уверен.

Холодный воздух несёт с окраины деревни чей-то грустный плач. Он звучит слегка мелодично, будто колыбельная.

Митька не обращает внимания и на это. Он находит кедр, на котором сидел вьюрок. Кедр высох. Вся хвоя его опала, ветки торчат голые, как обглоданные кости: болото вытянуло из дерева все соки. Митька знает, что где-то тут, в траве, лежит убитая птичка. Где-то тут. Где-то под ногами.

Наклоняется, всматривается. Тут луна выплывает из-за облака, и её бледный, голубоватый свет лучом падает на тело вьюрка. Красивые перья, раскрытый клювик. Если бы птичка не лежала на спине, разбросав крылья, она бы выглядела совсем как живая.

– Попал! Ну ты даёшь! – торжественно и звонко, как ручей, кричит кто-то из-за спины. – С первого раза!

Митька резко оборачивается.

Никого. Деревня далеко. Днём казалось, что она ближе, но сейчас оттуда, где стоит Митька, нельзя разглядеть и самых крайних домов. По спине пробегает лёгкая дрожь.

Издали всё ещё доносится плач. Горький. Аж сердце съёживается.

Митька вновь смотрит на вьюрка. В гнилом птичьем глазу копошатся черви. Полуразложившийся скелет почти увяз в болоте. Митька и сам чувствует, как тонет во влажной жиже.

Вдруг за щиколотку его хватает когтистая птичья лапа.

Митька кричит, дёргает ногой и падает спиной в воду. Огромное озеро стеной смыкается перед его лицом, и в тот же миг разливается по влажной от пота простыне.

Отчаянно барахтаясь, Митька гулко и больно стукается локтем о стену рядом с кроватью.

– Уй!

Прижал руку к груди.

На улице кто-то есть.

Тени обступили Митьку со всех сторон, но не напали.

В ушах ещё стоят отдалённые звуки плача, но на улице тихо. Даже птицы не поют: спят.

Холодно: «бултыхаясь в воде», Митька сбросил одеяло на пол.

Подождал, пока глаза привыкнут к темноте, а после сел в кровати. Сердце ещё колотилось.

Повернул голову к кровати брата. В ночном полумраке силуэт Витьки легко было разглядеть на фоне светлой стены.

Спит. Звук удара о стену не потревожил его.

Митька опустил ноги на пол. Попытался отдышаться. Лёгкие соглашались только на короткие вдохи.

На улице кто-то есть.

Митька уверен в этом. Сквозь сон он слышал, как за окном кто-то плакал. Может быть, этот плач его и разбудил.

Однако теперь, когда он полностью проснулся, душила тишина. Почудилось?

Наверное, почудилось. Лечь спать?

Митьке внезапно захотелось разбудить младшего брата, чтобы тот его успокоил, но так нельзя. Это он – старший. Это ему нужно защищать Витьку и успокаивать, если что.

На улице кто-то есть. Или да, или нет.

Он встал, направился к окну – пора проверить!..

Не почудилось: растущее прямо перед домом деревце загораживало обзор, но Митька сразу заметил её фигуру. Одинокую. Стройную, как берёза. В белом. Отсюда не видать, но Митька отчего-то был уверен – это та самая сорочка, её любимая. Ма… Нет!.. Чёрные волнистые волосы падали ниже плеч. Мама?!

Подступила тошнота.

Женщина в белом не могла быть его мамой: мама утонула. Утопилась.

Батя объяснял им с братом, что это был несчастный случай, но Митька же не глупый. Он сразу понял: мама не выдержала предательства. Батиного предательства! Иначе откуда появилась эта его «тётя Алина»? Сразу после трагедии. С круглым, как мячик, животом. Беременная. Сразу беременная. Так быстро не бывает. Митька специально проверял в книжках.

Он не рассказывал об этом брату. Витька ещё мал, ему только восемь, он не готов. Вот доживёт до своих одиннадцати и сам всё поймёт.

В голове на миг помутнело. Митька упёрся руками в подоконник и постоял так немного.

Прошло. Снова взглянул на брата. Может всё-таки разбудить? Вот он обрадуется, когда увидит маму! Если только это и впрямь она…

Митька вглядывается в образ за окном. Теперь он как будто видит дальше и лучше. Теперь как будто удаётся, невзирая на темноту, разглядеть изгиб её бровей и даже добрые голубые глаза.

Мама поманила его на улицу. Мурашки поползли по спине. Что она здесь делает? Они ведь уехали из родной деревни, где всё и случилось. И из следующей тоже. И потом… Митька уверен, что и отсюда скоро уедут.

Мама поманила его снова.

Он не помнил, как вышел во двор.

Небо. Холод.

Мамы не оказалось на прежнем месте.

Темно. Свет в домах не горит.

Вернуться и попытаться заснуть?

Митька почувствовал, как она продолжает смотреть. Но откуда?

Вышел за калитку, встал посреди дороги и огляделся.

Она ждала в конце улицы. Вся в белом. Да, это та самая сорочка: теперь точно видно. И черты лица. Те самые, мамины. Но ведь это не она?..

Мама снова поманила его за собой. Он не знал: идти или не идти? Пошёл.

Перед глазами всё поплыло. Медленно и тошнотворно.

Митька брёл как во сне, то проваливаясь в темноту, то выныривая. Мама всё время шла далеко впереди. Всё время манила за собой. Он следовал. Сам не зная зачем. Хотелось вернуться. Но он продолжал идти.

Митька не очнулся, даже когда ноги намокли.

Вода затекла под штанины пижамы, рубашка надулась пузырём вокруг живота, а потом земля ушла из-под ног.

Вода везде.

«Как я здесь оказался?!» – пронеслось в голове.

Руки сами собой вытянулись в стороны. Захлопали. Ноги непослушно задрыгали во все стороны. Ясность ума вернулась, но ненадолго. Следом накатила паника. Нужно выбираться. Где берег?

Снизу за щиколотку схватила чья-то рука. Лапа. Птичья – он чувствует когти.

Сердце защемило от страха.

Ночь. Небо. Холод. Вода. Кругом вода.

Чёрная.

Лапа не тянет вниз, только держит на месте. Не даёт уплыть. Этого хватает. Лёд сковал мышцы. Вторую ногу больно. Судорога. Митька дёргает ногой. Не проходит.

Руки бьют по воде. Шея быстро устаёт. Сейчас надломится. Вверх-вниз. Он то проваливается, то выныривает. Вверх-вниз. Он – поплавок.

Ему удалось поднять рот над взбесившейся водой. Судорожный вдох. Жадный. Последний? Новая попытка. Новый глоток воздуха. Последний? Каждый раз как будто последний. Скоро. Страшно. Умрёт? Он умрёт? То есть насовсем?

Волны бьют по лицу.

Кругом вода. Ледяная вода.

Больно. Ногу сводит. Больно!!! Другую не пускают когти. Держат. Даже вниз не тянут, просто держат. Это не она. Он ведь и сразу понял, что не она. Зачем пошёл за ней?

Митька лягается. Нельзя переставать бороться. Сбросит: сейчас он её сбросит. Обязательно. Пожалуйста.

Помогите. Кто-нибудь. Вдруг кто-то рядом. В темноте! Закричать бы! Никак!.. Он еле успевает вдохнуть. Не крикнуть.

Митька умеет плавать. Умеет. Сейчас он уплотнит воду, сейчас вытолкнет себя. Силой воли. Вверх-вниз. Вода накатывает на лицо. Он выныривает, чёлка падает на глаза. Ничего не видно. Не важно! Выплыть!

Он не плывёт. Лишь скачет в воде. Бьёт её руками.

А Витька там остался. Так и будет думать, что это Митька убил ту птицу. Объяснить бы всё… И батя там. Батю жалко: Митька ведь так и не сказал ему, что прощает его. За всё прощает.

Митька выталкивает себя наружу на миг. Вдох. Крикнуть!.. Не успел!

Когти не отпускают. Зачем она это делает? Пусти! Кто-нибудь!

Берег тонет во тьме.

Озеро как будто растёт. Поднимается. Больше. Лицо опять захлестнуло. Нужен вдох. Мысли спутались. Стёрлись. Давно уже. Дышать.

На секунду Митьке показалось, что он снова почувствовал воздух кожей лица. Но ещё рано. Нос и рот под водой. Ещё рано!

Вдох.

Это не он вдохнул, это кто-то вместо него.

Боль. Вода врывается внутрь жидким пламенем. Проливается огненным дождём в лёгкие. Её не сплюнуть. Как ни старайся, не сплюнуть – только ещё больше глотаешь. Больше воды. Больше огня. Больше. Затылок звенит. Череп трещит. Грудь разрывается. Ничего не видно. Ничего не слышно. Пожалуйста, хватит!

Милосердные воды смыкаются перед лицом и боль уходит. Боль отрезана водой. Боль там, снаружи. Вода превращается в преграду, в мутное стекло. Сквозь неё видно чёрное небо и бледно-жёлтую луну. Безразличную. Спокойную. Митьке хочется к ней прикоснуться, но рука совсем обмякла, и луна тихо поплыла в сторону.

Больше нет огня внутри. Больше нет льда вокруг.

Ночь. Небо. Вода. Луна. Тишина. И безмятежность. Всё равно.

Уже всё равно. Уже не страшно. Больше нет.

## I. Не бойся темноты

Едва первые солнечные лучи коснулись лица Макарова, как он тут же проснулся, мгновенно сел, открыл дверцу своего автомобиля, на заднем сидении которого спал большинство ночей, и вышел на свежий воздух. Дикая трава легонько щекотнула босые ноги. Ни потягиваний, ни ворочаний, ни «ещё пять минуточек». Только свёл лопатки, да щёлкнул костями. Как будто вовсе не спал, а просто лежал, пока вдруг не сорвался с места.

В степи всегда дует ветер, не переставая. Меняется только его сила. Сейчас ветер никому ничего не пытается доказать, а лишь приятно обдувает кожу. Он пробуждается куда медленнее Димы.

А вот Дима Макаров всегда просыпается в один миг, точно по щелчку переключателя. И не важно, как он провёл ночь: в мягкой гостиничной койке после душа, или прямиком в одежде на жёстком сидении своего железного коня. Тело молодого парня никогда не деревенеет, шею не клинит, а сам он всегда поднимается по утрам бодрым. С «простыми смертными» его роднит лишь потребность бегло протереть глаза спросонок, а в остальном он точно от батареек питается.

Ветер слегка разыгрался, словно завидуя бодрости Макарова, на секунду заложил уши, но тут же отпрянул. Будто дружески хлопнул по плечу, не желая в действительности толкнуть слишком сильно.

Диме хотелось постоять недолго в его потоках. Понаблюдать встающее солнце.

Есть что-то магическое в утренней прохладе, в раннем степном ветре. Вдохнёшь полной грудью и жить хочется.

Но дурные привычки скоро напомнили о себе: парень вынул из кармана смятую пачку «Финиста», достал сигарету, повернулся спиной к ветру, и закурил.

Вдали заливался звонкий, голосистый жаворонок. Солнечный диск более чем наполовину выбрался из-за горизонта. Его неспешное спокойствие, вкупе с тихим ветром и утренней порцией никотина, натолкнуло Диму заглянуть в себя. Зачем он здесь?

«Чтобы очистить эту землю», – всплыли в памяти заученные строки.

И тут, как издёвка, большой кусок горящего пепла сорвался с сигареты в траву.

Дима засуетился. Открыл автомобиль, поднял подлокотник у водительского сиденья, отсек под которым и служил ему пепельницей, и прикончил там недокуренный «бычок».

Обулся. Остального не требовалось: он спал в одежде, и давно перестал замечать за собой неприятный запах – плату за кочевую жизнь.

Дима бросил скучный взгляд на капот автомобиля. Отжаться от него? Он не тренировался, наверное, уже целую вечность.

Охотник силён.

Так говорит его отец: «Охотник силён, Дима». Это правило.

Диме с детства сложно давалось общение с отцом. Везде, куда он попадал мальчишкой – в школе, в спортивной секции или где угодно ещё – правила формулировались, как требования. «Охотник должен быть силён», – сказали бы другие люди. «Должен быть» – ключевые слова. Они делают формулировку логичной, создают условия. Если есть условие, значит его можно нарушить. Нарушать условия – не сама цель, но без возможности нарушать что-нибудь, невозможно и блюсти.

Это не философия, это здравый смысл. Может быть, конечно, и излишнее буквоедство.

Ни то, ни другое не знакомо отцу Димы. «Охотник силён».

Его правила не звучат, как требования: они звучат, как констатация. Они и есть констатация. Дима обязан соответствовать. Дима обязан быть сильным. «Обязан» – ключевое слово.

Оно создаёт лазейки. Создаёт условия.

Дима не тренировался уже целую вечность…

Он забросил мысли об обязательной зарядке далеко в степь. Сел за руль, повернул ключ, аккуратно выехал на пустую трассу, переключил передачу и помчался.

Куда – он и сам теперь не знал. Вперёд.

Иногда, на перекрёстках, Дима безотчётно сворачивал куда чёрт дёрнет. Периодически делал стоянки в жилых местах – деревушках или городах, без разницы где. Главное, чтобы калым какой нашёлся на бензин заработать – дрова порубить, вагон разгрузить…

Правда, не всегда причины его стоянок бывали такими мирными. Порой Диме приходилось охотиться…

Но, кажется, не в этот раз. День обещал быть самым обыкновенным и спокойным: никаких трупов, никакой крови, никакой охоты! Только голубое небо и почти полностью опустевший кошелёк. Хватит, разве что, на последнюю заправку.

Стрелка датчика уровня топлива опасно дрожала возле нулевой отметки. Но Дима не особо переживал: успеет ли добраться до АЗС или автомобиль заглохнет раньше. Успеет – хорошо. Не успеет – в каком-то смысле даже лучше: от такой тренировки отмахнуться не выйдет. Предоставленный самому себе, он совсем обленился. При отце ему приходилось каждый день изнурять себя упражнениями.

Охотник силён.

На пути появился знак, указывающий на очередную деревеньку: «Тихозёрка». Вряд ли там могла найтись бензоколонка, но особого выбора у Димы не было. Авось, кто сольёт с бака? Парень повернул с ровной асфальтированной трассы, на посыпанную щебнем дорогу. Шины зашуршали.

Макаров старший – жёсткий мужик. Наверное, любой бы от него сбежал. Но Диму всё равно мучила совесть. Он всё думал – всё это время – что вот-вот, прямо сейчас, вывернет руль и поедет назад, искать его. Но почему-то откладывал, боялся. Слишком неприятным стал их последний разговор. Слишком нагло Дима отвечал. Прежде он всегда был послушным сыном… исполнительным солдатом. Он никогда не перечил отцу, и уж точно никогда так не грубил, как в конце их последней, неудачной охоты.

Путешествуя по стране, Дима с отцом частенько охотились вместе. Иногда, не в том смысле, а в самом обыкновенном: убивали диких животных и птиц для пропитания и торговли. Разумеется, только там, где это не запрещалось законом. Но такие вылазки на зверьё Макаровы охотой называть не привыкли. Охота для них – нечто иное: стиль жизни, образ мысли. Призвание.

В последний, рассоривший их раз, они занимались той самой, настоящей охотой. Не в лесу – в городе. На самую опасную тварь, какую они только встречали. Хаштáру.


Дорога круто свернула, Дима сильно сбавил ход. Показались первые дома. Вдруг – бряк!!! – в окно автомобиля врезалось что-то чёрное и мягкое и тут же скрылось.

Теряя перья, незадачливая ворона улетела прочь к деревьям.

Удивлённый Макаров поглядел ей вслед. На какой-то миг ему показалось будто кто-то, может быть эта самая ворона, издал протяжный шёпот: «Бо-огаты-ырь». Словно шелест листвы. Или просто деревья шумят?

Дима не любит, когда ему что-нибудь кажется.

Люди говорят: «Когда кажется, креститься надо». Однажды Диме «показалось», и он перекрестился – не помогло. С тех пор, если ему что-то начинает казаться, он вынимает нож.

Но сегодня и вправду вокруг как будто спокойно.

«Нужно меньше запариваться насчёт этого хаштару», – посоветовал себе охотник и продолжил крутить баранку. Только внутри всё равно сделалось нехорошо, и даже на миг давление слегка приподнялось.

Подобное случалось всякий раз при упоминании хаштару. Стоило Диме вспомнить омерзительную, лишённую кожи морду с зубами забором, выставленными на обозрение безо всяких губ, и провалом на месте носа… Стоило вспомнить взгляд глубоких, будто колодец глаз, как в ушах тут же поднимался гул, а дыхание схватывало.

Ну вот опять!

Дима крепче сжал руль до боли в пальцах.

Картинки всплывших воспоминаний, казались такими далёкими, что их можно было спутать с прошлой жизнью. Петербург. Дима с отцом остановились в дешёвом хостеле на маленькой улочке под названием Свирская. Отец был недоволен отсутствием поблизости охраняемых стоянок, но хостела дешевле они не нашли.

Макаровы не собирались задерживаться в городе надолго. Два убийства, привлекшие их внимание, легко могли совершить люди, но это ещё нужно было проверить. Нападения произошли на Сенной площади и на пересечении Думской и Ломоносова с дистанцией в одну неделю. Само по себе не удивительно: город большой, а у Думской и вовсе дурная слава – в народе её называют «барным гетто». По ночам вокруг скопища ночных клубов и баров не редко дерутся и даже стреляют. Но на этот раз, по слухам, жертву не просто избили, прирезали или подстрелили, а весьма жутко искромсали. Социальные сети быстро разбухли от теорий, будто обе смерти на совести Питерской мафии, которая так казнит своих врагов: отдаёт их на растерзание бешенным собакам, а затем выставляет тела на показ в людных местах. Впрочем, теории эти ничем не подтверждались, особенно если учесть, что обе жертвы были непримечательными: обычный офисный работник и библиотекарша, которых ничто не связывало, кроме характера увечий.

Посёрфиф Интернет, Дима быстро вычислил, что слух о мафиозных разборках пустил местный новостной сайт, обильно промышляющий желтухой, а народ уж как-то сам подхватил.

К сожалению, осмотреть тела несчастных самостоятельно Макаровы не могли: те находились в судебно-медицинском морге; фотографий в сети тоже не засветилось, так что пришлось ориентироваться на слухи. Если раны жертв и вправду были такими страшными, что ответственность за них приписывалась стае голодных мафиозных псов, значит нападавшим действительно мог оказаться…

Хаштару.

Отец давно охотился за этим выродком и, казалось, наконец-то взял след. И Сенная и Думская – места достаточно людные, а посему вполне могли привлечь внимание хаштару, если б только не были так хорошо освещены – со светом хаштару никак не дружил.

Макаровы разделились. Дима остался на Свирской, а отец думал отыскать зацепки прямо на местах убийств. Он собирался по очереди подъехать к обоим местам на автомобиле, чтобы пешком исходить округу и внимательно всё осмотреть.

– Какой смысл таскать оружие на себе? – спросил Дима, извлекая из потайного дна багажника «Тундру» – двуствольный карабин, одну из лучших пушек в их арсенале – и передавая её отцу. – Ты и так всегда на колёсах: всё под боком.

Макаров старший нахмурил густые брови, укладывая ружьё в небольшую спортивную сумку.

– И что, если я встречу «нашего парня» на улице, ты мне предлагаешь попросить его подождать, пока я открою багажник и разберусь во всём этом хламе?

Кроме «Тундры», «Пустынного орла», самопальных бомб, начинённых осколками из золотых украшений, и заговорённого пластунского ножа «Витязь», которые Макаров старший, естественно, взял с собой, в их багажнике хранилось и менее современное вооружение. Панабас, клевец, касуригама, клеймор, наговоры с которых сошли, наверное, ещё в прошлом столетии: всё это, и прочий мусор, половиной из которого Диму даже никогда не учили пользоваться, перешло к ним по наследству от дедушки, а тому от его дедушки, а тому от его…

Пока отец ходил по ночной Думской, Дима дожидался его в их небольшой хостельской комнатушке на другом конце города. Окна её выходили прямиком на Дунайский проспект, рядом высилась многоэтажка причудливой формы. Дима где-то слышал, что у всех подобных необычных зданий в Питере должно быть собственное имя, но не знал имелось ли оно и у этого здания тоже.

Отец поручил ему отлить впрок несколько золотых пуль для «Тундры» и, конечно, привести в порядок свой кевларовый жилет. С последним как раз накануне приключилась беда: вдали от цивилизации, в дремучем еловом лесу Диму застал врасплох дрекавац. Одним ударом длинных тонких когтистых пальцев он подбросил парня на полтора метра в воздух. В результате углы некоторых искривлённых пластин жилета вогнулись внутрь и ранили острыми краями даже сквозь волокно, отчего жилет стало невозможно носить. Диме было жаль ценную броню, и всё-таки он был рад, что большая часть страшной силы дрекаваца пришлась на неё, а не на его собственный бок. Оглушённый атакой, Дима некоторое время просто лежал на спине и обязательно погиб бы, если б не подоспел отец и одним выстрелом из «Тундры» не снёс дрекавацу его непропорционально большую голову.

Жилет обязательно нужно было поправить, но Дима отложил плоскогубцы и с дешёвым смартфоном в руках «прыгал» по тематическим хэш-тегам в «Твиттере» и «Инстаграмме». В тот вечер он провёл в сети массу времени, выяснил, как подписывают свои фотографии гости баров и ночных клубов на Ломоносова и Думской, а затем просматривал их посты, сделанные в день убийств.

Люди, рассчитывающие на анонимность в Интернете, люди, бурно реагирующие каждый раз, когда очередная корпорация попадается на манипуляциях с их персональными данными, люди, ратующие за тайну переписки: все они с радостью выкладывают в общий доступ всю информацию о себе, и обо всех своих передвижениях. Таким только мёртвый не воспользуется.

Дима не питал оптимизма отца насчёт поимки хаштару. Петербург огромен! Ужасающе огромен! Найти здесь кого-нибудь, кто даже не пытается спрятаться – задачка не из лёгких. Чего уж было и говорить об охоте? Парень надеялся отыскать в соцсетях какое-нибудь подтверждение тому, что за убийствами в очередной раз стоят обычные люди. Но вместо этого нашёл короткое видео…

Немолодая уже девушка засорила свою ленту видеороликами длиной по три-четыре секунды. Блондинка в красном платье и с излишне толстым слоем помады на губах. Вряд ли она могла быть той самой библиотекаршей. В своих роликах эта девушка запечатлела себя, дрыгающуюся на танцполе, глядя во фронтальную камеру, свой коктейль у барной стойки, а также себя и подруг, со счастливыми лицами кричащих что-то в телефон, чего было не разобрать из-за шумной музыки. Последнее видео в веренице длилось три секунды. На нём эта же блондинка стояла теперь на улице и звонко орала в камеру: «Питер форева!», а потом в аркаде за её спиной резко погас свет. На чёрном квадратике ролика силуэт девушки был едва различим. Она оглянулась, и видео закончилось.

После этого видео в ленте размещались и другие посты, значит с самой девушкой ничего страшного не случилось, к тому же, судя по информации в её профиле, она никогда не работала в библиотеках. Зато теперь Дима знал: другая, менее удачливая девушка, вполне могла наткнуться на хаштару, ведь яркий уличный свет – единственное, что могло бы защитить её – кто-то вырубил.

Дима перезапускал видео несколько раз: поставить паузу на нужном месте в трёхсекундном ролике бывает не просто, особенно если у телефона сенсор глючит. Но в итоге он убедился: это именно та аркада на пересечении улиц Думской и Ломоносова, сомнений быть не могло. Как не могло быть и никаких совпадений – людное место, темнота, изодранная жертва – почерк хаштару. Вместо опровержений он, сам того не желая, выудил доказательства: чутьё Макарова старшего не подвело. Снова.

Едва Дима успел переварить увиденное, как в окне их съёмного номера на Свирской стало на одно светлое пятно меньше. Парень поднял глаза: за парковочными площадками, на противоположной стороне Дунайского проспекта, одно за другим погасли все окна высокого студенческого общежития. Сначала на первом этаже, затем, почти одновременно на втором, за ним на следующем, и так до самой верхушки. Как будто некто зажёг новогоднюю гирлянду, только наоборот.

Чудовища не гасят свет, им не хватит мозгов. То есть не должно хватить. По крайней мере, об этом говорил тот сравнительно небольшой опыт, который Дима успел перенять у отца…


Задолго до появления Димы его отец уже был охотником. Он не стал охотником, а именно был им, потому что им и родился. Как и его собственный отец. И отец его отца. Давным-давно, кто-то из предков Макаровых по мужской линии, возник, как естественный ответ природы на Скверну – тёмную сущность, концентрацию злобы и всех пороков мира. Возник дабы Скверну искоренить.

Диме не особенно нравилось такое излишне патетичное объяснение Скверны и появления охотников. Но за неимением альтернатив он был вынужден с этим объяснением смириться. На словах оно, конечно, звучит красиво, но на деле означает лишь, что в мире время от времени случается всякое дерьмо. Вроде утечки газа, паводка, или крушения авиалайнера из-за не затянутой, но очень важной гайки… И иногда оказывается, что за очередное дерьмо повинен не кто-нибудь, а Скверна. Такое случается редко, и всё же случается.

Она протекает в недрах Земли, и никому не ясно, откуда она там вообще берётся. Но время от времени Скверна проступает на поверхность планеты. И когда её накапливается слишком много, она оборачивается очередным дерьмом. Родовым проклятьем, к примеру, или, куда чаще – скверником. Так у Макаровых принято называть чудовищ, нашедших себе отражение в страшных сказках и городских легендах.


Охотник храбр.

С самого детства Диму воспитывали в атмосфере страха и дисциплины. Отец натаскивал его подмечать странности, учил обращаться с оружием, чтобы, повзрослев, сын мог самостоятельно выслеживать и убивать существ, чьи возможности намного превосходят человеческие. А с семнадцати лет стал брать Диму с собой на вылазки.

Поздновато – сам Макаров старший начал охотиться в компании собственного старика уже годам к тринадцати.

И тем не менее за три-то года путешествий с отцом Дима уже успел набраться достаточно опыта и запросто мог в одиночку сладить с болотным огоньком, а то и тварью покрупнее, вроде навки или даже умертвия. Вот только хаштару сбил его с толку. Обычно скверники себя так не ведут. Очень странное существо…

В отцовских записях, хранящихся в бардачке, сказано: «Хаштару – смертоносная тварь, выглядящая, как освежёванный человек. В темноте легко спутать с гулем, но в отличии от гуля, его плоть не красная, а чёрная, смоляная.

Опасен. Имеет мистическую власть над волей человека, пока держит пальцы на его черепе.

Избегает света. В тени, сливается с темнотой, и становится почти неуловимым. Чтобы замедлить его, нужно направить на него свет».


Дима так и сделал.

Он вошёл в студенческое общежитие с фонариком и первым делом, поднимаясь на каждый новый этаж, проверял пробки. Когда он повернул пробки на третьем этаже, вместо света последовала лишь короткая яркая вспышка, как от удара молнии, и звук бьющегося стекла. Кто-то разбил лампу в коридоре. Кто-то напал на Диму в темноте. Завязалась драка. Фонарик отлетел в дальний угол.

В луче бледного рассеянного света, Дима видел, как раненное чудище нырнуло в ближайший дверной проём. Бежать за фонариком не было времени, Дима бросился за хаштару и почти моментально отыскал на стене тёмной комнаты выключатель. Но когда свет загорелся, тварь уже пряталась за спиной у жильца – молодого студента, ровесника Димы – положив тому пальцы на голову.

Охотник не знает жалости.

Макаров направил на чудовище пистолет, но так и не смог прицелиться: скверник ловко укрывался за заложником. Заложником! Чёрт, это действительно был заложник! Ни одна бестия, которых приходилось видеть Диме, не догадалась бы взять заложника. Но хаштару – какой-то новый уровень.

Дима растерялся, а выродок, используя волю и руки жертвы, разбил гитарой единственную лампочку, висевшую под потолком. И, как только свет погас, тут же умчался.

Разве Дима не погнался за ним? Разве не выпрыгнул прямо в окно, несмотря на третий этаж? Разве мало сам себя казнил за то, что упустил хаштару? Отцу было плевать: Дима крупно облажался, он пожертвовал возможностью прикончить тварь из жалости к какому-то студентику. Подобное недопустимо.

Макаровы разругались, после чего сконфуженный и разозлённый сам на себя молодой охотник просто сел в отцовский автомобиль и уехал к чертям подальше от собственного стыда. Так и разделили имущество: отцу досталось всё, что он переложил в сумку, а также то немногое, что Дима успел вытащить в хостел: карабин, крупнокалиберный пистолет, отличный нож, пулелейка, оба бронежилета, и кое-какие инструменты. Дима же увёз с собой всё антикварное оружие, припрятанное в потайном дне багажника, отцовские записи, поддельные документы и другие вещи, оставленные в автомобиле.

Конечно, без всего этого отец не пропадёт – это само собой, за него Дима не переживал. Но вот смог ли он снова выследить и, наконец, убить неуловимое чудовище в одиночку и на своих двоих? Едва ли. Дима однозначно всё испортил.

Когда он перебесился, остыл и собрался вернуться к отцу, случайно обнаружил деятельность вампира в селе, где остановился на ночлег. Конечно, Дима его убил. То был его первый опыт сольной охоты. Но вместо того, чтобы возвратиться к отцу с победой, он продолжил колесить по стране. В следующий раз, собравшись с духом для возвращения, натолкнулся в лесу на след грызозуба – весьма крупного животного полумедведя-полукрысы с прочными, как медь зубами. Впрочем, череп его оказался не настолько крепким, и выстрела из дедовского ружья не выдержал.

На своём недолгом пока пути Дима уже успел встретить множество чудовищ. Он собирался убить их всех. Только тогда он набрался бы смелости вновь посмотреть отцу в глаза.


«Волга» плавно, со скоростью пешехода, катилась по улочке маленькой деревушки «Тихозёрки». Дима глядел по сторонам в поисках кого-нибудь из местных, кто выглядел бы так, словно может слить немного бензина с бака. Таким человеком оказался болтливый старичок, назвавшийся Кузьмичом. Денег за помощь он взял немного, и Дима, вернувшись за руль, уже собирался покинуть деревню, когда случилось непредвиденное. Вернее, не случилось ничего. Дима повернул ключ – и тишина.

Попробовал снова.

– Э! – возмутился он и пристукнул рукой по приборной панели.

Не помогло.

– Что такое? – поинтересовался Кузьмич.

– Не знаю… Не заводится!

– А ну-ка, ещё раз… – Предложил мужичок, просунув нос над опущенными стёклами. – Слушай!

Дима повернул зажигание ещё раз и прислушался – тишина. Мёртвая. Двигатель даже не булькнул для приличия

– Вообще ничего! – констатировал Кузьмич.

– И что теперь делать? – почти испуганно спросил Дима.

– Пока непонятно, надо зажигание смотреть. Давай её до Григорича дотолкаем, он и поглядит. Но я и без него скажу, что или коммутатор менять придётся или стартёр.

Кузьмич несколько раз пытался завязать разговор, пока они с Димой толкали автомобиль, но всё больше кряхтел и сам же перескакивал с темы на тему. Так что Макарову оставалось лишь вежливо кивать и периодически давать короткие ответы на обычные вопросы. Пока он вдруг не заметил возле одного из домов опёртую на калитку крышку крохотного детского гробика обитую красной тканью.

– У вас траур? – кивнул Дима на крышку.

– Это?.. А, да. У соседа нашего – Петра Васильевича – сын пропал. Искали-искали. А у него сразу как сердце чувствовало: в озере, говорит.

– И что оказалось?

– А то и оказалось. Выловили. Вчера вон гроб уже сколотил. Сам.

– Сколько лет ему было?

– А чёрт его знает: десять-одиннадцать, – Кузьмич остановился. – Давай передохнём.

На самом деле Макаров мог бы и без посторонней помощи протолкать свой автомобиль хоть через всю Тихозёрку. Но решил подождать.

– А озеро далеко?

– Да уж поди, километра четыре будет, – прикинул Кузьмич.

Охотник присвистнул:

– И часто вы тут молодняк так далеко без присмотра пускаете?

– Да кто ж его пускал? Он же ночью ушёл.

– Ночью?..

Дима сложил обе руки на крыше автомобиля и устало опустил в них голову, как скучающий школьник за партой.

– Ну, – кивнул Кузьмич. – Батька его и говорит, с вечера обоих сыновей уложил, с утра только одного и нашёл. А второго – Митьку – так в пижаме из воды и достали.

– В пижаме, значит… – Дима задумался. Почти минуту простояли в тишине, а после он вдруг спросил. – Босого?

– Чего?

– Обувь его, – пояснил Макаров, – на нём была? Или на берегу?.. Башмачки какие-нибудь, сандалики не находили? Или велосипед хотя бы неподалёку от озера. Был у него свой велосипед, или ещё что?

– Да я почём знаю, чего там рядом с ним находили али не находили? – рассердился Кузьмич. – Буду что ли там заглядывать или спрашивать? Тут горе такое! Кому дело-то есть в чём он там обут был или не обут?

– Просто, раз его в пижаме выловили, – рассуждал вслух Дима, – то может его кто-то из кровати спящего вытащил. Если так, то он должен быть босой. И тогда вокруг не найдётся ни обуви, ни велосипедов.

– Чо-о-о?! – растянул Кузьмич. – Ты что же думаешь, его кто-то утопить мог что ли?

– А никто не мог?

– Нет, конечно! У нас в деревне все друг друга в лицо знают! Да и кому ж это может быть надо?

– А участковый у вас в деревне есть?

– Имеется.

– И что говорит?

– Что говорит, что говорит? Что утонул, говорит! – взъерепенился старичок. – В доме окна-двери целы. Второй малец ничего не слышал, а спят они друг у друга под носом, значит Митька сам купаться ушёл. А ты чо это прицепился?! Сам не на мента ли учишься, студент?

– Нет, но и без ментов скажу, что так не бывает, – горько усмехнулся Макаров.

– Как не бывает?

– Одиннадцатилетние мальчишки не ходят в одиночку посреди ночи за четыре километра купаться на озеро. Ещё и не одевшись нормально.

Охотник на чудовищ выпрямился и дружелюбно похлопал свой автомобиль по крыше:

«Значит, не зря ты решил придержать меня в этой глухомани, дружок», – подумал он.

## II. Ты не будешь кричать

В гараже Григорича полки у облупленных стен были завалены всевозможным хламом. Помимо гаечных ключей всех размеров, нескольких наборов отвёрток и деревянных ящичков с гнутыми и не гнутыми гвоздями, да потемневшими болтами, то тут то там из-под ворсистых тряпок выглядывали пружины и железки разной формы, назначение которых было Диме неизвестно. Недалеко от входа составленные друг на друга лежали автомобильные покрышки со стёршимся протектором. Другие, приставленные к дальней стене, выглядели новыми. Возле груды железа, выпотрошенного из легковушки или, может быть, трактора, стояло не меньше пяти канистр тосола и антифриза.

Утренний свет, живой и чистый, входил внутрь через широко распахнутые ворота и моментально тускнел в тяжёлом воздухе, до удушья воняющем бензином и соляркой. С небеленого потолка свисала лампочка без люстры, но добрый слой пыли делал её почти бесполезной. Впрочем, влажной тряпки не хватило не только ей: всё подряд в гараже покрывали изначальные пыль и мазут. Казалось они рождались именно здесь, в проржавелых жестяных тазах, сходили с заскорузлых деревянных табуреток, ощеренных щепками, выбирались из протяжённой смотровой ямы прямо по центру; и именно отсюда уходили в мир.

Несколько местных обитателей собрались кружком кто на раскладных стульях, кто на покрышках. В центре между ними стоял импровизированный стол из перевёрнутого ящика, накрытого газетой, где нашлось место копчёной колбасе, половине буханки хлеба, грубо разорванной слишком коротким для неё ножом, и конечно, бутылке водки.

Судя по покрасневшим глазам, глушили с утра. Тем не менее, когда Кузьмич представил Диму и поделился бедой, все мужички с неожиданной энергией поднялись на ноги и окружили автомобиль.

– Ага! Ну посмотрим… Скорее всего коммутатор сгорел, – предположил чёрный от сажи Григорич после того, как Дима продемонстрировал проблему.

– Ну. Я так и сказал, – поспешил напомнить Кузьмич.

– А это ты сам тачку наворотил?

Макаров, вспомнив деда, едва заметно улыбнулся. Был бы дед сейчас здесь, он бы гневно ответил, что на тачках мужики по селу навоз возят, а это – автомобиль. Но Дима, в отличие от деда, не видел в словах «тачка» или «машина» ничего оскорбительного и потому спокойно ответил:

– Ремонтники постарались.

– М-м-м, – протянул Григорич.

А кто-то из его товарищей зачем-то спросил:

– «Волга»?

Хотя по тону ясно угадывалось, что ответ ему и без того известен.

– Двадцать четыре десять, – кивнул Макаров.

– Ну-у-у, – довольно протянул спросивший. – Сам вижу.

– А раз видишь, чо спрашиваешь? – передёрнул Григорич уже из-под открытого капота.

– Так я это…

– Ремонтники накрутили, говоришь, – не дожидаясь ответа товарища, Григорич снова обратился к Диме. – А чего ломалось?

– Кузов сильно деформировался, – абстрактно обобщил Дима, чтобы не развивать тему. – Взамен эксклюзивный заказали.

На самом деле эксклюзивным в этом автомобиле было почти всё. За время своей службы он получил столько повреждений, что несколько раз его пересобрали буквально с нуля. Фактически от «Волги» в нём осталось только название, переходящее по наследству от инкарнации к инкарнации и, пожалуй, несколько ключевых элементов двигателя.

– Батя, поди, ещё твой на ней гонял?

– Ещё дед.

– Ещё дед, – одобрительно подхватили мужики в один голос и закивали головами.

Они принялись копошиться во внутренностях несчастного автомобиля. Время от времени указывая Диме вымазанными в машинном масле пальцами на те или иные детали. Они постоянно поясняли, что к чему, но не слишком заботились о последовательности своих уроков, и постоянно друг друга перебивали, так что Дима ни черта из их лекций не вынес. Зато проблему обнаружили быстро: действительно сгорел коммутатор.

Кто-то вспомнил, что «где-то тут был» запасной для школьной «Газельки», и что он вполне мог бы сойти и для «Волги». Но этот коммутатор так и не нашёлся. Поэтому ничего другого, кроме как приобрести новый, Диме предложить не смогли. Стоить новый коммутатор, по словам Григорича, должен не больше шестисот рублей.

Это укладывалось в остатки бюджета Макарова. Но от Тихозёрки до ближайшего города с магазином автозапчастей ни много, ни мало семьдесят километров.

Мужики обязались за вознаграждение найти и привезти охотнику пресловутую деталь, но очевидно, в связи с их нынешним состоянием, не сегодня… И, скорее всего, не завтра.

– Перекантуешься денька два. Люди у нас хорошие, добрые, сам видишь, – рассказывал датый Григорич. – Мы всем рады. Тут недалеко и гостиница есть даже. Её Сонька держит – отличная девчонка, тебе понравится. Ровесница твоя.


Григорич заговорщицки подмигнул и объяснил на пальцах, как найти гостиницу.

Макаров дружелюбно улыбнулся в ответ, а сам, выйдя из гаража на свежий воздух, тяжело вздохнул. Если сложить цену коммутатора и награду для мужиков за починку, даже чисто символическую, то денег ни на какую ночлежку у него уже не остаётся.

Он тревожно оглянулся на гараж. Багажник его «Волги» был битком набит разнообразным оружием. Конечно, оно надёжно спрятано в двойном дне и мужики до него вряд ли доберутся, но чувство тревоги всё равно кольнуло. Он теперь беззащитен, а в Тихозёрке, возможно, обитает некое чудовище, утопившее мальчонку.

Впрочем, это ещё предстояло проверить. Практика Димы показывала, что зачастую самыми страшными чудовищами в конечном итоге оказываются люди. А это уже не его юрисдикция.

Макаров окинул улицу критическим взглядом. Деревня, как деревня. Таких он повидал уже сотни. Два ряда сравнительно невысоких домиков по обе стороны от разбитой дороги, на которой вдалеке ребятня гоняет мяч. Вдоль заборов – бурьян, хотя некоторые дворики выглядят вполне ухожено и прилично. На дороге то тут, то там лежат высохшие коровьи лепёшки. Самих коров не видно, но возле забора дома, соседнего с гаражом Григорича, щипают траву две козы.


Охотник внимателен.

Дима вдохнул полную грудь чистого, прохладного деревенского воздуха, и собрался было искать гостиницу, но первым же шагом угодил во что-то неприятное: мягкое и вместе с тем ломкое. Под ботинком захрустело.

Макаров поспешил убрать ногу и глянул вниз. Мёртвая птичка лежала, распластав по земле крылья. Умерла совсем недавно – глаза не успели сгнить, и все перья казались по-птичьи опрятными и вычищенными.

Дима покрутил тушку носком ботинка, но не нашёл никаких ран. Впрочем, он сделал это просто так, без интереса, и в следующую секунду уже шагал по усеянной рытвинами дороге, ища глазами указанные Григоричем приметы.

Вообще, удивительно, что в такой небольшой деревне, как Тихозёрка, где все улицы, проезды и переулки можно перебрать по пальцам, в принципе есть гостиница. Зачем? Кто сюда приезжает? Может, тут раньше был какой-нибудь детский лагерь или санаторий? Возможно… Но если они когда-то и существовали, сегодня уже канули в лету.

Проходя во второй раз мимо красной крышки гробика, Дима ненадолго остановился.

Убитых горем родителей во дворе не было, как и брата покойного, о котором успел упомянуть Кузьмич.

Если только этот болтливый старичок ничего по незнанию не напутал, то что-то со здешним утоплением нечисто.

Макаров обязательно разберётся что к чему.

Впрочем, на это его толкало не чувство справедливости, а скорее желание реабилитироваться в собственных глазах. Дима старался относится к своему ремеслу совершенно спокойно. Если всё вокруг принимать близко к сердцу, то здоровья надолго не хватит. Ведь в том и заключается главный парадокс охоты на бестий – ты не сможешь никому помочь, пока уже не будет поздно. Кто-то должен стать жертвой: только так скверники могут обнаружить себя.

Конечно, из любого правила есть исключения, но на то они и исключения, чтобы встречаться исключительно редко. И на то чудовища и чудовищны, чтобы причинять вред всему вокруг себя. Вспомнить хотя бы того грызозуба; сколько лесного зверья он успел загубить? Что уж и говорить о тварях, привыкших обитать по соседству с человеком. В каком-то смысле Тихозёрке даже повезло: обычно прежде, чем скверник успевает привлечь к себе внимание охотника, жертв накапливается намного больше одной.


Дима ещё учился в школе, когда его отец услышал об актах каннибализма на Камчатке. Из шести человек, подвергшихся нападениям, выжил только один, и отец решил проверить – на всякий случай.

Выжившего содержали в военном госпитале. Пятьдесят процентов кожного покрова на его лице было съедено. Остался один глаз. Голову обмотали бинтами. На левой руке не доставало четырёх пальцев.

Врачи, конечно, никого к нему не пускали, но ночью Димин отец тайком проник к койке несчастного, чтобы поговорить. Когда охотник спросил о том, что случилось, тот смог выдавить из себя лишь несколько слогов.

«Хаш», – не то сказал, не то прохрипел он увечным горлом и тут же умолк, открывая и закрывая рот, хватая воздух, пока измученный взгляд единственного уцелевшего глаза примёрз к ночному гостю. «Та», – случайный звук, как будто недоеденный калека просто выдохнул частицу своей боли, попытался её отхаркнуть, но не вышло. Он молчал, и воздух тихо свистел, вылетая сквозь бинты в том месте, где у человека должен быть нос. Макаров старший терпеливо выжидал, что он скажет. Только терпение охотника подошло к концу, и он начал было задавать наводящие вопросы, несчастный ухватил здоровой рукой его руку, подался, как мог невысоко, вперёд и булькающей глоткой прорычал: «Р-р-р-р-у».

Стало ясно, что других сведений от него получить невозможно.

Три выживших слога Макаров старший сложил в слово – хаштару – чтобы использовать его, как рабочее название скверника, пока не будет установлен его точный вид.

Позже оказалось, что нет такого вида: на Камчатке зародилось новое, доселе небывалое чудовище. Скверна течёт и меняется, подстраивается под изменчивый мир.

То, что за убийствами стоит не человек, было понятно практически с самого начала. Ведь все нападения происходили недалеко от мест больших скоплений людей, но никто не слышал криков жертв. Несчастных пожирали живьём буквально в нескольких шагах от ничего не подозревающих горожан. Можно было предположить, что тела переносились после смерти, но лужи крови указывали на обратное. И при том никаких следов ядов в телах убитых токсикологи не нашли.

Ответа на парадокс могло быть только два. Или какой-то хитрый психопат заморочился со сложной инсталляцией: ловил жертв в удобных местах, убивал вдали от свидетелей, собирал их кровь, а затем каким-то образом незаметно подбрасывал трупы в парки, скверы, на набережную… Причём работал молниеносно, по словам судмедэкспертов, отмеривших время смерти, да и с кровью уж как-то очень ловко обходился: если и терял, то совсем какие-то незаметные крохи.

Или всё-таки не обошлось без Скверны – и, как теперь известно, именно этот вариант оказался правдивым.

Почему жертвы не звали на помощь, отец Димы выяснил позже. Всё из-за способности хаштару подавлять волю человека. У беспомощных, пожираемых заживо людей оставалась последняя привилегия – выплёскивать свою боль криком, но хаштару отнял и её.

Они встретились впервые именно там, в госпитале. Когда Макаров старший тихонько покинул палату выжившего, его сразу насторожила темнота в коридоре. В госпиталях всегда горит свет по ночам, и когда охотник пробирался внутрь, свет горел, как и положено. Но тут он погас.

Наверняка одноглазый выживший был уже убит, потому что чудовище напало на Макарова старшего сзади, со стороны палаты. Чёрные, контролирующие разум пальцы легли ему на череп. Однако тёмная сила Скверны не подействовала на охотника, тот ловко выломал бестии руку и завязалась драка.

Хаштару двигался с непостижимой для человека скоростью. Он как будто наполнил собой весь коридор госпиталя. К тому же – чёрный – он оказался почти невидим в темноте.

Отец Димы вертелся, как ураган, отмахиваясь от чудовища ножом, но скверник всё равно умудрялся наносить ему рваные раны одну за другой. Прошло не больше пяти секунд, прежде чем Макаров старший успел выхватить и включить фонарик, но и этих мгновений хаштару хватило, чтобы изодрать и вымотать охотника. Зато под лучом света бестия сразу же замедлилась до человеческой скорости и сбавила натиск.

Тогда охотник отступил вглубь коридора, выискивая выключатели. Ни один не сработал. Макаров старший продолжал держать хаштару на расстоянии под лучом фонаря, подбираясь всё ближе и ближе к электрощитку. Поравнявшись с целью, он лишь на мгновение отвёл от бестии фонарь, чтобы подсветить себе пробки.

Когда на потолке замерцали продолговатые люминесцентные лампы, чудовище уже исчезло.

С такой странно-мыслящей тварью Макарову старшему прежде иметь дело не приходилось. Хаштару не только отключил свет (именно отключил, а не выдрал электропроводку с корнями), он также убил дежуривший ночью персонал госпиталя. Очевидно убийства были совершенны не ради еды, а чтобы добраться до жертвы. Раны читались легко: один точный удар по горлу – быстро и практично. Словно заметающий следы убийца вернулся за свидетелем.

С того дня хаштару обернулся для Макарова старшего главной охотой в жизни. Девять жертв на Камчатке. Ещё двадцать одна в течении нескольких лет, пока охотник гонялся за чудищем по всей Восточной Сибири.

Со временем отец понял, что не изловит тварь в одиночку. Тогда он, наконец, взялся за Диму. Они стали охотиться вместе, чтобы Дима набрался опыта.

И вот, относительно недавно в Петербурге, хаштару снова заявил о себе, убив ещё двух человек.

Дима подобрался к чудовищу так близко, как никогда не удавалось его отцу. А затем, он упустил его…


И против всех перечисленных смертей только один утопленник в Тихозёрке.

Да… Местным ещё повезло.

Дима неторопливо брёл между похожими один на другой домами с табличками, подписанными типичными «советскими» названиями: «Комсомольская», «Победы», «Краснознамённая». Прошагал мимо ларька с красной вывеской «Продукты», добрался до почти такого же, но с уже «синими» «Продуктами», свернул, как и предписывал Григорич направо и, спустя несколько минут, вышел к административному центру – на улице «Мира».

Асфальтированная дорога, хоть и пребывала в плачевном состоянии, могла гордиться своей выдающейся сохранностью в сравнении с теми, какие Дима уже успел лицезреть.

Вдруг затренькали знакомые любому уху металлические звоночки: Дима оглянулся и отступил на шаг – мимо, поднимая пыль и ветер, тотчас промчались несколько мальчишек на велосипедах, по виду, передаваемых по наследству от четвертого колена. Потускневшие катафоты, надетые на спицы, не сияли, как от них ожидалось, но это мало заботило велосипедистов. Одетые в застиранные футболки, а кто и с голым торсом и майкой, повязанной прямо на лбу, они кричали на всю улицу и гнали, что было дури наперегонки. Доехав до некоего ориентира известного только им, свернули и скрылись так же быстро, как возникли.

Последние отзвуки их погони осели вместе с пылью, и улица погрузилась в прежнюю тишину. Дети представляли собой единственный видимый глазу намёк на жизнь в Тихозёрке. Они скрылись – и жизни не стало. И не стало почти ничего, за что бы мог зацепиться глаз.

Разве только за одинокую дворнягу. Полная противоположность энергичной ребятне. Собака бродила неподалёку, то и дело укладываясь где-нибудь полежать. Всякий раз её что-нибудь не устраивало. Она поднималась и проделывала ещё несколько ленивых шагов прежде, чем снова улечься. И больше ничего. Олицетворение всеобщей местной вялости и досужия.

Несколько минут спустя, Дима стоял возле дома с гостиничной вывеской, докуривая сигарету. Он уже начал оглядываться в поисках урны, когда вдруг услышал девичий голос:

– Только не бросай на землю!

– Нет-нет, я как раз смотрел, куда можно.

Дима обернулся.

На крыльце стояла среднего роста девушка, лет двадцати, двадцати двух, одетая по-домашнему во всё «рабочее», с платком на голове, из-под которого кое-где выглядывали русые волосы.

– У нас нет урны, – засуетилась она. – Подожди секунду.

Девушка скрылась в доме и через мгновение уже выскочила со старым металлическим ведром:

– Вот: брось сюда, – сказала, открывая калитку.

Дима так и поступил. Подался чуть вперёд, проводил взглядом окурок, отступил на шаг, затем, поднимая глаза, как будто случайно заглянул девушке в лицо – чистое, без родинок – и тут же отвернулся.

– Спасибо. А то нет сил всё тут каждый раз убирать.

– Вы – Соня? Это ваша гостиница?

Дима качнул головой на вывеску, а после опустил на девушку мягкий, широкий взгляд.

– Постоялый двор, – поправила Соня. – Мы с мамой живём в правой части дома, а с этой стороны сдаём комнаты. Хотел заселиться?

Поставив ведро около ограды, она выпрямилась, невольно ответила на взгляд Макарова и на миг как будто оробела.

Помимо родового ремесла, мужчины в семействе Макаровых передавали друг другу необыкновенный цвет глаз. Радужка казалась на первый взгляд карей, но при внимательном рассмотрении под нужным углом наливалась чародейской позолотой. Эта особенность в сочетании юным лицом Димы, объединяющим в себе благородную мужественность и почти женскую нежность, всегда оказывала особый эффект на девичьи сердца. В средней школе девчонки посбивали все углы, бегая за ним. Одна даже писала стихи, в которых говорилось, что у него «солнце в глазах».

Но Соня уже не сопливая девочка, и наверняка одного внешнего вида оказалось бы мало, чтобы вот так запросто смутить её.

Оказалось бы, кабы жила она в городе, а не в «стареющей» Тихозёрке, где местные, как успел подметить Дима, или много старше Сони, или совсем ещё дети. Подобные деревни не могут дать современной молодёжи ни интересной работы, ни безбашенного отдыха. А уж в самой Тихозёрке, на первый взгляд, даже хозяйства толкового никто не вёл. Из развлечений, скорее всего, одно пьянство, драки и бесконечные сплетни. И всё Сонино поколение, наверняка, закончив школу, перебралось в город на учёбу, а сама она осталась тут, помогать матери управлять домом. Одинокой матери: «Мы с мамой», отца она не упомянула.

Дима взял небольшую паузу, пока подыскивал нужные слова: «Какая она? Как подобрать к ней ключ?».

Для начала, и это прежде всего бросалось в глаза, Соня – девушка видная, чего не скрыть под неряшливостью «рабочей» одежды. А раз другие молоденькие красавицы, как Макаров только что предположил, перебрались в город, Соня точно находится в центре всеобщего внимания. Весьма вероятно, внимания «грязного».

Дима не раз видел, как в других, подобных деревеньках, мужички, что ни пятница, нажираются и начинают приставать к своим «первым на селе», при том у самих уже и жёны, и дети давно. Девушка в таких обстоятельствах или становится одной общей «подругой», или превращается в камень, выдавая отворот-поворот быстро, каждому и не глядя.

Соня, без сомнений, пошла по второму пути. О том свидетельствовал прежде всего её облик: она уделяла минимум внимания поддержанию собственной красоты, а может быть и вовсе намеренно (хоть и безрезультатно) скрывала её, не желая и впредь оставаться объектом вожделения деревенских пьяниц.

Охотник внимателен.

Хотя, пока всё это только домыслы. Диму долгое время приучали наблюдать, подмечать и дорисовывать картину мира до некой «условной полноты». И конечно, наспех сделанные выводы зачастую в последствии рушатся, потому как невозможно предугадать всего: действительность многообразна и неожиданна. Но наличие «рабочей версии» помогает сохранять чувство ориентации в пространстве, что порой оказывается важным не только на охоте, но и в быту.

К тому же, если отбросить сомнения, строгий, почти агрессивный взгляд девушки, сменившийся внезапной робостью, прекрасно вписывался в теорию. Соня словно «одичала» от отсутствия адекватного, не хамского общения с противоположным полом.

Внутренний нравственный стержень настойчиво запрещал Макарову злоупотреблять подобными вещами. Однако сейчас ему требовался ночлег, который нечем было оплатить. Поэтому Дима пустил в ход всё своё обаяние и показал очаровательную улыбку, которую ещё в школьные годы часами отрабатывал перед зеркалом.

– Мне нужно где-то переночевать, – вместо прямого ответа произнёс он, слегка пожимая плечами, как будто извиняясь за слишком долгую паузу, самого себя и предстоящую глупую историю разом. – Сегодня и завтра. Я путешествую, а мой автомобиль сломался. – Он потерянно указал большим пальцем себе за спину, где, конечно, не было никакого автомобиля, и снова неловко осклабился.

Чтобы убедительно улыбаться, нужно расслабить нижнюю челюсть, иначе улыбка будет выглядеть, как оскал. И не стоит забывать о мышцах в уголках глаз. Проще всего, конечно, быть искренним, но и без этого вполне можно обойтись.

– Отлично! – как одуванчик, пробившийся через асфальт, Соня воспрянула и расправила плечи, будто ощутила на себе роскошное платье вместо грязной куртки. – У нас очень уютные комнаты! Для путешественников самое то. – Она довольно упёрла руки в боки, а через секунду безотчётно махнула рукой на свой постоялый двор, словно без этой указки у Димы был шанс его не заметить, и радостно сообщила: – Все номера свободны!

Её лучезарная улыбка озарила Макарова. Тот на секунду стушевался и отвернулся слегка в сторону. Одно дело без остановки смотреть расслабленными глазами в лицо близким людям, но проделывать то же самое с незнакомцами – совершенно иной уровень. Здесь нужно долго тренироваться: если взгляд сам собой сосредоточится, собеседник начнёт чувствовать, как будто его сверлят. Тогда о всякой лёгкости в общении можно забыть.

– Но тут такое дело…

Этими словами Дима выиграл себе несколько мгновений на передышку, собрался с силами, и снова повернулся к Соне на вдохе:

– Понимаете… У меня совсем нет денег.

Набранный воздух заметно расширил диафрагму, отчего Макаров и сам стал как будто чуточку больше. Едва заметный эффект, но уверенность Сони мгновенно разбилась о него: девушка невольно отступила.

– Как?

И только.

Непонятно, чем отвечать на такой короткий вопрос, но если стоять и ничего не делать, Соня может просто «сорваться». Поэтому Дима тоже отступил на шаг, оставляя перед собой вакуум, который девушка сейчас же заполнила собой, машинально двинувшись следом.

– Путешествую налегке, – совершенно искренне сконфузился Макаров и развёл руки.

– Налегке далеко не уедешь, – дипломатично прокомментировала Соня.

По её лицу Дима понял, что слова прозвучали строже, чем она сама рассчитывала. Вдобавок он легко вытерпел колкость, отчего девушку снова «отбросило» назад, как если бы она попыталась сокрушить стену, вооружившись мечом.

– Да, – согласился Макаров, наступая. – Время от времени я подрабатываю. То тут, то там. В городе всегда есть деньги для тех, кто умеет работать руками. Небольшие, но хватает на бензин и еду.

Глаза Сони метались: она то начинала рассматривать Диму, то через секунду, уже стыдливо опускала взгляд, точно, чтобы поглядеть на него, ей приходилось смотреть против света.

– На бензин и еду? – немного загнанно переспросила Соня.

Дима приблизился слишком сильно и почти нарушил её зону комфорта, но вовремя нащупал черту и отпрянул.

– Да.

– А где же тогда ты спишь? – крепнущим голосом пробормотала девушка.

Казалось, будто она наконец уловила странный ритм «качель» их диалога, как Макаров тут же обманул её, внезапно подавшись вперёд.

Слишком близко: теперь Соне приходилось стоять, запрокинув голову, чтобы не пялиться Диме в подбородок.

– В автомобиле. На заднем сидении.

Девушка продолжала стойко держать взгляд. Дима позволил ей выиграть и в последний раз отступил.

– Вообще-то, если руки не кривые, то работа бывает не только в городе, – по-хозяйски сказала Соня, развернулась и направилась за калитку к крыльцу.

– Вместо денег дам спальню, – бросила она через плечо.

И это было полностью её решением.

Оказывается на трассе, за триста метров до поворота на Тихозёрку, раньше стоял красивый стенд с указателем, сообщающий, что повернув направо, водитель может обнаружить ночлег на постоялом дворе у Сони. С месяц назад поднялся сильный ветер, он уронил стенд и сломал несколько стареньких деревьев в самой Тихозёрке. Обошлось без происшествий, но с трассы стенд больше не был виден.

Соня уже поручала землякам восстановить указатель, даже оплатила вперёд, как водится, бутылкой. Той бутылки давно и след простыл, а работа так и не начиналась. Никакая ругань достижению консенсуса не способствовала. Стенд остался валяться там в траве, потому что Соне не на чем было забрать его в Тихозёрку. Она только накрыла указатель полиэтиленом для сохранности, а сама перешла в режим обиженного женского выжидания, не упуская шанса при каждом удобном случае капнуть на мозги лентяям.

Зато теперь Макаров получил отличную возможностью оплатить ночлег. Девушка снарядила его всем необходимым и отправилась с ним на пару к трассе, показать, где и что, да и просто проследить, чтобы на этот раз без дураков.

Путь оказался не близкий. Расстояние, которое автомобиль ещё утром покрыл за считанные минуты даже на тихом ходу, пешком ощущалось совсем иначе. Солнце теперь стояло высоко и припекало макушку да спину. В одной руке Макаров нёс ящик с инструментами, на другое плечо забросил несколько длинных досок, перемотанных проволокой. Под знойными солнечными лучами он быстро облился потом, можно подумать его дорожная одежда без того недостаточно пропахла…

Шагал быстро. Из-за разницы в росте Соня едва за ним поспевала. Она несколько раз пыталась завязать разговор, но тут же запыхивалась и отставала. Дима на то и рассчитывал: он слишком давно не принимал душ, и не хотел сбить девушку с ног неприятным запахом. Ведь ему нужно было сохранить некую загадочность в образе, если он всё-таки надеялся поселиться в гостинице бесплатно. А он надеялся. Очень.

Когда вышли в степь, задул прохладный ветерок. Коли так, Дима решил сбавить шаг и позволил Соне нагнать себя, предоставив ей место с наветренной стороны.

Ещё несколько метров по инерции проделали молча.

– И хороший улов приносил ваш стенд? – как бы невзначай поинтересовался Макаров.

Вообще он не мастак беседы вести. Он всегда предпочитал слушать и лишь изредка спрашивать. Вот и теперь вбросил хороший, как ему казалось, вопрос, в надежде спровоцировать Соню заполнить тишину самой.

Но та не особо разговорилась:

– Да.

Видимо, Соня уже примирилась с мыслью, что идти будут молча, и немного растерялась, когда Макаров вдруг подал голос.

Тогда Дима попробовал снова:

– Очень заметно его отсутствие?

– По правде, да. Очень!

После второго вопроса Соня, видимо, утвердилась в мысли, что Макаров спросил не для галочки и принялась рассказывать.

Постоянные клиенты у них с мамой – дальнобойщики, которые время от времени приезжают к местным торговать соляркой. А также другие водители с дальних маршрутов, коих, правда, уже поменьше. И те, и другие про постоялый двор в Тихозёрке знают сами. Дорогу находят безо всяких указателей и продолжают приезжать. Но выручки с них немного, о прибыли речь вообще никто не ведёт: лишь бы выйти на самоокупаемость после уплаты налогов и коммуналки.

Другое дело, когда был указатель.

– Трасса популярная, – рассказывала Соня, – машин ходит много. Нет-нет, да свернёт кто-нибудь на ночь. Случайные гости – штука шальная, но мало-помалу деньги собираются хорошие. Я бы, наверное, даже будь ты при деньгах, всё равно предложила бы такую сделку: очень указатель хорошо гостей добавляет.

Она немного подумала и исправилась:

– Нет, не предложила бы. Это как-то странно предлагать гостю работу, когда он хочет взять номер просто отдохнуть, да?

– Пожалуй, странно, – вынужденно согласился Дима.

– Да, – кивнула Соня.

Ветер на короткий момент перестал. Макаров стиснул зубы и слегка посторонился, но девушка сдвинулась к обочине вслед за ним.

Дима с тревогой следил за изменениями на её лице, но Соня или не уловила, или проигнорировала душок нестиранной футболки.

– Так что, даже хорошо получилось, что ты… путешествуешь налегке, – последние слова прозвучали с лёгкой подколкой.

Снова подул ветер, Дима немного расслабился:

– Мне пришлось так ответить, потому что я потерял мою табличку: «Работаю за ночлег и еду».

Шутку отпустил без особой надежды на успех, но девушка, к удивлению, рассмеялась.

Макаров с довольным видом поклонился и снова спросил о Соне. Он ещё со школы выучил – хочешь развлечь человека болтовнёй, позволь ему рассказать о себе. Людям нравится говорить о себе, как бы странно не звучала сама мысль. Не нужно быть самовлюблённым нарциссом, чтобы испытывать потребность поделиться с кем-то своими планами, мечтами, переживаниями, достижениями… Это вполне естественное желание для многих. Вот только отыскать хорошего слушателя бывает очень непросто. Потому на остаток пути Дима подарил Соне свои уши, задавая ей короткие, но правильные вопросы.

Девушка открылась. Рассказала, что хотела бы поступить в ВУЗ на архитектора, но не может оставить маму одну: та в преклонном возрасте, так как Соня у неё поздний ребёнок. Старший брат, по словам девушки, очень хорошо помогает им деньгами, однако этого всё равно не хватает, и содержать постоялый двор для них с мамой – дело первой важности.

– А ты давно путешествуешь?

– Да, – расплывчато ответил Макаров. – Давно.

Он поправил доски на плече, надеясь, что они помогут ему собраться с мыслями. Дима знал, что рано или поздно это случится – Соня попытается перевести разговор на него.

– Я бы много где хотела побывать. В Питере, например. Там очень красивая архитектура. А ты бывал в Питере?

– Совсем недавно.

– Ух ты, здорово! Расскажи, а какой он вживую?

Дима пожал плечами, немного задумался и ответил:

– Большой.

– Большой? Вау, – саркастично ответила Соня. – А в Москве бывал?

– Да.

– И как? Она тоже – большая?

Макаров коротко кивнул и, понимая, что от него ждут всё-таки более развёрнутых описаний, добавил:

– А ещё она воняет.

– Воняет?

– Ну да… Воздух такой… Как будто весь город курит. Только хуже. Потому что, если б просто курил, я бы не заметил, так как сам курю. А вот Москва вонючая.

Соня легонько хихикнула:

– Из тебя красноречие прямо-таки хлещет, да?

– Просто я… Обычно больше спрашиваю, чем рассказываю, – прямо ответил он.

– Почему? Ты что – полицейский?

На лице Макарова возникла едва заметная ухмылка:

– Ты уже второй человек за день, который об этом спрашивает. Но нет.

– Правда? А кто ещё так подумал?

– Кузьмич. Он мне бензин утром продал как раз.

– На бензин деньги были? – почти строго спросила Соня.

– На бензин и еду, да, – попробовал отшутиться Дима, но и сам заметил, что вышло не очень удачно. – Это были последние. Я собирался добраться до города и устроиться там кем-нибудь, но автомобиль не завёлся.

– Да я шучу, чего ты, – с ноткой смешинки ответила девушка. – Так, а чем ты всё-таки занимаешься?

Дима соврал, будто путешествует с целью написать книгу о крае, в связи с чем его интересуют самые разные истории, ходящие по деревням.

Он это давно придумал.

Дима почти не умеет врать, из-за чего ему пришлось разучить несколько «легенд» о себе заранее. Порой он проговаривает их за рулём, если едет по пустой дороге. Хорошо отрепетированная ложь звучит правдивей.

Дима выбирает себе подходящую «легенду» по ситуации. Если нужно опрашивать множество людей в городе, он говорит, что стажируется корреспондентом в местную газету. Мелкую. «Калейдоскоп». Вы не слышали? Тираж не очень крупный, но уже семь номеров отпечатано. Так он отвечает.

В «Тихозёрке» Дима – краевед. Краевед хорошо подходит скитальцу, случайно забредшему в небольшую деревню.

Подробнее о своей краеведческой деятельности ему, к счастью, пока рассказывать не пришлось – они с Соней прибыли на место, и сломанный указатель тотчас перетянул одеяло на себя.

Вернее, не одеяло, а полиэтиленовую плёнку, которую Макаров, оставив в траве доски и ящик с инструментами, первым делом стянул со стенда.

Дима окинул его критическим взглядом: лицевая часть не пострадала – хорошо – но деревянные ножки обломились: из земли торчали два огрызка. Соня тем временем свернула плёнку и придавила её ящиком.

Трасса казалась безжизненной. По чистому, не засорённому шумом автомобилей воздуху переливалась незатейливая, но близкая сердцу песня жаворонка. Минуту погодя к нему присоединилось карканье, которое, судя по слабому звуку, докатилось до ушей откуда-то очень издалека. Удивительно какой громкой может быть природа, стоит удалиться от людей и их машин: в траве стрекотали кузнечики, гудящие мошки норовили угодить в глаза.

– Новые ножки ему не приладить, – перешёл к делу Дима. – Доски для этого слишком короткие, а их пришлось бы вкапывать. Так что используем эти, – он указал пальцем на торчащие из земли обломки, а сам опустился на корточки возле досок и принялся их развязывать. – Раз их не вырвало ветром, значит вкопаны хорошо. Сделаю что-то вроде шин и присобачу стенд прямо к ним, ладно?

Соня пожала плечами:

– Да мне без разницы, лишь бы стенд хорошо стоял.

Макаров вынул из ящика рулетку и подошёл с ней сперва к огрызкам, затем к лежачему указателю. Указатель ничего особенного из себя не представлял – просто небольшой щит с зазывной надписью, сделанной большими красными буквами на нежно-голубом фоне: «Постоялый двор. Вкусная, горячая еда, чистые постели», а ниже стрелка направо и расстояние в метрах. Не вершина дизайнерской мысли, но информативно. Одного взгляда хватало, чтобы понять: стенд не печатался по заказу, а был намалёван от руки.

– Стоять-то он будет, только вот вряд ли – хорошо, – предупредил Дима, сделав замеры, и направился к ящику за пилой. – Скорее всего, до первого сильного ветра. Нормально сейчас не сделать: надо или старые ножки от стенда отдирать, и лепить новые, которые ещё придётся вкопать основательно, или ещё что-то придумывать, – пояснил он, потому что Соня скрестила руки на груди.

– Делай, как знаешь.

Пила визгливо заскрипела по доске. Первое время Макаров работал молча, Соня стояла чуть поодаль и внимательно следила. Когда заготовки для «шин» были сделаны и закреплены на указателе, Дима распрямился и неожиданно спросил:

– А как вам с мамой вообще пришла в голову идея организовать постоялый двор в деревне?

– Раньше у нас на озере была турбаза: «Тихое озеро». Тогда клиентов было навалом.

– Это на том озере, где мальчонка недавно утонул?

– Да. Ты уже знаешь? – удивилась девушка.

Дима постоял немного возле стенда с шуруповёртом в руках, примеряясь, а потом вдруг просто поднял стенд и поднёс к ножкам, придерживая щит и шеей, и плечом.

– Видел гроб, – прокряхтел он.

Соня тотчас подскочила, чтобы придержать указатель с другой стороны. В одиночку Макаров не смог бы ровно установить обе ножки и прикрутить нижнюю половину «шин» к торчащим из земли кускам.

Изогнувшись под щитом, он одной рукой и шеей удерживал стенд на плече над ближайшей к себе ножкой, а вторую руку с шуруповёртом вытянул, чтобы прикрутить стенд к дальней ножке, над которой указатель удерживала девушка.

– Ровно? – уточнил он, потому что не мог рассмотреть сам.

– Погоди, – стиснув зубы ответила Соня.

По покрасневшему лицу, Дима видел, как ей тяжело. Он бы и рад был отогнать девушку, но стенд оказался слишком здоровым, чтобы установить его в одиночку.

Соня несколько раз рванула щит на себя, пока обломок ножки не встал в зазор между «шинами».

– Давай.

Коротенько прожужжал шуруповёрт. Дима старался держать его так, чтобы Соне было как можно удобней распределять вес стенда на своих тонких руках, и от этого самому Диме пришлось скрючиться ещё больше.

– И ещё один, – предупредил он.

– Угу.

– Всё, отпускай.

Соня отпрянула. Грудь вздымалась, восстанавливая дыхание. Девушка провела рукавом по шее, вытирая бисерины пота.

Дима убрал плечо из-под щита и встал поудобнее. Закрепить вторую ножку стенда он теперь мог самостоятельно. Меньше чем через минуту указатель уже стоял без посторонней помощи.

– Сейчас ещё с этих сторон накину для верности, – объяснил Дима, вновь берясь за доски.

Какое-то время он снова работал ни проронив ни слова. Соня тоже старалась особо не лезть под руку.

– А тот мальчик… – вдруг опять начал Макаров, закончив с одной ножкой и взявшись за другую. – Мужики говорили, будто его из воды прямо в пижаме и вытащили.

Соня молчала.

Дима поднял на неё глаза, посмотрел секунду, и вернулся к стенду.

– Получается, он посреди ночи сбежал из дома. А ночи сейчас холодные. Не обулся, не оделся. И полез в воду купаться в пижаме.

Девушка пожала плечами:

– Какая-то тема для разговора, не очень…

– За ним раньше таких выкрутасов не замечали? Может он… как сказать… трудный был?

– Да вроде нет, не был, – задумчиво ответила Соня. – Ребёнок и ребёнок. Хотя, если подумать, кто его знает, что у них раньше было. К нам-то они переехали недавно совсем.

– Недавно – это когда?

– Ну может месяц есть, но не больше. Они, выходит, почти сразу, как указатель на дороге сбило, приехали. А тебе зачем?

– Да так… – расплывчато ответил Дима.

Он закончил, и отошёл от указателя туда же, откуда на него смотрела Соня.

Некогда тонкие ножки стенда распухли от накрученных с четырёх сторон досок. Вокруг «шин» теперь ещё было намотано по небольшому слою проволоки. Стенд стоял. Слегка накренившись, но стоял.

Соня молчала.

– Другое дело, да? – аккуратно прощупал почву Макаров.

– Да, – согласилась девушка и улыбнулась.

Дима ещё раз напомнил ей, что ремонт временный, и по-хорошему ножки следовало бы укрепить ещё как-то, или сделать новые.

Назад шли гораздо медленней и уже дольше молчали, но не слишком. Соня вскоре начала выпытывать у Димы, о чём краеведы пишут свои книженции.

– Мне интересны всякие поверья и присказки, которые люди друг другу пересказывают, – без увиливаний признался Дима.

– Ого! – Соня почему-то взбудоражилась. – А я-то думала ты как этот… Биянки какой-нибудь: кедр, клёст…

Дима покачал головой.

– А что, например, тебе рассказывали?

И остаток пути Макаров вспоминал безобидные вещи, которыми можно было поделиться. Как сельские дети, где Дима убил вампира, пытались с помощью блюдца и мела пообщаться с духом Цоя. Как старики рассказывали сны, в которых им виделся сияющий голубой шар, заманивающий на чердак, якобы этот шар – проводник в мир мёртвых. Как на одну деревенскую свадьбу, на которой Диме довелось побывать, приглашали местного колдуна и платили ему денег, чтобы защищал от порчи молодых. Он рассказывал обо всём этом, и его больше совершенно не заботило, как от его одежды пахнет.

Соня внимательно слушала, временами смеялась и переспрашивала, а когда подходили к Тихозёрке воскликнула:

– И неужели люди и вправду во всё это верят?!

– Во что только люди не верят… В лешего разве что. Только шуточки и пародии на старинные былички травят иногда.

И тут девушка неожиданно насторожилась:

– А ты про мальчика утонувшего расспрашивал, чтобы тоже небылицы послушать?

Дима честно кивнул:

– Пока всё как небылица и выглядит.

– Это серьёзно!

– Я и не смеюсь, – без шуток ответил он.

Когда вернулись к постоялому двору миновал уже пятый час. Макаров вернул Сонины инструменты и оставшиеся доски, и попытался отказаться от еды – денег нет. Но девушка настояла.

Поев, и приняв душ, он выспросил, где можно найти местное отделение полиции, а затем направился туда.

«Посмотрим, какие небылицы расскажет участковый, – думал охотник. – А там и решим: несчастный случай это, или сверхъестественный».

## III: Спи спокойно

Участкового Дима встретил во дворе отделения и вместо того, чтобы переносить разговор внутрь, Макаров угостил человека в форме сигаретой. Подымили, поболтали.

Это был молодой ещё мужчина, не старше сорока лет, среднего роста и грузный. Вся немалая масса его тела сосредоточилась в животе, образовав под мундиром идеальной формы шар. Кожа лица успела изрядно пострадать от выпивки и табака. По тому как с неохотой выговаривал слова, он производил впечатление человека вялого и ленивого. Тем не менее, когда Дима представился краеведом и выразил интерес к несчастному случаю, в маленьких влажных глазах полицейского отразились неподдельные участие и досада.

Они немного поговорили, пока огонь пробирался от кончиков сигарет к фильтрам.

– Да эт, конечно, необычно, – согласился полицейский, представившийся капитаном Соломахиным. – Но будь уверен, я своё дело знаю. Никто к Зубареву в дом не пробирался. Зубарев – эт фамилия егойная. Я у их там всё осмотрел, когда Митька пропал. Никаких следов взлома – малец сам учапал, эт факт.

Соломахин сделал глубокую затяжку и задумчиво выпустил изо рта облако дыма, безуспешно попытавшись придать ему форму кольца.

– А хотя пади его разбери. Мож и обычно. Кто их знает? Они же тут недавно вот, – рассудил участковый. – Петька – в смысле Зубарев – он же как-то сразу смекнул, что пацана надо на озере смотреть. Сами-то мы – я, да местные – ну никак спервоначала не поверили. Чего малому там было ночью делать? Или даж спозаранку, если б утром улизнул. А Петька упёрся и побежал смотреть. Вот и думай. Пади знал чего? Мож, уже были эти… Пред-цен-ден-ты, – чётко выговорив каждую букву, дополнил свои мысли Соломахин. – Мож, он у него был того: со странностями.

Докурив, полицейский лениво уронил окурок себе под ноги. Макаров огляделся по сторонам – кованная урна стояла во вмонтированной в крыльцо подставке у самой входной двери участка.

Дима, будучи от цели в пяти шагах, щелчком отправил в неё окурок.

– Да… Жалко, конечно, мужика, – вздохнув, как бы подрезюмировал Соломахин. – Прямо полоса.

– В смысле? – заинтересовался Дима. – У него ещё что-то случилось?

– Агась, случилось. Они когда к нам сюда переезжали из Ореховки, эт соседняя деревня километров двадцать четыре что ли, то у девки егойной – Петькиной – живот был уже, как у меня. Девятый месяц. Я ему… Да что я – все говорили: свози ты девку в город, тут ехать-то не многим больше часа, а то и меньше. Положь в больницу, а то мало ли. У нас вот так чего случись, даже акушера во всей деревне нету. Из докторов только Тёмка Рогов, и тот звериный. А он, ну Зубарев, только и отвечал, мол, успеется. Ну вот и не успелось. Момент подошёл рожать посреди ночи. Он дурак даже скорой и не вызвал. А зря! Схватки – штука долгая, ночью на дорогах никого: успели бы как миленькие. В итоге только Рогов им и помогал, а деревня вся уже на утро самое и узнала, что случилось. В общем, мёртвого родила.

Макаров сочувственно покачал головой. Соломахин печально цокнул языком, мол: «Вот как бывает», и добавил:

– Девка чуть умом не тронулась: по улицам носилась, волосы на голове рвала!

– На следующий день что ли носилась? – поразился Дима.

– Прям на утро, – кивнул участковый, нисколько не удивляясь. Он, видимо, вообще мало чему удивлялся. – Не то чтобы прям, как угорелая: эт я уж так, для словца. Зато крику, ты не представляешь!.. Оно и понятно – когда такое… Там орала, там орала, не дай божé! Потом вроде как с места сорвалась и назад в Ореховку утопала. Ну эт так Зубарев говорит. Вернее, она ему так сказала, с его слов опять же.

– И что, её никто даже не ищет? – насторожился Макаров.

Соломахин почти задорно хохотнул:

– Да чего эт никто? Вот он я. Ищу.

Это были не пустые слова. Дима ещё с начала разговора заприметил на участковом высокие прорезиненные сапоги, испачканные влажными комками грязи. Хотя сами дороги кругом выглядели сухими.

– В одиночку?

– Ну так, – Соломахин почти виновато развёл руками. – А кому ещё? Работа такая. Мож, всё-таки чаю?

Тихозёрский полицейский участок оказался помещением маленьким и лишённым приличного ремонта. Дима готов был держать пари, что если здесь не проводить влажную уборку, то уже через неделю участок будет выглядеть заброшенным.

На входе перед дверью не оказалось ни турникетов, ни окошек, а только узкий еле освещённый коридорчик с парой больших деревянных дверей. За аркой в конце коридора Дима успел заметить решётку: то, видимо, была камера предварительного заключения. В нескольких шагах от порога приставленные к стене стояли низкие, сколоченные вместе деревянные стульчики.

– Вправо, – подсказал Соломахин, и Дима не стал задерживаться в тесном коридоре.

Личный кабинет участкового представлял собой квадратную комнату четыре на четыре Диминых шага, посреди которой стоял стол, а за ним большой металлический сейф и горшок с цветком на нём. На окне горшку места не нашлось: там стоял электрический чайник, были свалены бумаги и кое-какая канцелярия. Стены украшали карта окрестностей Тихозёрки и флаг Российской Федерации. В общем и целом ничего необычного.

Соломахин подошёл к зарешёченному окну, снял крышку с электрочайника, заглянул в него, а после, буркнув: «Садись пока», вышел с чайником.

Дима опустился на жёсткий деревянный стул с высокой спинкой, пробежал кабинет глазами, но ничего интересного не нашёл. Кроме, разве что, припрятанной за гардероб металлической таблички: «Милиция», сохранённой, видимо, на случай, если высшему руководству страны снова ударит моча в голову, и они опять затеют игры с переименованиями.

Но Дима надеялся увидеть не табличку, а фотографию, фоторобот или хотя бы текстовую ориентировку той самой, сбежавшей в Ореховку женщины, но если такие у Соломахина и были, он отчего-то не держал их на виду. Какой-либо информации, указывающей на утонувшего мальчишку, Дима тоже не заметил.

Участковый вернулся, поставил воду греться, а затем тяжело свалился на стул и принялся переобувать свои грязные резиновые сапоги.

Несмотря на то, что Макаров недавно принял горячий душ, он всё ещё носил ту же самую заношенную одежду, и в душном кабинете к запаху кислой футболки скоро прибавился запах ног Соломахина.

– Ух! – прокомментировал тот. – Приятно как, стянуть уже. А то совсем спрел!

Закончив, он вынул из ящичка две пожелтевших кружки, и брякнул ими по столу. После чего отодвинул в сторону настольную лампу и стационарный телефон, а на их место вытащил упаковку чёрного чая.

– Ты, Диман, какой любишь, чёрный или зелёный?

– Без разницы.

– Значит чёрный. А то я энтот зелёный не понимаю. Даже воду не покрасит, – участковый весело хохотнул и добавил: – Только сахару нема. Ты как без сахара, нормально?

– На халяву и соль – сахар, – сам собой отзеркалил Макаров, хотя говорить поговорками обычно не в его манере. Очень заразительной оказалась чудная простоватая речь участкового.

Соломахин фразу оценил, шумно рассмеялся и разлил обоим кипятка.

Пришла очередь Димы поработать языком. Он подробнее поведал полицейскому о своей краеведческой книге, повторил те же истории, что недавно рассказывал Соне: о детях, вызывающих духов, о стариках, кого в могилу зазывают сны.

– Эвона ты какую книжку значить пишешь, – подивился участковый. – Похвально. Похвально… А я-то думал, про птичек чего-нибудь, про цветочки… Черновик-то есть?

– Есть, но я вам его не покажу. Никому не покажу, пока не закончу.

– А ничего, я не обиделся, – махнул рукой Соломахин, хохотнул, и потянул немножко чаю. – Ты бери печенюшки.

– Спасибо, я вот-вот только поел, – оправдывался Дима, но всё же одно печенье взял. – А почему жену Зубарева ищете только вы?

– Да-к а кто ж ещё её будет искать?

– Ну… Люди. Мне казалось, народ в деревнях сплочённый. Вроде бы женщина только что после родов, неокрепшая ушла куда-то… Не знаю… Пешком?

– Пешком, – подтвердил Соломахин и невинно улыбнулся. – Ну как сказать, после родов?.. Немного-таки дома повалялась, но в целом – да… Да ты не переживай, это она только так сказала, а сама по Тихозёрке где-то и бродит, потому её искать никому кроме меня в голову не приходит. Вот если б взаправду с дурняка в лес ушастала, тогда да, тогда б уже вся деревня на ушах стояла. А то ж она на самом деле ночами тут где-то и воет, чо её с каждой щели слыхать. Мне люди только и жалуются на неё, а Зубарев, сколько не приставал к нему, отнекивается, дескать – дома не живёт, а ему обещалась в Ореховку уйти. Но ему – Петьке в смысле – теперь особо дела до неё нет: оно понятно, раз мальчонка утонул. Но я-то округу каждый день прочёсываю. Девки его не находил. А жалобы всё докладываются. Сам-то я её не слышал – сплю, слава Богу, крепко – но вряд ли все разом брешут. А вот, чтобы кто-то её увидел: такого не говорили. И мне думается, что её кто-то из местных прячет. А ещё скорее, что она сама о том просит, чтоб её Зубареву назад не выдворили.

– Почему? – не понял Дима.

Соломахин смачно захлюпал чаем и махнул рукой:

– Да пади ещё разбери этих баб. Бабы – они и есть. Одно слово… Ну я думаю… Как бы, эт самое, объяснить-то ещё, чтоб тебе понятно было?.. Ну в общем, есть у меня такое подозрение, что она просто стыдится мужика своего: в глаза ему, в смысле, смотреть, раз родить не смогла.

Дима отхлебнул из своей кружки и попытался восстановить в голове порядок:

– А что у девчонки была за проблема, не знаете? Вроде молодая, говорите, и двоих уже родила.

Соломахин ненадолго впал в ступор.

– А! Да-к эт не та баба, – сообразил он наконец. – Не жена. Петька молодуху себе нашёл, она быстрей залетела, даже не успели расписаться. Жили гражданским браком. Видать, чтоб под венец с животом не идти.

– А жена где?

– Да хрен её знает, говорю ж, к нам приехали уже таким составом, – неожиданно участковый сделал паузу и напустил на себя серьёзный вид. – Я к тебе, Диман, вот какой интерес имею. Парень ты сообразительный, вопросы хорошие спрашиваешь, и я тебя не просто так к себе пригласил чаи гонять. То есть, конечно, мож и просто так отчасти: участковое ремесло, оно, знаешь ли, подразумевает чтоб ты, эт самое, как говорится, со всеми своими был на короткой ноге. Я с тихозёрскими стараюсь хорошо общаться, всех в лицо знаю, вот и ты, раз уж новенький, будь дорогим гостем, и вот эт всё… Но, но, но… Ты и сам заметил, Диман, деваху особо искать никто не рвётся, а мне б помощь не помешала: а то деревня мож и маленькая, да её хоть до белого колена обшарпать можно и хрена лысого найти. Так что ты просто имей в виду, если увидишь где Алинку, мне сообщи сразу, только не спугни. Алинка – эт, стало быть, имя её. Девки зубаревской.

– Не вопрос. А как она выглядит?

– Да девка и девка, – Соломахин почесал затылок. – Была бы фотка какая, я б тебя снарядил. Стриженная она коротенько очень, под мальчонку. Но сиськи будь здоров, так что с мальчишкой ты её вряд ли спутаешь. Она у нас тут одна на всю деревню, кто себе так волосюхи обкорнал, значит с одного взгляда распознаешь.

Дима кивнул и добил свой чай.

– В общем, – подытожил Соломахин. – Твой интерес я, думаю, удовлетворил. Про всё тебе рассказал, пиши – не хочу. Имена только поменяй, не забудь, а то не хорошо получится, ребёнок всё-таки умер.

– Конечно, – закивал Макаров. – Это само собой. Да я, может, и не буду ещё ничего писать. Если никакой байки не сложится.

– А тут ничего и не сложится, – компетентно заявил участковый. – Мальчик сам учапал. Я всё перепроверил. А на кой хрен он на это озеро треклятое один попёрся, эт уже не ко мне вопрос, а к докторам, которые по этой, – он свистнул, повернув палец возле виска, – по кукушке. Но ты помнишь, да? Когда своих кукушек и зябликов полезешь на дерево искать, тоже оттуда там вниз поглядывай. Вдруг Алинка попадётся.

Они обменялись крепкими рукопожатиями. Соломахин даже поднялся из-за стола и похлопал Макарова по плечу, словно они были уже сто лет знакомы.

Полицейский проводил Диму на улицу. Бухнула тяжёлая металлическая дверь участка и Макаров остался наедине со своими мыслями.

Вместо ответов он получил только больше вопросов. По-хорошему стоило бы, наверное, наведаться к самому Зубареву. Дима немного посмаковал эту мысль и решил пока отложить из соображений такта, да в надежде, что ещё успеет подвернуться удобный случай. Так что вместо дома Петра Васильевича, Макаров направился за пределы деревни, к самому озеру.

Охотник зорок.

У отцовских правил не было номеров, иначе в них запросто можно было бы запутаться. С самого начала существовало всего несколько базовых. Шесть или семь. Остальные Макаров старший объявлял по случаю, когда Дима в очередной раз его чем-то не устраивал.

Охотник зорок.

Дима уже забыл, какая причина повлекла за собой рождение этого правила. Скорее всего, когда он только учился «читать» следы. Заметить в примятой траве отпечаток копыта и понять, кому он принадлежит, на самом деле не так просто, как может показаться за просмотром фильмов о краснокожих индейцах. Во всём нужна практика. Море практики.

Отец не хотел инвестировать в Диму своё время. Ему нужен был готовый боец. Сиюминутно.

Поначалу, когда Диме что-нибудь не удавалось с первого раза (а ему никогда и ничего не удавалось с первого раза), отец стискивал зубы и в полголоса матерился. На себя. Ругал себя, что слишком поздно стал брать сына на реальную охоту. Его самого Димин дед сделал своим напарником ещё сопляком. Тринадцать лет против семнадцати. Отец ругал себя, за то, что дал Диме возможность «пожить как все». Ходить в школу в промежутках между метаниями ножей в дощатую стену сарая на заднем дворе. «Как все» – так он это называл.

Макаров старший подстрелил своего первого скверника, в том же возрасте, когда Дима ещё только стрелял по бутылкам.

Позже отец всё-таки перестал ругать себя, и тогда объём его правил начал расти с невероятной скоростью.

«Охотник зорок», – так он пытался сдерживать свою нетерпимость. Но Дима всё равно её чувствовал.


С восточной стороны к Тихозёрке прилегал жиденький бор, обещавший стать гуще, если кому-нибудь взбредёт в голову отправиться туда поглубже. А с северной, в направлении турбазы, пространство представляло собой почти чистое непаханое поле, всюду поросшее травой по пояс. Кое-где неуместно торчали крошечные одинокие деревца, но в основном лесные границы отсюда виднелись разве что на горизонте. Зелень, хоть её было и море, всё же старалась не подступать к грунтовой дороге, наезженной автомобильными колёсами, из-за чего Макаров хорошо её видел и легко добрался до места.

Он ожидал найти здесь какую-нибудь невысокую декоративную оградку по периметру турбазы, всеми брошенную и заросшую кустарником или плющом. Высокую ржавую арку с выцветшими буквами: «Тихое Озеро», а за ней плотно застроенную курортную зону, с асфальтированными аллеями, затравенелым теннисным кортом и множеством пустующих качелей и каруселей, попорченных ветром и осадками. Но ничего подобного не обнаружил.

Это была почти дикая местность внутри плотного леска. Присутствие на ней некогда человека выдавали только узкие тропинки, в редких местах вымощенные камнем, поросшие травой и ныне едва заметные. Кое-где в хаотичном порядке, будто рассыпанные зёрна, догнивали маленькие бревенчатые хижины для гостей.

Когда Дима вышел к воде, то не увидел ни причалов, ни пляжа, ни свидетельств их прежнего существования. Ничего. Озеро осталось практически не тронутым людьми за исключением одной крохотной деревянной беседки, видневшейся вдалеке.

Макаров не стал обшаривать весь берег, справедливо рассудив, что кто бы ни пришёл сюда в злополучную ночь – босоногий ребёнок с помутневшим рассудком, злоумышленник или сверхъестественное существо – никто не стал бы далеко заходить, чтобы осуществить задуманное. Впрочем, тут Дима легко мог ошибаться, так как не нашёл ничего интересного, только следы, оставленные не так давно большой группой людей, по-видимому, экспедицией деревенских, выловивших Митьку.

Осмотрев окрестности берега, Дима вынул из пачки сигарету, даже вставил её в зубы, но внезапно передумал и убрал назад. Не тащить же окурок четыре километра в руке назад в Тихозёрку. В карман тоже не положишь. Бросить в траву – не к лицу. Макаров здесь, «чтобы очистить эту землю», а не засорять.

Плюс ко всему – он уже достаточно выкурил сегодня, нужно как-то себя ограничивать. Хотя бы иногда.

С недовольным видом Макаров затолкал пачку обратно в джинсы и ещё раз окинул озеро внимательным взглядом. Тут было очень красиво. Из-за плотно растущих деревьев к воде не проникал ни малейший ветерок. Ничто не тревожило её гладь, она обернулась идеальным зеркалом, и стала больше похожей на портал в другую реальность, скопированную с нашей до последнего камня. Там, за стеклянной стеной, по краям виднелись зелёные макушки деревьев, таких же как те, что окаймляли здешние берега. А центр водоёма взял себе нежно-голубой цвет неба, распростёртого над ним. Умиротворяющая панорама.

Озеро действительно тихое. Не слышится даже птичье пение. Окружённая заботливым леском вода безмятежно дремлет. Её спокойствие впитывается здешним воздухом и, становясь тяжелей последнего, медленно ниспадает на землю, устилая собой давно всеми забытые тропинки.

Дима стоит и думает, что будь его отец здесь, он бы, наверное, заставил его прочёсывать весь периметр озера, а не только ближайшую часть берега. Может быть, оно и правильно, но Диме страшно лень – озеро такое огромное, а он даже понятия не имеет, что именно здесь ищет. Просто ищет. Всё подряд. По привычке.

В конце концов, Макаров решил, что уже проделанной работы для начала достаточно, развернулся и потопал назад в деревню. Не успел он покинуть лесок на территории заброшенной турбазы, как ему на глаза попалась дохлая белка. Её труп лежал у самого ствола дерева, который и скрыл её от глаз, когда Дима шёл в направлении озера. Но теперь он шёл обратно, в другую сторону, и вот она – мёртвая белка. Мертвее некуда. Макаров легонько подопнул её – уже деревянная. Грязный мех собрался клочками: она лежит здесь не первый день.

Дима невольно задрал голову к вершине ствола, у подножья которого белка нашла своё последнее пристанище. Как умирают белки? Они предчувствуют конец? Спускаются вниз? Дима не знал.

Он попытался вспомнить школьные уроки биологии. Может быть им в школе рассказывали что-нибудь о смертях белок? Но почти всё место, отведённое в его черепной коробке под биологию, занимала анатомия. Где сонная артерия, где нервный узел, куда бить – это он выучил хорошо, но что кроме? Дима попытался вспомнить хотя бы как звали его учительницу биологии. Не вышло.

Тут он поймал себя на мысли, что занимается глупостями.

На самом деле Макаров не склонен витать в облаках, хоть так порой и может показаться со стороны. Просто отец выдрессировал его обращать внимание буквально на всё вокруг. Абсолютно на каждый предмет. И постоянно задавать себе один и тот же вопрос – нормально ли то, что он видит сейчас? Это вошло в привычку, превратилось в фон. Частенько дело доходит до смешного, как теперь.

Вернувшись в Тихозёрку, Дима решил ещё разок прогуляться по всем её улочкам.

Деревня как деревня.

Ни один поэт не сумеет описать её иначе – Дима скучно шаркал ботинками по пыльной дороге – а те, кто всё же решится…

«Великолепный пейзаж открыт перед тобой. Летом раскрываются безграничные просторы полей, покрытых по утрам росой. Макушки лесов сверкают на солнце. Пройдись по деревне, посмотри вокруг. Люди трудятся, словно муравьи. Некоторые отдыхают…»

Те из смельчаков, кто всё же решится, не напишут ничего, кроме эпитафии по оригинальности.

Из дум Диму вырвал детский плач.

Охотник зорок и внимателен, но последние две минуты Макаров брёл со стеклянными глазами, не видя ничего вокруг. И детский плач, словно пластид, заложенный в фундаменте здания, вырвал его в реальность, взорвав бронебойный купол задумчивости.

Макаров повернул голову.

Неизвестно с чего началась сцена. Ничего необычного. Небритый, грязный мужик пытается загнать домой тощего мальчишку. Ребёнок визжит и упирается. В ответ мужик злобно ревёт.

Дима не получил должного образования. Несмотря на то, что ходил в школу. Ему не удалось толком посидеть над учебниками. Всё личное время пожирали тренировки. Те немногие свободные часы, какие у него возникали, он посвящал пьянкам и хулиганству в компании друзей. Друзей, которые казались ему отбросами. С ними ему было хорошо.

Мужик крепко стиснул мальчонке тонкую, как веточка, руку. Тому скорее всего было жутко больно, но он всё же пытался вырваться. Они никак не могли переорать друг друга.

Но иногда Дима проводил время с другим своим школьным другом – с Сеней. Сеня – его самый лучший друг. Он не какой-нибудь вандал или бестолочь, Сеня – круглый отличник с самыми разносторонними интересами. Он, например, научил Диму играть в шахматы. Взамен Макаров пытался научить его нескольким гитарным аккордам.

А ещё Сеня любил канал Discovery.

Мальчик упирается пятками в грязь, и пытается весом собственного тельца побороть противника. Мужичара продолжает тянуть его словно плуг. Один визжит, второй рычит.

Как-то раз они с Сеней посмотрели программу про ночных хищников. В абсолютной тишине, у самой земли, в траве начинает копошиться мышь. В следующем кадре сова поворачивает голову. Финская сова. Довольно забавная на вид птица. Она смотрит прямо в камеру. На чёрно-белом экране её глаза вспыхивают зелёным пламенем. И тебе уже понятно, чем закончится сюжет. Сова поворачивает голову, и больше не выглядит забавно.

Макаров обернулся.

На мгновение они с мужиком встретились взглядами.

Что-то закипает. Мальчик дёргается, как эпилептик.

Обычная сцена. Ребёнок не желает возвращаться домой. Но он так пищит. Его тонкая рука, как будто бы вот-вот надломится. Его родитель, как будто бы жуткий злодей. Всё вроде, как всегда. Но что-то закипает. Поднимается.

Встретившись с Димой взглядом, мужик перестаёт рычать. Малец всё ещё дерёт горло и рвётся из хвата. Мужик отводит взгляд первым и на полтона ниже велит отпрыску: «А ну иди уже!»

Странно, но действует. Мужик старается не поворачиваться больше к охотнику.

«Это не твоё дело», – говорит Дима себе.

«Не твоё дело».

Тень Макарова старшего – тень отца – спускается ему на плечи и сурово произносит: «Это не твоё дело. Иди куда шёл».

Дима предоставлен самому себе. Больше никто не может ему говорить, что делать. Что верно, а что нет.

Что-то кипит.

Дима открывает рот и выпускает пар протяжённым выдохом.

«Это не моё дело».

Он предоставлен самому себе уже несколько недель. Но кажется, только теперь начинает сознавать.


Макаров вернулся на постоялый двор, когда уже стемнело.

Соня проводила его в комнату – уютное местечко, не тесное, не слишком просторное, в самый раз. Без излишеств, но со всем минимальным необходимым. Комод, пустой шкаф с плечиками, стул, письменный стол у окна и дерево за этим окном. Нигде не пылинки. Узкую одноместную кровать Соня уже застелила чистым бельём. Для человека, привыкшего спать на заднем сидении «Волги» и того будет много. Но всё же, когда девушка собралась уходить, Дима спросил:

– Есть тут Интернет?

– Вообще, нет. Но я могу раздать тебе вай-фай с телефона.

Диме некуда его принять. Может она одолжит свой телефон? Буквально на пару минут!

Соня протягивает сенсорный смартфон. Держательницы постоялых дворов зарабатывают лучше охотников на чудовищ. Последние не получают ни копейки за свой труд.

– Занесёшь. Только, если надолго, то лучше оставь себе до утра.

– Я быстро, – заверил Макаров.

Он не соврал. Буквально за пару минут отыскал старого школьного друга в популярной социальной сети, оставил сообщение, занёс девушке телефон и улёгся спать. Его собственный мобильник остался в Питербурге, где-то под окнами общаги, откуда Дима выпрыгнул в погоне за скверником.

«Привет, дружище, – говорилось в отправленном сообщении. – Извини, что пишу только теперь, когда появилась проблемка. То одно, то другое, сам понимаешь. Сегодня препод задал нам задачку. Подумал, тебе будет интересно поразгадывать. Какое чудовище топит детей? У меня пока вариантов нет, но ты-то – голова».

Как уже было сказано, у его школьного друга Сени самые разносторонние интересы. Но при этом Сеня ведёт совершенно обыденный образ жизни. Он – ничем непримечательный миролюбивый парнишка, мастерски сливающийся со стенами в комнате полной людей. На любой вечеринке, которую посетит Сеня, Сени нет. Сеня – без преувеличения лучший друг Димы, но теперь они поддерживают связь только с помощью Интернета, и не особо информативно. Сегодня Дима уже совершенно не имеет понятия, как тот бытует, за исключением того, что он поступил на физику в какой-то ВУЗ, недалеко от их малой родины. Среди разнообразных увлечений Сени есть и кино, и графический рисунок, и цифровые технологии, и шахматы, и животный мир…

И он просто повёрнут на всевозможном фольклоре разных народностей.

Казалось бы, зачем охотнику, пусть и с небольшим, но стажем, обращаться за советом к человеку, который даже не верит в существование бестий, по сказкам о которых убивается? Дима припомнил случай…

Однажды, во время ещё совместных с отцом странствий, Макаровы как-то обедали в компании молодого студента-медика. Тот, откусывая плитку шоколадки, промурлыкал себе под нос: «Окситоцинчик», – имея в виду, что шоколад способствует выработке гормона счастья.

– Наверное, ты хотел сказать – эндорфинчик, – поправил его Дима.

– А, да! Конечно! Окситоцин – гормон привязанности.

Сначала Макарова позабавил этот маленький эпизод. Ведь даже он – человек далёкий от сложных медицинских наук – знал, и знал железно: счастье вызывает эндорфин. Как мог запутаться без пяти минут эксперт в данной области?

Но немного поразмыслив, Дима пришёл к выводу, что запутаться на месте студента легче, чем кажется. Да, наверное, множество людей, ничего не смыслящих в биологии, даже будучи разбуженными среди ночи безошибочно вспомнят эндорфин. Но какие ещё гормоны эти люди способны назвать? Сам Макаров по пальцам может перечислить все, о каких что-нибудь слышал: адреналин, тестостерон… Что там ещё? Эндорфин, конечно. Остались и запасные пальцы.

Где же тут запутаешься, если терминов в голове три? Студент же, скорее всего, знал, или по крайней мере должен был знать, все гормоны. Причём не только по названиям, но и принципу воздействия на организм, и подобные медицинские штуки, которыми простым смертным лучше не забивать себе голову.

Дима старался извлекать урок из любой жизненной ситуации, и окситоциновый этюд не стал исключением. В переписке он соврал Сене будто бы поступил в занюханный, никому неизвестный лингвистический колледж, спрятанный от остального мира у чёрта на рогах. Где помимо этимологии, педагогики, философии и всего остального, студенты усердно изучают мифологию. Таким образом Макаров по старой дружбе время от времени просил Сеню «помочь разгадать загадки преподавателей», когда не был уверен, с чем имеет дело. От этого выигрывали все: Сеня занимался любимым делом, а Дима, даже если друг подавал ему ошибочную версию, получал удобную «отправную точку» для своих размышлений. Макарова всегда забавляло, что у него самого со всеми тварями, о которых он знал, в голове стоит полная каша, когда как у Сени все знания будто каталогизированы.

Впрочем, Дима взял за правило обсуждать с Сеней чудовищ даже если точно знал, на кого идёт. Во время своей первой в жизни сольной охоты, Макаров схлестнулся с вампиром. Само по себе слово «вампир» обозначает не конкретное существо, как ошибочно принято считать, а скорее целый класс существ. Причём довольно сильно различающихся между собой, и объединённых разве что жаждой крови, а также, в распространённых случаях, уязвимостью перед прямым солнечным светом. Но у Димы задачка была сильно упрощена тем, что он довольно быстро сообразил, с каким именно вампиром из всего их множества, ему предстоит столкнуться. С еретником. Как «еретик», только через «н».

Дима уже знал, где находится гнездо, и готовился к вылазке. Снарядился необходимым оружием. Несколько раз повторил заученную ещё в детстве аффирмацию, заклинающую на силу, но мандраж не отпускал – Дима никак не мог отделаться от мысли, что на этот раз некому будет прикрывать ему спину. Тогда он ни с того, ни с сего просто взял и вышел на связь с Сеней. И неожиданно тот среди прочего потока информации, содержащей осиновые колья, чеснок, гробы и прочее, что, наверное, сегодня известно даже не увлечённому страшилками человеку, выдал в ответ совершенно новые для Димы вещи. «Они не могут пересечь реку, – написал Сеня и добавил: – А ещё они любят счёт. Если рассыпать перед ними зерно, они не успокоятся, пока не сосчитают все зёрнышки».

Последнее замечание, если вдуматься, звучит как абсолютная ерунда. Чудовище вместо того, чтобы убить жертву, остановится на месте и начнёт считать?! Чушь.

Полнейшая чушь. Но именно эта чушь позволила Макарову выжить той ночью.

Одним метким прыжком еретник сбил его с ног. Дима лежал на лопатках. Выскочивший из рук кол брякнул и исчез в дальнем тёмном углу подвала. Вампир навалился сверху массой в тонну, хотя его ветхое тельце, казалось, не вмещало ни кусочка плоти.

Оброненный факел валялся где-то в ногах. От жара запотели икры. Воздух заполнили чад и запах бензина. Острые когти впились Диме в плечи и вдавили его в бетонный пол.

Охотник стиснул зубы. На пределе сил он удерживал перед собой щёлкающую челюстями башку, неистово и бездумно жаждущую врезать в шею гребень своих клыков.

В глазах рябило от теней, дрожащих на стенах. Руки сдавали.

Дима по сей день помнит, как уцепился в тот момент за одну единственную мысль у себя в голове, за одну единственную строчку своей аффирмации: «Во мне нет слабости, я – сила». И казалось, это простое заклинание, зацикленное в голове, стало причиной, по которой ему удалось удержать челюсти твари в стороне от себя.

Чудовище верещало, захлёбываясь яростью и слюной. Тошнотворная помойная вонь волнами вырывалась из пасти вместе с тёплой густой секрецией, оросившей лицо Димы. Большими пальцами он давил еретнику на оба рыбьих глаза, но скверник игнорировал боль. Ослепнуть, но сожрать!

Опустела и голова Димы. Заклинила, забуксовала на одной идее: «Я – сила!». Он и впрямь ощутил себя той самой силой, способной противостоять скверне.

Сначала Макаров обхватил кровососа обеими ногами, затем, когда смог подставить колено под впалый живот, мощным пинком сбросил его с себя.

В краткий миг свободы обезоруженный охотник машинальными движениями выхватил из кармана горсть риса, который всё же взял с собой «на всякий пожарный», и бросил в ощерившуюся рожу твари. Множество маленьких однородных предметов, хаотично перемещающихся перед самым лицом вампира, вызвало у последнего ступор. Чудовище замерло.

То, что древние ошибочно трактовали, как любовь к пересчёту семечек, на самом деле оказалось неврологическим расстройством. Еретник не мог пошевелиться.

Надёжен ли метод, всегда ли срабатывает? Как долго длится шок? На всех ли вампиров действует? Ответов на эти вопросы у Димы нет и по сей день. Не довелось больше возможности проверить. А в тот раз ему хватило пары мгновений, чтобы метнуться к обронённому колу. Чудовище было повержено и сожжено.

Вполне естественно, что после того случая Дима не пренебрегал любыми, даже самыми безумными подсказками, и решил снова обратиться к Сене перед сном.

Сон.

Иногда Макарову случалось засыпать во сколько придётся. Но за исключением подобных случаев, он всегда старался ложиться в одно и то же время. Обыкновенная кровать Тихозёрского постоялого дома в сравнении с салоном пожилого автомобиля показалась Диме воздушной периной, и он уснул почти мгновенно.

Ему снился хаштару. Они снова стояли друг напротив друга. Дима отчаянно старался прицелиться, но чудище ловко прикрывалось заложником, управляя разумом последнего одной рукой, и одновременно держа у его горла острые, как бритва, когти второй. Сердце Димы бешено колотилось – перед ним стояла самая опасная бестия, из всех, что встречали его дед, отец, и он сам.

Дима попытался сделать малюсенький шажок по направлению к твари. Хаштару моментально откликнулся на его движение, утопив когти неглубоко в шее жертвы. Сразу четыре алых ручья устремились к вороту схваченного. Хаштару не шутил. Стоило Макарову совершить одно неосторожное движение, и скверник разорвал бы глотку бедолаге быстрее, чем кто-либо успел понять, что произошло.

Разум охотника холоден.

Дима втянул голову в плечи и застыл на одном месте.

– Как ты мог его упустить?! – раздался из ниоткуда голос отца. – Хотел спасти всех?!

Ведомый волей чудовища, заложник медленно боковым шагом прошёл в угол комнаты, где, опершись на стену, стояла шестиструнная гитара.

Дима проводил его дулом пистолета, но хаштару не высунулся ни на волос.

– Не нужно было целиться!!! Нужно было стрелять!

Осторожно, словно имеет дело с хитроумной миной, заложник взял гитару, положив обе руки на гриф, будто готовясь ей драться. Макаров перегруппировал корпус, ожидая атаки.

– Господи, да, Дима! ДА! Убить человека! – яростно настаивал незримый отец. – Нужно было убить человека!

Заложник сделал мизерный шаг вперёд, занося гитару над головой. И только тут Дима сообразил, что удар предназначен не ему:

– Нет! – вскрикнул он.

Взмах. Лязг разбитой лампочки на двенадцать вольт. Моментальная тьма.

Макаров схватил гражданского за плечо и отшвырнул с дороги, будто пушинку. Хаштару уже выбросился в окно, пробив собой стекло. Дребезг. Рефлекторный выстрел вдогонку. И совершенно не задумываясь о последствиях, Дима ныряет следом за чудищем в оконную раму. Остатки стекла ранят его плечи и бёдра. Острая крошка ссыпается на шею и падает за воротник. Мгновение. Холодный уличный воздух. Опора исчезает из-под ног. Он летит вниз с третьего этажа. Земля несётся навстречу со страшной скоростью. Металлический удар. Инерциальный кувырок с крыши «Газели». Рушится на асфальт. Каким-то чудом вскакивает. Оглядывается. Хаштару уже нет – ночь поглотила его.

– Ты убил гораздо больше людей, дав этой твари улизнуть! – гневается отец.

И всё сначала.

Дима стоит в узкой комнатушке, освещённой единственной лампочкой, свисающей с потолка. Напротив него чёрное чудовище скрутилось, чтобы целиком спрятаться от ствола пистолета за телом худого человечка. Надрывные крики отца:

– Нужно было стрелять! Нужно было выпустить весь сраный магаз!

Взмах гитары. Звон бьющегося стекла. Удар о крышу фургона. И снова.

Сцена повторялась десятки раз до самого утра. Менялись только реплики отца и лица заложников Хаштару. Под конец в лапах скверника очутилась мать Димы. Он не смог стрелять сквозь неё, как и не смог сделать этого ни с кем другим, но, когда пришло время, отшвырнул её в сторону также, как и всех остальных, чтобы бездумно выброситься из окна.

Мир на мгновение замер, пока Дима завис в невесомости. И вдруг, перед самым пробуждением раздался мягкий, как шелест листвы шёпот, замогильно растягивающий слова: «Богатырь идёт».

Вместо удара о «Газель», Дима открывает глаза.

## IV: Не время для рыданий

Первым, что он видит, когда просыпается, а точнее сказать – первой – оказывается огромная чёрная птица, сидящая на ветке у самого окна в его комнату.

Макаров, кое-как перебарывая утреннюю тяжесть, сел в кровати и, разлепив, наконец, заспанные ещё глаза, сразу напоролся ими на пернатого соглядатая. Создалось дурацкое впечатление, будто ворона наблюдала через окно, как Дима спит, ещё за несколько часов до его пробуждения. И теперь нахохлилась, чего-то выжидая.

Макаров медлительно спустил ноги на пол и, всё ещё пребывая в полудрёме, грузно подался вперёд, опершись руками на собственные колени. В этом положении он несколько раз быстро проморгал глазами, и продолжая ощущать на себе неприятное воздействие постороннего взгляда, снова повернул голову в сторону окна.

Ворона всё ещё следила за ним со своего места, оценивающе накренив голову набок так сильно, как это могут только птицы.

– Чего тебе надо?.. – возмутился Дима, но конец фразы утонул в глубоком зевке.

В последний раз парень так тяжело просыпался… Да он уже и не помнил когда.

Дима всегда просыпается в один миг. Как заведённый. Всегда. Как механизм. Как будильник. Каждый раз. Но не сегодня.

Сообразив, что пора всё-таки взять над собой контроль, Макаров выгнул спину, раскинул руки, потягиваясь всем телом, и, наконец, таким образом размявшись, почувствовал привычную бодрость и вскочил на ноги.

«КАР!», – взбесилась ворона.

Гулко хлопая крыльями, она исчезла в неизвестном направлении. Наверное, резкий и внезапный подъём Димы её напугал.

Охотник силён.

Действительно? Или только должен быть?

Дима принял свою нетипичную утреннюю сонливость за знак: пора возвращаться к прежним тренировкам, как было при отце. Отдохнул и будет, а то совсем расклеиться можно. И с этой мыслью он, расставив руки, как был, опасно накренился вперёд и через секунду уже упал в «упор лёжа», немедленно преступив к энергичным отжиманиям.

Грохот от его «падения» не успел стихнуть, как раздался робкий стук:

– У тебя что-то упало? – взволнованно спросила Соня. – Всё нормально?

– Вполне, – ответил Дима, поднимаясь. Он распахнул дверь и сделал шаг в сторону, демонстрируя хозяйке сохранность её комнаты и имущества. – Я просто делал зарядку, извини за шум.

В руках Соня держала стопку какой-то одежды. Она стояла несколько мгновений молча, забыв, что собиралась сказать. Дима узнал этот взгляд: в мире много крупных парней, но не все из них выглядят так, будто их вырезали из дерева. Должны же быть у отцовской жестокости и приятные последствия.

Макаров мягко улыбнулся, раздумывая над словами, какими можно было бы закрепить впечатление, но вдруг понял, что неправильно расценил Сонину оторопь.

– Ты весь… – шепнула она и замолчала.

Её лицо исказилось болью. Она едва заметно дёрнулась в сторону, чтобы уйти, но всё же осталась.

Хорошее настроение, нагнанное отжиманиями, быстро покинуло Диму.

– Это мне? – чтобы не развивать тему, он указал на одежду, которую принесла Соня.

Ему вспомнилась школа и уроки физкультуры. Тогда он, оставшись с голым торсом, производил на девушек только приятное впечатление. Но это было до того, как отец стал брать его на совместную охоту.

То, что не убивает – оставляет шрам.

Тело Димы было покрыто множеством шрамов разной длины и формы. Они белые, почти цвета кожи – семейству Макаровых известен секрет, как можно заживить практически любую рану – но всё же заметны.

Говорят, шрамы украшают мужчину.

Можно предположить, что большинство из них Диме оставили на память чудовища, но это не совсем так. Охотник не сражается с чудовищем в ближнем бою; ближний бой – самоубийство; подпустить к себе чудовище – самоубийство. Дима уже дважды совершал такое «самоубийство», оба раза вынужденно.

Многие шрамы он получил от глупых и неловких падений во время блужданий по лесам. Некоторые ещё будучи подростком, постигая отцовские науки. Но тогда их было ещё не слишком много, и они не так бросались в глаза. А став постарше, Дима прошёл безумный обряд инициации, на котором присутствовал даже его дед. Там он и получил свои первые действительно гадкие отметины.

Позднее вместе с отцом Дима попадал в две автомобильные аварии, что тоже внесло свой вклад в роспись по его телу. Обе были устроены скверниками. Двумя разными скверниками. Но ни один, ни другой непосредственно до Димы не дотронулись. Охотник навязывает условия. Это тоже правило. Имеются в виду условия, в которых ближнего боя не случится.

Дважды Дима вступал в ближний бой с чудовищами. Один раз против хаштару. Скверник исполосовал его полностью. Просто чудо, что лицо осталось нетронутым. Второй раз против еретника – но тогда обошлось без серьёзных ранений.

Как уже сказано, Макаровы заживляют раны особым образом – шрамы почти исчезают. Почти, но не полностью. Те, что остаются, сливаются в одну большую белую паутину, которая, словно рак кожи, разрастается по телу охотника год от года, грозясь поглотить его целиком.

Шрамы украшают мужчину. Но только дизайнерские. «Правильной» формы и длины, нанесённые под «нужным» углом, на «подходящее» место. Это как с модой на рваные джинсы. Нельзя просто порвать джинсы и выглядеть модным. Они должны быть порваны «красиво».

Так Диме объяснил профессиональный фотограф. Однажды, когда Макаров в очередной раз оказался на мели, знакомая в ту пору девчонка посоветовала ему попробовать себя в качестве модели нижнего белья. Идея показалась глупой, но девчонка убедила Диму, что с его формами у него есть все шансы поднять лёгкие деньги. В итоге он согласился и сходил на кастинг. Но из-за шрамов ему отказали.

– Какой кошмар, молодой человек! – вскрикнул фотограф. – Вы что, плаваете в бассейне с битым стеклом?

Кажется, так он и сказал: «В бассейне с битым стеклом».

– Да, – Соня, наконец, вырвалась из оцепенения. – Да, я порылась в шкафу и нашла кое-какие старые вещи брата. Может будут в пору.

– Спасибо.

– Держи, померь, – Соня почти швырнула в него одежду и, сделав два шага прочь по коридору, остановилась и развернулась на пятках. – Брось свои вещи в стирку. А то ты… Испачкался, когда делал указатель и я подумала…

Она стояла, опустив глаза в пол.

– Спасибо, – ещё раз поблагодарил Дима.

– В общем… Мы с мамой завтракаем. Одевайся и приходи.

И она умчалась.

Чистая одежда – весьма, кстати. С кочевым образом жизни такой роскошью побалуешь себя не часто. Поэтому Дима абсолютно не придал значения тому, что выданные джинсы едва закрывали ему лодыжки, а чёрная футболка плотно прилегла к телу, хоть и вовсе не задумывалась, как обтягивающая. Это мелочи.

Охотник силён. По-крайней мере, он обязан к этому стремиться.

Так что, одевшись, Дима решил повременить с завтраком, в пользу пробежки. Он поздно спохватился, чтобы сообщить об этом Соне – слишком быстро та убежала – и теперь ему пришлось заглянуть на кухню. Соня как раз расставляла тарелки, а её матушка жаловалась на назойливый плач, который поднялся среди ночи на улице и длился, по её словам, чуть ли не до самого утра, из-за чего она теперь не выспалась.

Макаров остановился в дверях, чтобы получше рассмотреть Сонину мать. Когда девушка говорила о ней, Дима представлял себе если не дряхлую старушку, то по крайней мере вымученную беднотой и болезнями женщину с проседью в волосах. Вот только матушка Сони, так нуждающаяся в помощи дочери, оказалась на удивление свежей лицом. Может быть, это, конечно, всё напускное, и женщина бодрится при постороннем человеке. Но у Димы создалось обратное впечатление. Ему много раз доводилось встречать людей в возрасте, безуспешно молодящихся путём нелепых стараний освоить подростковый сленг или моду на одежду. Однако Сонина мама как будто наоборот предпринимала анекдотичные попытки искусственно себя состарить: намотала на голову какую-то обглоданную молью старушескую шаль, а на ноги натянула шерстяные, совершенно не по погоде подобранные, самовязаные носки. Прочие одежды вовсе годились на тряпки. В довершении всего женщина зачем-то страшно горбатилась. И всё это лишь бы не отпустить от себя дочь, и не остаться одной? «Впрочем, – мысленно одёрнул себя Дима, – это не твоё пёсье дело».

Он только сказал, что намерен перед завтраком немного побегать.

– М-м-м, – разочарованно протянула Соня. – Остынет же.

Когда девушка забегала к нему в комнату с одеждой, Дима как-то не обратил внимание, что сегодня на ней надеты не «рабочие» платья. Но и не парадно-выходные. Просто всё чистенько, выглажено и пригоже. Кроме того, она рассталась с платком и заплела волосы в какую-то хитрую косу. Ничего сногсшибательного, но и ничего отталкивающего.

– Не страшно, я холодное даже больше люблю.

На лице Сони промелькнула тень досады, она на секунду нахмурилась и одними губами сказала что-то самой себе.

Дима решил сделать вид, что не заметил этого, и обратился к Сониной матушке:

– Вы говорили, кто-то плакал ночью?

– Да, а ты тоже слышал, Димочка?

Однажды, Макаров снимал комнату у семидесятилетней старушки, которая произносила «Димочку» с точно такой же интонацией. Тогда это слышалось нормально, но сейчас его перетряхнуло внутри, настолько «Димочка» прозвучало, как «внучёк».

– Нет, я крепко сплю.

– Ох! – по-стариковски вздохнула женщина. – Хорошо тебе! А я уже которую ночь из-за этого плача не высыпаюсь. Хожу – голова как ватная.

Соломахин говорил, что деревенские жалуются на стенания девушки Зубарева. Макарову захотелось развить тему:

– А что, это ещё и не в первый раз?

– Ага, Аринка треклятая не наревётся никак!

– Не Аринка, а Алинка, – поправила Соня.

– Да мне как будто разница есть. Хоть Аринка, хоть Альбинка! Лишь бы угомонилась уже.

– Алина, – ещё раз напомнила девушка. – Ну что ты так о ней? У неё горе.

– Это та, которая ребёнка мёртвого родила?

– А ты и об этом уже в курсе?

Дима призадумавшись кивнул:

– Участковый сказал. Зубарева Петра Васильевича невеста?

– Да какая там невеста, – плюнула Сонина матушка. – Шалава залетела от женатика. И поделом ей!

– Ну, мама! Чего ты сплетни собираешь?! Ты его жену-то и в глаза ни раз не видела!

– А её и не надо видеть, чтобы знать, чо она есть. Деток ж он не сам себе родил: Витьку и Митьку, царстве ему небесное!

– Ну может они давно уж развелись, а с Алиной у них любовь.

– Видела я эту любовь! – ворчала женщина. – Сиськи с жопой поотрастят – вот и вся любовь. Разлучница твоя Аринка, по ней сразу-то видать.

– А чего это она «моя»?

Макаров совершенно не к месту решил справиться о сроках всех несчастий. Для начала: как давно Алина плачет по ночам?

– Да уж в том и дело, что не два дня! – проворчала Сонина матушка, пока её дочь задумалась над ответом. – У нормальных у людей уже б давно и слёзы высохли! Горе оно, может, и горе, какого никому не пожелаешь. Да так и надо ей разлучнице! – наперекор себе же продолжила она. – Пора бы уж перестать людям спать мешать, и за голову браться. А так и до седин проплакать можно!

Соня принялась успокаивать мать, пока та не разошлась, но видно было что уже поздно:

– И далось ей, главное, вот именно по ночам! Иди днём да реви сколько влезет. Нет. Она вот именно ночью, когда всем спать нужно! Подлюка какая!

– Мама!!!

– Да что «мама»?! Подлюка – она и во всём подлюка!

И снова встревая, Макаров уточнил, когда именно утонул мальчишка. Услышав ответ, он внутри даже немного разочаровался – что-то не то по срокам получается. Он нутром чуял: несчастья связаны. Но слишком много времени их разделяло, чтобы можно было эту связь с уверенностью утверждать.

Выходит, сперва Алина родила мертвого ребёнка и принялась плакать по ночам. Затем, если верить Соломахину, через несколько дней ушла из дому, но сама теперь прячется у кого-то из местных, потому что ночами всё ещё слышны её плачи. И ещё через несколько дней утонул мальчик, а плачи не прекращаются.

Если б всё случилось подряд, почти одновременно, без пауз, Дима бы уже чистил своё ружьё. А так – может быть, дело вовсе не в Скверне. Настораживают, конечно, ночные рыдания. Но местные могут и ерунды наговорить, а там в итоге окажется, что ветер в каком-нибудь водостоке ночью завывает, или ещё чего в том же духе.

Раскланявшись с хозяйками, Дима всё-таки вышел на пробежку. Утро раннее, но народ потихоньку уже просыпался и выдворялся из домов по своим делам. Макаров даже успел встретить нескольких теперешних знакомцев: мужиков из гаража Григорича, Кузьмича. Пожал руку Соломахину, виновато отклонив предложение раскурить по сигаретке. Выбрался на восточную улицу, выходящую в сторону леска. Прошёл мимо вчерашней собаки, которая всё так же лениво валялась в траве подле дороги, будто за ночь ничего у неё не изменилось.

Наконец, добравшись до края деревни Дима сверился с часами на левой руке. Местность ему незнакома, поэтому бегать «на расстояние» невозможно, и он побежал «на время».

Запомнив положение стрелок, Макаров с места сорвался вперёд, точно маститый скакун по револьверному выстрелу. Деревья зарябили по бокам, образуя призрачный тоннель. Дорога не петляла, её и не существовало до Димы. Но теперь как будто сам лес расступился перед ним.

Сначала он бежал, держа спину ровно. Но постепенно набирая скорость, наклонялся вперёд, скручиваясь, становясь более обтекаемым.

Макаров только на словах вышел на пробежку. В действительности, пробежка обернулась его личной погоней.

Он нёсся через лес, врезаясь в него ножом, перепрыгивая кое-где обрушенные стволы деревьев или ухабы. Не теряя темпа, а как будто только ускоряясь с каждым препятствием.

Кислородное голодание ему не знакомо. В мозгу пульсировала лишь одна идея: догнать!

С крон деревьев иволга то посылала вниз мелодичные звуки флейты, то кричала драной кошкой. Но Дима не слушал. Собственное дыхание и кровь в ушах отбивали ему ритм.

Часы отрезали двадцать минут тренировки. На полном ходу Макаров затормозил, припав к земле, как при челночном беге, развернулся и помчал назад, в Тихозёрку.

Догнать!

И он бежал, чуть не взлетая в воздух. Стремясь завершить свою погоню. Настигнуть деда. Настигнуть отца. Настигнуть самого себя.

Догнать… И, может быть, когда-нибудь перегнать.

В боку не кололо, дыхание оставалось в норме, мышцы не горели, а лишь приятно прогревали тело.

Дима хорошо знал свои силы, хорошо знал выбранный темп, и темп этот во истину мог внушить уважение случайному наблюдателю.

Показались первые деревенские дома. Часы объявили сорок минут бега. Птичье пенье осталось где-то далеко позади, в глубине леса.

Макаров, проделав несколько инерциальных скачков, остановился, сделал пару, другую отрывистых вдохов, пока дыхание восстановилось, и улыбнулся сам себе внутренней улыбкой.

Охотник силён. Действительно.

Утренняя заспанность – ложный звоночек.

Внезапно он понял, что чувствует на себе посторонний взгляд.

Финская сова слышит мышь, имевшую глупость высунуться из норы.

Макаров повернулся.

Он увидел молодую совсем девушку, если не девочку. Одинокую. Вокруг никого. Судя по лицу, не сегодня-вчера восемнадцать исполнилось.

Статная.

Девушка стояла подле дерева, положив одну руку на ствол, и глядела на Макарова из-подо лба, большими тёмными глазами, в которых отчётливо читалась нотка опаски, отчего-то естественно гармонирующая с наикрасивейшим русским сарафаном коричневого цвета, какие теперь надевают в основном только на концертах народного творчества. Голова девушки оставалась непокрытой, и чёрные волосы, по-детски заплетённые в две длинные косички, ниспадали на белую блузку, превращаясь в своеобразный аксессуар для привлечения внимания к объёмной груди.

Утро. Прохлада.

Они стояли и смотрели друг на друга в полном молчании несколько секунд.

Девушка совсем съёжилась. Дима даже не дышал. Бывает так увидишь на улице кошку, которую хочется погладить по спине, но понимаешь, что она тебе не доверяет. То же странное чувство возникло теперь у него в груди.

Нужно что-то сказать?

Макаров осторожно приподнял одну ладонь, мол: «Привет». Девчонка вздрогнула и шмыгнула за дерево.

– Димка, ты что ль?

Макаров повернулся на голос – мимо проходил один из знакомцев по гаражу Григорича – и быстро перевёл глаза обратно к девушке. Исчезла. Ствол был не настолько широким, чтобы совсем за ним скрыться, значит убежала.

Дима выдохнул:

– А что, не узнал?

– Почему не узнал? Узнал.

Через пару слов стало ясно: мужичок остановился не для чего, а просто языком почесать. Сказал Диме, что вероятно послезавтра или послепослезавтра привезут коммутатор.

– Ты как? Нормально устроился?

– Жаловаться не на что.

– Ну бывай!

Дима откланялся и побрёл мимо совсем уже ожившей деревни, гуляющих коз, бегающей ребятни и измождённой от скуки собаки.

Животное проводило Макарова взглядом, полным скорби и, кажется, надежды на нечто.

«Я – есть ленность».

«Я – есть бессилие».

Дима отправился прямиком на постоялый двор, где его дожидался остывающий завтрак.

После еды, остаток утра он провёл в Сонином сарае, перебирая хранящийся там хлам, в поисках хорошего материала для ножек к указателю. Макаров помнил, что не довёл работу до ума, и хотел максимально угодить хозяйке, раз уж ему, возможно, придётся ждать коммутатор лишние пару дней.

Он надеялся найти какую-нибудь ненужную металлическую трубу, которую можно было бы надеть на ножки, укрепив их тем самым, но ничего такого не обнаружил. Похоже, всё-таки придётся мастерить новые, но хороших, крепких деревянных брусков, которые бы на это сгодились, в сарае тоже не хранилось.

– Ты что тут делаешь?

Он заранее услышал, как Соня подходила к сараю, но не повернулся к ней, пока она с ним не заговорила.

– Да вот… Смотрю, из чего бы можно было новые ножки твоему указателю сварганить.

– Так ведь, дело сделано, – удивилась Соня.

Дима неопределённо повёл рукой:

– Ты же помнишь, что я сказал про свою работу? Стенд стоит до первого ветра.

– Оставь. Григорич с мужиками сделают, зря я им что ли пузырь ставила?

– Они уже раз сделали…

Девушка едва заметно улыбнулась.

– Да брось, говорю же. Сегодня, кстати, Митины похороны. Мы с мамой собираемся пойти, а ты?

– А это будет уместно?

Девушка ответила, что не видит в том ничего плохого. Но, честно признаться, от её ответа не многое зависело: Макаров привык совершать неуместные поступки и затевать неудобные разговоры. Не сказать, что он получал от этого какое-то удовольствие, но «профессия» часто обязывала. Он спросил просто для такта.

До назначенного часа ещё оставалась уйма времени. Дима выспросил у Сони ненадолго телефон, проверить не ответил ли ему на сообщение его школьный товарищ – ответил.

Кроме приветствий и общих дружеских вопросов, в ответном сообщении говорилось следующее: «Насчёт чудовища даже не знаю. Топящие духи не могут себе позволить выбирать жертв: слишком большая роскошь. Им приходится нападать на всех, кто оказывается вблизи их водоёма, иначе они рискуют вовсе остаться ни с чем. И в принципе на ум никого, кроме келпи или плакальщицы не приходит. Но плакальщица убивает детей самыми разными способами. Правда, действительно, отдаёт предпочтение утоплению, если недалеко есть вода. Так что, я бы скорее остановился на келпи, но тоже не сказал бы, что дети – это прямо его профиль. Просто они чаще на него ведутся: какой же маленький ребёнок устоит перед красивым пони? Но если взрослый клюнет – келпи и его утащит, не побрезгует. К тому же, он, как и плакальщица, не всегда именно топит, может и просто разорвать. В общем, вопрос не тривиальный».

Плакальщица, ну конечно! Дима чуть не шлёпнул себя по лбу. И как он сам не догадался?!

Вот келпи и у него в голове вертелся, но Дима быстро отмёл водяного оборотня. Келпи – скверник с липкой шкурой, который часто принимает обличие лошади, провоцирует жертву забраться к себе на спину, а после сигает в воду. Но вряд ли он смог бы вытащить спящего ребёнка из постели ночью. А если б и смог, тогда бы мальчика уже не выловили: тело бы оставалось в воде до тех пор, пока не превратится в скелет.

Но про плакальщицу без подсказки Дима почему-то не вспомнил. Хотя она идеально подходила под ситуацию.

Макаров бегло набросал ответы на Сенины вопросы о себе, поблагодарил за помощь, вернул телефон владелице и попытался вспомнить всё, что ему было известно, о плакальщицах.

Ими становятся обманутые женщины, соблазнённые (или иногда изнасилованные) при жизни и опозоренные в последствии. Если такая женщина не выдерживает давления окружения, у неё может поехать крыша, в результате чего она убивает сначала собственных детей, рождённых от мужчины, обманувшего и обесчестившего её, а затем, осознав весь ужас своего поступка, саму себя: плачущая женщина проходит по улицам своего города (или деревни), а затем исчезает в озере (или реке).

Диме припомнились слова участкового Соломахина о неудавшихся родах любовницы Зубарева: «Девка чуть умом не тронулась: по улицам носилась, волосы на голове рвала! Там орала, там орала, не дай божé!» Звучит, как типичная инициация плакальщицы. Несчастная Алина вполне могла не «утопать в Ореховку», как объявил Зубарев, а утопиться в «Тихом озере». Если всё было так, девушка имела все шансы вернуться в виде мстительного призрака. Но это бы означало, что она вовсе не рожала мёртвого ребёнка, а убила его собственными руками. В таком случае правду знают только присутствовавшие на родах Зубарев и ветеринар Рогов, с которыми Дима ещё не успел познакомиться лично.

Предстояло провести «допрос», чтобы окончательно убедиться с каким чудовищем он имеет дело, но Диме версия с плакальщицей начинала нравиться всё больше и больше. По крайней мере она многое объясняла. Например, беспрерывные рыдания каждую ночь являются одной из характерных черт плакальщицы. У нормальных людей, как верно отметила Сонина мама, слёзы высыхают быстрее, но призрак подразумевает трагедию, обречённую повторяться снова и снова. Кроме того, теперь ясно, кто вытащил Митьку из кровати и поволок на озеро, не дав ребёнку даже обуться. Плакальщицы одержимы идеей фикс отыскать своих чад, дабы выпросить прощения за преступление, но в безумии совершенно не способны отличить их от прочих детей, попадающих под руку. А когда бестия, наконец, понимает, что ребёнок вовсе не её, ей овладевает гнев, и она убивает жертву. Способы убийства могут быть самыми разными, но как справедливо указал Сеня в своём сообщении, утопление у плакальщиц в приоритете.

Метод борьбы с ними, насколько знал Дима, не отличается от уничтожения других приведений: необходимо воткнуть сквернице иголку сзади в шею, а дальше действовать по обстоятельствам.

С разными призраками бывает по-разному, как именно нужно поступать с плакальщицей, Макаров точно не уверен, но вариантов не много. Некоторым призракам уже воткнутой иглы хватит, и они навсегда развеиваются. Других берёт «паралич», после которого их придётся дополнительно изгонять «вручную». В самых запущенных случаях приведение под действием иглы воплощается, и его предстоит умертвить во второй раз, как любого другого противника из плоти и крови.

Но большого значения всё это не имеет, так как Дима готов к любому раскладу. На самом деле, самое сложное – именно воткнуть плакальщице иглу в шею. Тут на помощь охотнику приходит соль: если рассыпать её, призрак не сможет пересечь черту. Стало быть, Макарову предстоит узнать, где захоронен ребёнок Алины, и подготовить ей ловушку из соли, в которую она непременно угодит, когда придёт поплакать над его могилой. Дальше придётся помучиться с иглой, а после – дело в шляпе.

Окрылённый чувством приближающегося успеха, Дима украдкой проник на кухню постоялого двора – соли в Сониных резервах оставалось слишком мало, чтобы можно было использовать её на охоте. В принципе, Макаров мог бы купить несколько упаковок в местном ларьке на последние гроши, но жаба задавила.

Дима решил не забивать себе голову раньше времени и тихонечко обследовал дом в поисках подходящей иглы. К тому моменту, как он отыскал себе «оружие», подошёл час выдвигаться на похороны.

Общий сбор, естественно, был назначен у двора покойного. Несмотря на то, что Зубарев переехал в Тихозёрку совсем недавно, почтить память его сына собралась добрая половина деревни. Люди соблюдали траур насколько могли, но далеко не у всех в гардеробе нашлись подходящие чёрные наряды.

Дима с облегчением отметил, наличие лиц, пришедших, как и он сам, в чем попало, выделяться ему совсем не хотелось. Соня нарядилась в чёрное платье, по фасону напоминающее вечернее, но подобающей похоронам длины. Правда, у её платья были открытые плечи, но девушка исправила это накинув ажурную чёрную шаль, а голову повязала платком. Подобный наряд подобрала себе и её мама. В этом облике она окончательно разрушила свой обычный стариковский вид, и теперь только слепец или дочь не могли разглядеть её сохранившуюся свежесть и энергию.

Соломахин пришёл в форме. Кузьмич вовсе, в чём до сих пор шастал по деревне – благо не в белом.

Сам Пётр Васильевич, конечно, облачился в соответствующий приличиям чёрный костюм, и на второго сынишку надел подобный, что Зубаревых и выделило.

Макаров с интересом оглядел отца утопшего Митьки. Молодой мужчина, навскидку, тридцати пяти лет, с каменным, ничего не выражающим, гладковыбритым лицом. Дешёвые часы застёгивались кожаным коричневым ремешком на толстой, как дубина руке. Длины «подсевших» брючин не хватало, чтобы скрыть безупречные, без единой катышки, чёрные носки, скорее всего новые, купленные к случаю. А вот в туфлях, хоть и вычищенных до блеска, по сбитым носкам угадывался возраст. Пиджак сидел на хозяине кое-как: слишком тесен в плечах. А белоснежная рубашка, стираная и глаженая единственный раз с покупки, буквально кричала о своей новизне. Чёрный в серую косую полоску галстук тоже выглядел новым, но это, скорее, от того, что Пётр Васильевич не привык носить галстуки: он повязан был кое-как – в глаза бросался небольшой зазор между шеей Зубарева и галстучным узлом, который оставлять не принято.

Дима решил, что и этот галстук, и этот пиджак, и эти брюки надевались Петром Васильевичем прежде всего один раз, много-много лет назад: на собственную свадьбу.

Точно так же, как и отец, Витька – восьми-девятилетний мальчишка – был одет в строгий чёрный костюм с галстуком, из которого за год успел вырасти, потому что покупали ему костюм ещё на линейку в первый класс. Витьке было страшно неудобно в тесном пиджачке: он ворочался и уже несколько раз успел поправить свой галстук на детском ремешке, но не жаловался и держался прилично.

Дима из любопытства пробежался глазами по толпе в поисках чернявой девушки в сарафане, которую он встретил на выходе из леса, но она не пришла. Если б не длинные косички, Макаров решил бы, что встретил Алину: было у него такое странное наваждение. Но Соломахин сказал – любовница Зубарева стриженная, а значит тревожить участкового пока незачем.

К началу процессии ожидалась телега с лошадьми, которых ещё заранее обещался предоставить один из тихозёрцев. Наконец, он пришёл, но без лошадей и телеги. В довесок, обещалец пребывал в крайнем возмущении и сразу же начал возмущать спокойствие остальных. Его слова в основном адресовались Соломахину.

Дима хоть и старался оставаться в стороне от толпы, тут же весь обратился в слух.

Обещалец объяснил, почему не может предоставить лошадей: они, по его словам, «вусмерть загнанные и бока все в пене», при этом, целуя крест, он охотно клялся, что не только не нагружал их лишней работой, но и вообще накануне похорон не выводил из стойла. Самому ему ответ на загадочное вспенивание лошадиных боков виделся очень простым: кто-то пробрался ночью в конюшню, вывел кобыл и до утра на них катался. Более того, несмотря на абсурдность заявления, пострадавший немедленно потребовал к себе в конюшни Соломахина, чтобы тот приступил к поискам улик и нашёл хулиганов.

Поднялся базар.

Люди активно комментировали слова пострадавшего. Кто-то высказывал собственные глупые версии происхождения усталости лошадей, кто-то обвинял обещальца во вранье и даже алчности, дескать, в последний момент передумал помогать бесплатно. Иные просто старались его успокоить, напоминая, что похороны – хоть событие и траурное, а всё же торжественное и важное, и нужно взять себя в руки, дабы не превращать всё в балаган. Кто-то присоединился к версии пострадавшего и среди таких нашлись даже те, кто уже открыто обвинил известных тихозёрских подростков, потому как: «да это точно они» и «больше некому». Другие просто шутили над ситуацией, и всеми вокруг. Прочие призывали забыть на время о происшествии и решить, на чём, собственно, везти до кладбища гроб: вариантов было озвучено немало, кое-кто даже предлагал на руках нести, не смотря на даль.

Соломахин отчаянно отбивался от обещальца: «Раз лошадей вернули в стойла, состава преступления нет!»

Какая-то старуха, в отличие от Сониной мамы неподдельная, услышав последние слова участкового, немедленно обвинила его, а заодно и всю полицию, и власть вообще, в коррупции, бездействии и всех смертных грехах. И только Зубарев отмалчивался, даже отвернувшись, как будто ему было всё равно – что там с лошадьми, и кто поможет отправить его старшего сына в последний путь.

Макаров, воспользовавшись всеобщим замешательством, тайком прошмыгнул в один из соседних дворов, где увидел красивую клумбу с цветами, и сорвал четыре штучки. С хозяев не убудет.

Впрочем, скоро ситуация разрешилась, благо обещалец оказался не единственным, у кого в Тихозёрке есть свои лошади, о чём, наконец, все вспомнили.

Когда телегу подвезли, мужики вынесли из дома открытый гроб с Митькой, обложенным цветами, и погрузили его на телегу. Зубарев разместился в ней же со своим сыном и несколькими женщинами из толпы, среди которых затесалась и Сонина мама. Кто-то поехал на своих машинах, взяв нескольких попутчиков. Остальным предстояло идти пешком.

Процессия тронулась.

Дима шёл в самом её хвосте, утонувший в своих думах.

Первые несколько минут члены процессии соблюдали траурную тишину, позже загудели, шёпотом или вполголоса обсуждая с соседями разные темы.

Когда процессия проходила мимо улиц, где играли дети, те переставали бегать и некоторое время стояли на месте, провожая колонну взглядами и открытыми ртами.

Шествовали без оркестра и какой-либо музыки. Вместо тромбонов периодически с разных сторон мычали коровы.

Когда траурная колонна покинула Тихозёрку и вышла на дорогу, к Диме присоединилась Соня.

Молча шли недолго, девушка заговорила. Она призналась, что раньше никогда не участвовала в похоронах. Деревня наполнена стариками, они постоянно умирают, но Соня ещё никого не провожала в последний путь. Если б родственники… Но бабушка умерла, когда Соня была совсем маленькой, и на похороны её оставили дома. А дедушку она вообще не помнит – он уехал куда-то. Тоже очень давно.

Макаров ответил, что ничего особенного Соня не потеряла. В смысле похорон, а не дедушки. На похоронах ловить нечего, разве только ириски. Детям там раздают много ирисок. Сам же Дима на подобных мероприятиях был частым гостем, но в основном – в роли наблюдателя.

– Почему? Тебе ведь не может нравится смотреть, как люди страдают?

Соня выжидающе посмотрела ему в глаза. Дима легонько фыркнул в ответ и отрицательно покачал головой.

«Страдай!»

Коротко стриженный светловолосый паренёк с кожей, загоревшей до цвета молочного шоколада, прижимает руку к животу и загибается.

– Тебе ведь не может нравится смотреть, как люди страдают? – спрашивает Соня.

Дима, идущий в похоронной процессии, отрицательно качает головой.

Дима двенадцати лет почему-то выкрикивает это слово.

«Страдай!»

«Дима, хватит!»

«Страдай!»

Перепуганный паренёк валится на бок в пыль. Он торопится распластаться по земле, потому что лежачих не бьют. Одной рукой прижимает спрятавшийся под лёгкие желудок, другую вскидывает, надеясь отгородиться от обидчика.

«Дима, с него достаточно!»

– Что? Конечно, нет, – отмахивается Макаров от Сони. – Просто так получается.

Конечно, нет. Ему не нравится смотреть, как люди страдают.

Конечно, нет. С него недостаточно.

Дима хватает паренька за плечи и рывком заставляет встать на ноги, чтобы ударить ещё раз.

«Я хочу видеть, как ты страдаешь, мразь!»

«Дима, давай уйдём отсюда», – просит его щуплый школьный друг Сеня.

«Давай уйдём отсюда, не бей его больше», – просит его щуплый школьный друг Сеня, и у него отекает щека. Его рубашка порвана.

«Не бей его больше», – просит его друг, которого девять или одиннадцать минут назад мутузили трое. Потому что он не дал им списать, или назвал их дебилами, и они выловили его «грядкой» после занятий. Или, может, за что-то ещё. Как будто таким придуркам бывает важна причина.

Ни черта она не важна. Им плевать кто и что сделал или сказал, им нужен только повод кого-нибудь поколотить. Дима знал это, потому что он такой же. Дима знал это, потому что он заступался за своего лучшего друга вовсе не затем, чтобы защитить. Нет, конечно, и за этим тоже, но это вторично.

Один из обидчиков валяется на земле, корчится от страха и боли.

Двое других сбежали, но Дима найдёт и их. Позже. Никому не скрыться. Они посмели поднять руку на его друга. Отличнейший повод. Благородный…

– Просто так получается, – отвечает Макаров, идущий в похоронной процессии.

Диме ни разу не довелось подраться в школьные годы. Он так хотел, но ни разу не вышло. Драться совсем не тоже самое, что избивать.

Путь до кладбища долгий.

Макаров сменил тему. Вопросом он спровоцировал девушку вести беседу самостоятельно. Это было не сложно: Соне хотелось выговориться. Дима не слушал. Он смотрел на раскинутые до горизонта поля.

Он представил себе, как идёт по этой дороге ночью: при нём игла и мешок с солью. Он попытался представить ночной холод…

Тут Соня о чём-то спросила, и Макарову пришлось отвлечься на неё.

– А?.. Извини, я задумался.

– А я и вижу, – улыбнулась девушка. – Я спросила: как думаешь, сколько отсюда идти до горизонта?

– До горизонта? – Дима вновь задумчиво посмотрел на поля. – Всегда.

Соня хрюкнула, и быстро втянула голову в плечи, потому что в траурной колонне смеяться нельзя.

Она некоторое время шла, глядя себе под ноги.

– Вместо цветов бросают ёлочные ветки, – немного погодя, задумчиво шепнула девушка и пихнула Макарова в бок, чтобы он тоже посмотрел.

На самом деле люди, идущие в голове процессии, кроме еловых лапок бросали на землю и хризантемы, и гвоздички. Но еловых лапок и вправду валялось на дороге гораздо больше, видимо, цветы всё-таки вещь не дешёвая, а ели в лесу пока не кончились.

– Это нормально, – пояснил Дима. – Цветы и ель несут разную функцию. Ель нужна всегда, а цветы только если покойник умер от какой-то болезни.

– Да? – на лице Сони возникла искренняя заинтересованность. – А я наоборот думала, что цветы всегда должны быть… А Митя же ничем не болел?

Дима пожал плечами:

– Люди воспроизводят ритуалы «просто потому что». Мало кто осознаёт смысл, который в них вкладывается.

– Ну да, – задумчиво протянула Соня. – А ты знаешь? Расскажи?

И Дима рассказал, что цветы, согласно поверьям, должны впитать в себя хворь, убившую покойного, дабы она не грозила никому из живых. Из-за чего тем, кто не участвует в процессии, нельзя брать эти цветы в руки или наступать на них, чтобы не заболеть.

А еловые лапки образуют перед покойным «чистую» дорогу, по которой он отправляется в иной мир. Ведь ель – символ чистоты, дерево, которого боится всякий злой колдун или ведьма. После похорон все еловые лапки следует собрать и сжечь, чтобы уничтожить тропу, без которой мертвец не сможет вернуться назад. Цветы, кстати, также надлежит сжечь, дабы навсегда избавиться от впитанной ими болезни.

– Так интересно, – отозвалась Соня.

– Но это всё ерунда, – продолжил Дима. – Есть, например, ещё одна версия поверий, по которой ель нужна, просто чтобы усыпать дорогу иголками. Покойника кладут в гроб в бутафорской обуви с некачественной подошвой. Из-за чего ему будет больно возвращаться по иглам.

– Ого.

– Да. И в этом варианте лапки уже нельзя убирать и сжигать. Вот такой вот конфликт версий.

Соня шла, глядя перед собой, и затем вдруг заглянула в лицо Макарову:

– Ты хорошо рассказываешь. Я бы почитала твою книгу.

Дима отвёл взгляд к полям:

– Если не заброшу, пришлю копию.

– Не забрасывай, – озабоченно отозвалась девушка. – Не зря же ты столько разных вещей узнал.

Макаров только пожал плечами.

– А расскажи ещё что-нибудь?

– Хм… – Дима снова посмотрел на Соню. – Есть, например, ещё вот такое правило: у покойника должны быть плотно закрыты глаза.

– Чтобы не запомнил дорогу назад?

– Быстро смекаешь. Может, взять тебя в соавторы?

– Может быть, – она хитро сверкнула глазами. – А зачем покойнику возвращаться?

– Хороший вопрос…

Путь до кладбища был долгим. Но и он не мог длиться вечно.

Когда похоронная процессия, наконец, добралась до места, оказалось, что кто-то из «уехавших вперёд», привёз на автомобиле священника из Ореховки, так как своего в Тихозёрке не имелось.

Дима выжидал в стороне, пока будут соблюдены все обряды, сосредоточившись, как часовой, осматривал ряды могил снова, и снова, и снова. Он знал, что призрак не появится днём. Но он и не рассчитывал на это. Он старался запомнить, как выглядит кладбище. Как стоят могилы.

Соня тихонько встала рядом, и наблюдала, за установленным на две табуретки гробом, пока из него убирали живые цветы.

Где-то неподалёку чирикал зяблик. Короткие высокие звуки ритмом напоминали сигнализацию.

Подошёл маленький Витя Зубарев и вручил Соне с Димой по носовому платку. Дима принял молча, девушка растеряно кивнула и вполголоса поблагодарила. Витя пошёл раздавать платки дальше. Неподалёку этим же занимался его отец.

– Это зачем? – тихо спросила Соня.

– Слёзы вытирать, – пояснил Макаров. – Только обычно платки раздают в конце… Не важно.

Священник начал читать молитву. Его умиротворяющий голос звучал по-своему мелодично.

Остальные замолчали. Даже зяблик сделался тише, или, может быть, его просто стало хуже слышно.

Дима воспользовался моментом: закрыл глаза и снова попытался представить, как идёт на это кладбище ночью. Старался вспомнить дорогу от самой Тихозёрки. Вспомнить, как она поворачивает. Какие кочки встречаются.

Небо заполнилось размеренным голосом священника. Охотник не разбирал слов, он только слышал плавный ритм то ускоряющейся, то замедляющейся молитвы, и «смотрел» на ночные поля.

В левой руке он «нёс» мешок соли. Дима представил себе его вес. Ощутил рукой. Иглу, чтобы не потерялась, он вдел в свёрнутую на груди ткань футболки.

Он представил себе холодный ночной воздух. Будет зябко, значит он наденет отцовскую куртку. Надел. Представил, как она сидит на плечах. Почувствовал кожей.

Вот Макаров входит на кладбище. На это кладбище. Голос священника звучит сильнее. Кругом никого. Одни надгробные камни. Среди них охотник замечает фигуру. Плакальщица. Как она выглядит?

Дима не знает. Дима пытается придумать. Как-то давно ему доводилось уже встречать призрака. Плакальщица тоже призрак. Может быть, они все немножко похожи?

В спокойном состоянии призраки выглядят как люди. Не ходят в клубах тумана, не кажутся бледными, не просвечиваются. Но они могут очень быстро измениться, когда подступит эмоциональная волна. И в возбуждённом состоянии каждый проявляет свою индивидуальность.

Дима представил себе Алину невысокой, узкой в плечах девушкой с опухшими от слёз глазами. Короткие волосы на поникшей голове собрались клочками, потому что она давно их не мыла и не причёсывала. Её тонкие пальцы сцепились в замок, и она ломала руки.

Она его не видела. Дима знал, что западню из соли нужно было готовить заранее, но он уже представил себе всё так. Алина не видела его, а значит у него ещё оставалось время. Он мог бы осторожно обойти её, рассыпав соль кругом.

Охотник опускает глаза, накреняет мешок и видит, что соль сыпется белая. Значит он её не готовил. Обыкновенная соль призрака не удержит.

Дима никогда не был особенно силён в визуализациях, и теперь всё, как обычно, начинало разваливаться.

Он снова взглянул на Алину.

Что на ней надето?

Почему-то в голове всплыл сарафан. Теперь она точь-в-точь, как та девушка, которую Дима встретил утром, только волосы сострижены и взъерошены, как перья у замёрзшего воробья.

Макаров сквозь визуализацию слышит, как меняется интонация священника. Молитва клонится к завершению.

Алина заметила его. Её кожа мгновенно побледнела. Так сильно, что видно чёрные кровяные сосуды вокруг глаз.

Дима роняет мешок на землю, и быстрым движением руки вынимает иглу.

Плакальщица бросается на него. Молниеносно. Но Дима быстрее – вольт – он уже у неё за спиной. Игла вонзается меж шейных позвонков.

Плакальщица падает на колени. Плакальщица обездвижена. Дима наклоняется… В лицо ему когти. Когти и уродливая, лишённая губ улыбка хаштару…

Макаров выпрыгивает из фантазии, открывает глаза и вновь оказывается на похоронах.

Он бегло пробежал ладонью по лицу, чтобы снять дурное чувство, оставшееся после медитации. Отец говорил: представлять себе свой успех перед охотой – отличная практика; но у Димы никогда не выходит.

Этот грёбаный хаштару везде. Стоит на минутку забыться, и он уже проникает в мысли.

Тем временем перед гробом образовалась небольшая очередь из желающих проститься с Митей. Первыми, конечно, оказались отец с сыном. Витька просто стоял и смотрел на белое лицо брата. Отсюда не было слышно, говорил ли он что-нибудь. Пётр Васильевич низко наклонился и поцеловал Митьку в венчик на лбу. Затем Зубаревы уступили право проститься другим деревенским.

Сам Дима с места не тронулся. Соня осталась стоять рядом.

Макаров снова окинул взглядом кладбище и обратил внимание на Соломахина. Участковый, как и он сам, держался в стороне от общего траура и посматривал вокруг.

«Следов взлома нет, значит, мальчик сам ушёл», – такой вывод озвучил Диме капитан Соломахин во время их короткого знакомства. Но Макаров редко встречал людей, которые говорят тоже, что и думают. Может быть, участковый не так прост, каким кажется на первый взгляд. Если следов взлома нет – значит ребёнка мог унести кто-то из своих, это самый простой вывод. По статистике, в России на пятьдесят уголовных дел по факту убийства детей, двенадцать погибших окажутся детьми до года, а четырнадцать будут убиты собственными родителями. Без доказательств, конечно, статистикой размахивать не стоит.

Макаров и Соломахин случайно встретились глазами. Участковый кивнул, охотник ответил тем же.

Если в Тихозёрке всё-таки не окажется чудовища, то это уже не Диминого ума дело. Однако, всё-таки приятно думать, что вина убийцы будет доказана. А убийство здесь на лицо, как не крути. Ну не мог мальчишка уйти за четыре километра на озеро ночью босиком, не одевшись, и не запрыгнув на велосипед.

– Слушай, – шепнул Дима, наклонившись к Сониному уху, – у Алины длинные волосы были?

– Нет. Совсем коротенькие, – девушка жестом показала на себе. – А что?

– Да так, просто… Соломахин просил сказать ему, если я вдруг её увижу.

– Почему тебя?

– Не знаю. Может потому, что я всё равно всюду нос сую со своей книгой.

– Смотри, чтоб нос не оторвали.

И она легонько ткнула его пальцем в бок.

Раздался громкий тяжёлый удар – Соня вздрогнула – за ним ещё один такой же громкий, и ещё. Крышку гроба заколачивали огромными гвоздями. БАХ! БАХ! БАХ! Шепотки стихли. Птички испугались и перелетели на дальние деревья.

Каждый удар эхом отзывался в голове. На короткое мгновение, мир словно опустел. Всё вокруг будто стало тише тихого. И только тяжёлые удары молотка разрывали воздух. БАХ! БАХ! БАХ!

Каждый удар будто по сердцу.

Люди словно только теперь до конца осознали – ребёнок умер. Лица стали мрачнее. Соня съёжилась, вцепилась Диме в руку и отпустила, только когда удары прекратились.

Четверо мужиков просунули под заколоченный гроб два длинных вафельных полотенца, подняли на них гроб с табуреток и медленно опустили в могилу. Зубарев стоял в стороне и наблюдал, прижимая к себе маленького Витьку.

– А почему Митин папа не помогает? – осторожно шепнула Соня. – Разве он не должен?

– Нет, ему нельзя, – объяснил Макаров. – Гроб опускают те, кто выкопал могилу. И это всегда посторонние люди. Родственники в таком участвовать не должны. Раньше считалось, что мертвец может почуять родную кровь, и утянуть за собой.

– Ужас какой…

– Видишь, у них на руках по полотенчику навязано?

– Да. А зачем?

– Оберег. Когда гроб закопают, нужно чтобы кто-нибудь этим мужикам воды на руки полил: очиститься. Тогда они свои полотенца с рук отвяжут и ими утрутся, а затем домой заберут и будут пользоваться.

Тем временем мужики вытаскивали из могилы вафельные полотнища, на которых опускали гроб.

– А вот эти, большие полотенца нужно разорвать и сжечь, – комментировал Макаров. – Пойдём. Сейчас все будут бросать в могилу землю.

Дима с Соней стояли чуть ли не самыми последними в очереди. Макаров украдкой поглядывал на Зубарева, прокручивал в голове варианты, как бы так с ним заговорить.

Пётр Васильевич держался молодцом. Да и Витя тоже. Правда мальчишка, наверное, не до конца осознавал случившееся. Вообще похороны оказались на редкость скупыми на слёзы.

Дима наклонился, загрёб горсточку влажной чёрной земли и бросил вниз. Комки еле слышно отозвались о деревянную крышку.

Люди расступились. Мужики, что опускали гроб, взялись за лопаты. Остро зазвучали лотки, вонзаемые в накопанную землю.

Макаров отделился от Сони и наблюдал, как к Зубареву подходят разные люди, обменяться парой слов.

Вскоре на могиле уже образовался холмик. Дима опустил на него два цветка из четырёх, а после подгадал момент, когда возле Петра Васильевича не окажется других деревенских, подошёл к нему и тихо сказал:

– Мои соболезнования.

Тот ответил благодарным кивком.

– Я недавно у вас в деревне, проездом.

– Да, я про вас слышал.

Прозвучало несколько странно. Сам Дима не видел в своей персоне ничего интересного, чтобы можно было придумать стоящую сплетню и развлекать ей скорбящего отца.

Они немного постояли молча, глядя друг другу в лицо.

Тем временем мужики принялись устанавливать крест.

– Мне сказали, – подбирая слова, продолжил Макаров, – у вас недавно была ещё потеря. Эти цветы, – он поднял оставшиеся два цветочка, – я бы хотел, если не возражаете, отнести другому вашему ребёнку.

Пётр Васильевич некоторое время молчал, после, сообразив, что должен что-то ответить, выдал:

– Не возражаю.

Дима кивнул:

– Только я не знаю куда.

– Простите?

– Где захоронен другой ваш ребёнок?

Зубарев уставился на него. Маленький Витя боязливо жался к отцу, и смотрел на охотника снизу-вверх своими большими синими глазами. Через секунду у Макарова возникло нехорошее чувство, будто Пётр Васильевич пытается прочитать его мысли.

– Дело в том, что… – голос раздался с боку.

Дима обернулся – говорил молодой человек, ещё не разменявший третьего десятка. До сих пор Макаров ни разу не встречал его.

– …что тот ребёнок, увы, не был крещён, – продолжил молодой человек. – Он похоронен не на святой земле.

Дима и сам это понимал, но ему нужно было точно знать, где расставлять соляную ловушку на плакальщицу.

– А вы?..

– Прошу прощения, Рогов Артём, – представился молодой человек.

Так вот, значит, тот самый ветеринар, которого упоминал Соломахин.

– Макаров Дмитрий, – охотник протянул Рогову руку. – Можно Дима.

И после повернулся к Зубареву, повторив для него последние слова, так же обменявшись с ним рукопожатием.

– Так где всё-таки оставить цветы?

– Не утруждайтесь, – вежливо ответил Зубарев, хотя два скромных украденных Димой цветка едва ли можно было назвать трудом или щедрым даром.

– Да мне нетрудно.

После возникшей небольшой паузы Пётр Васильевич сделал вид, что ему надо проверить, как встал крест, и поспешил удалиться, утянув вместе с собой за руку маленького сынишку.

Макаров вопросительно посмотрел на Рогова, но тот тоже ретировался.

После недолгих размышлений Дима подошёл к могиле Мити и опустил там оставшуюся пару цветов.

Соню отвлекла какая-то женщина, поэтому Макаров в одиночестве вышел за ворота кладбища, раскурил сигарету и наблюдал оттуда, как процессия потихоньку собиралась возвращаться в деревню.

## V: Слушай песню мёртвых птиц

Когда все, наконец, добрались до Тихозёрки, народ уже с ног валился, и с радостью набивался в дом Зубарева, к столу, чтобы отдохнуть и наполнить животы, помянув заодно умершего мальчишку добрым словом, дабы ему «там» легко было.

Пётр Васильевич стоял на крыльце, рядом с дверью подпёртой старым башмаком, и ждал, когда все войдут. Дима не особо рассчитывал на гостеприимность, особенно после неловкой беседы с Зубаревым, тем не менее направился внутрь вслед за остальными: на поминки приглашались все без исключений.

Дима замыкал вереницу гостей и вошёл в сени, не глядя на Петра Васильевича.

Оказавшись внутри, он сперва хотел осмотреть дом, но хозяин вошёл следом, закрыл входную дверь и подогнал его в спину словами: «Проходи-проходи, не стесняйся», указав рукой направление в гостевую.

Макаров лишь в общих чертах составил представление о жилище Зубарева: несколько арок вели в другие комнаты, которые могли служить кухней и спальней. Пара закрытых дверей располагалась напротив парадного входа – возможно, санузлы, либо чулан и совмещённый санузел, потому что уличного туалета, как успел отметить Дима, нигде на участке Петра Васильевича не было. Массивная лестница вела наверх, на мансарду – скорее всего, там стояли кровати Витьки и его покойного брата: дети любят устраивать себе спальни под самой крышей.

Оба зеркала, которые подвернулись взгляду Макарова, были завешены простынями, согласно примете. Зеркала, по суеверным представлениям, имеют связь с потусторонним миром, и мертвец, чья душа ещё не успела покинуть землю сразу после похорон, может через них отыскать дорогу назад и навредить живым.

Во всём доме, на первый взгляд, нельзя было отыскать ничего необычного, но мельком Макаров всё же заметил на стене, в комнате, принадлежащей, весьма вероятно, самому Зубареву, кабанью голову.

В конце концов Дима оказался в большой комнате для гостей, где уже стояло несколько сдвинутых столов: места хватало на всех.

Оказалось, он мог бы обойтись и без лишней наблюдательности, потому что примечательных охотничьих трофеев хватало и здесь. Тут были и две медвежьи головы, и лосиные рога, и чучело коршуна, расправившего крылья, и даже несколько волчьих шкур, растянутых вдоль стен. Вовсе не муляжи – настоящие. Макаров будто попал на выставку музея «живой» природы. И это только одна комната!

У Димы создалось впечатление, что в доме обязательно можно найти ещё несколько голов крупных животных, с десяток шкур и чучел. Наверняка, Зубарев оставлял себе только часть добычи, а огромную её долю продавал по случаю: охотники не редко так поступают. Значит, если только Пётр Васильевич сам не занимался скупкой чужих трофеев, ведомый необъяснимой жаждой коллекционировать, то он умудрился перебить столько крупного зверя, сколько иной охотник вовсе не встречал.

Остальные гости не обращали внимания на непривычный антураж дома. Или им давно было известно об охотничьих подвигах Петра Васильевича, или же эти люди в простоте мысли своей не привыкли удивляться ничему, даже самым необычным вещам. Как же тогда они могли насторожиться тому, что мальчишка убежал на озеро ночью босиком? Как могли поразиться нескончаемым ночным плачам его мачехи? Или удивиться её невероятной энергии на первое же утро после родов (если только Соломахин не сильно преувеличил)?.. Ведь даже чучело огромного коршуна в гостиной воспринималось ими, как нечто обыденное, словно у каждого из них дома стоит по точно такому же чучелу. Да объяви Пётр Васильевич Макарову заранее, что увлекается охотой, Дима всё равно сделал бы круглые глаза при виде такого количества «сокровищ», а прочим хоть бы как.

Однако не на всех лицах сохранялись каменные выражения. Некоторое время Соня с искренним, почти детским изумлением смотрела то на одну, то на вторую медвежью головы. Правда, вслух об этом так ничего и не сказала.

К обилию мёртвых животных присовокуплялось похоронное настроение толпы, и в комнате сгустилась эманация смерти, подкреплённая, несмотря на распахнутые окна, ещё не выветрившимся сладковатым трупным запахом.

Митя пролежал здесь дольше положенного. Как объяснил Пётр Васильевич, ему пришлось потратить некоторое время на доказательства представителям духовенства, что его сын не сводил счёты с жизнью, а погиб по неосторожности. Впрочем, с утопленниками вечно так. Сложно добиться, чтобы их отпели и выделили место на кладбище. Но Зубарев всё равно выглядел оскорблённым. «Где они вообще видели одиннадцатилетних мальчиков-самоубийц?» – сокрушался он.

Несколько женщин, видимо из тех, кто готовил поминальные угощения, разносили тарелки с куриным бульоном.

– Чтобы дети сами себя губили, – берясь за ложку, вполголоса проговорил старик, сидевший напротив Кузьмича, – такого раньше не припомню… Сейчас, правда, по телевизору чего только не покажут: и вены режут, и с крыш бросаются. Но это неблагополучные ребятишки, наркоманы. – Он зачерпнул немного из тарелки, и чавкая прибавил: – И уже те, которые постарше. А чтобы маленькие такие совсем топились, такого не припомню. По-моему, так не бывает.

Услышав последние слова, Кузьмич заёрзал на месте.

– Да ладно вам, дед Саш, – успокаивающим голосом проговорила, сидящая рядом со стариком женщина. – Всё бывает, но…

– Да вода ночью в озере холодная, – заспорил старик. – Судорога ногу схватит и!..

Кузьмич вдруг решил прервать беседу:

– Не о том вы всё толкуете, – он первым подхватил со стола бутылку водочки и принялся разливать остальным. – Ну-с, помянем!

Помянули.

Мало-помалу народ начал отходить от утомительной дороги с кладбища, и снова оживился. Кто-то взял на себя ответственность лишний раз напомнить остальным, каким хорошим мальчишкой был Митька, другие взялись за ложки. Вилок и ножей на столе не было. Ими могут пораниться духи предков, пришедшие на помины.

Зашуршали перешёптывания, а периодически то с одной, то с другой стороны комнаты начали озвучиваться разные суеверия о загробной жизни усопших, и о том, как на эту жизнь влияют поминки. И всякий раз такие слова звучали, как тост.

Помянем! Помянули. Не чокаясь.

Водочка лилась по стаканам. Лица, поднимающих бокалы, неизменно принимали самые трагические выражения. Нельзя сказать, чтобы люди в полной мере переживали кончину Мити и пропускали её через себя, так же, как отец мальчика, но подлинность их печали тем не менее не вызывала сомнений. То – печаль, вызванная не смертью конкретного ребёнка, но мрачной и противоестественной необходимостью хоронить детей раньше родителей вообще.

Макаров, которого Пётр Васильевич зачем-то усадил подле себя, предпочитал пока не устраивать ни с кем бесед, и некоторое время выжидал момента, когда люди достаточно примут на грудь, чтобы говорить стало проще.

Один незнакомый ему молодой человек пристроился возле Сони и уже старался завлечь её какими-то перешёптываниями. Несколькими быстрыми взглядами девушка проверила, видит ли это Дима? Да, он видит.

Впрочем, его куда больше интересовала фигура ветеринара: только Рогов и Зубарев присутствовали на пресловутых родах Алины, и только они теперь знают, где захоронено её дитя. Макаров по-прежнему рассчитывал устроить там облаву плакальщице, хотя некоторые отголоски сомнений уже зазвучали в его голове, но он пока не успел их в полной мере осознать.

Справа от Рогова сидел участковый, по другую руку – какой-то незнакомый Диме мужчина, который объяснял Артёму про свою собаку. До слуха Макарова донеслись обрывки фраз:

– Найда еле живая, весь день только на дороге валяется.

– Я же уже её осматривал – здоровая.

– Она даже ест кое-как. Может проглядел чего?

– Не проглядел: животное всего-навсего утомляется.

– Где утомляется? Целыми днями ничего не делает и утомляется?!

– А что я могу сделать? Говорю – здорова ваша Найда. Витаминов собачьих купите. А если мне не доверяете, так везите в город. Там в лаборатории пусть анализы берут.

– Может, сам?..

– Чего?

– Анализы возьмёшь… Кровь там, мочу… Не знаю, что ещё надо.

– У меня оборудования нет. Лаборатория нужна.

Остальные тоже переговаривались, кто о чём.

Дима честно и терпеливо ждал первого хода от Петра Васильевича: не просто же так хозяин усадил его рядом с собой. Но мужчина молчал. Тем временем Макаров уже успел прикончить тарелку бульона. На вкус ни к чёрту: слишком жирный, да и с солью чего-то перемудрили.

Кстати, соль…

Макаров невольно отметил, что за окном уже понемногу темнеет, а он ещё не раздобыл необходимый для ловушки мешок соли, которую к тому же предстояло должным образом обработать, поэтому он не выдержал и начал сам:

– Внушительная у вас коллекция, – и Дима взглядом окинул гостевую.

– Да. Охота – моя страсть, – подтвердил Пётр Васильевич.

– Это трудно не заметить.

И тут словно дымка рассеялась, и остальные гости точно по волшебству обратили внимание на выставку охотничьих свершений Зубарева. Мужики из гаража Григорича принялись демонстрировать свои познания в озвученной области.

– Да есть ли вообще такой мужик, который, не эт-самое, не любит охоту-то? – голосом философа вопросил точно у неба сам Григорич, и продолжил ностальгическим тоном: – Сядешь с мужиками, по рюмочке, по бутылочке, и айда уток стрелять!

– Да оно как будто у тебя такой «охоты» в гараже каждый божий день не проходит, – заметила соседка Зубарева.

Завязался спор, состоящий, правда, из одних препираний. Мужчины пытались доказать, будто сокрыты в процессе охоты некие чары, а женщины твердили, что все оные чары в одном пьянстве и заключены, и видали они их – «чародеев».

– Да чо б вы понимали, бабы?! – сетовал Григорич. – Охота – она ж… Это такая штука! Она сплочает… Сплачивает! Там же совсем по-другому всё. Там все как один, и один как все! Ну скажи им, Петька.

– Может быть, – Зубарев пожал плечами. – Не знаю. Я как-то больше люблю один.

– Один?! – вскликнул Дима, и тут же немного отклонился от стола, пропуская женщину, убирающую тарелки с первым. – У вас тут на стене одних только волчьих шкур на небольшую стаю хватит! А на лося тоже в одиночку ходили?

Макаров прижал Петра Васильевича испытывающим взглядом в упор. Зубарев отвернулся к блинам, и молча переложил себе парочку.

Ответа не последовало.

– С вышки? – возник Григорич.

– Не-а. По-старинке, – как раз в этот момент на столе перед Пётром Васильевичем появилась тарелка со вторым. Лёгким кивком он поблагодарил женщину, которая разносила еду, зачерпнул ложкой огромную порцию картофельного пюре, прикусил блином и начал жевать. Пауза тянулась долго. Пётр Васильевич прожёвывал пищу тщательно. Мужики внимательно следили за ним, ждали, что он скажет. И он, наконец, сказал: – Из «засидки».

– С дерева, – догадался Григорич.

Зубарев медленно покачал головой. Зачерпнул вторую порцию пюре, поднёс к самому рту, остановился и ответил:

– С земли. С дерева не то. Азарта нет.

В одиночку. С земли. Наверное, ещё и с копьём вместо ружья…

Нахмурившись, Макаров заново осмотрел Зубарева подозрительным взглядом, и теперь руки последнего казались ему ещё толще, а не по размеру маленький пиджак, вовсе как будто стонал, разрываемый широченными плечами своего носителя.

– Был у меня в роте товарищ, – встрял вдруг Соломахин. – Тоже любитель в одного на зверьё пошастать. Только он всё больше по горам. Говорит, когда ты один – эт как вызов природе. Адреналин, собранность… Помощи, её же неоткуда ждать, и вот узнаёшь из чего ты сделан, так сказать, из дерьма или… Ну он, правда, был маститый в этом деле. Егойный дом, как у тебя, Петька, весь зверьём заставлен, плюнуть некуда. Он даж рысь убивал один на один. Без ружья, ножом. Ну эт он так говорил. Но я не припомню, чтоб за ним балабольство водилось.

– Рысь – серьёзный зверь, – деликатно подметил Макаров. – Но вот лось!.. Это же не оленьи рога – лосиные?

– Лосиные, – кратко подтвердил Зубарев.

– Ну эт, да, – кивнул участковый, бросив короткий взгляд на Макарова, и потянул руку к булочке. – Ну так то ж – ножом… Хотя да… Лось – такая падла, что хоть с ружья, хоть с пушки по нему пали – один хрен, того не стоит.

– Как там говорится? – продолжил Дима. – На медведя идёшь – стели постель, на лося – гроб сколачивай?

На сей раз Пётр Васильевич ответил на его буравящий взгляд. Несколько секунд они с Макаровым молча смотрели друг другу в глаза.

– Да, – тяжёлым, как камень голосом, произнёс Зубарев. – Так и говорится.

– А тут и медведи, и лось, – вдруг вставила соседка Григорича, одна из тех женщин, кто подавал на стол.

– Точно! – и Дима послал ей улыбку. – И медведь, и лось. И кабана я тут видел, у вас в спальне. Где ж вы их всех находите? – он снова повернулся к Петру Васильевичу.

Финская сова подаётся телом чуть вперёд, приподнимает «плечи», готовясь распахнуть крылья.

– Явно не при Ореховке, откуда вы приехали, и не в Тихозёрке, – продолжил Дима. – Тут диким зверям негде взяться. По крайней мере, не в таком количестве! Много путешествуете?

В глазах Зубарева читалась некоторая растерянность, и прежде, чем он нашёлся, что ответить, раздался звонкий голосок его сынка:

– Да! Мы с папой много переезжаем. С места на место постоянно. Не успеваю друзей заводить. А как вы догадались?

Вместо Макарова Вите ответил сам Пётр Васильевич:

– Путешественник путешественника видит издалека, – и немного погодя, прибавил: – Я слышал, Дима, что у тебя проблемы с деньгами.

Макаров покосился на Сонину матушку, та уткнулась лицом в тарелку, делая вид, что ничего вокруг не замечает.

– Я уже говорил с Григоричем на эту тему, – продолжил Зубарев. – И оплатил ремонт твоей машины.

Поднялись одобрительные возгласы. Тост за дружбу. «Треньк» бутылочного горла о бокалы.

Макаров удивлённо посмотрел на Григорича, тот энергично закивал.

Митьку надо помянуть. Разлили. Помянули. Не чокаясь.

– За автомобиль спасибо, конечно. Но с чего это вдруг?

– Время непростое, помогать нужно друг другу.

Какой Василич хороший мужик!

В наше время всё меньше людей вот так готовы постороннему помочь. «Треньк» стекла.

– Так что, Димка, – радостно вклинился сам Григорич. – Завтра привезём тебе коммутатор, на место приладим, и можешь ехать!

– На самом деле не стоило… – растеряно пробормотал Макаров Зубареву. – Вы же меня даже не знаете.

– Да там копейки, сам же в курсе, так что – не переживай! Любой может на твоём месте оказаться. Я сам в дороге постоянно, понимаю, как бывает случай дурацкий всё испортит. Не бери в голову!

Макаров молчал.

Разговор за столом уплыл в другое русло. Теперь тихозёрцам страшно интересно стало послушать, где Зубарев успел побывать и не тяжко ли постоянно возить с собой столько трофеев?

– Тяжело, – согласился Пётр Васильевич. – Особенно погружаться и разгружаться. Грузовичок собственный прикупил, ну вы видели, когда заезжал. Там, конечно, места хватает. Но таскать вот их, – он окинул рукой свою выставку, – туда-сюда, всё же утомляет, а ничего поделать не могу: как мне с памятью своих побед расстаться? Это же достояние. Правда, и им в дороге перепадает – у медведя одного зуб откололся, приклеил; с коршуна перья сыпятся, скоро лысый совсем будет. Каждый раз думаю, ну всё, теперь точно переезжать больше не стану.

Ненадолго Зубарев замолк:

– А теперь и правда, куда я уеду отсюда?.. Раз сын мой тут похоронен.

Поминки вернулись к тому, с чего начались. После небольшой паузы, залилась водочка, зазвучали тосты в Митькину честь.

– Двое, – мрачно напомнил Макаров.

– Не понял?

– Двое сыновей.

Некоторые гости не успели поставить опрокинутые рюмки на стол. И теперь такие «опаздуны», опускали руки медленней медленного, чтобы не привлечь к себе лишнего внимания бряканьем стекла и не разрушить повисшую вдруг тишину.

Зубарев смотрел на Диму так, словно пытался проникнуть в его суть.

Все взгляды устремились к ним.

– Точно, – ответил Пётр Васильевич. – Двое.

– Или то была дочь?

Можно было услышать, как кровь стучит в ушах.

Зубарев сидит неподвижно.

…

Зубарев сидит неподвижно.

Мускулы на челюстях Зубарева вздрагивают. Челюсти Зубарева вздрагивают.

Он собирается что-то сказать. Он уже готов. Кадык зашевелился – последний комок проглочен. Сейчас он ответит…

– С виду не скажешь, что лысеет, – резко сменил вектор беседы Макаров, указывая на коршуна.

Соня тяжело выдохнула. Кузьмич шмыгнул носом и подтянул к себе опустошённую наполовину миску с кутьёй.

Зубарев оторопел.

Зубарев проморгался. Он перевёл взгляд на коршуна. Остальные тоже заметили птицу. Словно открыли её для себя.

– Подкрашиваю.

– Я взгляну поближе, не возражаете?

Дима встал из-за стола и пробрался к высокому деревянному насесту, к которому и было прикреплено чучело.

На самом деле Макарова интересовало не оно, а фотографии, стоящие на серванте совсем рядом. Многие из них запечатлели женщину чуть моложе Петра Васильевича, лицом сильно напоминающую Витьку. Дима немного разочаровался: он надеялся отыскать изображение Алины, а не никому неизвестной жены Зубарева.

– А супруга уже в курсе? – беспардонно спросил Макаров.

Большинство оторвали взгляды от коршуна и принялись искать глазами предмет, который надоумил парня на такой вопрос.

– Не легко будет такое ей сообщить, – прокряхтел сидящий напротив Кузьмича старик.

Пётр Васильевич ещё пуще помрачнел.

– Мама утонула, – вдруг вставил Витька. – Как Митя.

Макаров опешил. Искренне.

За столом зашептались.

– Экая череда несчастий тебя преследует, – подивилась Сонина матушка. – К бабке сходи, чай сглазил кто-то.

Остальные подхватили. Кто припомнил, как его знакомцев так же проклинали родовыми проклятьями; кто бабок-колдуний, про каких слыхал, перечислять начал. Все гости сошлись в едином мнении – таких совпадений не бывает. Услышав последние слова, Кузьмич снова заёрзал на месте, а после объявил:

– Ну-с, помянем!

Макаров вернулся на своё место.

Разлили, накатили, помянули.

И ещё по одной.

Соня морщилась и уже воротила носом от рюмок.

– Надо, надо, Сонечка, надо, – убеждали остальные.

Кроме неё прочая толпа закладывала за воротник легко и без принуждения. Лица краснели и горячились. Совсем опьянеть, конечно, никто ещё не успел, да и не с чего. Но в определённую кондицию народ постепенно вошёл. Все, только не Дима. Будто его рюмка по волшебству превращала водку в воду.

Макаров вынул из кармана булавку, которую приготовил для встречи с призраком, и стал задумчиво вертеть её в пальцах, ударяя то одним, то другим концом о стол.

Очевидно, жена Зубарева утонула до того, как Алина родила мёртвого ребёнка, потому что её – жену – никто в Тихозёрке даже в глаза не видел: её здесь просто никогда не бывало. Тогда её не могла утопить и Алина, ведь девчонка стала плакальщицей много позже. И что же, получается, случилось с матерью Витьки и Митьки? Несчастный случай?

Макаров предпочитал не допускать совпадений.

Что ж, если смерть супруги Петра Васильевича не случайна, то выходит – это она плакальщица, а не Алина. И, может быть, Зубарев даже отчасти осознаёт это, потому и переезжает с места на место, спасаясь от призрака. Плакальщица – всегда обманутая женщина. Жена, которой муж изменял с молодой любовницей, вполне подходит на эту роль. И вот обезумевший призрак настиг беглецов, выманил ночью Митьку из спальни на мансарде, увёл за собой к «Тихому» озеру, и там утопил, так?

Дима воткнул булавку в салфетку, но опора не выдержала, и игла завалилась набок.

Ерунда…

Чтобы стать плакальщицей, нужно пред тем, как утопиться, убить своего ребёнка. Даже если у Зубарева и было ещё одно чадо, хотя фотографии на серванте говорят об обратном, то зачем вернувшейся с того света жене Петра Васильевича топить Митьку? Макарова учили, что плакальщицы убивают детей не сразу, а сначала какое-то время удерживают в плену, именно от того, что считают их своими собственными детьми. И только сообразив, наконец, воспалённым сознанием, что это не так, приходят в ярость и совершают убийство.

Не могла плакальщица, будь ей жена Зубарева, утопить Митьку, собственного сына. Да и с чего бы ей тогда было плакать над могилкой чужого младенца? Дитя Алины ей никто. И что вообще стало с этим пресловутым младенцем, если его собственная мать, раз она не плакальщица, его не убивала? Действительно родила мёртвым?

То есть, всё равно подкрадывается какое-то совпадение, просто с другой стороны?

Подозрительно много вопросов и нестыковок.

Выходит, версия о том, что тихозёрское чудовище – плакальщица, как думал Макаров сначала, не выдерживает никакой критики. Хорошо, хоть парень успел сообразить об этом до того, как вышел на бестию. Отсутствие должной подготовки могло бы стоить ему жизни.

Внутри Дима подтрунивал над собой: «Ну хоть соль готовить не надо».

– Да не верю я, что он сам утонул! Не бывает так! – вдруг выпалил набравшийся водочки Кузьмич, и заговорил аргументами, услышанными от Димы ещё вчера.

Вот тут-то и завязалась настоящая ругань. Ведь если не сам, значит где-то среди деревенских есть убийца. Очень скоро люди принялись перекрикивать друг друга, кое-кто даже привставал с мест. Красные морды забрызгались слюной. Молчали немногие, но среди таких оказался и сам Зубарев. Он только смотрел на Диму с хмурым-прехмурым, почти выражающим угрозу лицом, а потом ни с того, ни с сего, схватил со стола бутылку и принялся наливать себе и пить залпом в этаких количествах, будто поставил себе цель нажраться до зелёных чертей.

Шум поднялся такой, что Макаров потерял способность слышать собственные мысли. Он увидел, как на другом конце стола Соломахин вынул из кармана кителя пачку сигарет и жестом пригласил Диму выйти перекурить. Парень указал глазами на сидящего рядом с участковым Рогова – Соломахин позвал и его.

На улице уже сгустился полумрак и начинало холодать. Несмотря на то, что поминки проходили в комнате с распахнутыми настежь окнами, выйдя на крыльцо, Макаров сразу же ощутил приятную свежесть уличного воздуха, не тронутого трупным запахом и жаром кучи пьяных тел.

Соломахин угостил сигаретами, Рогов отказался:

– Да вы ж знаете, я не курю. Просто воздухом вышел подышать.

– Он сейчас из-за нас будет не очень-то свежим, – хохотнул участковый.

Дима поделился зажигалкой. Закурили.

– Эка ты людей на смуту умеешь настроить, – обратился к Макарову Соломахин.

– Я же не специально, – нагло соврал тот. – Просто сказал, что думаю.

– И что же вы такого необычного думаете? – заинтересовался ветеринар.

– Что места у вас странные. Вещи творятся странные…

Макаров внимательно рассматривал лица собеседников. Участковый улыбался, а ветеринар лишь силился сохранять непринуждённое выражение. Выходило у него не шибко: Макаров посматривал за молодым человеком с того самого момента, как узнал его имя.

Охотник внимателен.

Всю дорогу от кладбища до дома Зубарева Артём выглядел подавленным, словно сам потерял сына. Но сейчас в его лице Дима усмотрел не просто печаль или усталость. Теперь их место заняла та самая настороженность, когда человек готовится вот-вот столкнуться с чем-то непостижимым для своего ума, и одновременно боится того, что может ему открыться.

– …Дьявольщина, – с излишним драматизмом в голосе закончил Макаров.

Соломахин рассмеялся, а Рогов свёл скулы и тяжело сглотнул.

– Ну скажешь тоже, парень, – участковый весело прихлопнул Диму по спине.

– А например? – аккуратно поинтересовался Артём.

Макаров пожал плечами, затянулся сигаретой и отвернулся. Теперь он задумчиво смотрел вдаль на ночной пейзаж за пределами деревни.

– Ну вот прислушайтесь, – сказал он. – Слышите?

Услышать можно было разве только непрекращающиеся споры, выходящие на улицу окнами и коридором.

– А что мы, собственно, должны услышать?

– У вас в деревне даже птицы не поют, – пояснил Дима.

И теперь участковый с ветеринаром смогли абстрагироваться от шума превращённых в базар поминок и услышать глубокую тишину, пробуждающую самые разные мысли, не нарушаемую даже обязательной ночной трелью сверчка. Птицы действительно не пели.

– Смотри-ка, и вправду краевед: ухи на макухе, – подивился Соломахин. – Ишь, внимательный.

Он не стал докуривать и бросил ещё дымящую сигарету там, где стоял, прямо с крыльца в траву.

– Ладно, – прокряхтел участковый. – Пойду энтих успокаивать, пока они на кулаки не перешли.

Соломахин скрылся в доме. Уже через пару секунд его голос тромбоном загудел примирительные ноты, перекрывая прочий шум.

– Ну про птиц, положим, не такая уж и странность, – возразил Рогов, минуту погодя. – Им в это время петь и не положено. Спят.

– Это правда, только они у вас не поют вообще ни в какое время.

– Вот уж, что не так, то не так. Я здесь давно живу, и иногда, знаете, находит такое настроение, когда не хочешь ничего делать, а хочешь просто сидеть в тишине и слушать, как птички щебечут.

– А я и не брался утверждать, что они у вас тут никогда не пели, – Дима сделал паузу, затянулся, выпустил дым и продолжил: – Раньше пели, конечно. Потом перестали. А вы и прочие местные не заметили. Потому что отвыкли слушать.

Темнело стремительно.

Ветеринар неуместно фыркнул, но возражать не стал. Неуверенность легко считывалась с него, как с листка бумаги: он резво отвёл глаза в сторону, когда Дима посмотрел ему в лицо, обнял себя за локти и зачем-то суетливо расшаркался ногами, стоя на месте.

Макаров не торопил его, спокойно докуривая сигаретку в своё удовольствие. Он знал, что Рогов долгого молчания не выдержит. Так и вышло, тот заговорил, ещё минуты не прошло:

– И когда же они по-вашему перестали петь?

– Не знаю… – Дима придержал острую паузу, желая добить нервы Рогова. – А когда Алина родила мёртвого ребёнка? Вот тогда и перестали.

Артём побледнел. Это было хорошо заметно даже в тех немногих клочках света, что умудрялись добегать на крыльцо из глубины дома через сени и окна.

– И, – слабым голосом протянул Рогов. – Почему?

– А у вас их просто нет с тех пор, – Макаров завертелся на месте, отыскивая куда бы можно пристроить окурок. – Сдохли все.

Последнюю фразу он невольно произнёс с некоторой толикой гнева, направленного на самого себя, за то, что поленился сразу осмотреть весь парк вокруг «Тихого озера». «Наверняка, – думал он, – кроме той одинокой белки, лесок при озере полон трупиков мелких животных и птиц».

Отец бы не ушёл, не обыскав весь периметр турбазы.

Отца здесь нет, но даже так он снова оказался прав. Снова. А Дима снова налажал.

– И те, что прилетают, очень быстро дохнут.

Не найдя места для окурка, Макаров решил временно придержать его в руке.

– Что вы за глупость такую говорите? – возмутился ветеринар. – Тут бы их горы были.

– А вы трупов не видели?

– Ну, может, видел. Один-два. Но это нормально. Птицы постоянно умирают. Это же природа.

– Я думаю, их гораздо больше, – продолжил Макаров, подходя к растущей тут же, во дворе Зубарева, яблоне. – Не горы, конечно, как вы считаете. Но с десяток другой по Тихозёрке найдутся, если задаться целью. У вас их и не живёт столько, чтобы горами складываться. А вот газон из местных почти никто не стрижёт. И птичек в высокой траве не видно.

Рогов со сморщенным от нежелания принять услышанное лицом, наблюдал, как Дима, согнувшись, шарил под яблоней.

– Что вы делаете?

– Ищу птичий труп.

– С чего вы взяли, что найдёте?

– Не под этим деревом, так под другим. Они валятся с веток, потому что умирают во сне. Вот на дороге их и нет нигде, а под… Во!

Торжествуя, он прервал самого себя, и, наклонившись, поднял из травы крохотную певчую птичку, держа её за лапку.

– Не трогайте руками, – тут же запричитал ветеринар. – Она может переносить инфекционные заболевания!

– Что я говорил?!

– Бросьте, – скорчил рожу Рогов. – Это совпадение. В деревне много живых птиц: сороки, голуби, куры, гуси…

– Дохнут только мелкие, – объяснил Макаров. – И только мелкие поют.

– Но отчего бы им умирать?

– Не знаю, вы ветеринар. Давайте произведём вскрытие?

– Нет!

– Но вы же заинтересовались.

– Ничего я не заинтересовался!

– Да бросьте упираться, – настаивал Макаров. – Вы ещё когда я при Соломахине про дьявольщину сказал, уже тогда мне поверили.

– При чём тут дьявольщина, и труп вьюрка?

– Дьявольщина, чертовщина, – смакуя слова, говорил Дима, подходя к ветеринару вплотную, так, что носы их едва не соприкоснулись. – Мистика, потому и мистика – её почти нет. Она незаметна.

Он уверенным движением вложил труп птицы Артёму в руку.

– Ну же, без вас мне не разобраться. Я в этом ничего не понимаю.

– Если это какая-то болезнь, – продолжил обороняться Рогов, – всё равно ничего не установить без соответствующей экспертизы. – Он опустил глаза, посмотрел на птичку в своей руке, но не выбросил. – У меня в кабинете нет такого оборудования.

– Но ведь всё оставляет следы. Давайте просто посмотрим!

В последние слова Макаров вложил весь свой энтузиазм, на какой только был способен.

– Ладно, – наконец, сдался ветеринар. – Но нужно попрощаться с остальными.

– Конечно!

Они объявили собравшимся на поминки, что уходят.

– Подождите, вместе все и пойдём, – ответила женщина, сидевшая рядом с Григоричем, – сейчас уже все собираются.

Дима настоял, что у них с Роговым появилось срочное дело, и они не могут ждать. Артём без воодушевления подтвердил. Макаров только нашёл ведро для окурка, попросил у Григорича ключ от гаража, чтобы «забрать кое-что из автомобиля» и удалился вместе с ветеринаром.

Вскоре они уже оказались в кабинете у Рогова – комнате, чем-то странно напоминающей тот же гараж Григорича, только чистую и уменьшенную его версию. Вдоль стен было прибито множество полок, заставленных всевозможными штуковинами: бутылочками, ампулами и коробочками с различными медицинскими препаратами, тюбиками каких-то мазей и бумажными стопками, возможно, с историями болезней. В небольшом шкафчике со стеклянной вставкой в двери можно было заметить горку нераспечатанных шприцов. По центру стоял большой, занимающий значительную площадь кабинета, металлический стол с блестящей поверхностью. Рядом с ним находилась внушительная хирургическая лампа на высокой ножке с крестовидной опорой. Стены украшали плакаты, демонстрирующие общую топографию внутренних органов лошадей, коров и свиней. В дальнем углу стояла капельница, с которой, как с вешалки, свисала куча шнуров. Подле неё на полу была небольшая коробка, наполненная упаковками сухого собачьего корма и резиновыми игрушками. В другом углу, расположенном ближе ко входу, находилась раковина, над которой, на полке, лежало обычное на вид мыло, а к стене был прибит диспенсер содержащий, как сообщил Рогов, антисептик.

Ветеринар дважды вымыл руки с мылом, обработал антисептиком, а после вынудил Диму сделать тоже самое. После чего Рогов натянул на руки резиновые перчатки, на плечи накинул белый халат, а на лицо надел одноразовую маску. Он выложил на стол из маленького ящичка все необходимые ему инструменты, опустил лампу ближе к столу, уселся в кресло на колёсиках и приступил к вскрытию.

Он положил тело птички на спину в пластиковую ванночку, расправив ей лапы и крылья. После чего сделал небольшой надрез скальпелем посередине груди. В это отверстие Рогов вставил тупую ветвь хирургических ножниц, а затем увеличил разрез проведя его сперва вперёд к основанию шеи птицы, а затем вниз до клоаки. Дальше ветеринар принялся ворошить тельце руками.

Макаров осторожно подошёл ближе, чтобы лучше видеть.

Рогов пальцами раздвинул кожу птицы в стороны от разреза. Показались киль и мощные по меркам крохотного тела грудные мышцы. Затем ветеринар руками дорвал кожу на шее, стараясь не повредить тонкостенный зоб, а скальпелем прорезал мышцы по бокам от киля и сдвинул их в стороны, обнажив грудину. Он было взялся за ножницы и уже поставил их так, чтобы перекусить рёбра, но вдруг поднял голову и попросил:

– Вы не могли бы отойти? Вы мне свет загораживаете.

Вообще говоря, Дима видел, что благодаря хирургической лампе, тень на стол отбросить было невозможно. Но послушно отступил.

Рогов продолжил.

Вынимая и раскладывая на прямоугольном поддоне малюсенькие внутренние органы птицы, он то и дело пришёптывал себе под нос разные словечки, вроде «гиперемия» или «отёк», «тромбоз», «истощение» и опять: «Гиперемия, сплошная гиперемия».

Просмотрев все органы, он на отдельной небольшой тарелочке разрезал зоб, и немного покопошился скальпелем в его содержимом.

Закончив, ветеринар стянул с себя перчатки и выбросил их в ведро, стоящее под столом. Так же поступил с маской, после чего снова вымыл руки с антисептиком.

– Ну что?

– Честно говоря, нет идей, – признался Рогов. – Понятия не имею, что могло так подействовать на эту птицу, наверное, какой-то вирус.

– А если не вирус, – наседал Дима. – Что бы вы посчитали причиной смерти?

– Говорю же, не имею понятия. Нужно проводить посевы, исследовать под микроскопом…

– Вы так много всего набурчали, пока потрошили её, и совсем нет идей?

– Я «набурчал» о том, что стало в результате, – насупившись парировал ветеринар, – а не о том, что к этому привело.

– Хотите сказать, тут может быть что угодно?

Рогов развёл руками.

– А усталость? – продолжил допытываться Макаров.

– Что?

– Усталость могла стать причиной смерти?

– Птицы не могут устать насмерть. Невозможно так загонять ни одну. Как вы себе это представляете?

– А если бы можно было? – заговорщицки прищурился Дима. – Мы ведь прикасаемся к мистике, если вы не забыли.

– Ну если представить, что можно заставить птицу устать просто так, по мановению руки, – со скептической миной ответил ветеринар, – то в целом это могло бы объяснить острую сердечную недостаточность и общее истощение, вероятно приведшее к смерти. То есть, я хочу сказать, да, в каком-то смысле вы правы – она действительно выглядит так, будто устала насмерть.

– Так я и думал!

– Разве?

– Вы заметили, что все крупные животные в последнее время какие-то вялые?

Рогов задумался, и Макаров продолжил, не дожидаясь ответа:

– Даже сегодня к вам приставал ваш знакомец с якобы больной собакой. А вы ответили, что она просто…

– Устаёт, – поражённым голосом подхватил ветеринар. – Но, это же бессмыслица!

– Это не мои слова, это ваши слова! – подчеркнул охотник. – У лошадей в конюшнях сами собой вспенились бока, как после длительного бега. Крупные животные и птицы покрепче становятся очень утомлёнными. Мелкие – вроде нашей птички – не выдерживают, истощаются и просто умирают.

– Но почему?

– Не знаю! – торжественно объявил Макаров. – Но мне кажется, что вот-вот узнаю. Не хотите рассказать, что случилось на родах Алины?

– Да при чём здесь, ради всего святого, это?! – вскрикнул Рогов, и на его лбу даже выступили мелкие капельки пота.

– Не берусь ответить, пока вы не расскажете мне всё!

– Я не могу, я… Обещал.

– Ну что ж, в таком случае, мне придётся взглянуть на тело самому, – говоря это, Дима медленно пошёл спиной к выходу.

– Какое тело? В смысле?.. Вы собираетесь?.. Что?!

Ветеринар мгновенно потерял последние капли увлеченности загадкой. В его голосе поплавками на поверхность всплыли яркие нотки возмущения. Наверняка он считал уже саму идею раскапывания могилки, пусть и не отпетого младенца, святотатством и, если не преступлением, то по крайней мере гнусным поступком.

– Вы не посмеете!

– Ещё как! – пообещал Макаров и шмыгнул на улицу.

## VI: Нужно было стрелять!

Выходная дверь в жилище Рогова отпиралась наружу. Пробегая в сенях, Макаров прихватил дряхлый стульчик, который ветеринар держал здесь, очевидно, чтобы удобнее было на нём обуваться. Артём поспевал за Димой, но охотник оказался быстрей, захлопнул дверь перед самым носом своего преследователя, и подпёр её спинкой стула под ручку.

– Что вы делаете? Дмитрий! – возмущённо прикрикнул Рогов с той стороны двери.

– Можно Дима, я говорил.

– Дима. Что, пришло время перейти на «ты»?

– Да как хотите, мне без разницы, как вам будет удобней.

Макаров отошёл на несколько шагов и полюбовался, как ветеринар безуспешно пытается победить стул, толкая и тарабаня в дверь.

– Дима! Дима, ты ещё здесь?

– Пока да. Но я как раз собирался уходить.

– Заканчивай этот детский сад, выпусти меня!

– Прости, но боюсь ты попытаешься мне помешать выкопать труп.

– Но это же аморально!

– Аморально, – немедленно согласился Макаров. – И очень важно вместе с тем.

Больше Дима не отвечал на возгласы Рогова. Он всё ещё не знал, где захоронено дитя Алины, и поэтому никуда в сущности не собирался уходить, а дверь подпёр только чтобы создать перед ветеринаром видимость, будто выиграл у него время.

Макаров отошёл в угол дворика Артёма, встал за тоненьким деревцем, облокотившись на оградку, и принялся ждать, когда же бедолага выберется из плена. Дима даже не спрятался током. Он целиком положился на окончательно загустевшую ночную темень.

Охотник навязывает условия.

К чести Рогова следует сказать, что он не пробыл в плену слишком долго. В последний раз попробовав распахнуть дверь силой, он вдруг стих в глубине своего дома, а через некоторое время створки фасадного окна распахнулись, и в нём показался силуэт ветеринара. Рогов свесил ноги с подоконника, спрыгнул, поправил одежду, прошёл к злополучному стулу и убрал его обратно в сени. После чего запер дверь на ключ и, бранясь себе под нос, вышел за ограду.

Макаров, держась на расстоянии, пошёл за ним.

Ветеринар, как ему самому, наверное, казалось, даже торопился. Он двигался как бы в припрыжку. Согнув руки в локтях, он едва заметно раскачивался, по-видимому считая это трусцой. Скорее всего, Рогов давно уже не занимался никаким спортом, потому что Дима очень скоро начал различать в ночной тишине звуки его отдышки. Но ветеринар честно расходовал столько энергии на свой бег, сколько мог. Обидно только, что в действительности, прилагая такие усилия, он выигрывал в скорости совсем немного по сравнению даже с собственным обыкновенным темпом ходьбы.

Макаров неторопливо следовал за ним вдоль заборов, по узким проулкам между дворами, под лай собак. И не далее, чем через полчаса, Рогов вывел его на небольшой пустырь, в каких-нибудь ста метрах от крайних домов деревни.

Тут запыхавшийся ветеринар остановился и как будто в некотором изумлении принялся ворошить ногами по земле, внимательно глядя себе под ноги.

– Да я ещё не начинал копать, – объявил Дима, подходя к нему со спины.

Рогов подпрыгнул на месте:

– Напугал! – и немного отдышавшись добавил: – Одумался?

– Нет, я просто не знал где.

– Следил за мной?

– Да.

– М-м-м, – болезненно и разочарованно замычал молодой человек. – Вот же дебил, сука!..

Дима попробовал его утешить:

– Не бери в голову.

– Ну как так-то, а?.. Как так?!

– Трюк хоть и старый, но постоянно кто-нибудь да попадётся.

– Какой же я олень!

Макаров не стал дожидаться, когда Рогов закончит себя казнить. Вместо этого он прошёлся по округе, подыскивая в траве подходящую палку.

– Что ты делаешь?

– А ты взял с собой лопату?

– Зачем тебе это?

– Мне нужно знать, что случилось на родах Алины, чтобы понять, что вообще тут творится.

С длинной, собственноручно выломанной из кустарника, веткой в руках Макаров встал возле Рогова и вызывающе глянул ему в глаза. Даже в темноте можно было легко разглядеть противоречия, разъедающие лицо ветеринара. Артём колебался, но Дима не стал ждать долго, а просто принялся рыхлить землю концом палки.

– Здесь?

– Да… Да, где-то здесь, но…

– Даже камень никакой не свалили рядом, – констатировал Макаров, – чтобы проще находить. Никаких, самых элементарных почестей.

Рогов открыл рот, но только хлопнул губами, как аквариумная рыбка.

– Гроба, полагаю, тоже никакого нет?

– Нет…

– Ну хоть в тряпку завернули?

Тишина.

Дима на время прекратил рыхления и снова заглянул в лицо Рогова. Лицо полное досады, растерянности и некоторой примеси испуга.

– Получается, что и могилы никакой нет? Тогда и аморального тоже ничего нет, в том, чтоб труп из земли вырыть, да?

Артём продолжал молчать.

– Чем дальше, тем интереснее, – прокомментировал Макаров и снова заработал палкой. – Предположу, что и закопали не очень-то глубоко, в таком-то случае. Домашних животных, и тех хоронят с большим уважением. Ребёнка они при родах потеряли…

Несколько секунд, Дима ковырял почву, и когда уже опустился на корточки, чтобы начать копать руками, Рогов вдруг выпалил:

– Не теряли!..

Пауза.

Дима отбросил палку в сторону:

– Продолжай.

Но смелость ветеринара на том и иссякла.

– Так, – строго произнёс Макаров, – я всё равно его выкопаю. Но ты можешь здорово сэкономить мне время. Что я там найду? Переломанные кости? Дырку в груди? Они убили его сами?

Рогов боязливо кивнул.

– Кто убил? Алина?

– Пётр Васильевич…

Такого ответа Дима не ожидал. Не успел он обдумать услышанное должным образом, как Рогов продолжил:

– Но его можно понять.

– В каком это смысле?

Ветеринар снова замялся к большому раздражению Макарова. Однако тот постарался не реагировать остро, а только призвал говорить дальше:

– Артём?

– Ты не поверишь.

– Ты даже представить себе не можешь, во что я только не готов поверить!

– Ну хорошо…

Рогов в последний раз взял короткую паузу, и глубоко вдохнул для финального рывка:

– Алина… Она родила… В общем… Она родила животное!

На короткий миг воцарилась тишина. Дима завис. Пазл, который он старательно собирал в своей голове последние два дня, разлетелся вдребезги.

– А теперь ещё раз, но по порядку.

– Хорошо. Ну… Слушай, – начал Рогов. – Пётр Васильевич поднял меня ночью, кажется, во втором часу. В деревне все уже спали. Я, естественно, тоже спал, но пришлось быстро взбодриться, когда он заявил мне, что девчонка рожает. Первая мысль, ясное дело – надо скорую из города вызывать. А он говорит, мол, уже вызвал, но пока не приехали, иди, помогай! Ты же доктор. А какой я, нахрен, доктор?

Мне сразу стоило сообразить, что тут чего-то не то происходит. Потому что Пётр Васильевич уж слишком спокоен был для мужчины, у которого женщина рожает, да ещё и в отсутствие врачей. Но я не заметил, потому что сам переполошился не на шутку. Ну ты понимаешь, акушерство… Такая часть женской анатомии – самая сложная, можно сказать. А тут ещё ответственность огромная: сразу две человеческие жизни в твои руки. Я много родов принимал, но там всё звери: коровы, лошади, овцы… С животными в этом плане проще, они и сами управиться прекрасно могут. Просто проконтролируй, чтобы всё шло по плану, ну и помоги немного местами. И дело в шляпе. У меня за всю практику ни одного сложно случая не было. В колледже рассказывали только, но… А, бог с ним, не о том речь!

В общем я уже настроился, что Алина лежит дома на кровати, вся в поту, орёт и ждёт меня. Бежал и чуть господу-богу молиться не начал, чтобы скорая побыстрее добралась.

Но уж дома у них до меня, наконец, дошло, что дело нечистое. Сразу. Никаких криков. Дети спят у себя наверху. Алина спокойно ждёт моего прихода в спальне, как ни в чём не бывало. Дальше ещё безумней! Пётр Васильевич вручил мне свой охотничий нож и попросил сделать Алине кесарево, чтобы извлечь ребёнка!!! Естественно, я отказался! Тогда Зубарев начал объяснять мне какую-то чушь, что, дескать, она не может родить сама, или в этом духе. А девчонка поддакивает: «Не могу», и сидит, глазами хлопает!

Понятно стало, что никакая скорая не едет, и я на их мероприятии единственный медик. Тут я, честно скажу, так пересрал, как никогда в жизни. По-настоящему, чуть сердце не остановилось. Помню, даже почувствовал, как кровь от лица отхлынула: сразу так холодно сделалось и затошнило. Ну ты представь себя на моём месте! Это же сюр какой-то! Какие только мысли в голове не завертелись! Наркоманы? Сектанты? Сумасшедшие?.. Сумасшедшие наркоманы-сектанты?!

Я уже начал подумывать как бы ноги от них унести и вызвать Соломахина, но побоялся, что, если покину дом, они предпримут чего-нибудь насчёт своих родов сами. И тогда я стал объяснять им, что схватки даже не начались ещё! Нельзя просто взять и требовать ребёнка вылезти, когда вздумается! И нет никакого повода считать, что Алина не сможет родить сама. Она же молодая девочка, в конце концов, роды первые, таз крепкий – всё без проблем должно пройти!

А Пётр Васильевич разозлился, начал орать, что от меня никакой пользы. Нож выхватил, и говорит: «Просто скажи, как это правильно делается». Ничего я вам не скажу! Я так и ответил: «Ничего я вам не скажу! Вы не понимаете разве, что собираетесь делать?!» Это же убийство! «Чёрт возьми, вы идёте на непредумышленное убийство!», – я ему прямо в лицо так закричал. А он сказал мне, чтобы я успокоился, взял себя в руки, и помог проследить за Алиной. Мол, смотри чтобы с ней всё было в порядке. Я только заорал: «Вы пьяны!»

Больше всего я охреневал от абсолютного спокойствия Алины. Спокойствия и даже некоего безумного нетерпения. Смотрю на неё и думаю: «Ей точно неймётся». Как будто так и ждёт, когда мы уже закончим спорить, и вспорем ей живот. Безумие! Сраное безумие! Полное! Дьявольщина! Самая настоящая. Как ты и сказал.

Пётр Васильевич опустился к животу девушки на корточки. Она расстегнула рубашку. Я понял, что нужно что-то сделать. И тогда я схватил с тумбы ночник, уже собирался огреть им Зубарева, но тут мне что-то сделалось нехорошо, и я просто встал и продолжил смотреть.

– В каком смысле «нехорошо»? – прервал рассказ Макаров. – Подробнее, пожалуйста, на этом месте. На что это было похоже?

– Не знаю, сложно объяснить… Как под наркозом. Вкололи общую анестезию, кровь по телу побежала препарат разносить. Вот такое состояние. Промежуточное. Когда ещё не уснул, но вот-вот. И всё никак. Будто дымка на глаза тяжёлая опустилась. Совершенно не представляю отчего это могло произойти. Наверное, я был слишком шокирован, и давление резко упало. Думал, сознание потеряю. Мне на самом деле очень стыдно признавать своё бездействие.

– Это кто-нибудь из них на тебя повлиял?

– В смысле «повлиял»? Как? Это же чушь!..

– Ты ведь и сам рассказываешь чушь, – напомнил Макаров.

– Ну да, но…

– Почему одна чушь может быть, а другая нет?

Рогов замолчал, и Дима испугался, что у него в мозгу может закоротить, и он вообще больше ни слова из себя не выдавит.

– Ладно, забудь, – сказал Макаров чуть мягче. – Давай, просто представим, что кто-то из них, например, злой колдун? Тогда кто?

Ветеринар выпучил глаза:

– Мне не нравится этот уход в эзотерику.

– Артём, просто представь, если так, то кто из них? Зубарев?

– Нет, вряд ли. Он целиком увлёкся её животом. Примерялся.

– А девчонка?

Ветеринар покачал головой.

– Ерунда какая-то… Нет, она только таращилась на меня во все глаза, но никто из них меня даже не касался.

– Ну может они на тебя как-то по-недоброму руками махнули? Какие-нибудь жесты странные?.. Может головой кивали, шептали что-то?

Ветеринар просто замотал головой.

– Хорошо, продолжай. Что было потом?

– Потом, – вздохнул Рогов. – Потом был, что называется, полный трындец. Пётр Васильевич просто взял и распорол ей живот, как будто мешок с мукой. Алина даже не пискнула. Наверняка он её чем-то накачал. И вот наступил самый жуткий момент. Пётр Васильевич, руками по локоть в крови, извлекает на свет божий, как у Пушкина, неведому зверушку. Розовое, лысое чудище. Не мутант какой-то, не просто ребёнок с отклонениями, говорю, как ветеринар – то был детёныш псовых, только без шерсти. Я бы списал увиденное на галлюцинацию, вызванную тем моим состоянием, но Пётр Васильевич офанарел точно также, как и я. Только Алина была рада. Как будто ей плевать, что родилось. Родилось и родилось – одна радость.

Рогов замолчал на короткое время, затем перевёл дух и продолжил:

– Пётр Васильевич заорал на неё: «Это что?!» Клянусь, так всё и было! Он держал детёныша в руках, показывал Алине, и кричал: «Это что?!» Она хотела взять щенка себе, тянула к нему руки, но Пётр Васильевич не дал, а только продолжал кричать, сколько бы девчонка не пыталась его успокоить. «Это, – говорит она, – твой сын! Он вырастет могучим. То будет зверь, что станет…»

– …всем зверям зверь, – закончил Макаров за Рогова.

– Да, – удивился ветеринар. – А ты откуда знаешь?

– Неважно, – отмахнулся Макаров. – Алина, конечно, пережила роды?

– Да. Я сам не представляю как. Зубарев заколол щенка тем же ножом, каким вскрыл ей живот. Вот тут она закричала. Не когда её саму резали, а теперь только. Как кричала! Не представляешь! Пыталась отобрать детёныша назад, но Пётр Васильевич унёс его сюда, и просто свалил здесь. Рассказал мне легенду, которой мы оба должны были придерживаться, касательно родов: мол нормальный ребёнок был, но что-то умер. И взял слово, что буду молчать. А кому о таком расскажешь? Я и теперь не совсем верю, что тебе рассказываю. И в то, что вообще всё так и было. Тот… м-м-м… «наркоз» меня не отпускал до самого утра. А утром уже вся деревня узнала. Алина носилась туда-сюда, будто живот ей и не вспарывали, и орала, словно сумасшедшая. С тех пор по ночам приходит сюда и ревёт. И так громко, что по всей деревне слышно. Меня аж жуть берёт. Как так может быть, чтобы слышно везде было? – и поёжившись добавил: – Да как вообще хоть что-то из того, что я рассказал, может быть?

– Может, – только и ответил Дима. – Идём.

Ещё на поминках, смекнув, что животные в Тихозёрке подвергаются неестественной усталости, Макаров понял – это дело рук хтонического чудовища. То есть тесно связанного с изначальными природными силами. Но какого именно, никак не мог сообразить, пока не услышал от Рогова знакомую фразу: «То будет зверь, что станет всем зверям зверь». Слова из сказки об Áли.

А имя-то какое выбрали – Алина!

Никто из родственников Димы никогда не встречался с Али. О ней Макаров знает только из прочитанных книжек, но там информация о чудовище подана в таком виде, что у охотника просто не было шансов догадаться сразу, с кем он имеет дело.

Согласно сказкам, Али – злобный лесной дух, вредящий роженицам, новорождённым, одиноким путникам и кому бы то ни было ещё. В общем, по большому счёту, выбирает жертву без разбору. Иногда является людям в образе близкого родственника и заманивает в воду.

Дальше интересней. Али чувствуют в мужчинах «силу воина», если такова у тех есть. Они высоко ценят знакомство с подобными «могучими воинами» и стремятся их очаровать. Так как обитают эти существа в лесу, то из «воинов» всех мастей встретиться им могут разве что егеря, да охотники.

Если человек вступит в интимную связь с Али, та будет защищать его от бед и покровительствовать на охоте. Каким образом, в сказке не уточняется, просто «приносит удачу», но возможно она морит животных своей способностью к истощению, пока те не валятся с ног.

По поводу этой её силы в сказке сказано лишь одно: «Али очень любят лошадей. Они могут вывести их на ночь из стойла и кататься до рассвета. Но всегда возвращают на место, правда, спутав им гриву».

«Кататься, как же, – думал Макаров. – Высасывает из животного все соки. Наверняка она просто питается жизненной силой зверей и птиц».

Али можно подчинить себе каким-то образом. Каким – Дима забыл. Но Зубарев точно должен знать, раз она жила в его доме. Едва ли она делала это по своей воле. Однако, видимо, ей всё-таки удалось вырваться из плена и отомстить за рабство и убийство своего детёныша, утопив старшего сына Петра Васильевича в озере.

Али действительно не могут родить самостоятельно. Им нужна помощь отцов их детей. Скорее всего, по этой причине Зубарев и переезжал с места на место. Его сыновья, в силу возраста, могли не понять, что вечная беременность Алины ненормальна. Но окружающие люди бы точно заметили. И вот Зубарев, видимо, наконец, устал метаться по деревням, набрался смелости, и завершил затянувшуюся беременность Али.

Она хотела родить совершенное существо. Какое, Дима себе не представлял. Скорее всего, очередное чудовище, вроде эрифманфского вепря, или грызозуба. Это был бы зверь, что выросши стал бы всем зверям зверь – так говорилось в сказочке.

Всё сошлось. Живя в плену воли Петра Васильевича, Али приходилось соблюдать диету. И вот, наконец, вырвавшись, она принялась возобновлять упущенное с неистовой интенсивностью. Под раздачу попали все звери и птицы в Тихозёрке. Мелких Али просто «выкачивала» до дна, и те гибли. Обычно хтонические существа так не поступают, но этой нужно было восполнить силы.

– Куда мы идём? – уточнил Рогов обеспокоенным голосом.

– В гараж Григорича. Нужно взять кое-что из автомобиля.

Ветеринар проделал несколько шагов молча и снова спросил:

– Лопату?

– Нет, я больше не хочу выкапывать зверёныша Алины, мне и так всё понятно.

– А мне нет. Может быть, объяснишь, что происходит?

– Какое объяснение тебе подойдёт?

– А какое предложишь ты?

Дима покачал головой:

– Моё объяснение ещё безумней, чем то, что ты мне только что рассказал. Едва ли оно тебя устроит.

– А ты попробуй, – настаивал Артём.

– Ну что ж… Я уверен, что Алина – не человек.

– Но она выглядит, как человек! – тотчас возразил Рогов. – Кем же ещё она может быть?! Пришельцем?

– Хорошее замечание, – кивнул Дима. – Как именно она выглядит?

– А на мои вопросы ты ответить не хочешь?

– Ты не готов.

– Но ты уже начал… Сказал, что думаешь, будто она не человек!

– И ты не поверил.

Рогов замолк, напуганный серьёзностью, с которой Макаров говорил о вещах, являющихся в системе координат ветеринара совершенно безумными.

– Так как она выглядит? – повторил вопрос Дима.

– Да обычная девчонка… Красивая. Но на вид восемнадцать не дашь. С короткой стрижкой, под мальчика, – Артём кое-как поспевал за Макаровым и задыхался, произнося слова на ходу.

– А какие-нибудь особые приметы? Лучше бы мне знать заранее, что это она, если я её встречу.

– Как-то даже не знаю… Она сама как особая примета. У нас же в деревне девок молодых нет: поразъехались все. Или тётки взрослые, или дети совсем до двенадцати. Даже подростков нет – увозят всех. Только Соня, да Алина и остались.

Макаров припомнил чернявую трусиху с утренней пробежки:

– Врёшь, ещё есть. Минимум одну видел. В сарафанчике.

– В сарафанчике, – утвердительно повторил Рогов.

– Чего ты поддакиваешь? Есть девка молодая у вас. Семнадцати-восемнадцати лет. В сарафанчике. Чернявая.

– Чернявая, ага, – снова подтвердил ветеринар. – Наверное, ты Алину и видел.

Дима напрягся. Сразу ему та девочка чем-то не понравилась… Вернее сказать, чем-то зацепила. Нечто в ней было неправильное. Но все вокруг твердят, что Алина – стриженная.

– Ты говоришь у неё волосы короткие, а у той до груди косички доставали.

– Ну… – Рогов неопределённо развёл руками. – Чего-то ты, видать, путаешь.

Они подошли к гаражу.

– Ладно, – отрезал Дима. – Жди здесь. Или, если не хочешь, не жди, а иди спать.

– Да уж подожду теперь.

Макаров отпёр дверь гаража ключом, полученным у Григорича, оставил Рогова на улице и вошёл внутрь один. Обоняние сразу атаковал резкий запах мазута и бензина. Охотник грустно отметил про себя, что долго теперь придётся проветривать салон. Ключи от его автомобиля лежали на полке, там, где Григорич и обещал.

Дима дёрнул за шнурок, свисающий с потолка. Зажглась электрическая лампочка. Он поднял дверь багажника, а затем открыл и потайное дно.

Здесь хранились: старенькое дедовское ружьё, пистолет, два деревянных ящика, набитых патронами к ним, и целый арсенал холодного антикварного оружия, устилающего и днище секретного отделения и его крышку. Половиной этих вещей Дима даже не умел пользоваться должным образом – все они принадлежали его предкам.

Парень вытащил и надел жилет из кожаных ремней со множеством чехлов для экипировки, в том числе: ножнами и кобурой. Поднял пистолет, отвёл назад затвор – патрон уже в патроннике. Извлёк магазин, осмотрел заряженные пули – обычные, свинцовые. Вернул на место, поставил на предохранитель, сунул в кобуру справа, у пояса.

Теперь его взгляд упал на ряд инструментов, закреплённых под крышкой двойного дна. Пальцы заскользили сверху вниз, как между полок в библиотеке, когда ищешь нужную книгу. Тут много чего было: укороченный дротик – метательное копьё; панабас – меч с лезвием странной формы, напоминающим топорище на одном своём конце; мэнкетчер – оружие, похожее по форме на прихват для печи; клевец – помесь молота и кирки; пкхак – клинок, закреплённый на трости; катар – нож с нестандартной рукоятью; кусаригама – серп, совмещённый с грузом на цепи, и прочее, что Дима никогда не брал в руки, предпочитая более удобное вооружение.

Его выбор остановился на обыкновенном охотничьем ноже, который он закрепил в вертикальных ножнах жилетки у левой части груди, рукоятью вниз. Многие из современных ножей куются в сериях именованных разными звучными словами или названиями животных: «Медведь», «Морж», «Грифон», «Адмирал», «Буян»… Отцовский нож выходил под серией «Витязь», но он забрал его с собой. Это был очень хороший, широколезвийный нож, но у Димы остался не хуже. У него дедовский нож, который однажды уже выручил Диму – в стычке с хаштару.

Нож и пистолет… Макаров замер. Что ещё? Как именно следует убивать Али? Он не знал. Лучше всего перестраховаться и выспросить у Сени через Интернет. Если только он ещё не спит.

Но Макаров не собирался медлить и откладывать охоту на потом. Он ещё раз пробежал глазами по багажнику, и решил надеть на левую руку тряпичный рукав, вокруг которого намотал и закрепил цепь. Обыкновенную боевую цепь с грузом, безо всяких серпов. Этого должно хватить.

Дима захлопнул багажник, достал с заднего сидения «Волги» отцовскую куртку и накинул её, чтобы скрыть снаряжение. Дёрнув шнур, погасил свет и вышел на улицу.

Рогов, конечно, всё ещё ждал его. Ветеринар подступил слишком близко к неизведанному, и уже успел почувствовать вкус приближающейся разгадки, чтобы вот так взять и спокойно уйти спать.

– Есть телефон, в Интернет выйти? – спросил Дима, запирая гараж на ключ.

– Э-э-э… Сейчас.

Рогов похлопал себя по карманам:

– Наверное, дома оставил.

– Ладно.

Можно сходить на постоялый двор, попросить смартфон у Сони. Дима сунул Рогову ключ от гаража и повёл за собой. Он не был уверен, как ему теперь стоит поступать с ветеринаром, куда его девать. Но гораздо больше его сейчас волновал другой вопрос. Али способна почувствовать «силу воина» – говорилось в сказке. Если так, то успела ли она почувствовать самого Диму? И если да, то что она предпримет, или уже предприняла?

Шли быстро. Макаров не делал скидку на скорость ветеринара. Когда он вышел на улицу, где располагался постоялый двор, Рогов уже успел отстать метров на сто.

– Жди у калитки, – бросил охотник себе за спину, и вошёл во двор.

Свет нигде не горел. Наверное, уже спят.

Парень аккуратно шагает в коридор…

– Дима!!!

Краем глаза он замечает огромный силуэт на кухне и моментально отскакивает за угол. Прямо из-под ствола ружья.

От резкого рывка врезается в стену. Вжимается в неё.

– Пётр Васильевич? – громко спрашивает Макаров из укрытия, вынимая пистолет.

Темно, хоть глаз коли. Сонин визг всё ещё стоит в ушах. Если б не она…

Тяжёлый, как булыжник, голос невнятно даёт утвердительный ответ.

– Отпустите девочку! – требует Дима. – Вы же не хотите причинить ей вред?!

– Не хочу, – подтверждает бас из кухни. – Но ещё как причиню, если надо будет!!!

Судя по говору, Зубарев страшно пьян, а значит вполне может осуществить любую угрозу.

– Не надо, – Макаров аккуратно выглядывает одним глазом в коридор – слишком темно. – Я знаю, что у вас приключилось.

– А знаю я, что ты знаешь! – ревёт медведем Пётр Васильевич. – Всё ты любишь знать! И она поняла, что ты до всего догадался уже! Не мог просто уехать! Я же и ремонт твоей машине оплатил. Езжай куда хочешь. А ты всё думаешь. А ты не можешь спокойно! Всё вынюхиваешь!

Дима прикинул какие ещё убедительные укрытия, кроме угла, за которым он уже притаился, есть в коридоре по пути до кухни. Насчитал всего два – дверь в одну из комнат, и тумбу с цветочным горшком у стены. Вот только дверь заперта, её ещё нужно успеть вовремя отворить.

– Я же не хотел, – оправдывался Пётр Васильевич. – Я же ж… Думал ты уедешь и всё. Но ты же не уедешь! Вот мне и пришлось! А я ж специально, чтобы всем хорошо, Григоричу заплатил, за твою машину проклятую.

– Я знаю, я это ценю, – громко ответил парень. – Но вы даже утра не дождались. Когда мне было уехать-то?

– А ты б и не уехал! Она сказала, что ты б не уехал.

– Точно, не уехал бы, – согласился Дима.

– Ну вот, – протянул Зубарев. – И она сказала. Не уедет. Убей!

– Но вы же не убийца.

Макаров как мог тянул время, пытаясь придумать выход из ситуации. Был, конечно, вариант без вреда для себя просто уйти. Путь от его угла до выходной двери никак не простреливался с кухни. Можно будет выйти наружу и попытаться обойти Зубарева с окна. Да только будет ли тот ждать? Зубарев пьян и в отчаянии. Али послала его убить Диму. Пётр Васильевич пришёл, а Димы нет, вот он и взял в заложницы Соню. И где-то ещё тут должна быть её мать. Если Зубарев решит, что Макаров пытается сбежать, он может рассвирепеть и застрелить их обеих.

– Нет! Конечно нет! – ответил Зубарев. – Но ради сына… Ради сыночка, Дима!.. Богом клянусь, я тебя убью!!! И Соньку убью, если ты, падла, щасже не выйдешь в коридор.

Он встряхнул девушку, та заскулила от страха.

Макаров слышал, как надломился её голос. Ещё немного, она сорвётся и начнёт рыдать – это может не понравится Зубареву.

– Щасже!!! – рявкнул Пётр Васильевич.

И ни одной толковой идеи в голове.

– Хорошо, я выхожу. Медленно. Только давайте без поспешных решений.

Макаров действительно осторожно вышел в коридор, держа обеими руками пистолет, нацеленный в чёрное пятно на кухне. Здесь, в доме, без лунного света, едва способного пробиться через занавески, ещё темней, чем снаружи. Парень даже толком не различал Зубарева и Соню. Они сливались.

– Что там у тебя? – недовольно спросил Пётр Васильевич.

– Ничего.

Дима ждал, когда глаза привыкнут к темноте, но процесс шёл слишком медленно. В «живом» пятне на кухне явно выделялся только длинный ствол охотничьего ружья. Парень с облегчением отметил, что пока оно смотрит в пол.

– Я могу помочь вам, – заверил Макаров.

– Никто не может помочь мне! – огрызнулся Пётр Васильевич. – Я сам виноват. Сам! Она убила Свету. Светочку мою любимую!

Теперь помимо ярости и водки в голосе Зубарева звучали слёзы:

– И Митеньку… Это из-за меня.

– Никто не виноват, – умиротворяющим голосом произнёс Дима, продолжая держать силуэт на мушке.

Он услышал, как Соня всхлипнула, и как следом постаралась глубоко вдохнуть, видимо, чтобы успокоиться. Но вдох вышел дробным – девушку трясло.

Макаров нашёл глазами голову. Вернее, ту часть тени, в которую слились обе головы: Сони и Петра Васильевича. Дима проследил тень вниз внимательным взглядом и понял, что Зубарев очень осторожно стоит за спиной девушки. Едва ли она закрывает его собой целиком, слишком велика разница меж их габаритами. Но в темноте прицелиться нормально просто невозможно. В висках у Димы застучало.

– А ну стой! – ружьё вздёрнулось вверх, когда Макаров попытался приблизиться к кухне всего на один шаг. – Не двигайся, мать твою! Думаешь, я шучу?!

Судя по истерике в его рёве, Пётр Васильевич явно не шутил. От решимости нажать на спусковой крючок его теперь отделяли какие-то секунды, Дима чувствовал это.

Тело обдало жаром изнутри. Сердце колотилось так, что едва не калечило себя о рёбра.

Соня легонько хныкнула. Зубарев снова встряхнул её, и Макаров понял, что тот держит девушку за шею.

«Хотел спасти всех?!», – неожиданно из глубины памяти раздался голос Диминого отца.

Спина у Макарова похолодела. Он судорожно выдохнул, почувствовав, как трясётся всем телом.

«Ты что?! Хочешь стать героем, или как?!», – распалялся отец в яростной иронии.

Пистолет трясётся в руках. Зубарев плотней прижимает Соню к себе, сдавливая ей горло. Девушка хрипит. Ружьё целится точно парню в грудь.

«Ты должен был выстрелить, Дима! Стрелять!»

«Я не мог прицелиться», – эхом отзываются его собственные оправдания.

«Не нужно было целиться!!! Нужно было стрелять!»

Хаштару незримо и беззвучно опускается на плечи Макарова, тяжёлым и страшным укором. Возможно, прямо сейчас, где-то, как и здесь, ночь. И жуткий демон, сложив пальцы на черепе своей жертвы, лишив её даже возможности изливать свои муки в виде крика, жрёт её прямо на улице. Ещё живую. Потому что он – Дима – не умеет принимать сложные решения. И что важнее всего, потому что он не умеет делать этого вовремя.

– Витеньку я тронуть не позволю, – как бы прося прощения, выговаривает Зубарев.

Мысли путаются. Всё путается. Прошлое, настоящее. Скрипящие зубы хаштару, пережёвывающие человеческую плоть, и Сонин хрип. Постоялый двор и та комната, незнакомого Диме паренька. Кровь ключом бьющая в жилах от адреналина, и надрывающийся от ярости голос отца.

В одно мгновение Дима вскипает, взрывается, сдвигает угол пистолета на один градус и спускает крючок. За выстрелом следует объединённый вскрик боли Петра Васильевича и Сони. Девушка рушится на пол, мужик отлетает спиной на стену. Ружьё громко брякает возле его ног, выскочив из руки и так и не пальнув в ответ.

Макаров бросился на кухню, щёлкнув налету выключатель. Свет резанул глаза.

Стол был опрокинут к дальней стене, ещё до прихода Димы, видимо, Зубаревым.

Соня громко и протяжно выла, спрятав лицо в пол. Пётр Васильевич гудел, как холодильник – плечо зияло огнестрелом.

Парень прыгнул к нему и как следует отвесил в челюсть. Тот окончательно свалился на бок и заплакал:

– Нет! Нет… Витя! Она сказала, если я не сделаю, то она утопит его!

Макаров опустился на пол рядом с Соней, отодвинул ружьё подальше, и развернул девушку к себе. Та мгновенно отозвалась ещё большим рёвом и попыталась вырваться. Её руки были связаны, плечо кровоточило.

– Прости, мне пришлось, – залепетал Дима, разрезая ножом верёвки. – Это ничего, это ерунда, заживёт.

Соня ничего не отвечала. Она его не видела. Она его не слышала. Только что она почти истерично дёргалась, как рыбёшка, втянутая в лодку, и вот уже полностью обмякла.

– Где твоя мама? – спросил Дима. – Она в порядке?

– Не… Не знаю, – давя комки боли в горле, выдала девушка не своим голосом. – Он ударил её… По голове… – Ей было сложно говорить, но не из-за раны. Она боялась подумать, что там может быть с мамой. – Она где-то…

Послышались торопливые шаги – в дом вбежал Рогов, и притаился за углом, где совсем недавно прятался Дима.

– Что у вас здесь творится?! – перепугано закричал ветеринар из укрытия. – Я слышал выстрел!

Пётр Васильевич продолжал плакать, повторяя:

– Мой мальчик!..

– Артём, иди сюда!

Ветеринар опасливо вошёл в коридор, Дима с ходу распорядился ему осмотреть рану Сони и остановить кровь, после сделать тоже самое с Зубаревым, и поискать в доме матушку Сони – у неё возможно травма головы. Сам Дима тем временем связал пьяного Петра Васильевича цепью, снятою с руки.

– Вызови скорую из города, объясни им всё, – продолжал раздавать команды Макаров, на фоне стонов подстреленных. – Скажи, что также пострадал мальчик, девяти лет, от длительного нахождения в воде.

– Чего?! – не понял Рогов. – Что здесь происходит?!

– Просто сделай всё так, – и Дима подтянул Зубарева за грудки. – Говори, где она?

Мужчина только продолжал плакать.

– У меня нет на это времени! – разозлился Макаров и встряхнул здоровенного мужика так же легко, как тот сам только что тряс Соню. – Как ты её подчинил?

– Ты не сможешь.

Разум охотника холоден.

– КАК?!!! – парень орёт так яростно, что забрызгивает лицо Зубарева слюной.

– И я больше не смогу, – продолжает отрешённо бредить пьяный Пётр Васильевич. – Она мне теперь не доверяет…

Макаров издаёт гневный рёв, внезапным рывком распрямляется и поднимает тушу Зубарева в воздух над собой.

Охотник силён.

От неожиданности Зубарев как будто немного трезвеет.

Диме вспоминается, как пару минут назад он спорил с Роговым о длине волос Алины.

– Скажи?! – скалится он. – Ты остриг её?!

– Да…

Макаров разжимает пальцы, и опутанный боевой цепью Зубарев мешком валится на пол.

Глянув на ошеломлённого Рогова и Соню, стискивающую зубы от боли, Дима крикнул ветеринару:

– Вызывай уже скорую!

– Телефон… – робко напомнил Рогов.

– Ну так поищи чей-нибудь здесь, в доме, не стой столбом!

Напугав несчастного ветеринара криком, Макаров выскочил с постоялого двора и бросился к жилищу Петра Васильевича.

Улица. Закоулок. Не церемонясь, Дима вбегает в чужой двор, сшибая калитку. Лай собаки. Шуршание цепи, закреплённой на будке. Шум. Макаров перепрыгивает через забор. Сокращает через ещё один двор. Уже на месте. Уже там. Свет в окнах, естественно, не горит. Врывается на крыльцо. Вышибает дверь. Петли летят. Гром. Щепки.

– Витя?!

Никто не отзывается. Макаров ураганом проносится по комнатам, распахивая все двери стремительными ударами.

– Витя?! – зовёт он, но мальчик не откликается.

Дима взбегает на мансарду. Две пустые детские кровати. Одна расправлена и измята, как будто с неё только что кто-то встал. На стульчике рядом аккуратно сложенная лежит детская одежда.

Макаров заглядывает в шкаф.

Макаров заглядывает под кровать.

Макаров заглядывает в себя.

Мальчишки здесь нет.

Охотник выскакивает наружу, выбегает на дорогу, смотрит по сторонам – пустынная ночная улица. Тихозёрцы давно легли спать.

На мгновение Дима замирает.

Охотник навязывает условия.

На мгновение Дима замирает. Но только на мгновение.

В следующее – он уже бросается в сторону заброшенной турбазы. Ему предстоит четырёхкилометровый кросс наперегонки со смертью.

## VII: Али

– Дитя идёт, букет рвёт. Матери подарит – пускай собирает…

Али птицей пролетела над полем, по которому прогуливалась забредшая слишком далеко от дома девочка. Уделив человеческому ребёнку лишь минуту своего внимания, Али тут же забыла о нём. Вскоре, она уже оставила позади и то поле, и следующие за ним зелёные холмы. Залетела в густой лес и собралась опускаться. Сперва она села на ветку, но сразу же легонько соскользнула вниз, на землю.

Лапки тут же принялись вздуваться и расти. Плюсна стремительно развилась в таранную кость, из которой тотчас возникли и отделились ладьевидные и клиновидные косточки. Их буйный рост и все изменения были видны прямо под тонким слоем плоти.

Земля вокруг теперь уже стоп высохла. Пожухла трава.

Али становилась всё больше и больше. Только что бывшая монолитной кость в её лапке, а точнее уже ноге, со звонким щелчком расщепилась на большую и малую берцовые. Так же разделилась и кость внутри крыла, почти ставшего рукой. Али видела, как образуются локтевая и лучевая кости, разделяемые длинной полоской света, прошивающего предплечье насквозь. Мейоз костных тканей.

Листья нижних ветвей близстоящей липы потускнели. На стремительно растущем теле шкура расползалась, словно по швам.

К тому моменту, как Али прекратила метаморфозу и выпрямилась в полный рост, маленький участок леса на полтора метра вокруг неё слегка подскрючился, лишённый влаги, и как будто несколько постарел.

Смахнув с плеч словно пыль остаток чёрных перьев, Али побрела, куда сердце потянет.

Поднялась на горку. Через несколько шагов её глазам предстала ужасная картина – молодой волк угодил в капкан и уже собирался отгрызать себе лапу. Всё кругом было заляпано кровью. Волк скулил.

В груди Али защемило. Она бросилась к раненому зверю, одним движением распахнула ловушку и замерла: прямо в этой позе её настигло озарение. Освобождённое животное поскакало прочь на трёх лапах. Али оторвала невидящий взор от капкана и уставилась куда-то глубоко в лес:

– Охотник идёт…

Настороженная, она вскочила, всем своим существом обратившись во слух. Никому на её месте не удалось бы расслышать отсюда ничего, кроме её же хриплого шёпота:

– …ружьё несёт!

Она закружилась на месте, но, быстро определившись с направлением, снова замерла, приговаривая сама себе:

– Зверей стреляет, птиц пугает.

Внезапно Али сорвалась с места и бросилась в лесную чащу, пригибаясь к земле, опасаясь, что кто-нибудь может её заметить:

– Лесу вредит – ему лучше уйти!

Торопливо переставляя ноги, она перебегала от дерева к дереву, пока, наконец, воочию не увидела того самого человека, о котором говорила сама с собой.

Али притаилась за сосновым стволом и стала наблюдать, как широкоплечий мужчина, осторожно ступал по краю оврага. По-видимому, он надеялся срезать таким образом путь, чтобы не подниматься в гору, через дремучий кустарник. Али буквально нутром почувствовала исходящую от чужака мощь:

– Силён и удалец, – невольно признала она, и её черты сами собой стали меняться. Огромные клыки оторвались от челюсти и, упав на землю, обратились в опавшие ветки. Голос смягчился. – Зверя будущий отец!

Повсюду на её теле сыпью возникли крохотные островки кожи. И практически сразу разрослись, заполоняя собой всю поверхность тела.


Напрасно мужчина выбрал короткий путь. Всего один неверный шаг заставил ногу поскользнуться на влажной глиняной тропе, и вот он уже летит вниз. Неудачный кувырок завершился ударом головы о твёрдую почву. Мгновение, и «удалец» исчез в заводи на дне оврага.

Али перепугалась и тотчас метнулась к обрыву. Внизу, под её ногами, отчаянно барахтался тонущий охотник.

– Нахлебался воды, так и сгинет один!

Теперь уже дева, она склонила над пропастью голову, и её чудесные длинные волосы, в которые вместо ленточек были вплетены лозы и листва, вдруг сделались ещё длиннее, и ещё, и ещё!.. Они продолжали расти, пока не спустились до самой воды.

Охотник инстинктивно схватился за них. Не сразу он понял, что послужило ему спасением, но когда, наконец, поднял вверх голову, то обомлел.

Али вытащила его из оврага. Мужчина едва стоял на ногах – не то после удара, не то поражённый увиденным чудом.

Ничего не происходило. И позже всё так же – ничего.

– Я умер? – спросил он, наконец, спасшую его деву, и та покачала головой в ответ. – Тогда мне это снится?

Али засмеялась и снова помотала головой.

Осторожно, будто боясь разогнать мираж, охотник притронулся к ней тыльной стороной ладони.

– Но разве бывают у людей такие волосы?

И вдруг как по волшебству, косы девы принялись укорачиваться. Мужчина вздрогнул и отскочил назад. А волосы Али становились всё короче, пока не сделались прежней длины, способные только укрыть от глаза её соски.

– Как?..

Али снова лишь рассмеялась в ответ.

– Кто ты? – почти перейдя на шёпот, спросил охотник.

– Али, Дали, Албаста, Алвасти, Албыс… Выбирай, что по нраву, и сам назовись.

– Я…

Заплетающимся языком мужчина проблеял:

– Петя, – и прокашлявшись, поспешил поправить сам себя. – Пётр.

Охотник во все глаза таращился на свою спасительницу, а та внимательно разглядывала его, обходя с разных сторон, величаво поднимая ножку при каждом шаге.

– Но откуда ты взялась? Ты здесь живёшь?

Дева кивнула.

– В лесу? Одна?

– Где ж мне тут побыть одной? Лес для многих созданий родной.

Пётр всё ещё не верил своим глазам:

– Что за чудо с твоими волосами?

Али улыбнулась ещё ярче:

– У людей сила в телах, воля в умах. У меня и то и другое в волосах.

Она вдруг прекратила ходить кругами и приблизилась к охотнику.

Тот хотел спросить что-нибудь ещё, но дева упредила его попытки, запечатав слова на его губах своим тонким перстом. Их взгляды соединились. Через секунду Али уже целовала его. Охотник не сопротивлялся…


С тех пор, когда бы Пётр Зубарев не ступил в лес, Али всюду следовала за ним по пятам в облике нагой мавки, с листвой в волосах и перепачканная землёй, но от этого не менее прекрасная.

Однажды охотника застала врасплох медведица.

Сначала Пётр наткнулся на медвежонка. И прежде, чем успел отступить, могучая и страшная мать детёныша, возникла из ниоткуда, круша стену из тонких деревьев.

Медведица.

Первичная и неоспоримая, как сам лес. Она заревела, и рык её был способен поселить страх в сердце самого храброго воина. У Зубарева не было шансов.

Однако медведица не успела причинить Петру вреда. Гуляющая поблизости Али, мгновенно успокоила животное одним своим присутствием. У охотника душа ушла в пятки, он не понимал, что происходит: только что готовый броситься на него зверь, вдруг замер.

Медведица тяжело дышала, облака горячего воздуха вырывались наружу из огромных чёрных ноздрей, и грудь издавала нервное гудение, бросающее в дрожь всю округу. Но медведица бездействовала.

Али приблизилась к ней, нежно погладила по шее, и та совсем присмирела. Взгляд сделался пустым.

– Ты его, прошу тебя, не тронь, – зашептала мавка животному. – Он чаду моему отец, поверь.

Тем временем Пётр аккуратно снял с плеча ружьё:

– Али, – позвал он, но та не ответила. – Али, всё нормально? Ты долго сможешь её удерживать?

– Мой ребёнок – будущий король, – обещала дева погружённой в морок медведице. – Это будет самый дивный зверь!

Зубарев свёл мушку с прицелом. Громыхнуло ружьё. Али вздрогнула. Медведица взвыла. Громкий, гулкий, трубный рёв. Охотник выстрелил второй раз. Зверь свалился.

Побледневшая Али, не в силах смотреть, отвернулась. Но пролитая кровь навсегда отпечаталась в её памяти.

В последствии ей ещё много раз приходилось быть свидетельницей тому, как Пётр убивал самых прекрасных, по её мнению, созданий. Противней всего Али было от мысли, что она вынуждена ему помогать. В её чреве рос ребёнок, которого она не сможет родить без помощи мужа.

Али пыталась понять Зубарева. Много раз спрашивала, зачем он губит животных, но тот лишь восхищался собой и чудесной лесной мавкой, которая неизменно приносила ему удачу и множество трофеев. Очень скоро он превратился в самого зажиточного охотника в округе.


Время шло. Через девять месяцев со дня их первой встречи Али впервые не стала дожидаться возвращения Петра в лес, а первой двинулась к нему, заявившись в его родное село. На сей раз она придала своему облику опрятный вид, и предстала не нагая, а в красивом русском сарафане. Счастливая, она разыскала Зубарева, чтобы сообщить ему радостную новость – настал час рожать их ребёнка.

Однако охотнику не понравилось, что Али пришла к нему в дом. И ещё более дикой показалась идея собственноручно разрезать кому бы то ни было живот.

– Но ведь я тебя люблю! – настаивала дева. – Мы можем создать семью!

– У меня уже есть семья, – раздражался Пётр, выпроваживая свою лесную хранительницу за ворота.

Та искренне удивилась.

– Жена и двое детей! Пожалуйста, уходи пока они не вернулись!

– Ладно, – подавленно ответила Али. – Я смогу дальше жить без тебя… Но помоги мне родить дитя!

– Да ты с ума что ли сошла?! – прошипел Зубарев, опасливо озираясь, наблюдают ли за ними соседи. – Хочешь распороть себе брюхо, валяй! Но только без меня!

В последний раз перед уходом Али спросила – если бы у Петра не было другой семьи, согласился бы он помочь ей с родами? Тот, даже не слушая, ответил: «Да, да, да!», только бы она поскорей ушла, пока по селу не поползли слухи.

Напрасно он говорил так легкомысленно. Наивная Али вернулась под окна его дома той же ночью. Она ничего не знала о законах мира людей и поступила так, как научилась у самого Зубарева. «Нащупав» ментальность Светланы – супруги Петра – Али надавила на неё тяжелейшим мороком, способным склонить даже коня. Во сне атакованный рассудок женщины породил жуткий ночной кошмар. Зубарева проснулась и вышла к окну. Али стояла на улице в образе покойной матери Светланы. Ничего не понимая затуманенным сознанием, женщина вышла на улицу, в чём была, и позволила Али увести себя на сельский пруд…

Али даже не пыталась скрыть содеянного, а сразу пришла к Петру, чтобы сообщить, что его прежней жены больше нет, и снова попросила охотника помочь с родами.

– В каком смысле «утопила»? – с бледным лицом переспросил Зубарев.

Али стояла на крыльце, поглаживала живот и сквозь распахнутую дверь наблюдала через сени, как ополоумевший внезапно Пётр бегал по дому из угла в угол. Сначала он юркнул куда-то влево. В окне, в стороне от крыльца, загорелся свет. Сквозь тонкие задёрнутые шторы маячила перепуганная тень.

Ребёнок толкнул живот изнутри. Али успокоила его добрым словом.

Зубарев выскочил в коридор, напротив крыльца, и тут же исчез из виду. С той стороны, где он скрылся, зажёгся новый источник света.

Пётр осмотрел все комнаты первого этажа, но не угомонился, и взбежал по лестнице наверх.

Али терпеливо дожидалась. Она не очень понимала, что происходит. Похоже Пётр почему-то не поверил ей на слово, и решил отыскать Светлану в доме. За то время, что он потратил на перепроверки, он мог бы уже дважды разрезать Али живот и выпустить на волю её ребёнка.

Дитя снова толкнулось.

Послышался топот. Зубарев торопливо спустился с лестницы и проскочил мимо Али во двор. Вслед за ним на ступеньках появились два маленьких мальчика, трущих руками глаза спросонок.

– Света! – кричал Пётр.

Он оббежал дом вокруг, заскочил в какую-то небольшую пристройку, выпрыгнул наружу и только теперь помчался в сторону сельского пруда, крича на всю улицу просьбы о помощи.

– Вы кто? Что случилось? Где мама? – испуганно спросил один из мальчишек, который повыше. А второй вдруг просто заплакал.

Али смотрела на детей Петра округлыми глазами и не понимала, что им отвечать.


Вскоре всё село стояло на ушах: вынимали утопленницу. Зубарев был безутешен. Али – обескуражена. Осознав, что для охотника существует некая неведомая и непостижимая ей самой разница между ценностью жизни людей и животных, она решила удалиться в лес, пока шумиха не поутихнет, и вернулась только на следующий день с той же просьбой.

Перед домом Зубарева стояла огромная обитая бархатом крышка с изображённым на ней крестом.

Сам Пётр выглядел иначе, чем обычно. Его лицо казалось измученным, глаза сильно покраснели. Он обессилел, от былой молодецкой удали не осталось ни следа.

Увидев Али, он рассвирепел.

– Чего тебе здесь надо? Ты хоть понимаешь, что ты натворила? Осознаёшь своей глупой башкой?

Али и сама злилась на Зубарева, а после его грубого приветствия рассердилась ещё больше. Чем она заслужила такой тон? У них с Петром был уговор: она «убирает» его семью, а он взамен помогает ей с родами.

Ну, может, не совсем так… «Если» – более правильное слово. Она спрашивала: если бы у Петра не было семьи, он помог бы ей? И он ответил: «Да». Несколько раз. Али даже переспрашивала.

Так что – это как уговор. И её часть выполнена.

Али злилась и теперь не просила, а требовала, чтобы Зубарев помог ей, и освободил её дитя. От злости и обиды её волосы даже слегка закачались сами по себе, без ветра, что не укрылось от внимания охотника.

– Помочь говоришь, – пробубнил себе под нос Пётр. – Ну давай помогу…

Он впустил её внутрь впервые.

Али прошла вглубь дома, вслед за охотником. В одной из комнат она заметила поставленный на несколько табуреток большой ящик, обитый тем же бархатом, что и крышка на улице. В ящике лежала Светлана. Её лицо было белым и чистым.

Лесная дева помрачнела. Наверное, не стоило ей уподобляться Петру.

Он завёл её в комнату, наполненную охотничьим снаряжением. Увидев нож, Али немного просветлела и приподняла сарафан, открыв круглый живот. Зубарев подошёл к ней в плотную, но внезапно схватил рукой за волосы и с силой оттянул голову назад так, что Али едва удержалась на ногах. И до того, как доверчивая мавка успела что-нибудь сообразить, одним движением срезал ей волосы острым лезвием охотничьего ножа.

– Вся сила и воля? – с ненавистью выплюнул Пётр.

У Али подкосились ноги, и она вмиг осела на пол. На глаза навернулись слёзы.

– Поживи теперь без них!

И с этими словами охотник выставил остриженную мавку за дверь.

Он хотел прогнать её, не желал видеть, но вскоре Али вернулась к нему, не способная покинуть свои косы, даже остриженные.

Отныне волосы Али принадлежали Зубареву, вместе с её волей. И она стала его рабой. Лишённая права выбора, Али беспрекословно выполняла все приказы и поручения Петра: помогала ему умерщвлять зверьё в лесу, выполняла работу по дому, кормила и ухаживала за его детьми, иногда понемногу воровала деньги и драгоценности у зажиточных соседей. И оставшись безо всяких возможностей «подпитываться» силой природы истощалась и слабела день ото дня.

Её беременность не прекращалась, застряв на «этапе девятого месяца». Чтобы скрыть аномалию от окружающих, Зубарев переезжал вместе со своей рабыней и сыновьями, знавшими её как «новую папину женщину», примерно раз в месяц. И много месяцев Али прожила такой жизнью в неволе у Петра, обогащая его всюду, куда бы они ни приехали, и даже не мыслила о побеге, а только умоляла охотника позволить ей, наконец, родить. И в один момент тот, устав-таки от нескончаемых разъездов, поддался на её уговоры. Но Али родила животное…

– Это что?! – кричал ошалевший Зубарев. – Это что?!!!

– Твой сын, – пыталась успокоить его Али, которой было запрещено ныне говорить стихами, из-за чего она с трудом выбирала слова. – Он вырастет… могучим. То будет зверь, что станет… всем зверям зверь!

Пётр не принял объяснений и зарезал новорожденное создание на глазах у матери, а затем бесцеремонно зарыл в землю.

Это уничтожило сознание Али. Лучше бы он зарезал её саму. Лучше бы утонул тогда в лесу.

Она кричала, не помня себя. Захлёбывалась слезами, лёжа на земле возле могилки своего детёныша. Раздирала ногтями голову. Хромала, сгибаясь пополам, пытаясь уйти прочь из деревни. Волосы не пустили. Согнули и сломили. Добили.

– Алина… Алиночка! Что случилось? – переполошился Соломахин.

Разбуженный её нескончаемыми рыданиями, участковый выскочил на улицу перед самым рассветом, где и увидел Али, лежащую прямо на дороге, в пыли и грязи.

– Малыш, – сипела она сорванной глоткой. – Мой малыш!

Соломахин тотчас сгрёб её своими огромными руками:

– А где Петя?

– Не хочу, – стонала Али, без сил повисшая в руках полицейского. – Не могу возвращаться в этот дом…

– Ну-ну-ну…

Люди выходили во дворы, выглядывали в окна и смотрели, как Соломахин несёт девочку, рыдающую так горько, что даже самые безучастные и чёрствые сердца сжались. Но никто не был в силах её утешить.

Дома у Зубарева Али весь день провела в своей комнате, тихонько сидя в углу, уставив невидящий взгляд в одну точку. Охотник долго не трогал её, но в какой-то момент, проходя мимо дверного проёма, заметил, что Али всё так же сидит, не поменяв за несколько часов позы, и небрежно бросил:

– Родила чудище и убивается… Было бы из-за чего.

Он уже собирался уходить, когда еле слышно, даже не вполовину силы голоса, и не поворачивая головы, а так и глядя в ту же самую точку пустыми глазами, Али ответила:

– Ты узнаешь, что это значит: терять своих детей.

Её слова привели Петра в бешенство. Он не собирался терпеть угроз в свой адрес от существа, чья воля находилась в его собственных руках. Зубарев жестоко избил Али, но она была чужда к его ударам, отчего охотник только больше бесился:

– Не смей угрожать моим сыновьям! Ты даже не человек! – кричал он.

– И хорошо, – спокойно отвечала Али.

Человек – злобное и обидное слово.

Теперь, когда роды всё-таки состоялись, ничто не удерживало её от попытки побега. Той же ночью она тайком пробралась в спальню охотника и стащила с его шеи ключ от шкатулки, где он хранил её волосы.

Зубарев проснулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как косы Али чудесным образом прирастают к её голове.

Перепугавшись, он бросился за ружьём. Али выпрыгнула в окно и из последних сил ударилась в сторону леса. Вооружённый охотник выбежал на крыльцо слишком поздно, и ничего не разглядел в темноте. Он ещё долго стоял неподвижно, пытаясь понять, куда сбежала его раба.

Али видела, как горит свет в окнах его дома. Она лежала под стволом дерева изнеможённая и глядела на дом Зубарева, не веря, что всё осталось позади.

Маленькая пташка пробудилась ото сна, спорхнула вниз и села на её руку. Дева вяло улыбнулась птичке. Через мгновение пичуга задеревенела, её глаза помутнели, дыхание прекратилось. Али поцеловала пальцы на руке и приложила к голове мёртвого созданьица. Трупик свалился в траву, а Али, опираясь рукой о дерево, с трудом поднялась на ноги, и прошептала, глядя в сторону Зубарева:

– Ты вкусишь моё горе, нашлю бедствий – не счесть.

Её голос всё ещё был слаб, но уже источал столь великую ненависть, что лес, растущий подле Тихозёрки, задрожал от страха.

– Я верну силы вскоре…

С соседних деревьев посыпались тела умирающих прямо во сне птиц и мелких животных.

– …и свершу свою месть.

То были не пустые слова. Несколько дней Али подпитывалась жизненной энергией зверья, живущего в деревне и её окрестностях, а ночью приходила на место захоронения своего чада и горько плакала. А когда её силы, наконец, вернулись, она начала приводить в исполнение свои угрозы и первым делом утопила старшего сына Петра.


Али готовилась взяться за младшего, но внезапно её настигло озарение. В тот день она птицей сидела на деревянном заборчике подле коровы, намереваясь перетянуть себе немного её сил, но вдруг отвлеклась, подняла клюв и настороженно уставилась вдаль. Маленькое сердечко тревожно забилось в груди. Али вдруг принялась дёргать головой и скакать, кружась на месте, пока, наконец, не определилась с направлением, откуда «исходит озарение». И когда это произошло, выпучив глаза от праведного ужаса, она прошептала, и ветер разнёс её шёпот по всему лесу, по полям и подступам к деревне:

– Бо-огаты-ырь!..

«Поймав волну» приближающегося чужака, Али почувствовала в нём для себя неподдельную угрозу. Если обычно воин – это носитель сильного семени, от которого можно зачать великого зверя, то богатырь – поганое и злобное воплощение кошмаров, единственная цель которого, уничтожать всех созданий на своём пути, в чьих жилах течёт чёрный исток. Такие, как он, не останавливаются ни перед чем, и нет от них спасения.

Месть отошла на второй план, первое место занял вопрос выживания.

Али проследила за богатырём, пока тот не улёгся спать, а ночью собралась избавиться от него тем же способом, который уже проделывала с женой Зубарева и его сыном.

Посетив могилу своего чада, и как следует выплакавшись, Али пришла ко двору, и послала спящему воину морок, но вопреки ожиданиям, этого не хватило, чтобы разбудить богатыря ночным кошмаром, а тем более погрузить его в состояние гипнотического транса. Тогда Али послала ещё один морок, и ещё, и ещё…

Люди – а богатыри в особенности – не являются частью природы, поэтому Али не могла украсть себе жизненные силы чужака. Но она всё ещё могла сжечь их. И тогда она стала пытаться. Она жгла энергию богатыря, что было мочи, дабы убить его во сне, но и это не сработало. Али не оставляла попытки до самого утра, надеясь хотя бы изморить его. И когда чужак проснулся, сперва даже показался Али уставшим.

С замиранием сердца она следила хватит ли ему сил, чтобы подняться с постели?..

Но богатырь не просто смог встать, а ещё и легко стряхнул с себя остатки измора, точно утреннюю сонливость.

Ошарашенная Али завопила и умчалась прочь, восполнять силы в конюшне.

Вскоре она снова решила проследить за богатырём, но на сей раз без какого-либо замысла. Теперь ею двигал лишь ужас, который только зазря усилился, когда она увидела с какой скоростью тот бегал по лесу после того, как она целую ночь пыталась сжечь его жизненную энергию.

Али осознала, что ей ни за что не справиться с таким врагом, но вместе с тем она чётко ощущала: он пришёл именно за ней – чёрный исток её жизни, вот что ему нужно. Сила тех, кто чёрный внутри!

И тогда она вернулась в дом Зубарева.

– Ты?! Гадина! – Пётр взревел, схватился за кухонный нож, чтобы остричь её, и попытался напасть на хрупкую девушку, коей снова обернулась Али.

Но на сей раз она оказалась готова к его нападению. Али вывернула мужику руку, обезоружила и отбросила его в дальний угол, как котёнка.

Оглушённый Зубарев сел, опершись спиной о стену:

– Зачем ты вернулась? Ты пришла убить меня?

Али покачала головой.

Гримаса гнева исказила лицо Петра:

– За вторым сыном? – и он, ощутив в себе прилив новых сил, предпринял попытку подняться.

Но Али снова покачала головой.

– Тогда зачем? Что тебе надо?

– Богатырь идёт! Чёрных бьёт!

После удара о стену у Зубарева потемнело в глазах. Поняв, что Али пришла не убивать, он позволил себе немного расслабиться и просто принялся безотчётно водить ладонями по голове и лицу, надеясь избавиться от контузии:

– Че… Чего? Какой ещё, нахрен, богатырь?

Али вдруг быстро затараторила себе под нос:


Богатырь идёт,

И земля гудёт.

Чёрных, ныне ждёт –

Смерть, а не живот.


Вой во тьме и плач –

Чернота ревёт:

Богатырь – силач

Через тернь идёт.


Он и кровь взопьёт,

Он и плоть сожрёт,

Чёрный не уйдёт,

Смертью пропадёт!


– Не понял…

Зубарев проморгался и сел ровно:

– По твою душу кто-то пришёл?

Али закивала.

Пётр злорадно расхохотался:

– Ну и поделом тебе!

Али схватилась за голову и продолжила испуганно тараторить:


Оком вдаль глядит,

Чёрный где снуёт;

Пламя из груди

Пуще солнца жжёт;


Он ножи куёт,

Булаву несёт,

Он верёвку вьёт

Не уйти – убьёт!


– И чего ты ко мне прибежала, дура? – рассмеялся Зубарев.

Али наклонилась и, заглянув охотнику прямо в глаза, серьёзно заявила:

– Богатыря убей, силы не жалей! Коль его погубишь – прощение получишь.

Охотник фыркнул, поднимаясь на ноги:

– Мерзкая тварь! Как ты смеешь просить о помощи? Посмотри, вот он гроб! Гроб с Митенькой! Обернись! – его лицо раскраснелось. – Или сама не видишь что ли?!

Али собиралась что-то ответить, но Зубарев её опередил:

– Если действительно пришёл кто-то, кто знает, как тебя убить, я буду только рад, когда у него получится. Я станцую на твоей могиле, тварь!

В ответ Али скорчила точно такую же гримасу ненависти:

– Может меня чужак одолеет, но Витю спасти он не успеет.

Пётр побелел не то от ярости, не то от страха.

– Твой сын меньшой сгинет вместе со мной!

– Не позволю!

Али паскудно улыбнулась:

– «Защищу!», – утверждаешь. Но не сможешь – и знаешь! Скажешь богатырю – Витьку вмиг утоплю.

На какое-то время они замолчали. Пётр понимал, что пора его господства прошла, и теперь он ни в чём не может поспорить со своей бывшей рабыней.

– Если он и впрямь так силён, как ты говоришь – может, тебе лучше не задерживаться, а бежать?

Но в бегстве Али особенного выхода не видела. «Почувствовав» богатыря, она решила, что долго скрываться у неё не выйдет. Она замотала головой и вновь затараторила:


Сам себе как пёс

Нюхом след берёт.

Он не знает слёз,

Боль его не бьёт.


– Ну раз не можешь сбежать, – вклинился в её треск охотник, – так сама и убей. Замори и утопи, учить тебя не надо.

Али, схватившись обеими руками за голову, завыла нечеловеческим голосом:

– Богатыря мор не гнёт!!!!

И тотчас вдогонку продолжила:


Он меня найдёт,

Он меня возьмёт,

На куски порвёт,

Плоть мою сожрёт.


Богатырь идёт,

Вся земля гудёт!

Чернокровый род

От него падёт!


Смерть несёт и страх,

Всё повергнет в прах!


– Ладно-ладно, я понял, заткнись ради бога! – завопил Пётр. – Но если он такой страшный, что даже тебе с ним не совладать, то я-то что могу поделать?

Али пожала плечами. Она выглядела напуганной, но только пару мгновений. Секунду спустя, она уже взяла себя в руки и, напустив на лицо угрожающий вид, выдвинула ультиматум:

– К утру богатыря здесь быть не должно, иначе Витю ждёт озёрное дно.


Зубарев пообещал, что спровадит «богатыря» из Тихозёрки, кем бы тот ни был, но в ответ взял с Али клятву, что та оставит его и его младшего сына в покое. На том и разошлись. Пётр, избавившись от лесной девы, продолжил приготовления к похоронам и поминкам, спрашивая заодно у людей, не появился ли в деревне кто незнакомый.

Действительно появился.

Однако на поминках ситуация приняла неожиданный поворот. Али контролировала, как всё проходит, со двора. Настроившись на «волну» Макарова, она вдруг почувствовала, что «к тому пришло понимание происходящего», и сразу после поминок потребовала от уже надравшегося с горя Зубарева решительных действий. Пётр «догнался» сбережённой бутылкой, достал охотничье ружьё, и потопал к постоялому двору.

К тому времени Витя уже лёг спать. Али стояла под окнами дома охотника в образе Светланы – матери мальчика – и посылала ребёнку морок. Ей были нужны гарантии собственной безопасности. Увидев силуэт маленького человечка в окне, она жестом поманила его на улицу.

## VIII: Безразличный глаз луны

Это было похоже на наваждение. Нет, не так… Это и было наваждением. Видение настолько ясное, что оно переросло в знание. Знание данное кем-то со стороны. Вышедшее из темноты. Преподнесённое словно дар свыше. В действительности лишь соблазн, обман, приманка. Витя просто проснулся и вдруг неожиданно для себя понял: на улице его кто-то ждёт. Одно слово – наваждение…

Он встал и подошёл к окну. Ветки невысокого деревца стремились полностью загородить собой открывающийся отсюда вид, защитить. Но Витя всё равно заметил сквозь них её фигуру. Печальную. Одинокую. Стройную, как берёза. В белой ночной сорочке, в которой она всегда укладывала их с Митей спать. В которой она покинула их дом тогда. В которой её и выловили из воды.

Мама…

Брат и папа говорили, что её больше нет. Что она утонула. Но вот теперь она стоит на улице и как будто нисколько не изменилась. Всё те же чёрные волнистые волосы падали ниже плеч …

Вите сделалось нехорошо: подавляющее ум облако спустилось сверху и надавило на голову, шею, глаза. Мама поманила его на улицу. Неужели правда? Может, он спит? Нет, это не сон. Она ждёт его. Он выйдет? Ну конечно же выйдет!

Витя бросился к лестнице, ведущей вниз. В голове помутнело. На глаза опустилась белая пелена, будто готовая вот-вот утянуть его обратно в сновидение. Но он не сбавил бега, отчего едва справился с собственными ногами.

Он не помнил, как оказался во дворе, только какие-то урывки: как врезался на повороте в стену возле лестницы, как чуть кубарем не полетел по ступенькам. Витя не мог терять ни минуты: что если она опять уйдёт?

Мамы не оказалось на прежнем месте. Темно. Ночь вступила в свои права.

Ушла?!

Витя выскочил за калитку на середину дороги и огляделся.

Она всё ещё ждала его. В самом конце улицы. Настоящая. Не мираж. Ему не приснилось. Отсюда ему теперь даже были видны красивые мамины голубые глаза.

Где она была так долго? Почему пропадала? Почему не сказала, куда ушла? Вите хотелось расплакаться от обиды.

Может так и вышло, может у него навернулись слёзы, может это от них перед глазами всё поплыло.

От них и от чего-то ещё.

Голова закружилась. Витю затошнило.

Мама протянула ему руку, и он побежал к ней без колебаний.

Но она снова пошла куда-то. Куда-то в темноту. Куда-то за деревню.

От одной мысли, что мама не собирается его ждать, он разревелся прямо на бегу. Теперь точно. Теперь невозможно стало сдерживать выступившие слёзы, и они градом покатились по щекам.

Витя побежал быстрее. Он бежал так быстро, как только мог. Тянул руку вслед маме. Хотел закричать ей. Чтобы подождала! Чтобы не уходила! Но нечто чужеродное перехватило дыхание, и он только беззвучно открыл рот.

Захотелось ещё сильнее расплакаться.

Он уже совершенно ничего перед собой не видел, только бежал, что было мочи, и тянул, тянул руку.

За пределами деревни мама, наконец, остановилась. Наконец, решила дождаться его.

Она стояла в поле, протянув Вите раскрытую ладонь. Сейчас он её нагонит. Сейчас! Она не уйдёт больше! Больше она его не оставит! Теперь он будет с ней! Уже почти!..

Витя не сумел вовремя остановиться и на полной скорости врезался маме в колени, тут же схватив её за руку, и уткнувшись лицом в её длинную сорочку, чтобы скрыть слёзы.

Она не дала Вите времени успокоиться и просто пошла дальше. А он пошагал следом, на ходу восстанавливая дыхание, то теряясь в накрывающей голову неземной усталости, то снова приходя в себя. Но главное, теперь он был с ней. Главное, он держал её за руку.

Вместе они пошли по полю. Босиком. По холодной ночной земле. Босиком. По камням и колючей траве, что царапала ступни.

Слёзы пересохли быстро. Мама больше не пыталась уйти без него.

Митька с батей говорили, что мама умерла. Вот они обрадуются, когда узнают, что на самом деле она не утонула. Только…

В голове всё путалось…

Только Митька утонул… Как утонул? Вместо мамы? Или он тоже на самом деле всего лишь где-то потерялся?

Незаметно, держась за руки, они вдвоём добрались до леса. Пошли дальше, вглубь турбазы. Дойдя до самой воды, они просто встали там, глядя на неподвижную зеркальную гладь.

Озеро отражало в себе мир вокруг. Точно такой же знакомый. Но будто написанный на холсте, сотканном из тайны. Красками, полученными из страшных секретов. Руками, принадлежащими необъяснимым созданиям.

Ночь.

Небо. Холод.

Витя смотрел на безразличный глаз луны. И на ещё более злобное его отражение. И ждал, не зная чего.

Вдруг мама сказала:

– Твой отец могуч, у него много сил… Но его богатырь свалил.

Витя вздрогнул.

До сих пор она молчала. Её голос прозвучал так непривычно, так чуждо…

Мама выпустила его руку, и Витя будто потерял опору, но не под ногами, а внутри себя.

Он попытался понять затуманенной головой, что она вообще имела в виду этими странными словами, но только ещё больше запутался. Какой богатырь? Кто мог победить батю? Батя самый сильный! Он сам, как богатырь! Он даже лося победил, а на поминках все признали, что лось сильнее рыси и медведя.

Мама зашла в воду. Ступала медленно. Плавно скользила. Грациозно, как королева всех сказочных миров. Озеро покрыло мелкой рябью. Мама углубилась по пояс.

Остановилась.

Оглянулась.

Протянула руку. Позвала.

Идти или нет?

Дурман не отпускал. Вите нужно было присесть, чтобы оклематься, и тут он сообразил… Мама пошла в воду!

Ей нельзя!

Она же утонула! То есть, Митька с батей говорили, что она утонула! Значит ей нельзя в воду! А вдруг она и вправду утонет?

Витя страшно перепугался. Он хотел крикнуть ей, сказать что-нибудь, позвать обратно на берег, но тяжёлое облако в груди не позволило выдавить ни слова. Он только слабо пискнул, как котёнок.

Мама пошла глубже.

Не найдя в себе сил, чтобы окликнуть её, Витя делает первый шаг. Ледяная вода атакует ступню, режет. Витя замирает. Ступня быстро немеет. Хочется отступить.

Витя поднимает глаза на маму.

Витя смотрит на женщину в белом.

Тяжёлый морок давит его сознание.

Витя смотрит на маму.

Она сейчас утонет!

Мягкое илистое дно едва справляется с невеликим весом Вити, поглощает его пальцы.

Мама останавливается, но она слишком далеко от берега. Она не шевелится больше. Терпеливо ждёт, протянув раскрытую ладонь, словно монумент.

Второй шаг. Влага протягивается до середины голени. Холод продолжает своё маленькое вторжение. Отвоёвывает себе всё большую часть его ноги. Витю охватывает дрожь.

Третий шаг. Он старательно вытягивает вперёд руку, но не может дотянуться до мамы. Слишком мал. Слишком невелик ростом. Слишком коротка ручонка.

Четвёртый шаг… Пятый… Шестой…

Когда он, наконец, приближается достаточно, чтобы взять маму, она вдруг отступает назад. Витя не успевает даже мимолётно коснуться её ладони. Куда она?! Он снова пытается её позвать, и снова лишь беспомощно пищит.

Новый шаг…

Дно стало слишком глубоким, Витя бултыхнулся и резко всплыл. Холод пробрал до черепной кости. Холод! Голова зазвенела от холода!

С перепугу Витя глубоко вдохнул через рот. Заглотнул ледяной воды. Отплевался. Закашлял.

Он барахтался теперь с закрытыми глазами: после нырка вода попала в глаза, и он не мог их разлепить, потому что их начинало больно щипать. Нужно было перетерпеть.

Судорожно, Витя несколько раз провёл ладонью по лицу. Где он?

Он в воде. На озере. За деревней. Где батя? Где Митя? Почему он тут один?

И где?..

Витя опасливо оглянулся в воде. Где та… где мама?

Она пропала.

Пальцы чьей-то руки сомкнулись на его щиколотке. Витя вздрогнул от страха.

Морок ушёл полностью.

Кто его держит?! Мама?! Это не она! Как он сразу не понял, что не она?

Витя заметался в воде, но рука обманщицы держала крепко. Не тянула ко дну, а лишь не давала ему сдвинуться с места.

Ночь. Небо. Холод. И вода. Кругом вода.

Чёрная.

Витя отчаянно забил руками по воде, изо всех сил стараясь вырваться из мёртвой хватки.

Вырваться.

Только бы вырваться!

Сколько он сможет продержаться, свободно двигая всего одной ногой? Минуту? Две? И того будет много!

Обманщица плавно поплыла к середине озера, увлекая его за собой. Она всё ещё не тянула ко дну. Но теперь Витя всё сильнее отдалялся от берега и ничего не мог с этим поделать. Только когда берег полностью растворился в темноте, она остановилась.

Мышцы свободной ноги свело, Витя отчаянно запрыгал в воде.

Кто-нибудь придёт! Кто-нибудь обязательно! Кто-нибудь вытащит его отсюда! Батя!

Шея быстро устала. Витя чувствовал: она вот-вот надломится. Но он продолжал задирать голову из последних сил. И на короткие мгновения ему даже удавалось поднимать над водой рот. Делать судорожный вдох. И опять.

На помощь! Нужно позвать на помощь! Но он не мог крикнуть. То странное чувство в груди, сковывающее лёгкие ушло, но Витя всё равно не мог крикнуть. Он едва успевал вдохнуть. На крик не оставалось ни времени, ни сил, ни воздуха в груди.

Митька!.. Бедный Митька! За ним никто не пришёл… Никто не вытащил его из воды. Никто не спас.

Вдруг Витя провалился под воду с макушкой. На считанные мгновения. Но ему показалось, что в этот раз он пробыл под водой дольше, чем до сих пор. Когда он, наконец, вырвался к поверхности, то сам не поверил, что может дышать. Ему даже почудилось, что его предыдущий вдох был последним.

Последним. Как страшно от этой мысли!

Витя забарахтался с новой силой. Сбросит! Сейчас он её сбросит! Он чувствовал это. Скорую победу. Сейчас он вырвется и сразу к берегу. Плавает он не быстро, но он сумеет оторваться от неё. Сумеет плыть так стремительно, чтобы она не догнала. Должен суметь.

Пальцы обманщицы крепко сжимали щиколотку. Мышцы ломило в ледяной воде. Но Витя продолжал лягаться.

А его брат – Митька… бедный Митька – с ним было также? Он также тонул? Так же боялся? О том же думал?

А мама? Настоящая мама… Как было с ней? Она всё-таки утонула?

Витя вспомнил, как, спускаясь однажды из своей комнаты, увидел с лестницы батю, сидящего перед маминым гробом. Витя тогда спрятался за перилами. Потому что батя плакал. Очень сильно, но беззвучно. Батя думал, что его никто не видит, но Витя видел. Видел, как тряслась его большая, сгорбленная от горечи спина. Видел огромные гроздья воды в опухших глазах.

А если он сам – Витя – если и он утонет, то что станет с батей? Он будет следующим? Его тоже утащит на озеро эта обманщица?

Бедный батя…

Витя вспомнил, как злился на него за то, что тот поселился с новой женщиной, вместо того, чтобы дождаться маму. Теперь Витя наконец-то понял, что мама умерла. Он больше не злился на батю. Бедный батя…

Страшная ночь. Тяжёлое небо. И вода. Мерзкая. Щупает мокрыми волнами за щёки. Это Витя поднимает волны барахтаньями. И волны нападают на него. Озеро нападает. Воды пытаются пробиться к нему в рот. Нельзя глотать! Дышать! Шея деревенеет…

Никто не придёт. Витя вдруг понимает. Никто не придёт. До сих пор кто-нибудь всегда приходил. Когда он разбивал коленку, споткнувшись на бегу, или застревал на дереве и боялся слезть. Но в этот раз, никого не будет.

Вода лезет в глаза. Больше. Её всё больше с каждым разом. Озеро растёт – поднимается. Волны захлестывают лицо. Нужно вырваться. Во что бы то ни стало. Нужен вдох. Ещё один, чтобы продержаться. Не выходит. Не вынырнуть. Уже не вынырнуть. Мысли спутались. Стёрлись. Теперь только ужас.

Воздух.

На секунду Вите показалось, что он снова почувствовал воздух кожей лица.

Ещё рано.

Нос и рот по-прежнему укрыты водой.

Ещё рано!

Но он не выдержал и вдохнул. Словно расплавленный металл залил лёгкие. Кислота, разъедающая внутренности, поднялась по носовой полости, испепеляя всё. Даже разум.

Боль. Ужас. Удушье. Кашель. Откашляться! Откашляться и, наконец, вдохнуть.

Хочется кричать. Кашель не даёт. До хрипоты. До безумия.

Ничего больше не видно. Ничего больше не слышно. Есть только пламя, пожирающее дыхание.

Вода смыкается перед самым лицом. Затворяет врата. Превращается в мутное стекло. Окно в жизнь, которое не распахнуть даже самым сильным ударом. Витя видит сквозь дрожащую призму свет бледно-жёлтой луны. Всего лишь пятно. Безразличное. Спокойное…

Вырваться! Нужен рывок!

Витя из последних сил потянулся к луне. Он смотрел на луну. Луна смотрела на него. Но внезапно исчезла. Взорвалась вместе со всей водяной толщей. Шумно. И на её месте возникло тёмное пятно, стремительно летящее к Вите.

Рука.

Сильные пальцы смыкаются на его плече и дёргают вверх. Он летит, как птица. Озёрный гул разлетается в дребезги, когда Витю вышвыривает к поверхности. Он чувствует кожей воздух. Кто-то несёт его. Он кашляет. Кругом брызги. Ничего не разобрать.

Тяжёлый туман вновь опускается на голову. В последний раз Витя хрипит и отключается.

## IX: Наперегонки со смертью

Дима мчит по полю, рассекая ладонями воздух перед лицом. Он бежит так быстро, как только может, но недостаточно быстро.

Одна из самых первых вылазок, в которых он сопровождал отца, была связана с чередой жестоких и бессмысленных убийств животных на скалистой местности Алтая. Найти виновника не составило труда, им оказался глатиссант или зверь рыкающий: несуразное создание, покрытое пятнами, похожими на леопардовые, с длинными передними ногами, вроде оленьих, и крупом от льва, с таким же точно хвостом, кончающимся кисточкой. Он обладал длинной и гибкой шеей, а из змееподобной головы то и дело мелькал раздвоенный язык.

Воздух в ушах только что не свистит. Собственные ладони мелькают перед глазами охотника, но он их не замечает. Он смотрит вперёд. Туда, где вырисовывается линия леска тихозёрской турбазы.

В ту вылазку Дима почти не помогал отцу с глатиссантом, а только слушал его рассуждения, и наблюдал за тем, как тот выслеживает чудовище. Однако, когда зверь всё-таки попался в один из установленных капканов, отец не расправился с ним, а предоставил это право своему сыну и ученику.

Будучи тогда ещё совсем зелёным и неопытным, он навсегда запомнил, как стоял над огромной тварью с топором в руке, как многочисленные верёвки опутывали мускулистую тушу, и лишь рваные, гулкие звуки, будто одновременно поднимала лай целая свора собак, то и дело вырывались из пульсирующей груди.

Дима мчит, как в последний раз. Дима рвёт вперёд, вращая ногами Землю. Слишком медленно. Если бы только его «Волга» была на ходу, она бы мигом доставила его к озеру…

Путы прижимали плоскую змеиную голову зверя одним боком к самой земле; немигающим глазом глатиссант таращился на Диму снизу-вверх. Тонкий вертикальный зрачок то и дело перескакивал с лица юного охотника на топор в его руке и обратно. Груда мускулов ворочалась под верёвками, но не в попытках вырваться, а скорее из-за дискомфорта. Зверь не боролся больше, он только выжидал, что будет дальше.

Внезапно змеиный зрачок остекленел и прекратил скакать, остановившись на лице Димы. Зрачок не дрожал, не дёргался, только смотрел.

Макаров как сейчас помнит то отвратительное чувство, будто нечто чужеродное и неосязаемое медленно проникает внутрь, заставляя сердце биться чаще.

Турбаза вот-вот предстанет перед ним. Каким бы большим не казалось поле – впереди оно становится всё меньше и всё разрастается позади.

Бежать гораздо проще, когда думаешь не об оставшемся пути, а об уже проделанном. Но Дима старается не думать вообще. Дима следит за ритмом дыхания. Мысли абсорбируют кислород.

– Посмотри на него, – велел отец.

Ещё зелёный, не вкусивший крови чудовищ Дима не мог отвести взгляда от глатиссанта. Змеиный глаз буравил его насквозь. Дима не мог не смотреть на то, что так пристально смотрело на него, поэтому веления отца звучали особенно странно.

– Посмотри на него, – повторил отец. – Что ты видишь в его взгляде?

Дима видел шеренгу деревьев на подступах к «Тихому озеру». Зелёно-коричневую стену из веток, коры, листьев и хвои. Она неслась прямо ему в лоб, словно КамАз по встречке.

А что видел Дима, глядя на поверженного отцом гибрида?

Страх. Боль. Безысходность. Раскаяние. Мольбу. Печаль. Томительное ожидание исхода. И, несмотря на ужас неизведанного, непременно привлекаемого за собой расправой – нетерпение, вызванное невозможностью и дальше переносить все эти страх и боль, и безысходность, раскаяние, мольбу, печаль…

Дима не мог найти слов, чтобы ответить отцу. Дима не окончил школу, и просто не ведал таких слов. Не знал – есть ли вообще слова способные описать весь спектр чувств, сосредоточенных в одном узком вертикальном зрачке. Но отец ждал ответа, и юный охотник сказал, как есть:

– Он знает, что скоро умрёт…

– Именно. Не заставляй его ждать.

Лес, окружающий турбазу, двигался в лоб, словно огромный грузовик.

Почти слышны предупредительные клаксоны.

Нужно свернуть. Нужно остановиться. Нельзя вот так напрямик. Нельзя таранить – охотник навязывает условия…

Но если охотник и впрямь станет навязывать условия… Если промедлит, выбирая удобную позицию – мальчик утонет.

Макаров не сходит с курса. Макаров бежит прямо на лес, готовый расшибиться в лепёшку о зелёную стену.

Глатиссант загипнотизировал его. Зачаровал. Не буквально, но Дима не мог отвернуться, как бы сильно не хотел.

Он пытался было занести топор, но рука взялась мелкой дрожью. Отец впервые предоставил ему право последнего удара. Прежде Дима только уток стрелял. Но теперь, всё вмиг стало по-другому. Теперь от него требовалось отнять жизнь у существа, за глазами которого стоял разум… Разум и судьба.

Макаров не засёк время, но и без того чувствовал, что бежит уже не меньше семи минут. Начало брала восьмая. Непозволительная медлительность. Сколько из них мальчик провёл в воде?

Если бы только его «Волга» была на ходу, она бы доставила его прямиком к озеру меньше, чем за минуту…

– Но ведь глатиссанты – мирные, – воспротивился Дима.

– Глатиссанты – мирные, – сказал он, потому что рука с топором так и зависла в воздухе.

Дима смотрел на безобразную помесь змеи, оленя и льва, смотрел на ужасающее создание, чьей грудью выла сразу стая голодных псов, и говорил:

– Они только выглядят грозно, а так – никого не трогают. От них другого вреда кроме шума и нет!

– Ты сам видел, сколько животных он перебил, – возражал отец.

– Но так и речь о том, что животных. Сам-то он кто?

– Дима…

До входа в лес оставалось метров триста, не больше. Нужен ещё всего один рывок.

Поднялся лёгкий попутный ветерок. Сперва еле заметный, но постепенно набирающий силу, будто бы лес делал глубокий вдох.

– Он ведь тоже животное. Это – нормально. Разве нет?

– Дима… – пытался встрять отец.

Двести метров.

Стало видно, как ветви первых деревьев задрожали на ветру. Слышно, как зашипели листья.

– А как же естественный отбор, и всё такое?

– Дима…

– Чего вмешиваться-то? Ему ж надо чем-то питаться. Посмотри на пасть.

Сто метров.

– Дима! – рявкнул отец.

«Бо-огаты-ырь!»

Взрыв.

Ветер страшной силы – точно в герметичной обшивке самолёта пробило дыру размером с холодильник – в один миг вырывался из леса и ударил Диме в грудь. Макарова подбросило в воздух, как теннисный мячик, и отшвырнуло далеко назад.

Щепки, пыль, грязь, мелкие камни.

Охотник тяжело упал на спину. Покатился кувырком.

Ветер стих так же быстро и внезапно, как и возник.

Инерция волоком протащила охотника ещё пару шагов. Отпустила. Дима распластался по земле с открытым ртом. Конечности безвольно раскинулись в стороны. В глазах поплыли круги. Лёгкие сковал паралич.

Он попытался перевернуться со спины на живот. Медленно. Но лёгкий поворот ощущался точно также, как если бы его засунули в центрифугу.

Повышенный тон отца подействовал. Дима вздрогнул и оторвал взгляд от зверя рыкающего.

– Он оставляет трупы зверей нетронутыми прямиком, где ловит, ты сам видел. – Теперь, когда Макаров старший завоевал внимание сына, он снова говорил спокойно. – Да, ты прав – обычно глатиссанты безобидны, но с этим явно что-то не так.

– Ну может… – юный охотник пожал плечами. – Может нам стоит разобраться, что случилось?

– Это не наша забота выяснять, что им движет: ярость, мстительность, безумие или что-то ещё. Зверь убивает не ради пропитания – вот тебе факт. Может быть, ради удовольствия. Может быть, это превратилось для него в некий спорт. Ясно одно: он помешался.

– Но…

– Никаких «но»!

С трудом Дима перевернулся на живот и встал на локти.

Два астматичных вдоха, кашель, и ему удаётся восстановить дыхание. Вестибулярный аппарат берёт себя в руки.

«Что это было?!», – невольно проносится в голове; Макаров оглядывается на лесок. Всё спокойно.

– Никаких «но»! – оборвал его отец на полуслове. – Думать нужно было, когда мы его выслеживали: теперь он перед нами, Дима, перед тобой. И думать сейчас уже поздно!

– А если он не виноват?

– Разве ты здесь, чтобы прощать?

– Но вдруг ему просто нужна помощь?

– Нет психотерапии для чудовищ!

На дрожащих руках, Дима медленно поднимается сначала на одно колено, затем на второе. Расправляет спину. Сводит лопатки – удар вышел мощным.

Охотник быстро разминает суставы короткими движениями. Встаёт на ноги в полный рост и медленно разворачивается к лесу.

Лишь усталый рокот связанного глатиссанта нарушал воцарившуюся тишину. Дима снова повернулся лицом к змеиной морде. Застывший узкий зрачок продолжал смотреть на него в ожидании:

– Но… Но это же просто гластиссант!..

Голос отца вдруг смягчился:

– Сколько отродий выплёвывает Скверна?

Юный охотник нахмурился:

– Не знаю… Немного. Очень немного: иначе бы их заметили остальные.

– Верно, – соглашался отец. – Но всё же чуточку больше, чем мы с тобой встречаем.

Дима посмотрел на лесок – листья и ветви первых деревьев начали легко покачиваться.

Посмотрел под ноги – соринки и песчинки медленно поползли к турбазе.

Поднялся ветер. Пока слабый, но он быстро набирал силу. Дул с поля, подхватывал спинку расстёгнутой куртки Макарова и трепал.

Тыльной стороной ладони Дима вытер нос от приставшей пыли. Он смотрел на лесок и мысленно видел, как Витя захлёбывается в холодной воде. Он сгруппировался: подогнул колени и локти, сгорбил спину.

Ветви деревьев тряслись, как хвост гремучей змеи. Листья дико шипели.

Ах, если бы его «Волга» была на ходу. Дима ворвался бы в ней на турбазу, словно в танке, и никакой ветер не стал бы ему преградой…

Но «Волга» не на ходу.

Лес сделал вдох. Макаров свёл мускулы.

– Не все скверники плохие, – продолжал мысль отец. – Однако мы с тобой имеем дело только с такими. Другие себя просто не выдают. У чудовищ тоже есть своя история, но ты не должен в неё вникать: не должен сострадать тому, кого тебе придётся убить, чтобы не дать руке дрогнуть. Не верь тем, на кого охотишься. Сама суть их природы – есть Скверна, и ступив однажды на тропу зла, они уже не смогут с неё свернуть. А что ты будешь делать со злом?

За первыми же деревьями тихозёрского леса видно одну только бездну.

Макаров смотрит в бездну.

Глаттисант смотрит на Макарова.

– Что ты будешь делать со злом, Дима?

– Карать… – неуверенно отвечал он.

– Не слышу!

– Карать, – его голос становился твёрже.

– Громче!

– Я буду его карать!

– Как долго?!

– Покуда оно есть!!!

– И не задумываясь! – грозно подчеркнул отец. – Иначе однажды, кто-нибудь свернёт тебе шею.

Дима поднял топор над головой.

На миг лес стих. Ни шелеста, ни ветра…

Свист лезвия в воздухе – лай сотен собак в последний раз вырвался из груди чудовища.

Мальчишка убил огромного рыкающего зверя.

Охотник встал напротив деревьев, сощурился и раздражённо выдал себе под нос:

– Ну давай уже!

Бездна турбазы разорвалась рёвом, будто из сопл разгневанного авиалайнера.

Макаров прижался к земле. На него обрушилась воздушная волна. Полетели комки грязи, камни и обломки ветвей. Охотник поднял локоть, укрывая глаза за тканью куртки. Пальцами второй руки упёрся в почву. Стиснул зубы.

Ветер чуть не потащил его волоком, но всё же не сдвинул с места, и почти сразу же стих.

Дима закашлялся, распрямился, сморкаясь от пыли. Тыльной стороной ладони быстро прочистил глаза, размазав грязь по лицу.

«Сильна», – ужаснулся он мысленно.

Дальше дивиться времени не оставалось. Не дожидаясь, нового «вдоха», он с места рванул к деревьям. Стволы замелькали по обе стороны. Макаров вторгся на турбазу точно рыбацкий нож, вспарывающий брюхо чира: одним легким настойчивым движением – и вот он уже у озера.

Тёмные фигуры высоких стволов сосен, игольчатых лап елей и пышных берёзовых крон сливались в единую стену, обступали берег, образуя собой некое подобие трибун над бойцовской ямой. Только вместо самой ямы – огромное зеркало полное звёзд.

Охотник зорок.

Лунного света оказалось достаточно, чтобы Дима за несколько шагов заметил отпечатки босых Витиных ног на берегу.

На ходу, почти не теряя в скорости, Макаров сбросил куртку, выскочил из ботинок и залетел в воду. Поднявшиеся выше головы брызги не успели опасть, когда он уже торпедой плыл ко дну.

## X: Почти человек

Если бы ветеринару Артёму Рогову или любому другому любопытному жителю Тихозёрки пришло в голову проследовать за Макаровым к озеру, и каким-то чудом удалось за ним поспеть, тогда он – Артём Рогов, или кто-либо ещё на его месте – вероятнее всего скрылся бы немного поодаль от берега, за невысокой елью. Отсюда ему мог представиться отличный вид на озеро, старинную беседку у берега вдали, и два высохших и потемневших от времени, совершенно лысых скелета берёзы.

По поверхности озера ещё расходились круги после прыжка Макарова.

Не успела вода сгладиться, как взорвалась снова. Брызги взметнулись высоко вверх и перекрыли собой вид на луну.

Над водой показалась голова Димы: он греб к берегу одной рукой, лёжа на боку; второй – держал Витю над поверхностью. Мальчик хрипел и кашлял, Макаров беспокойно оглядывался назад, но не на ребёнка, а в воду.

Витя вдруг затих, запрокинул голову.

Дима полностью перевернулся на спину, так что мальчишка теперь лежал на нём, как на плоту.

– Пацан! – позвал охотник и сплюнул попавшую в рот воду. – Эй, пацан!

Но тот как будто уснул.

Мат выскочил сквозь зубы. Дима силился плыть быстрее, но ускориться ещё больше уже просто не мог.

До берега оставалось рукой подать, как нечто острое схватило его за щиколотку и рвануло вниз.

Гулко хлюпнув, озеро сомкнулось над головой.

Кровь! Струи крови.

Макарова несёт ко дну с такой скоростью, что стоячая вода превращается в реку.

Когти; боль; вот-вот оторвётся рваная нога.

Дима ещё держит мальчика по инерции.

Осознав это, он отбрасывает пацана прочь: вдвоём им уже всё равно не всплыть.

Готовься!

Сквозь водную толщу в лицо Макарову смотрит тёмный длинногривый силуэт. Снизу-вверх. Волосы разметались во все стороны в воде, из-за чего очертания головы похожи на astrophyton muricatum – гигантскую морскую звезду-корзину. Они с Сеней видели такую по Discovery.

Дерись!

Макаров припечатывает морскую звезду свободной ногой.

Всё так же крепка хватка, и лишь низкое рычание в ответ.

Макаров продолжает бешено лягаться.

Макаров в облаке тонких вьющихся водорослей. В облаке волос. Вокруг змеятся чернильные полосы его крови.

Угасай!

Чудовище утягивает Диму зигзагами, дёргает из стороны в сторону, точно собака кость. Невыносимо.

Кобура!

Рука опережает мысли, схватывается на рукоятке. Нельзя: если в дуле остался воздух, выстрел разорвёт пистолет вместе с кистью.

Когти врастают в ногу. Вокруг совсем темно – чёрный силуэт твари растворяется в ледяном озере.

Рука Димы уже на груди, у ножен. Другой он хватает пустоту вокруг себя. В пальцы попадается нечто тонкое и скользкое. Волосы.

Дима натягивает прядь струной и бьёт ножом.

Рёв!

Словно ногтями по стеклу. В воде крик бестии кажется ещё громче, чем есть.

Когти соскальзывают с ноги, забирая с собой трофейные куски штанины и кожи. Она уплывает.

Дима замер и прислушался к чувствам: тела тотчас коснулось подводное течение – его единственный поводырь в темноте.

Берегись!

Вода накатывает на спину. Макаров бьёт первым с разворота – нож пробивает кость и уходит в череп по рукоять. Через грудь Димы моментально проносится пятерня рыбацких крюков – охотника проворачивает в воде.

Тело наполняется болью, но могло быть хуже: Али метила в горло – Дима сбил её.

Но тварь всё ещё здесь – вокруг охотника быстро образуется водоворот, значит она всё ещё здесь. Кружит рядом.

Макаров снова хватает наугад и снова ловит волосы. Они слишком длинные, они везде.

Срезает.

В лицо ему ударяет волна и душераздирающий рокот.

Срезает ещё.

С таким же точно воплем на дне океана умирает левиафан.

Мимо щеки охотника проскакивают когти: она не нападает, а лишь отмахивается, пытается сбежать.

Макаров сечёт волосы, как заведённый.

Буйствуй!

Ревя от нестерпимой пытки, Али уплывает прочь. Подводные течения провозглашают её бегство.

Охотник уже пьянеет от недостатка кислорода. Вот шанс: спасаться, пока есть возможность.

Всплывай!

Но куда?

Он потерялся в круговерти стычки. Где дно? Где поверхность? Повсюду только бесконечная тьма, одинаковая со всех сторон. Пульс барабаном долбит в висках. Никакой гравитации. Никаких пучков света. Луна отказывается давать подсказку. Темнота и глубина – её злые сёстры.

Макаров заперт в камере гибернации.

Паника.

Сердце колотится. Воздуха грош. Дна нигде не нащупать. Суставы ломит от холода. Череп сжимает тисками. И тогда Дима выдыхает. Выдыхает последнее, что ещё оставалось в груди. Несколько воздушных пузырей вырываются на свободу и устремляются вдаль… К поверхности.

Дима рвётся за ними. В одной руке у него нож, в другой – патлы скверницы. Раскрытыми ладонями грести было бы легче, но сейчас Дима уже не думает. Не способен думать.

Грести. Только грести. Скорее.

Тело действовало само.

Вдруг чёрные воды поголубели. Впереди открылось слепое око без век. Мутная сфера. Она становилась всё ярче.

Луна.

Последним рывком Макаров пробил границу между мирами. Он не вынырнул, а выпрыгнул наружу, на волю… На воздух! Как кит во всеуслышание он страстно и победоносно вдохнул.

Ему не потребовалось много времени, чтобы придти в себя, он практически сразу погрёб к берегу, торопясь, пока бестия не оклемалась от потери волос. На плаву проморгался.

Но даже когда глаза освободились от влаги, Дима не увидел на берегу мальчика.

Замер. Огляделся кругом – Вити нигде не было, он просто не выплыл.

Охотник поднажал. Направился туда, где, как ему казалось, Али настигла их. Может быть, ещё не поздно.

Метров за двадцать до берега Макаров нырнул и поискал тело глазами, но не нашёл. Проплыл немного под водой вдоль дна, здесь уже было не глубоко, меньше четырёх метров, и луна почти освещала «чистое» дно. Дно без единой коряги, и конечно без мальчика. Только пустота.

Дима не останавливался и всё плыл. Обмельчало быстро. Ему пришлось встать на ноги.

Он вылез из воды, достающей теперь лишь до пояса. Зачехлил нож. Абы как затолкал трофейную волосню чудовища в карман джинсов и широко зашагал. С него бежали ручьи. Футболка пристала к телу, кровь просачивалась сквозь неё, примешиваясь к озёрной воде.

Только оказавшись на ночном воздухе Дима по-настоящему почувствовал, где холод. Он тяжело шёл, пуская волны коленями; мышцы бил озноб.

До берега оставалась пара шагов, когда Макаров увидел его – Витя ничком лежал в воде в каком-то полуметре от суши.

Дима метнулся к нему, схватил за шиворот, резко выдернул на воздух. Вынес на скользкую глину берега и положил животом себе на колено.

Нажал – вода вышла носоглоткой. Он уложил Витю спиной на землю и приступил к реанимации. Сердце мальчишки не успело окончательно заглохнуть и всё ещё работало, хоть и с перебоями: хорошо; а дышать за двоих Макарова учить не надо. Мальчик будет жить – не так много времени он провёл под водой. Ему ведь почти удалось добраться до берега, значит он уже приходил в себя, после того, как Али напала на них. Очнулся один раз, очнётся и во второй.

Если бы Артём Рогов – ветеринар – поспел к «Тихому Озеру» хотя бы к этому моменту, он бы увидел из своего укрытия, как на берегу ритмично вздрагивает Макаров, занятый непрямым массажем сердца, и как за его спиной в воде медленно вырастает тёмная фигура.

Некоторое время фигура просто стояла неподвижно, пока Дима шептал себе под нос счёт, а затем, беззвучно раздвигая воду, сделала нетвёрдый шаг и вдруг пошатнулась, но не упала. В темноте было видно, как вскинутая рука схватилась за голову с той стороны, где волосы казались немного более редкими. Фигура слегка качнулась, но умудрилась не издать ни звука. Через пару секунд вытянулась вторая рука в поисках равновесия.

Дима досчитал до пятнадцати и сделал Вите вдох.

В нескольких шагах за его спиной тёмная фигура, наконец, утвердилась в ногах и теперь медленно брела к берегу, не отнимая руки от головы. Беззвучно. Не слышалось ни малейшего всплеска. С каждым шагом она держалась всё ровней, и вскоре отпустила уязвлённую, потерявшую несколько локонов, голову.

Ночь.

Луна. Холод.

Али выходит на берег.

Макаров выхватывает пистолет так стремительно, что кажется будто пулю в полёт отправляет не пусковой механизм, а его собственная рука.

Грохот.

Крепкий удар в лоб отбросил Али на шаг, но не сбил с ног. Дима вскочил и успел выстрелить ещё трижды. Затвор отгремел. Напрочь лишённая кожи женщина согнулась под тяжестью пуль. Две пришлись в грудь, одна отскочила ото лба.

Али припала на четвереньки. Она была на мушке: обхватив пистолет двумя руками, Дима бросил беглый взгляд на Витю – тот всё ещё не дышал – вновь посмотрел прямо на бестию, чем приковал к себе её внимание. Медленно шагнул прочь от мальчика, подождал, чтобы тварь пошла следом.

Выпученные, лишённые век глаза не сводили взгляда с охотника. Стоя на четвереньках, Али заискивающе протянула руку в сторону Вити. Взорвался порох. Рука Али одёрнулась, на её прежнем месте в воздух выпрыгнули клочки земли.

Бестия зарычала громче пушки, карминные волокна грозно вздулись во всём теле. Али припала ниже к земле и пустилась бочком вдоль берега. Полетели брызги. Длинные волосы волочились по грязи. В грудь охотнику метили четыре кривых бивня.

Макаров пятился. Раненая нога осторожно проверяла почву перед каждым шагом. В магазине оставалось три патрона. Была ещё запаска, но какой с неё прок: бестия выжрет весь свинец и попросит добавки – она неуязвима, пока не острижена. Сейчас бы больше пригодилась цепь, но цепи нет – ушла на Петра.

«Посмотри на себя…»

Только что Али обходила с боку, но тут метнулась вперёд, без разбега и подготовки, одним прыжком.

Дима отскочил, больно припал на левую ногу. Прогремел выстрел.

Пуля сбила Али в прыжке, та промахнулась и приземлилась в шаге от охотника. Один её бивень был сколот. Она не тормозила и снова набросилась.

«Ты слабый…»

Когти вихрем вспороли воздух. Дима извернулся и ударил в морду Али рукояткой пистолета.

От неожиданности бестия едва не запнулась, но тотчас насела снова. Когти свистнули у охотника перед носом.

«Медлительный…»

Он едва успел отклониться, и вот – хромоногий – уже метался по берегу из стороны в сторону. Его учили избегать танцев, но раз партнёрша настаивает, приходилось кружиться.

Али бесилась: смещённый от природы центр тяжести заносил её на поворотах. Макаров пользовался этим, чтобы избегать ударов, опёрся на больную левую – резкий, как хлыст, удар разорвал воздух над ухом. Охотник откинулся вправо – вся масса багровой туши собралась для броска, бивни метили в горло – Дима развернулся и по немыслимой траектории ускользнул влево.

«Еле стоишь на ногах…»

В момент, когда громадная челюсть почти сомкнулась на груди охотника, прозвучал очередной выстрел. Али споткнулась о свои же конечности, упала мордой в глину, покатилась кубарем и, наконец, замерла на спине.

Уклоняясь, Дима чуть не подвернул левую стопу, но устоял. На плече, прикрывшем шею проступила неглубокая алая полоска.

«Не можешь оценить ситуацию…»

За спиной озеро.

Охотник махом вынул нож и рванул к бестии, одновременно наставляя на неё пистолет левой рукой.

Сейчас! Пока она лежит! Волосы!..

И тотчас пришлось отскочить обратно, когда Али опасно вздрогнула.

В патроннике оставался последний заряд. Пора менять магазин, но Макаров ждал следующего прыжка.

Однако чудовище лишь с воем раздирало собственное и без того лишённое кожи лицо.

Не зачехляя ножа, рукой с пистолетом Дима вытащил магазин из кармашка на ременной жилетке. Его глаза, не мигая, следили за визжащей в грязи горой обнажённых мышц, пока наученные пальцы перезаряжали оружие.

Жестоким рывком Али сорвала с себя плоть. Несколько смятых кусочков свинца выпрыгнули из её скулы. Следом раздался глухой стук: пустой магазин упал на влажную глину.

«Иногда я просто не верю, что ты – мой сын»

Али вскочила на ноги. Она принялась загонять охотника в воду. Металась по берегу, то обходила слева, то уже справа, постепенно, подбираясь всё ближе.

Рывок.

Дима пальнул. Пуля вышибла Али колено. Бестия потеряла равновесие и загребла глину увесистой челюстью.

Макаров с силой наступил босой ногой ей на затылок, наклонился и, не выпуская пистолета, схватил пряди, прижимая их к рукоятке. Заработал нож.

Земля приглушала вопль боли. Скверница пыталась вслепую схватить Макарова, но он второй ногой запрыгнул ей на поясницу.

Лезвие успело срубить ещё один локон.

Чудовище резко подпрыгнуло.

Макаров отлетел в сторону, приземлился кувырком, не слишком удачно опёрся на раненную ногу и растянулся по берегу. Но тут же победоносно поднял руку, вооружённую пушкой и целой копной грязных волос.

«Может быть, тебя в роддоме подменили?»

Али хваталась за голову словно в контузии. И в темноте было видно, как её качает.

– Ну?! – выкрикнул Дима, держа волосы над головой, словно знамя. Будучи не до конца уверенным в том, как это работает, он отчаянно добавил слегка подсевшим голосом. – Подчинись уже, мразь!

Бестия сжала собственную башку так крепко, словно стремилась её раздавить. Даже на расстоянии было заметно, как сильно дрожали обе её руки.

А Дима уже стоял на ногах.

Нож смотрел в сторону корчащейся Али. В левом кулаке, помимо пистолета, болтался лохматый клубок её волос. Всех что Дима уже срезал: к только что состриженным присоединились отвоёванные ещё в воде. Макаров прикрылся этим клубком, точно каким-то оберегом, так что дуло нацелилось куда-то в небо.

Али свалилась на колени и согнулась пополам. Охотник здорово её обкорнал, но по крайней мере половина прежней гривы всё ещё была при ней. Оставшиеся грязные спутанные локоны кончались где-то на уровне локтей. Они раскачивались маятником вслед за хозяйкой. Чудовище рычало, плевалось, неистово щелкало тремя пока ещё целыми бивнями, и то сгибалось, то разгибалось в поясе.

Дима до сих пор держался поодаль, нервно перебирая пальцами по рукояти ножа.

К ней уже можно подойти и добить, или ещё нельзя?

Охотник не сражается в ближнем бою.

Это железное правило. И сегодня вечером Диме напомнили почему именно оно железное. Раны на груди и плече горели, нога напротив, уже почти полностью онемела. Нужно посмотреть, что там, но Диме как-то не хотелось… Он стоял в стойке и топтался на месте. У него ведь был план. Был план на чёртову цепь, но он зачем-то сковал ей Петра.

Али тяжело дышала. Громко и сипло.

Лёгкий ветерок подул в спину.

Наверняка для этого случая найдётся ещё какое-нибудь дурацкое правило. «Охотник не разбрасывается снаряжением, как дитя малое», или вроде того.

Нужно что-то делать.

– Подчинись! – повторил Дима, и на всякий случай очертил клубком волос в воздухе перед собой круг.

Али начало трясти в конвульсиях. Она шумно глотала воздух, ей всё ещё трудно давалось дышать.

Макаров перехватил нож покрепче.

Сработало?

Краем глаза он заметил лёгкое движение в стороне от берега. Тонкие ветви берёзы сворачивались колечками. Листья чернели и сохли. Дерево оседало. Буквально на глазах оно прожило всю свою жизнь от юности до глубокой старости, а затем и к самой древности.

Али поднялась на ноги. Неестественно, словно её потянули вверх за невидимые ниточки.

Охотник понимает, что к чему, но поздно…

ФУ-У-У-У-У!!!

Звук выстрела теряется в поднявшемся урагане.

Согнулись деревья.

Дима спиной вперёд скользил по берегу, пытаясь хвататься за землю всем, чем можно: рукоятью пистолета, лезвием ножа, ногами.

Уши закладывало. От ветра закрывались глаза. С деревьев срывало ветки, иглы, листья: всё мешалось с каким-то мусором в один несущийся поток. Дима прятал лицо. Мышцы сжимали тело в ком, надеясь сделать его тяжелее. Воздух летел так быстро, что невозможно было вдохнуть.

У-У-У-У-У!!!

Бока обнял и сдавил ветер. Ветер отнял руки. Сперва левую. Макаров пытался вернуть её к земле, пытался держаться, но не выходило: руку просто прижало ураганом к его лбу. Тогда он попробовал наставить пистолет на Али, и снова не удалось. Вместо этого охотник невольно укрылся её волосами, точно щитом.

Деревья трещали. Летели щепки.

Ветер начинал отнимать вторую руку. Дима чувствовал, как лезвие, погружённое в глину, медленно поплыло вверх. Чувствовал и не мог этому помешать. Внезапно ему показалось, что он весь находится в этой руке. Весь в ноже.

У-У-У-У-У!!!

Ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Макаров скользил назад, оставляя на земле шлейф глубокого следа.

Поднявшийся шум не пожирал звуки полностью: можно было расслышать, хоть и слабо, как позади стонет старая беседка. Но шум пожирал сознание, пока плавно, миллиметр за миллиметром, последняя опора – охотничий нож – выходила наружу. И когда Макаров почувствовал, что сейчас его оторвёт от земли, ветер пропал.

Дима повалился без сил, воткнувшись носом во влажную глину.

Шум исчез, но уши всё ещё помнили его.

Грудь освободилась от давления, и охотник задышал. И тут же принялся отплёвываться от комочков грязи, которые случайно втянул с воздухом.

Раздался чей-то мокрый кашель. Кашель, который не прекращался. По звукам, прямо сейчас кто-то умирал в страшных мучениях.

Макаров оторвал голову от земли – это Али. Чудовище сотрясалось всем телом, стоя на четвереньках, не в силах выпрямить спину.

Макаров приподнялся на трясущихся руках, выставил опорную ногу, но встать оказалось сложнее, чем думалось сразу.

Напротив него Али сделала судорожный, почти астматичный вдох, и протянула когтистую лапу к лесу, обрамляющему озеро. Тотчас молодая ель начала осыпаться иглами.

– Стой, дура! – так и не встав, Дима вытянул пистолет из упора лёжа.

Неведомая сила стремительно наполняла Али. Карминные мускулы, обволакивающие её руку, покрылись мелкой дрожью. Некто невидимый помогал ей подняться.

Деревья по соседству с порченной елью, медленно умирали друг за другом.

Дима дважды выстрелил. После сумасшедшего ветра, взрывы пороховых газов показались лёгкими хлопками.

Али даже не шатнулась.

Ураган успел унести охотника достаточно далеко от твари, но Дима чётко видел, что не промахнулся.

Лесок медленно, но верно умирал.

Али отвернулась к озеру и протянула ему вторую руку.

Макаров, наконец, поднялся на ноги. Слегка покачнулся. Он видел, как вода на середине озера постепенно закипает. Охотник прошёлся по матери Али, прекрасно понимая, что большинство скверников возникают сами из себя.

Он рванул было вперёд, но вдруг с ужасом осознал, что не может бежать. Тогда он просто пошёл так быстро, как только позволяли ноги, слегка в припрыжку.

– Ты же не меня, – рявкнул охотник, пальнув ещё несколько раз в сторону бестии, – ты всех вообще угробишь!

Свинец больше не мог хоть сколько-нибудь потревожить Али.

Она распахнула окно хтонической силы. Нет. Сразу два окна – озеро и лес переполняли её. В её тело понеслось больше энергии, чем она была способна вместить. Больше, чем была способна потратить. Али застыла, словно её приколотили к незримому кресту, разрываемая между двумя мощнейшими источниками. Она уже не управляла процессом. Нельзя так просто заткнуть дыру в чистой природной энергии, когда уже пробита брешь.

Иступлённая морда чудовища повисла вниз на надорванной от перенапряжения шее.

– Ветер, хоть вой, хоть не вой, не согнёшь молодца, – прошептала Али, и её шёпот раскатился по турбазе.

Дима шёл вперёд и продолжал стрелять, пока магазин не опустел. Процедил наобум всплывшие проклятья, но шага не замедлил. Перезарядить пистолет одной рукой ещё раз, когда в пальцах зажаты волосы чудовища, у него вряд ли получится, а освободить руки он теперь попросту не мог – пальцы задеревенели, костяшки стали белыми.

– Нужен морок седой, чтоб состарить юнца.

Бурление на озере быстро разрослось. Теперь не просто капли, а целые водные пузыри выбрасывались в воздух. Многие из них не падали обратно и, словно в невесомости, застывали прямо над поверхностью озера.

У Али вдруг выпали бивни. Один за другим. Ударяясь о глинистую поверхность берега, они скрючились и обернулись древесными корягами.

– Знаю, правда – за мной, и стою до конца. Коли мне подыхать…

Добротный участок бора – не меньше дюжины деревьев – полностью почернел, словно после пожара. Осыпающийся с мёртвых стволов мусор замер в воздухе.

Дима почти доковылял до цели. Занёс нож для удара…

– Приберу подлеца.

…и замер.

На него накатила непередаваемая волна усталости. Нож, пистолет, пропитанная влагой одежда и даже собственные руки вдруг стали казаться такими тяжёлыми. Неподъёмными.

Макаров покачнулся, отступил на пару шагов, наклонил голову и потёр запястьем лоб. Застыл, стиснув зубы. Последние силы куда-то запропали. Голова пошла кругом.

Он посмотрел на Али. Отродье сотрясалось от внутреннего переполнения. Они сцепились взглядами.

Дима чувствовал, как сам воздух турбазы тяжелеет и опускается ему на голову. В глазах начало темнеть, отчего Али стала напоминать собой патлатую версию хаштару.

Хаштару. Везде этот хаштару…

Макаров встрепенулся, расправил плечи и, к удивлению Али, сбросил с себя измор.

Секунда на восстановление. Он зажмурился, открыл глаза. Шаг, замах…

Прежде, чем он успел ударить, гримаса боли, смешанной с неистовством, исказила и сам по себе безобразный лик чудовища. Али распахнула пасть и заорала не своим голосом. Вой волка смешался в нём с рёвом марала, рыком медведя и криком скопы.

«ВА-А-А-А!!!»

Новый груз навалился на охотника. Тяжелее прежнего.

Дима упал на колени, упершись руками в землю. Зверем глядел он на Али снизу-вверх. Та никак не затыкалась, её вопль только становился громче. Это был вопль боли.

Неведомая сила оторвала её от земли и подняла в воздух на высоту полуметра. Комки воды уже взлетали по всей поверхности озера. Тень порчи понеслась расти над лесом, последовала череда сухих щелчков – некоторые деревья не выдерживали и валились.

«А-А-А-А!!!»

Мускулы Макарова тряслись под измором. Уши были словно не свои.

Визг Али отражался от стенок черепа, сдавливал мозги. Перед глазами всё плыло, скашивалось на бок.

Дима видел, как со всех сторон над бором турбазы в воздух взлетали маленькие чёрные точки. Их было невероятно много.

Захлопало, зашуршало. Чёрные точки застилали собой звёзды, устремляясь друг к другу, сливаясь в исполинское подобие реки, разлитой прямо по небу. Русло этой реки изгибалось и двигалось на охотника.

Птицы. Тысячи птиц. Они все мёртвые.

«А-А-А-А!!!»

Распятая в воздухе Али надрывалась от ора. Лес и озеро готовились вот-вот её разорвать.

Дима совершил титаническое усилие, рывком поднялся на ноги и успел спрятать лицо в локтях. Река птиц врезалась в спину Али, и следом накрыла Макарова.

Макаров в чёрном нигде.

Али больше не слышно.

Всюду хлопает и гаркает.

Всюду перья и гнилые кости. Они несутся мимо. Им нет конца. Сотни клювов и маленьких когтей вонзаются в кожу, дёргают волосы, рвут одежду. Тысяча игл. Тысяча голодных пираний.

«ГАР-ГАР-ГАР!!!»

Охотник стоял на полусогнутых ногах. Вся его масса сосредоточилась в них, он врос в землю, уменьшился в росте, лишь бы бесконечные птицы не снесли его.

Али где-то там, в потоке.

Всё ещё висит в воздухе буквой «Т».

Дима чувствует это с закрытыми глазами – птицы не порвали её, они её обтекают, как горная река огибает кусок скалы. В сумасшедшем хлопанье тысяч пар крыльев всё ещё можно разобрать нескончаемый животный унисон, льющийся из её глотки.

«ГАР-ГАР-ГАР!!!»

Вокруг хлопает и рвёт.

Макаров сильнее сжимает волосы Али, как будто они его защитят. Запястье расклёвано и разодрано, как и всё остальное, но охотник почти не чувствует боли. Морок и измор разлагают его изнутри, птицы добивают снаружи. Пока он – живое блюдо – просто стоит и не шевелится, не в силах сделать ни единого шага.

– Он не такой, как мы, – тихо, чтобы Дима не услышал, сказал однажды его отец деду. Это было за месяц до инициации. – В нём вообще уже ничего не осталось, он не выживет.

– Выживет, – скупо ответил дед.

– Он обычный человек. Я не хочу… И Марина… Она точно не простит.

– Не решай за него.

И что же Дима мог решить за себя сам?

Через месяц на инициации он расплакался. Натурально. По щекам градом текли слёзы.

Отец с дедом сбросили его в яму, наполненную Скверной и колючими лозами, которыми обернулись корни дерева искажённого той же Скверной. По условиям инициации от Димы требовалось выбраться из этой ямы без какого-либо снаряжения.

Он протянул руку вверх – отец и дед стояли над ним – и едва не одними губами взмолился… Дима до сих пор ненавидит себя за тот момент отвратительной слабости. Он взмолился: «Папа». Он никогда, ни до инициации, ни после, не использовал это слово. Он умолял: «Папа… Папа, пожалуйста, я не смогу. Я умру»

Лица старших охотников оставались каменными. Дед молчал, а отец после короткой паузы просто ответил:

– Ну так умри.

Стоя в нескончаемом потоке мёртвых птиц, в безобразном шуме вороньего карканья и хлопающих крыльев, позабыв себя от тяжести морока, мокрый от собственной крови, Дима тяжело переставляет ногу вперёд.

Охотник силён.

За первым шагом следуют другие. Медленно, но неотвратимо Макаров прёт против пернатой реки. Когти и клювы разбиваются о его израненное тело.

Охотник замирает – чудовище левитирует рядом – он знает это, не открывая глаз.

Взметается рука – Дима колет вслепую. Лезвие вязнет в чём-то мягком.

Макаров перехватывает рукоятку, собирает остаток сил и рвёт в сторону.

Шум исчезает.

Всё кончено.

Как по выключателю все оперённые трупы мигом попадали на землю, застелив собой протяжённый берег «Тихого озера». Незримые путы, сцепившие Али, испарились. Она обмякла и свалилась, как попало. Распоротая глотка зияла дырой.

Дима собрал в кучу остатки волос чудовища.

Обессиленная тварь предприняла вялые попытки сопротивляться, но чиркнул нож, и она – острижена. Острижена и сломлена.

Али безвольно упала на спину. Макаров наступил ей на грудь, наклонился так низко, что они чуть не столкнулись носами, и заорал прямо в лицо. Его очередь орать.

Он орал так сильно, что всё его тело дрожало.

Он орал.

Он орал.

Он закончил.

Излив остатки адреналина, Дима распрямился и огляделся вокруг.

Лес турбазы вымер практически полностью. Всюду торчали лишь как будто бы тысячелетние чёрные скелеты деревьев. Многие из них вовсе рухнули. Хлипкая пресловутая беседка стояла, словно знак над братской могилой. Берег пересекала дорожка из мёртвых маленьких птичек. Часть их плавала в воде, как осенние листья. Среди прочей мелочи можно было разглядеть и ворон, и сап и даже пустельг. Столько птиц не могло жить в таком тесном лесочке, по крайней мере не одновременно.

От земли донёсся сдавленный шёпот:

– Не постарел…

Дима опустил глаза.

На теле Али конденсировалась тонкая прозрачная плёнка. Плёнка мутнела, стремилась стать кожей. Чудовищные формы отродья плавно менялись, и вот Макаров уже стоял на грудной клетке раздетой и коротко стриженной девушки.

– Ни на год не постарел, – одними губами прошептала та себе под нос, без рифмы.

В её глазах угасающими огоньками тлело безумие.

## XI: Охотник не спасает людей. Охотник – охотится

Оружие убрано. В руке только волосы. Дима стоит над мальчиком. Тот лежит неподалёку от берега в окружении нескольких мёртвых пташек и не шевелится. Тощий. Кости торчат. Губы синие. Диафрагма не вздымается.

Дима стоит молча.

Помнится, когда он выловил мальчика, тот был в сознании. Правда, не долго. Отключался всякий раз, как охотник переставал развлекать Али ножом.

Дима присел рядом и взял тонкую холодную руку. Пульса нет.

Шаги позади не издавали звуков, но охотник почувствовал их спиной.

Али пришла в себя. Ему было не интересно. Он протянул руку и разомкнул веки мальчика. На одном глазу и на другом. Оба сильно закатились, на виду остались только белки.

Али робко встала рядом. Она ничего не говорила, не касалась Димы, просто стояла. Но очень настойчиво.

Мальчик не шевелился. Он не иссох – хтонические твари питаются силами природы, частью которой Витя не являлся. И всё же, он не шевелился.

Он был не такой, как другие трупы, которые Диме приходилось видеть прежде.

Макаров ненадолго задумался. Определённо не такой. Этот мокрый. Раньше охотник не находил мокрые тела. Как-то так получилось.

Али чего-то ждала.

Диме не было жаль. Наверное, должно было быть, но увы. Сейчас он уже ничего не мог чувствовать. Всё забрал ультимативный измор. Охотник просто устал.

Али чего-то ждала.

Дима не поворачивался к ней. Он всё смотрел на ребёнка.

Дима ненадолго закрыл глаза.

Дима открыл глаза.

Дима надеялся, что просто моргнул, что не засыпал.

Он обернулся. Там, где он ожидал увидеть Али, стояла другая женщина. Знакомая до зубной боли.

Дима ждал, что сейчас она перепугается, побежит за бинтами, полотенцами, перекисью водорода, и будет плакать. Она совсем не изменилась. Скорее всего, только-только поднялась с кровати, переполошённая спросонок. Голые ноги с варикозом дрожали от холода: на ней – только её любимая красная ночнушка.

Дима заметил небольшую чёрную дырочку в шёлковой ткани. Он помнил, как случайно проделал её, когда прятался в бельевых верёвках на заднем дворе и курил.

– Я знаю, он не умер, – вдруг равнодушно произнёс Макаров. Слова нелегко дались вялому горлу. Немного переждав он добавил. – Сними морок.

Женщина вытянула вперёд тонкую руку.

Дима неправильно истолковал жест и замер. Запоздало он сообразил, что женщина просто тянется к его лицу, чтобы приласкать. Это разозлило его.

– Давай! – и для убедительности он тряхнул трофейной копной волос.

Женщина отняла руку и замерла. Больше она не сделала ни единого движения, но всё же в следующую секунду раздался протяжный детский хрип.

Макаров оглянулся – это Витя пришёл в себя, озираясь по сторонам осоловелыми глазами.

– Дима, – мягким голосом позвала женщина.

Макаров встал. Вновь вынул пистолет. Снял с ременной жилетки последний магазин.

– Пойдём домой.

Щёлкнула затворная рама. Макаров оторвал глаза от оружия.

Финская сова поворачивается на звук.

Охотник не знает жалости.

– Не похожа, – гаркнул порох.

Женщина повалилась на землю с дырой во лбу. Хрип за спиной охотника сменился сдавленным писком – перепуганный сопляк сидел на земле, обхватив руками коленки. Шея пряталась в плечах, круглые глазёнки устремились к убитой в красной ночнушке.

Дима не шевелился, он вдруг понял, что не хочет и не может делать ни одного лишнего движения. Он просто стоял и смотрел на мальчика, пока тот неожиданно не спросил писклявым голосом:

– Это мама?

– Не твоя, – не сразу ответил Макаров. – Ничья. Не обращай внимания.

Полная тишина. Ни один кузнечик не трещал. Вся живность турбазы вымерла.

– Будь добр, подай мне зажигалку, – охотник указал Вите за спину, где в пожухлой траве лежала брошенная куртка. – В левом кармане.

Волосы долго не хотели разгораться, только коптили.

Дима велел мальчику снять мокрую одежду, завернуться в куртку и топать в деревню. Тот послушно стянул с себя пижаму, но никуда не ушёл. Остался сидеть в траве, съежившись в охотничьей куртке, и трясясь от холода.

В какой-то момент процесс тронулся с мёртвой точки, волосы начали тлеть, кое-где даже покрываясь россыпью мелких искорок, и тут-то и выяснилось, что женщина, лежащая неподалёку с простреленной головой, не умерла. Но это пока… Её вдруг начало страшно лихорадить: она затряслась, завыла, принялась извиваться, точно её живьём поджаривали на сковородке.

Пытка тянулась долго.

Согнувшись клубком, Витя закрывал уши руками, растопырив однако пальцы, чтобы лучше слышать. Он прятал лицо в собственные колени и украдкой выглядывал из-за них. Картина, мучающейся бестии не отпускала его и пугала.

Дима несколько раз велел мальчику уходить. Тихо, и не особо настаивая. А тот просто сидел, пока в руке охотника не осталась одна зола.

Палец отпустил кнопку зажигалки. Пламя погасло. Кучка сажи, что недавно была длинными волосами, выпала из перевёрнутой ладони на глину.

Мучения женщины прекратились в тот же миг. Или нет. Но она резво перевернулась на живот и поползла прочь по птичьим гнилым тельцам, широко раскрывая на ходу рот. Так широко, как человек не способен. Её тело тут же принялось иссыхать, напоминая пустеющий надувной батут. Внутренности куда-то испарились. Изо рта полезло нечто продолговатое и чёрное. Клюв. А вслед за ним показалась покрытая прозрачной слизью ворона. Женщина растаяла, целиком превратившись в болотную жижу. Осталась только птица. Она встрепенулась, сбрасывая слизкий покров с перьев, и уже расправила крылья.

– Далеко собралась?

Ворона совсем была готова оторваться от земли, когда её насквозь пробила пуля. Следом другая. Макаров разрядил весь магазин – животину буквально порвало на клочки. Осталась лишь пара крыльев, обрамляющих бесформенное месиво. На один птичий труп больше.

Витя вздрагивал с каждым выстрелом.

– Ты ещё здесь? – строго спросил Макаров, даже не глядя в его сторону.

Медленно он пошагал к останкам Али. Глаза перестали различать цвета. В темноте он и не сразу это понял.

Мальчик не отвечал.

Дима тяжело уселся на землю. Там, где ворона разлетелась на ошмётки, на береговой глине осталась чёрная смолянистая лужа. Охотник запустил в неё обе руки и принялся намазывать себя. Онемевшую ногу, грудь, плечо, шею: чтобы закрыть все раны, ему предстояло всему вымазаться чёрной дрянью. «Чёрт, как её мало», – пронеслось в голове.

Казалось, сейчас ничего на свете кроме этого тягучего вещества не волновало его. Однако он всё же снова обратился к Вите, не поворачиваясь:

– Я же велел тебе идти домой.

Макаров занёс смолянистую жидкость под футболу, от которой остались одни лоскуты. Попытался расстегнуть ремень на джинсах, но трясущиеся пальцы не слушались. Дима запутался в пряжке, а потому просто дорвал штанину, чтобы лучше натереть голень.

Мальчик сидел молча.

– Ты меня слышал?

Тишина.

На мгновение Дима оторвался от своего занятия и оглянулся на Витю, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке.

Мальчишка как прежде сидел, свернувшись под его курткой, и обнимал колени.

Дима отвернулся, обмазал чёрной жижей свои запястья, раскатал по предплечьям, словно вымыл руки с мылом.

– Если будешь дальше сидеть на этой холодине, можешь сильно простудиться и даже умереть.

В ответ молчок.

Макаров был уже весь чёрный. Вещества осталось ещё немного, и на самые опасные ранения охотник наложил второй тонкий слой.

– Знаешь, я ведь не должен был тебя вытаскивать, – громко сказал он Вите. – Мне следовало проследить за той… тётей, выждать нужный момент и напасть незаметно. Ушло бы гораздо больше времени, но нарываться вот так в лоб… Такое не в моих правилах, чтоб ты знал.

Дима прервался, положил ладонь себе на лицо и долго сидел так, не шевелясь.

В мёртвом лесу, не осталось ни муравья, ни мыши, ни травинки. Здесь секунда равнялась часу, а час равнялся секунде.

Неизвестно, долго ли охотник просидел так. Но когда он пришёл в себя, то сразу прополз на карачках к воде и принялся черпать грязную озёрную воду разбитыми руками. Пальцы уже не могли даже толком сомкнуться в «чашечку», и до губ Макарова доходили лишь немногие капли. Он продолжал упорствовать, пока в какой-то момент не курнулся в воду лицом. Последовали жадные глотки безо всякой заботы о том, забьётся ли рот песком со дна или нет.

Когда желудок наполнился, Макарову пришлось смириться с неутолимостью жажды. Тут он снова вспомнил про мальчика.

– Ты ещё здесь? – полуослепшими глазами охотник всматривался в темноту, туда, где сидел ребёнок.

Витя пропищал по-мышиному тихо, давая знать, что пока не окоченел.

– Из-за тебя я сильно подставился, понимаешь? – горло Макарова высохло, голос почти пропал. – Не заставляй меня жалеть, шуруй домой.

Они просто смотрели друг на друга, поверх птичьих скелетов, разбросанных по берегу, сквозь плотную пятнадцатиметровую темноту.

Они просто смотрели друг на друга, объятые холодным воздухом турбазы. Воздухом кладбища, в которое она превратилась.

Они просто смотрели друг на друга.

– Не могу… – и раздался лёгкий всхлип.

– Чего не можешь? Идти? – прохрипел охотник.

– Нет, – голос Вити дрожал. – Не идти.

– Тогда что?

– Не могу я!

Заплакал.

Тишина.

Витя плачет.

Макаров в прострации.

Вдруг его догоняет. Медленно, но догоняет.

– Ну-ка не ной! – яростно рявкнул охотник, так резко, что перепуганный мальчишка тотчас заткнулся. – Я тебя не понесу! Не могу. А даже если б и мог… Я весь в Скверне. К ней нельзя прикасаться. Так что… – он взял небольшую передышку. – …вали, пока не окочурился!

– Мне страшно.

– Уже некого бояться.

Его хрип становился выше, и теперь начинал напоминать свист. Макарову было всё трудней выговаривать слова. Сейчас он их просто выдыхал:

– Я не…

…

– …смогу пойти с тобой.

Мальчик не шевелился, и больше даже не хныкал. Он просто смотрел на Диму. Дима просто смотрел на него.

Время в мёртвому лесу умерло, как и всё прочее.

Макаров прошептал под нос проклятья, прекрасно понимая, что нельзя так ярко выражать негатив вблизи с чистой Скверной, а уж тем более будучи ей вымазанным с ног до головы. В последний раз он зачерпнул воду в горсть, сделал скупой глоток и поднялся на ноги с таким скрипом, будто бы он – древний железный гигант.

– Идём.

Дорога вышла длинной. На то чтобы только выйти из леска при турбазе, у них ушло почти столько же времени, сколько прежде занял бы весь путь до Тихозёрки. Витя шёл впереди, и то и дело оглядывался, дожидаясь, пока Дима его нагонит.

Охотник опирался на трупы деревьев, которым удалось сохранить вертикальное положение. Раздвоенный между бредом и реальностью разум одновременно и принимал такую опору и страшился её: казалось, чёрные стволы, могут рухнуть от любого воздействия. Лёгкий ветерок, что там ветерок – нежданный чих, и весь лес обвалится, как домино. Но даже усилием воли Дима не сумел себя заставить идти самостоятельно. Руки инстинктивно тянулись к деревьям, сами упирались в истлевшую сухую кору. Охотник только прислушивался с замиранием сердца, не раздастся ли сейчас гибельный треск.

Обошлось.

В конце концов они вышли к полю.

Витя прошёл с десяток шагов, остановился, развернулся. Он ждал.

Макаров стоял на границе, держась за скелет крайней ели. Мерил взглядом дорогу до деревни: велико страшилище. Такого ему теперь не одолеть.

Дима вышел вперёд на несколько шажков, пока позволяла длина руки. Дальше дерево придётся отпустить. Вытянутый бицепс трясся, будто в нём разорвались все волокна разом.

Дерево придётся отпустить.

Мальчик ждал молча.

Макаров глядел на дрожащую руку. Дерево останется здесь. Пальцы разомкнулись, скользнули по коре. Он всё ещё стоял на ногах. Тяжело выдохнул и с грустью вгляделся в ночь, туда где уставшие глаза едва могли различить тихозёрские домики. Далеко.

– Чего встал? – грубо буркнул Дима мальчишке.

Тот продолжил ждать его, как ни в чём не бывало.

Становилось всё холодней. Или так, или сказывалась кровопотеря. Жажда не проходила – плохой знак.

Дальше Диму придётся отпустить. Дима останется здесь.

Дима побрёл.

Витя убедился, что Макаров не собирается останавливаться, и ушёл вперёд. Недалеко. Он, как и прежде, озирался, и делал передышки вместе с охотником всякий раз.

Продвинулись всего на несколько метров.

– Иди давай, – Макаров пренебрежительно махнул рукой, словно пытаясь прогнать заблудившуюся собаку или любопытного гуся. – Хватит оглядываться!

Он остановился и согнулся в поясе, чтобы отдохнуть. Уперся руками в колени. Перед глазами в который раз поплыли круги. Перевёл взгляд на тропу: Витя стоял на прежнем месте.

– Давай иди, я прямо за тобой.

Никаких шевелений.

– Тут никого нет. Не бойся, – Дима демонстративно осмотрелся. – Видишь?

Неуверенным движением, словно боясь случайно глянуть в поле, Витя повернул шею. Никого не обнаружив, он, надо полагать, осмелел, и покрутил головой во все стороны.

– Иди, – повторился Макаров.

Их взгляды столкнулись.

– Я прямо за тобой, – добавил охотник чуть мягче. – Обещаю.

Витя стоял спиной к Тихозёрке, сделал робкий шаг назад.

Дима легонько кивнул.

– Я тебя догоню. Мне только надо… – колени Макарова ослабели, согнулись сами собой.

Мальчик отступил ещё на несколько шагов.

– …немного отдохнуть, – охотник сел на землю. Не сел, а свалился.

Резко на пятках Витя развернулся к деревне и потопал прочь так быстро, как только может топать замерзший до синевы ребёнок.

– Немного…

Осоловелые глаза наблюдали, как силуэт маленького человека уходит в темноту и постепенно полностью растворяется в ней.

Курить! Страшно хотелось курить. Он не курил уже… сколько? Уже всегда.

С большим трудом Макаров выковырял из слипшегося кармана джинсов зажигалку, а затем с ещё бóльшим трудом – из второго кармана смятую пачку «Финиста».

Тщетно. Сигареты размокли, развалились, и превратились в одну большую табачную кашу.

Хотелось побить кого-нибудь за это.

Дима огляделся, в поле никого не было, как он и сам недавно говорил. Все попрятались. Дима порылся в табачной каше пальцами в поисках волшебного спасения. Дима – та лягушка, которая пыталась взбить лапками молоко. Молоко не взбивалось. Тогда он попробовал поджечь всю пачку, как есть, но она отказалась гореть. Сырая.

Лягушка утонула.

В сердцах Макаров бросил сигаретную пачку на землю, и его тут же охватил стыд.

Он здесь, чтобы очистить эту землю.

Надо срочно подобрать. Парень потянулся к пачке и замер. Какой смысл? В самых отдалённых и диких местах можно найти пластиковые бутылки. А он просто выбросил сигареты. Жалкие сигареты. Жена миллиардера устроилась на работу за тридцать тысяч и принесла зарплату домой: «Держи, дорогой, положи с остальными». Кому есть дело до мокрого картона в плёнке? За спиной целый лес сдох, а тут какой-то «Финист»…

Кажется, его понесло.

Где он? Когда он? Куда понесло? Кем? Ему только надо немного передохнуть. Только немного…

Дима подобрал пачку и затолкал обратно в карман.

Луна.

Он немного передохнёт.

Только немного…

Темнота.

Свет.

Яркий свет ударил в глаза. Звезда сорвалась с неба и упала на Тихозёрку. Куда ещё ей было падать? Свет приближался, нарастал.

На секунду его жгучий луч сжалился над глазами Макарова и переправился выше, куда-то ему за спину.

– Ёлы-палы, – протянул грузный голос. – Чо за хрень туты стряслася? Пожар? Да вроде дыма нету…

Судя по интонации, обладатель голоса пребывал в крайнем смятении.

– Димка! – луч фонарика снова ударил в лицо охотнику. – Ты живой?

В ответ Макаров выставил разряженный пистолет на предохранителе.

– Эй… – осторожно ответил голос. – Краевед, ты чего? С дуба рухнул?

– Не подходи!

– Ты давай-ка того… Пукалку убирай свою, пока не поранился. И будем тебя доктору показывать.

Дима зарычал без слов, и угрожающе взметнул оружие.

– Ну-ка, пацан, не доводи до греха!

– Не подойду в больницу, мне нельзя.

– Нельзя значи-ца? Ну а теперя стало быть, можно. Я уже договорился со всеми.

– А ну назад!

– Ты не быкуй! Ишь, разъерепенился!

Луч фонаря скользнул по стволу и, скорее всего, в этот момент участковый и увидел, что пистолет стоит на предохранителе, потому как перестал цацкаться, а с неожиданным для его габаритов проворством подскочил к Макарову и схватил за грудки.

Дима не помнил себя, пока шёл. Пока они шли. Пока Соломахин тащил его на себе. Мысли в голове спутались. Бегали туда-сюда по черепушке, не находя выхода.

Макарову жизненно важно было донести, почему ему нельзя в больницу. В больнице с него смоют Скверну – это, как пить дать. А без Скверны он умрёт. Это тоже как пить дать.

Как же пить хочется.

Дима себя не помнил. Не помнил, успел ли он сказать Соломахину про больницу. Не помнил, объяснил ли ему всю опасность, которой участковый себя подвергает, прикасаясь к Скверне. Никто не должен прикасаться к Скверне.

А потом Дима совсем уснул.


* * *

Открыл глаза.

Он обнаружил себя в пружинной кровати. Но ей оказалась не больничная койка – на стене висел старомодный ковёр прямиком из прошлого. В углу была прибита полка с чёрно-белым портретом неизвестного старика. Вокруг фотографии – расставлены медали в прозрачных футлярах. Этот угол с медалями и фотографией был самым чистым местом в комнате, кроме него, везде, куда ни глянь – пыль и сальные пятна.

На кухонном табурете, рядом с кроватью, сидел почему-то Рогов и смотрел на градусник.

– Очнулся, – констатировал ветеринар, чуть громче, чем требовалось.

Дима инстинктивно приподнялся на локтях.

– Лежи-лежи, – Артём слегка надавил ему на грудь, возвращая в лежачее положение.

– Не трогай…

– Знаю-знаю, – примирительно отозвался Рогов и продемонстрировал свои руки. – Одноразовые перчатки.

Макаров немного удивился, но лёг, успокоился.

– Опять что ли краевед буянит? – откуда-то извне послышался грузный голос, и в дверном проёме возникла фигура участкового.

Он был облачён в гражданку.

– Форма… – начал было Макаров.

– Да всё мы выучили уже! – оборвал Соломахин и указал пальцем на ведро в углу, набитое какими-то тряпками, и судя по отдельным цветам, полицейским кителем. – Никто с тебя твою Скверну-херерну не смывает, никто не трогает. Всё, чо она обгадила заберёшь с собой, и будешь делать, чо те вздумается. Уж за три дня мог бы и чо-нить новенького рассказать.

– Три?

– Так точно, товарищ краевед, – и Соломахин заржал. – Краеведушка хренов сыскалси!

Дима откинул с себя одеяло и снова приподнялся. На сей раз ветеринар ему не мешал.

Охотник внимательно осмотрел своё тело. Скверна успела высохнуть и затвердеть. От его шевелений она быстро потрескалась сеточкой.

Макаров аккуратно отколупал кусок с ноги, собрав обсыпающиеся угольки в ладонь.

Рогов наклонился поближе. Соломахин тоже поспешил подойти.

Там, где три дня назад зияла страшная рана, осталась только бледная плохо-различимая отметина: свежий шрам.

Ветеринар поправил очки. Соломахин на всякий случай перекрестился, но ошибся и повёл руку слева направо.

– Ты смотри-ка!.. Не соврал, гад! Как на собаке помойной! А мы уж думали ты эт, ну как сказать, двинешь. Тёмка только вот температурку всё тебе мерил.

– И давление, – вставил Рогов, и поспешил подать Диме «осквернённое» ведёрко, куда тот вывалил засохшую Скверну.

– А где моё?.. Моё «всё»? – спросил Макаров, продолжая осторожно отколупываться от останков чудовища.

Потом оказалось, что некоторые раны вовсе зажили начисто, не оставив даже шрамов.

– Всё тут, ничего не забрали, не боись, – заверил участковый. – Нам с Тёмкой чужого не всралось.

Артём согласно кивнул.

– Я несколько магазинов в лесу потерял. Не находили?

– Шутишь?! – вскликнул Соломахин. – Никто не вздумает туда теперь ходить! Эт я тебе обещаю: больно жутко с тем лесом вышло. А главное, как вообще так? Чес-слово, если б своими глазами его не увидел, как он, эт-самое, весь выпалил без огня, то хрен бы тебя слушать стал. Сидел бы ты сейчас в больничке, доктору рассказывал, как их халаты после Скверны своей сжигать будешь. А нам таких разговоров больно надо! Сам иди ищи, магазины свои! Скажи вообще спасибо, что не в КПЗ проснулся. Я же сперва подумал, что ты мальчонку Зубарева из дому уволок.

Дима продолжал освобождаться от Скверны:

– Почему?

– Ну так поставь себя на моё место и сложи два плюс два. Прибегаю ночью на перестрелку. А ты с неё и свинтил. Петька надрывался, орал, чо за сынка боится, ну я и пошёл к нему в дом посмотреть. А там дверь с петель слетела, пацана нигде нету, зато следами твоими всё засрано.

Макаров удивлённо посмотрел на участкового.

– Да, – подтвердил Соломахин. – Думал, ты у нас один такой внимательный краевед, слушаешь песенки пичужьи? Я как твои энти… боты следят сразу запомнил, у меня глаз намётанный. И сразу пошёл по следу к турбазе, а там уже во поле мальчонку и встретил. Он сказал, чо ты его от хероборы сраной спас. Не хотел без тебя в больницу уезжать. Ну да и хрен-с-два бы я слушать стал, больно мал очевидец. Да только вот этот вон, – участковый кивнул на Рогова, – глаза страшенные вылупил и давай тоже небылицами сыпать про Алинку нашу. Зубарев сам тоже, пока я его в наручники паковал, истерил, чо его сынку нечисть какая-то убивает. Ну а в конце всего – нате, выкусите – лес: пшик! И чо тут думать после этого?

Когда Дима, наконец, очистился от Скверны, утёрся влажной тряпкой, и принял душ, Рогов выделил ему чистые одежды из собственного гардероба. Всё постельное, испорченную Димину одежду и тряпки, которыми он обтёрся, выбросили в «осквернённое» ведро. В будущем его содержимое, вместе с самим ведром, будет сожжено.

А пока Дима обсуждал с Соломахиным и Роговым события последних дней.

Он узнал, что Зубарев находится в больнице, в Ореховке, под стражей. Что грозит ему от шести до пятнадцати по двести шестой статье: «Захват заложника». Что Витя в той же больнице наблюдается и, вроде бы, жив здоров. Подозревали отложенное утопление, но обошлось: повезло ему, что под водой валялся без сознания – не дышал, и воду не втягивал.

– Я на суд не останусь, – объявил Дима. – Я уеду.

– Я те уеду, – пригрозил участковый, а через секунду плюнул и махнул рукой. – А езжай, гад! Напишу чо-нить…

Просто так, без ответов, его, конечно, никто отпускать не собирался. Дима честно, но без лишних подробностей объяснил, каким на самом деле существом была Алина, и чем он вообще занимается. То, что не краеведением, все давно поняли, но Соломахин не мог так просто перестать шутить на эту тему. Впрочем, смешно было только ему.

– Погоди, а если Алина… ну то есть Али, была уверена, что у неё не получится тебя победить, – рассуждал Рогов, – то почему она просто не сбежала, пока ты её не выследил?

– У таких, как она, особый склад ума, отличный от людского. – Объяснил Дима. – У них либо нет логики совсем, либо она стоит не на первом месте. Они подчиняются другим сильным чувствам: голоду, ненависти, мести… Каждому своё. И эти чувства зачастую оказываются сильнее инстинкта самосохранения. Обычно, когда они всё же решаются сбежать, бывает уже поздно.

– А мне вот кажется, эт ты сейчас людей и описал, – весело ответил Соломахин. – Повадки ихние. Преступность, как есть: логика где-то пониже спины, а в голове одни деньги и алкашка!

– Откуда они вообще берутся? – Рогов сидел с лицом человека, побывавшего на том свете. – Чудовища.

Макаров пожал плечами:

– Ниоткуда не берутся. Сами из себя.

– Но если они могут такое!.. Как простой человек может им противостоять?

– Не может.


Дима задержался на пару дней у Соломахина. Рогов тоже приходил к ним каждый день и оставался с утра до вечера. Наверное, ему было нужно доказательство того, что всё пережитое было правдой. Позже ветеринар всё-таки выкопал детёныша Алины – им действительно оказался маленький щенок, Рогову не привиделось – и перезахоронил его на сей раз в резной деревянной шкатулке у себя в огороде.

– А что будет с Витей? – спросил однажды Макаров участкового.

– А что с ним будет? – ответил тот. – Мамки нет, батька в тюрьме – в детдом.

– Может быть, лучше его к Сониной матушке определить? – рассудил Дима. – Мне показалось, она очень боится одна остаться, потому Соню от себя и не отпускает. А Соне здесь с ней никакой жизни не будет. Так что, хороший вариант, думаю: все выиграют.

– Ну, эт уже не мне решать, краевед. Сам то им чо не предложишь? Сонька, если вдруг, в той же Ореховке сейчас, в той же больнице лечится, где и Витька.

– Боюсь, после того, как я в неё стрелял, она мне не сильно обрадуется.


Когда Дима совсем окреп, он отыскал в мёртвом лесу потерянные магазины, а затем забрал у Григорича свою «Волгу», которую мужики уже привели в рабочее состояние. Но уехал не сразу.

Макаров попросил у мужиков несколько металлических труб и укрепил ими ножки указателя, который приглашал случайных водителей с трассы отдохнуть в Тихозёрке. Теперь стенд стоял идеально ровно, а главное надёжно, и мог бы пережить любой ветер.

«Постоялый двор. Вкусная, горячая еда, чистые постели».

Когда работа была сделана, Дима покинул деревню.

Во второй половине дня, ближе к вечеру, его «Волгу» двадцать четыре-десять можно было заметить во дворе пресловутой больницы Ореховки.

Макаров сам не знал зачем туда приехал. Даже если б Соня не держала на него обиды, ничего бы не изменилось: она не из тех девушек, кто станет искать «одноразовых» встреч. А Дима всё равно уедет. Не сегодня, так завтра. Не сейчас, так потом. Потому что зла ещё много. А покуда оно есть, Диме придётся его карать. Так говорится в его аффирмации.

Чёрная «Волга» с эксклюзивным корпусом, эксклюзивным литьём на колёсах и всем прочим другим эксклюзивным немного простояла во дворе больницы.

Макаров так и не открыл дверцы, а просто повернул ключ.

Зарычал мотор. Магнитола залилась звучной гитарой. Дима вывернул руль…

Он никогда не узнает, что Соня увидела в окно его автомобиль. Он не взглянул в зеркало заднего вида, и никто ему не расскажет, как там отразилась выбежавшая на порог девушка.

Он просто уехал. У охотника своя дорога.

©Автор обложки: Вячеслав Александров.