Позвольте Вас, Читатель, удивить,

Позвольте Вас развлечь своим уменьем

Дерзать, литературно мастерить,

Подвергнув жанр пикантным измененьям!

По вкусу ль Вам новеллы острый нрав,

Сюжетный залп со шлейфом ощущений,

Пикетов чувственных забавная игра

И не присущих жанру рассуждений?

В старинном платье шествует любовь,

Шурша подолом, по моим страницам.

И верной челядью за ней в ажуре слов

Парят в ливреях чувства вереницей.

Да здравствует взошедший на лоток

В ряды кричащей цветом книжной плоти

Романтики возвышенной глоток

Средь “трупов” и “гламура” в переплете!

То, что по праву принадлежит юности, в зрелости выглядит как роковой соблазн. Но кто возьмется судить, что есть эти заблудшие чувства, уродство ли в судебнике морали или способность сердца на редкую любовь?

Пролог

Начало 2000-х.

Интервью, фотографии и даже видеосъемка давно готовы. Статья, можно сказать, у меня в кармане. Однако, вечно беспокойный главный редактор, любитель излишней подстраховки, отправил меня уточнять и без того совершенно ясные детали.

Я, скучающая от переизбытка благополучия и полного душевного штиля, жаждущая порой умственной, порой чувственной встряски, почти бескорыстно на одном энтузиазме начинающего журналиста принялась трудиться во благо своей газеты, искренне полагая, что в одиночку подниму ее рейтинг. В тот момент возникла идея создать целую страницу для молодежи, увлекательную и привлекательную в смысле покупки. И я с удовольствием и предвкушением хорошего результата от новаторства взяла эту ношу на себя. Поколесив по району, я удачно начала свою деятельность, сотворив несколько забавных вещиц. Когда встал вопрос об увлечениях подростков, моя подруга Рита – королева лучшего в районе “свежепостроенного” дворца культуры – надоумила меня посетить ее владения, суля нечто интересное.

И вот вам первая история:

Девятилетний мальчик увлеченно занимался танцами в школьном кружке. Заметив в нем не только талант, но и фанатизм, директор школы поспособствовал его поездке в сочинский летний лагерь для одаренных детей. Там мальчика зачислили в танцевальную группу, где снова обратили на него внимание. Ему предложили остаться еще на одну смену (в счет я не выяснила кого), чтобы выступить перед высокой особой. А затем одаренного ребенка пригласили в Москву в ансамбль танца, который по сей день считается одним из самых известных детских коллективов. Мать обрадовалась успеху сына, и огорчилась тому, что долго не сможет его видеть, но в Москву отпустила. Там мальчишка жил у родственников, учился в школе и выступал вместе с коллективом на разных сценах. Три года крутилось колесо успеха. Мальчик мужал. Оборвалось все совершенно нелепо. В кульминационный момент танца он зашелся в сильном кашле, и приступ продолжался так долго, что танцора пришлось увести со сцены. Выяснилось, что у мальчика астма. Талантливого ребенка с сожалениями и извинениями отправили обратно к матери. Мальчик страшно переживал крушение своей мечты, плохо учился, не находил общего языка со сверстниками. Однако через год каким-то образом…

Обвожу глазами присутствующих, пытаясь найти руководителя и, не обнаружив, осведомляюсь о таковом у самих ребят. Вперед выходит подросток (не старше остальных). Глаза большущие, коленки разбиты…

– Неужели сам ведешь кружок?

– Да, сам (Ребята поддакивают).

– Где ты научился танцевать брейк?

– Самостоятельно. Ко мне часто приезжают друзья из Москвы, увлеченно рассказывают о клубах любителей брейка (это разновидность московских дискотек). Своей страстью заразили и меня.

– Кто демонстрировал тебе движения танца? Московские друзья?

– Нет. Я внимательно просматривал все передачи, где хоть немного говорилось о брейке, и записывал сюжеты на видеокассету. Такие сюжеты длятся обычно не больше минуты, но я все же сумел создать свой собственный часовой видеоучебник, где имеются почти все основные движения танца.

– Сколько времени прошло, прежде чем ты понял, что достиг удовлетворительного результата?

– Полгода каждодневных тренировок.

– И что же дальше?

– А дальше я решил испытать свое мастерство на местной дискотеке.

– Ну и как, приняли на ура?

– Как раз наоборот. Не поняли. Посмеивались и дразнили. Но я не обиделся. Продолжал совершенствоваться и танцевать на дискотеке только брейк. Позже стали посматривать с интересом, кто-то с завистью. Подходили знакомые, просили научить элементарным движениям. Тогда я и решил организовать кружок стильного танца. Пусть модные течения доходят и сюда, и у ребят будет шанс проявить себя. В нашем кружке или, мне больше нравится, команде – десять человек: от тринадцати до семнадцати лет. Самый младший Максим. Ростом меньше всех, зато ученик способный.

– А взрослые поддержали твою затею?

– Морально – да. Но поначалу мы занимались прямо в холле дворца: не было свободных кабинетов. Привлекали немало посторонних взглядов. Правда, ребят это не смущало, занимались с удовольствием. Лишь спустя два месяца нам выделили комнату и даже дали автобус, на котором мы из города привезли фанеру. (Пол, действительно застлан большими листами фанеры).

– Для чего это нужно?

– Фанера гладкая, на ней легко скользить, ведь большинство движений выполняются на полу.

Мне не терпелось увидеть этот “фанерный” танец.

Зашипела магнитная лента в стареньком “двухкассетнике” на стуле в углу. Мальчишки друг за другом выходили на фанерную сцену. Скажу откровенно мое представление о брейкерах – дилетантах, сложившееся еще заочно, оказалось ошибочным. Я искренне аплодировала сложным акробатическим элементам, которые исполнялись с удивительной легкостью. Стойка на руках, ноги в это время “танцуют” в воздухе… Кувырок через голову с приземлением на одну руку…Трудно объяснимое словами “па”, в котором ноги сначала поворачиваются на 180 градусов, а потом возвращаются обратно… и еще много не поддающегося описанию. А маленький брейкер Максим продемонстрировал свое умение крутиться на голове без помощи рук (на голове шапочка). Я сделала кучу снимков (для газеты) и видеосъемку (для себя). Можно ли не восхититься, когда обладателями недюжинной жизненной энергии и настойчивости оказываются дети?

– Видели ли твои родители, как ты танцуешь брейк?

– Мама видела, приходила на концерт.

– И каково ее впечатление?

– Прыгать от радости точно не станет, она у меня строгая. Аплодировала тоже сдержанно. Я по глазам понял, что мама довольна. Вообще-то, ей синяки не нравятся.

– Точно, синяки и я видела, мелькали у ребят под майками.

– Когда учишься, падать часто приходится. Порой несколько раз на одно и то же место. Да ладно, мы боли не чувствуем, привыкли.

Конечно, мальчишки ведь.

– Если бы тебе разрешили вести платные занятия, сколько бы денег ты брал с ребят?

Задаю вопросец каверзный, а сама знаю ответ наперед. Его нельзя не знать, если перед тобой большущие искренние глаза.

– Какие деньги? Зачем? – мальчишка забавно смущается.

– Как вознаграждение за труд.

– Мне платят за то, что я веду дискотеку. А брейк – просто увлечение.

– А сам на дискотеках танцуешь?

– Теперь нет. У диск-жокеев времени на танцы не остается.

Читатель, конечно, понял, что это и есть то самое интервью для молодежной страницы, а руководитель команды стильного танца (он сам так просит называть его кружок) – наш с вами одаренный мальчишка. Он и станет моим дальнейшим героем, которого я, коварная, в скором времени… Но пока об этом не знает ни он, ни я, ни сюжет этой книги.

Глава 1

Любопытные, беззастенчиво влезающие во все и вся детские взгляды облепили мой автомобиль, а потом и меня. Я шла сквозь группу подмерзших

подростков, топтавшихся у запертых дверей. Они довольно участливо наблюдают, как я сражаюсь с дверью, советуют стучать, так или этак и лучше каблуками.

Вы когда-нибудь ловили себя на мысли, что ваше отношение к детям больше напоминает отношение к забавным, но все же иногда опасно неразумным зверькам, нежели к полноценным людям? Вот и передо мной трепетала от холода, грела ладошки-лапки и бездумно острила стайка плюшевых зверушек.

Наконец, мне открыли. Я окунулась в тепло, а зверьки остались на холоде. Необычно было видеть огромные пустоты незаполненными и слышать звенящие отголоски собственных шагов. Странно, отчего так тихо и безлюдно, отчего закрыты двери, и теплое фойе не поглощает продрогших зверьков.

Первые, кто попался на моем пути, были те, по чью душу я, собственно говоря, прикатила “уточнять”. Две зверушки мужского пола, переходящие от возложенной на них какой-то ответственности (поэтому послушные) в стадию существ очеловеченных, приветливо заулыбались. Тот, который Алешка (знакомьтесь, это наш с вами даровитый танцор), немедленно, с каким-то выпирающим весельем осведомляется:

– Вы опять хотите написать о нас?

Алешкина энергия сочится если не через шалость, то через озорные реплики. Я не отвечаю, а задаю работу его мозгу (я за этим приехала). Алешка задумывается, силится придумать что-нибудь такое экстраинтересное, что сразу обескуражит меня, но не успевает. Второй зверек по имени Юрка ныряет в кабинет, откуда доносятся приятные столовые запахи, выныривает (сообщил обо мне) и зовет внутрь. Вот тебе раз, я ненарочно попала на чей-то юбилей. Смутиться по такому случаю или нет? И тут:

– Мария Игоревна! – хором чрезвычайно веселых голосов.

Мне наливают вина в несколько бокалов сразу (ах жаль, я за рулем), несколько рук двигают ко мне неприхотливую закусь. Как обидеть веселую компанию? У подвыпивших другие взгляды (куда шире трезвых), другой мир, там трезвый неуместен. И раз моя Рита здесь, я тоже останусь.

Я делаю несколько глотков. Подскакивают плюшевые зверьки, проявляют заботу: разматывают с нежной бесцеремонностью мой шарф, принимают совсем по-мужски шубу и все куда-то уносят подальше от меня. Я помню их постоянные мелькания возле меня. Делаю вид, что не замечаю их шутливую ссору за право сидеть рядом со мной, но счастливо купаюсь в их внимании. Детей разочаровывать противопоказано. Они все идеализируют, ко всему относятся с максимализмом. Подпорченный идеал тут же рушится. Я в милости и этим дорожу.

Для остальных дворец закрыт. Юрка – сын директрисы, а причина Алешкиной привилегии – должность диск-жокея. Сегодня он бог. Рита расхваливает Алешку передо мной, записывая на его счет инициативность, безотказность, помощь в подготовке костюмов и декораций. Удивительное сочетание самозабвенной готовности помочь и какой-то смелой дерзкой неподатливости. Рита купает слова похвалы в хмельном комфорте, глаза ее туманятся. Почему так приятно от ее слов, точно похвала предназначается мне? И вскоре понимаю: Алешка мне симпатичен. Поначалу думала – выскочка, хочет всеобщее внимание обратить в свою сторону. Однако скоро привыкаю к его манере говорить смело, несколько самоуверенно, но без каких-либо оттенков снобизма. Он видит мир открытыми глазами, а не прищуренными с целью завуалировать невыгодные моменты реальности. Смело утверждает – плохо, если считает, что плохо и не приспосабливает собственное мнение к нужному результату. В этом возможно чуть резок, прямолинеен, но вдруг дружелюбен и бескорыстен в другом. Он как-то мгновенно чувствует, что от него хотят, даже если его об этом еще не попросили. Я увидела его именно таким, хотя уверена, что ему свойственны также капризы, шалости и ошибки, допустимые в таком возрасте. Сейчас он ведет себя вполне по-мужски, с удовольствием принимая данную обязанность, а, в сущности, он ребенок. И это нормально, даже мило.

Я радовалась, что попала сюда именно сегодня вечером. Мне было чудесно. И не столько в обществе взрослых, сколько рядом с мальчишками. Такое я испытывала впервые. Человечные зверьки ютились возле меня, ухаживали, подражая взрослым мужчинам, и я растворялась в теплых флюидах, исходящих от них. Это сейчас я все заново прокручиваю, анализирую. А тогда мне было просто хорошо, и я, не нуждаясь в отчетливом понимании причины своего “хорошо”, разумеется, ее не выискивала.

Они оба приятные мальчики, проросшие в обществе на стороне окультуренной человеческой природы (а не сорняков). Но Алешка влияет на меня как горячее солнце, прорвавшееся сквозь слабеющее ненастье. Даже самая неустанная любвеищущая женщина не увидела бы в предмете моего будущего обожания ничегошеньки такого, что могло бы ее привлечь, разве только одна из тысячи. Нечто странное, закрытое для других, выходящее за электрические рамки морали, связало нас незримой нитью, тонкой как паутиновая, словно не отнимая шанса ее разорвать.

Мне тридцать, но всякий, кто слышит об этом, испытывает что-то, похожее на слабый шок, так как выгляжу я ровно на десять лет моложе. Некоторое отставание в физическом развитии в юности казалось мне непоправимой трагедией. Невысокий рост, отсутствие «примечательностей», красящих женский род, делали меня изгоем в обществе сверстников. То, что когда-то заставляло меня испытывать одиночество и орошать слезами душную подушку, теперь магическим образом продлевало мне юность.

Ухожу их мира моих воспоминаний и размышлений и опускаюсь в недра, откуда берут они свое начало – в реальность.

В огромном пустынном зале вспыхнула музыка. Женщины шумно взметнулись над столом, рассыпались по залу. Люблю народ в этом поселке. Люди значительно добрей и простодушней городских, без опаски открыты незнакомым.

Как я и ожидала, Риточка моя завелась подобно механической игрушке и, воспользовавшись относительным затишьем, залепетала в трубку сотового что-то вежливо-кокетливое, устраивая, видимо, продолжение вечера в каком-нибудь ресторанчике. Я пропускаю приглашение составить ей компанию мимо ушей: мое чувство ожидания предстоящей радости проигнорировало мысль о дальнейшем отдыхе в злачных местах. Оно переместилось все без остатка на дверь. И тут же под его напором дверь распахнулась и явила Алешку, свежего и светлого.

– А я пришел вас звать к нам. Мария Игоревна, Маргарита Андреевна, пойдемте танцевать!

Получилось очень просто, однако, я отчетливо уловила в его зове хорошо скрываемое волнительное чувство. Словно по незримой тоненькой трубочке оно перекочевало в мое сердце. Пока я впитывала это сладкое тепло, мальчишка скользнул на соседний стул, и его глаза буквально впились в мои.

– Пойдемте? – голосок уже не бойкий, а чуть дрожащий, как утренняя роса.

– Конечно, – вторю ему точно эхо.

Я импульсивна, сумасбродна и больше склонна к ребячеству, чем к поведению зрелой женщины. Одежду ношу соответствующую своему характеру и юношескому виду. Может быть поэтому Алешка легко принял меня в свои “ряды”.

Ангелочек-умница одинаково хорошо отплясывал под любую мелодию, даже должную быть ему неинтересной. Я слишком разборчиво и ревностно отношусь к музыке, и подстраивать собственное настроение под нелюбимую не умею. Поэтому я быстро сдалась и ушла к столу. Женщины, начиная с самых старших (они успели устать) последовали за мной. В ход пошло шампанское (я участие не приняла). Со стыдливостью размышляю: как можно обжечь себя спиртным, если дыхание Алешки по-ангельски свежо. Почему-то я уже тогда подсознательно знала или чувствовала, что наши жизненные прямые бесшумно, но очень быстро несутся друг к другу. И пересекутся совсем скоро. Но клянусь вам, я не отдавала себе в этом отчета и тем более не делала выводов. Я просто ожидала, (возможно, не головой, а сердцем) что мы станем ближе. И что бы мы ни делали, это все равно произойдет, точно мы на магнитном прицеле. Вот великая нелепость! Я без всякого сожаления отвергала стольких мужчин (отыгрывалась за юность), не испытывая в них недостатка. А тут купилась на молочный запах тела и детскую грацию. Я хотела лишь насладиться этим тайком от него, а затем отступить из его мира в свой мир.

Как я жду этого момента и как стыжусь своего желания! Я чувствую себя старой паучихой, только не кровожадной, а стыдливой…

Ангелочки остаются в зале одни, развлекают себя любимой музыкой. А я жду, я не признаюсь себе, стараюсь не признаться, но полна ожидания. И он приходит. За мной. Вежливо, несколько застенчиво зовет танцевать. Я забываю про застолье, про женщин, всех вместе взятых и каждую в отдельности. И даже когда время от времени кто-то из них выходит из душного кабинета в зал, я думаю об одном: только бы не мешали. И никто не мешает. Мы танцуем втроем в гармоничном уюте. Юрка бегает вверх по лестнице менять диски и оттуда сверху, похожий в наушниках на чебурашку, машет нам рукой. Он добровольно берет Алешкину ответственность на себя, и меня устраивает, что он что-то понимает.

Боже как трудно оторвать взгляд от мальчика, танцующего передо мной! Маленькое бесхитростное божество! Как он хорош! Как хорош тем, что не осознает, как он хорош! Должно быть, он имеет статус лидера среди сверстников. Когда-то я, маленькая, несчастная, никому не интересная замирала и покрывалась паутинкой мурашек, наблюдая откуда-нибудь из укромного места в танцзале, как танцуют мальчишки – всеобщие любимцы. Я боготворила их завоеванное (так я считала) лидерство. Их высокий статус казался мне не постижимым, почти фантастическим явлением. Все они были высокомерны, горды собой, выставляли на показ собственное «я», точно ценник. В свой круг принимали только “достойных”, в их числе меня не было… Теперь я танцую рядом с таким лидером, облаченная в его внимание.

Я ловлю себя на мысли, что почти люблю эти умелые ножки и эту милую угловатую фигурку, пластичную и ловкую, когда положено быть пластичной и ловкой. От него уже исходит обаяние мужчины, и детское тело по воле природы стремится к прекрасным мужественным формам. Я стараюсь перед ним, как ученица. Он старается тоже, хотя эффектен без дополнительных усилий.

Спускается Чебурашка с небес. Ему с нами веселей. А я, раскрасневшаяся и коварная, шепчу ему одно слово: “медленный”. Он кивает и вновь устремляется ввысь. Откуда уже не возвращается. Просто он все понимает, и я удивлена и восхищена этим “просто”. Итак, я первая делаю шаг. Со стороны это будет выглядеть шутливой игрой, а я получу возможность подержать мечту за ладошку.

Он охотно с каким-то облегчением скользит в мои объятья. Вот первый шаг в мир новых ощущений. Предполагаете, говорю о нем? Ах, нет, о вашей покорной… Не стану размышлять, что чувствовал мой ангел: результат получится, скорее всего, предвзятым. А я в эту минуту держала в ладонях хрупкую драгоценность. Соприкасались только наши руки, изредка – колени, но тела (примерно одного веса) оставались у черты дозволенного. Мы вдохновенно молчали, как молчат тринадцатилетние дети, танцуя первый в жизни парный танец. В те мгновенья слова прозвучали бы кощунственно и нелепо, как икота при поцелуе. Я улетела в прошлое, отдалась во власть своей и его юношеской романтики, как отдаешься средь холода пустынных комнат уюту теплого одеяла. Я не была собой сегодняшней. Я стала девочкой из прошлого, только нужной и счастливой.

Иногда проскальзывала в мой уют старая паучиха, но, не отразившись в дымковой глубине его глаз, улетучивалась восвояси.

Я улавливала трепет тела моего ангела, его ладони испускали импульсы беспредельной нежности. Он сводил меня с ума и, наверное, сам не догадывался об этом. Знаю, искал во мне, жаждал пусть слабого намека на взаимность. Но вольна ли я отпирать чужую дверь ключом, найденным мною случайно?

Композиции в темпе andante включаются уже с заметной частотой. Сколько мы вместе, полчаса, час? В какой-то момент замечаю, что директриса внимательно смотрит на нас, никуда не идет, ниоткуда не возвращается, просто стоит и наблюдает. Я хрупкая, худенькая. Я легко вписываюсь в круг ее мальчиков… Может она разглядела у меня мохнатые паучихины лапы? Я думаю, пора отступать. И вдруг Алешка сжимает мои пальцы. Чувствует, что сейчас оторвусь от него.

Я возвращаюсь к компании и, конечно, он со мной. И Юрка тоже рядом и почему-то в моем белом шарфе. Пить, и есть уже нечего, но я сыта и пьяна сама по себе. Юрка умыкнул где-то рюмку с горькой жидкостью, и мы с Ритой начинаем сражаться за его трезвость.

– Мне уже шестнадцать! – он увертывается, оглядывается, боясь оказаться в поле зрения матери.

Я ближе к нему, чем Рита. Тянусь через колени моего ангела и выхватываю злополучный сосуд из детских рук. И тут милый мой негодник обвивает мои руки своими. Я у него в сладком плену. В плену мужчины… Он хочет игры? Я тоже. Наклоняюсь над его обнаженными по локоть руками и сладострастно впиваюсь зубами в бронзовую кожу, смакуя ее бархатный вкус кончиком языка.

– Можете кусать меня или царапать, я это выдержу, – звучит твердо, но ласково прямо над моей макушкой.

С трудом отстраняюсь от влекущего плода. Алешка неохотно разжимает пальцы.

– Пойдемте танцевать, Мария (и чуть позже) Игоревна.

Я замечаю, что нас многие слушают.

– Ты не даешь мне отдохнуть. Я ведь старше тебя, (и чуть тише) Алешенька.

– Ну и что же? Пусть вам двадцать или двадцать с хвостиком. Это неважно.

И берет за руку. Прав был тот, кто первым заметил, что нет нежнее нежности, чем прикосновение рук. Я точно привязанная плыву за его фигуркой, и мне становится не по себе от сердитых (или мне так только казалось) глаз директрисы.

Спасение приходит. Прямо за дверью появляется Юлька – бывшая одноклассница. Мы обнимаемся, лопочем что-то вежливое и страстное. Я, спасая себя и дразня, уединяюсь с ней в комнате для курящих. Мы долго в ней пропадаем, сидим на прохладных батареях. Она много жалуется на свою несложившуюся личную жизнь, потом переключается на жизнь брата, разделив со мной радостную новость: он на днях пришел из армии и сейчас здесь, и хорошо бы его познакомить с девушкой, и хорошо бы – с хорошей. Юлька смотрит на меня нежным взглядом. Потом перемещает его на мои золотые серьги и браслеты с мелкими искрами бриллиантов.

– Знаешь, что? – вскакивает с места. – Пожалуй, я вас познакомлю. Он будет без ума от тебя.

Она тянет меня за руку, ее глаза горят. Но я вырываюсь. Нет, я не хочу никого другого. Я уже соскучилась по Алешке. Юлька уносит свой нежный взгляд с собой и присматривается к Рите.

Глава 2

Зал уже не узнать. Каким-то образом просочилась поселковая молодежь. И продолжала прибывать, явно чувствуя себя по-хозяйски. Через двадцать минут моего времяпровождения за распотрошенным столом я соскучилась еще больше. Вышла из кабинета в зал, полный молодежи. Растерянно осмотрелась вокруг. Я увидела ЕГО сразу и невольно опустила глаза, будто не заметила. Но тут же мой непослушный взгляд метнулся в нужненужную сторону снова. ОН был рядом, в центре живого круга. На его плече доверчиво и уютно покоилась модно стриженая голова. Обладательница головы была в длинном расстегнутом пальто, и этот факт меня дорасстроил: я видела. как Алешка с важным видом хозяина отправлял одетых в раздевалку и лишь избранных награждал привилегией оставаться в верхней одежде. Я вдруг почувствовала себя нелепой и одинокой, словно девочка со всеми ее комплексами, неуверенная и не любившая себя вынырнула из прошлого. Чего же я хотела? Все правильно. Значит, кто-то кроме меня знает, как он хорош.

Я увидела перегнувшегося через перила Юрку. Он махал руками в мою сторону, будто кого-то звал. Я не сразу поняла, кого именно, но на всякий случай пожала плечами. Он исчез и появился снова, но уже передо мной, точно сказочный Сивка-Бурка. Взял за руку и увлек меня в небесное обиталище. Диски, кассеты, наушники – все было у моих ног!

Сверху хорошо можно было разглядеть юных обитателей вечернего дворца, утопающих в огнях и звездной пыли. И хотя кровь в моем теле разгорелась, как у лыжницы, спешащей к финишу первой или (точнее) как у Евы, алчущей запретный плод, Алешку в толпе искать я не стала. Пусть сам найдет меня, если захочет. Ни одного шага в омут страсти! А сама, как только я умею это делать, неосознанно по-детски надула губы…

Юлька бродила внизу у стен, словно кого-то искала. Я смутно предположила, не меня ли, и отодвинула свое кресло подальше от края. В наушниках звучала музыка только для меня. Я закрыла глаза и предалась грусти, пока Юрка не цокнул коготком в левый наушник и не показал вниз. Там меня ждала одетая Рита и моя шуба в ее руках. Я поплелась вниз, совсем не паучихоподобная, а драматично печальная, потому что поняла, что подруга распорядилась с отъездом. Правда, не домой, но это не имело никакого значения. В кабинете я медленно натягивала рукава, тщательно застегивала пуговицы. Шарфа не было… Рита не поняла бы моего желания остаться здесь. Коллективное веселье закончилось, все было съедено, а столы убраны. К тому же я здесь – всего лишь случайный гость. А моей подруге хотелось сегодня приятно провести вечер, вернее довести до приятного результата.

В последний момент, когда я почти переступала порог, дверь вдруг сама распахнулась, впуская музыкальную волну, и передо мной предстал мой волнующий ангел.

Мы буквально сталкиваемся друг с другом и замираем, и время замирает вместе с нами. Вокруг нас исчезает суета, голоса и музыка. Остается только наше одно на двоих биополе с противоположным внешнему миру зарядом. ЕГО губы чуть вздрагивают оттого, что он видит меня одетой. Но он полон решимости. Я вижу, слышу и впитываю только его.

– Я обижен на вас. Мария Игоревна, – шепчет горячо и страстно.

– Почему, что я сделала не так? – вопрошаю ему созвучно.

– Вы обещали потанцевать со мной, а сами уходите.

– Что-то я не припомню своего обещания, Алешенька.

Опускает свои кукольные ресницы, которые тоже, наверняка, не знают, какие они чудесные.

– Обещали…

– Так меня никто не приглашает.

– Я приглашаю вас!

Рита, поняв, что я ускользаю из-под ее контроля, позволяет себе какие-то, видимо, приемлемые в культурном заведении ругательства. Но я не слышу ее. Скидываю с плеч шубу прямо ей в руки.

Алешка с видом победителя гордо ведет меня за ладошку в сверкающий звездный мир, где время поворачивается вспять. И я вхожу в него, извлекаемая из темного угла, из несправедливого моего заточения, юная как бутон, готовый раскрыться на встречу утру. Я вижу сверстников моих, которые волнуются, глядя на нас, и потом затихают. И даже те, которые не приняли меня в свою стаю, отвергли, обрекая на нестерпимое одиночество, расступаются перед нами, окатывая удивленными жадными взглядами. Его личико склоняется к моему, и я вижу, как горят его глаза, как отражаются в них мои – счастливые и чистые.

– Это ваша любимая…

Я обвиваю его хрупкие плечи и чувствую, какая демоническая сила растекается сквозь его пальцы на мою податливую талию. Ангел-демон сжимает меня осторожно, но настойчиво, заставляя дрожать, наполняться страстью и вулканической нежностью. Я охотно определяю, как слаба, изящна и тонка рядом с ним. Восемь синхронных шагов, восемь мгновений чувства. Он отпускает меня, но не дает выпорхнуть в пространство, ловит за правую ладонь и ловко разворачивает меня, почти не весомую, к себе спиной. Его рука на моем пульсирующем животе. Еще восемь синхронных шагов… Восемь ощущений… Снова разворот, и мы жадно стремимся окунуться в тепло друг друга. Ни один взрослый мужчина не подарил мне такого изящного танца! Божественный танцор сдается первым и дарит пылающим щекам волнующее прикосновение. Я с блаженством отвечаю тем же. Я лишь делаю то, что он хочет. Мы безобидно ласкаемся точно котята, мы разжигаем опасное пламя чувств! Как он может не знать, что, танцуя как бог, искушает, искушает, искушает?!

Его ресницы опущены. Я понимаю, наконец, что он не решается смотреть мне в глаза. О, мой застенчивый искуситель! Я касаюсь пальцами его подбородка, я выпрашиваю лишь глоток его дымки. И тогда он долго безотрывно смотрит на меня, пока от волнения я не роняю взгляда.

Вдруг замечаем, что вокруг нас не танцуют, а молча стоят, почему-то с выражением скорби. Высокая девочка с модной стрижкой поджимает дрожащие губы. Глаза блестят от росинок обиды (маленькая дерзкая соперница). Ее участливо держит под локоть другая высокая девочка с огромными кольцами в ушах и ненавистным взглядом обшаривает меня с головы до ног. Алешка тоже видит их, но невидящим взором.

Раз! Он отпускает меня, отпускает совсем, мои ладони соскальзывают с его плеч. Я останавливаюсь, теряясь, но он вновь устремляется ко мне. Вскоре понимаю, чего хочет танцующий ангел: наши руки опущены вдоль тела, но нас цепко держит общее биополе. Это танец дразнящих неприкосновений. Наконец, он ловит мои пальцы и крепко сжимает. Его глаза говорят спасибо.

Кто-то грубо отрывает меня от него, и я, словно очнувшись от забытья, вижу перед собой Юльку. Она волочит меня через весь зал и буквально бросает в объятья незнакомого молодого детины. Я быстро соображаю, кто передо мной, говорю несколько вежливых слов скромному Юлькиному брату и отстраняюсь. Тотчас угождаю в объятья Риты, которая с видом, не допускающим возражений, запихивает меня в мою шубу, вкладывает мне в руку сумочку и тянет к выходу. Я успеваю заметить, как Алешка мчится наверх, затем через владения Чебурашки, и ныряет в темный лестничный закуток. Я его не вижу. У самого выхода он неожиданно вырастает передо мной, разгоряченный и невозможно родной.

– Я уезжаю, – жалуюсь ему.

– До свидания.

– Пока…

– Пока…

И неожиданно для себя притягиваю его за плечи и целую в самый краешек губ.

Колеса уносят меня в пустынный вечер. Не в силах сдержать в себе чувственный сгусток, я рассыпаю сокровенное перед подругой. И были ее упреки и мои жалобы. И был факт, окативший меня волной стыда:

– Маша, ему только пятнадцать!

Я думала, что проснусь и все забуду. Просыпаюсь и первое, что воссоздает мой мозг – ЕГО глаза. Через все мое тело, вернее через четыре точки – глаза, сердце, живот и чувствительную низинку – скользит щекочущий ток. Все просто, думаю я, он задел нетронутые чувственные нити, заполнил пропуск, образовавшийся когда-то в моей подростковой жизни. Он вернул меня в прошлое, как в прокрученной назад киноленте. Теперь я лежу и думаю о нем, наэлектризованная его запахом, цветом глаз и прикосновениями. Рядом смятая подушка мужа. Он на работе. И хотя на нашем многолетнем ложе я думаю о другом, намека на измену нет. Треугольник не вычерчивается. Мы с Алешкой и моими внезапными чувствами словно существуем в моей подростковой жизни. Это всего лишь игра в исполнение фантазий юности. Только там я с ним, в этой жизни – без него. Меня это убеждает и оправдывает передо мной же. Я позволяю себе отдаться во власть проросших чувств, и они, посторонив рассуждения, выходят на сцену и, утопая в огнях, начинают играть на шекспировский лад. Мои ресницы дрожат от ярко воспроизведенных в памяти картинок многолетней давности.

Имеет ли такое начало право на продолжение? Нет, гражданочка-растлитель, никоим образом.

А если ребенок влюбится, как влюбляются ученицы в молоденьких преподавателей? В их возрасте и страсть, и страдания от неразделенной и сконфуженной нотациями любви – максимальны.

Вот возьму и разрушу общепринятый метод одергивания маленьких Ромео и Джульетт, подарю человеку смелое счастье, не стану обрекать на первый опыт несчастной, высмеянной любви, которая вполне способна в будущем отозваться противоестественно. Что же это за мораль, которая угнетает души? И, едва зацепившись за оправдание, я решаю: позовет – приду.

Вскоре вспоминаю о нем уже с приятной легкостью, почти не испытывая электрического, подогретого запретами чувства. Вливаюсь в прежнее русло, возвращаюсь в состояние тридцатилетней женщины-девочки (иначе меня не назовешь), с благодарностью вспоминая вкус глотка юности.

И вдруг – первый сигнал. Желание или каприз? Карауля и беспрестанно “терроризируя” вопросами мою Риту, он то вкрадчиво осведомляется о следующем моем визите, то почти требует его. О, мой чистейший ангел, мой требующий свое маленький мужчина! Я подчинюсь твоей природе, утолю твою первую жажду любви!

На рождество Рита приехала в свой “замок” первой. Расстегиваясь на ходу, извинялась за опоздание и скользила оценивающим взглядом по краскам декораций. Алешка с кислой физиономией вплыл без стука в ее кабинет.

– Вы одна? – разочарованию не было предела.

– А кто тебе нужен?

Он рассердился на ее недогадливость. Но она все понимала и знала. Она возилась с застежками на туфлях. Алешка постоял над ней молчаливой тенью полминуты и спросил уже тверже.

– Так вы одна?

– Одна.

– Лучше бы не приезжали!

– Ну, знаешь!

Он был уже за дверью. Позже она нашла его и вручила видеокамеру (память о предстоящем концерте).

Тут я и явилась. Веселая, с мороза. На него не гляжу, чуть раня невниманием. Но радость лицезреть меня реальной покрывает все его обиды. Он долго стоит неподалеку незамеченный (замеченный один из всех), потом уходит. Я целенаправленно поднимаюсь наверх, в “логово Чебурашки”. Знаю, мой ангел там. Он не видит меня. Поглощен примеркой к объективу всех возможных видов сверху. У кого-то просит пить и перехватывает стакан с водой. Умиленная и все еще незамеченная (так мне кажется) прямиком направляюсь в хозкомнатушку и радуюсь почти полному горячему чайнику и баночке с кофе. Как богиня лучась, подношу ему сотворенный с любовью напиток. Еще издали меня увидев, маленький ангел бесстыдно превращается в маленького монстра.

– Это мне? – звучит нагловато, с какой-то дерзкой уверенностью.

Пьет прямо из моих рук – играет. Тут же убегает на свое место: действо внизу начинается. Я тайком тянусь губами к краешку горячего стакана, и не видит никто, как я касаюсь ЕГО призрачного следа…

Целый час наблюдаю за ним, рассматриваю исподтишка его фигурку, губы, сощуренный для удобства съемки глаз. Напрасно надеюсь, что моего пытливого взгляда не замечают. Чуть задумаюсь или вникну в происходящее подо мной зрелище, как объектив скользит в мою сторону. Поймав блеск линзы, я почему-то опускаю глаза.

– Всем счастливого Рождества! – возвещает Рита. – А сейчас дискотека!

Алешка подходит близко, близко. Склоняется над аппаратным столом, обзаводится делами, словно случайно время от времени касаясь меня. Мы маленькая странная семья. Семья из двух человек, где ОН деловито над чем-то корпит, а ОНА там, где должна быть – рядом с ним. Я осознаю, почти ощущая, в какой уют погружена сейчас его душа. Игриво вопрошаю стаканчик кофе. Мой ангел несет в тонких пальчиках, расшитых царапинами, горячий напиток. Отдает мне свою заботу.

В нашу обитель заглядывает Рита. Она подгоняет меня к отъезду. Ангелочек молчит, поглощенный музыкой, но на самом деле поглощенный нашим разговором.

– Я иду собираться, – говорит умная Рита, – ты тоже не задерживайся. Минут через десять я прогрею машину.

Да, я забыла сказать (правда, не слишком существенная деталь). Сюда меня сегодня доставили (Дорогой, ты не мог бы по пути меня забросить… Большой концерт… Рита была бы рада…).

Только подруга исчезает, ангел усердно начинает уговаривать меня остаться с ним. Я объясняю, как можно ласковей, испытывая сожаление оттого, что не могу выполнить его просьбу. Объясняю, что должна сейчас уехать. Он все понимает, но не желает сдаваться:

– Ну что же, езжайте. Я вас не держу.

Он меня не держит…

Не держит в крепких объятиях, но держит своим биополем. Я придвигаюсь к нему совсем близко. Мне приятно до слабости слегка касаться его уха губами, и я шепчу:

– Ты не мог бы для меня записать на аудиокассету все, что любишь слушать сам? Я тоже хочу слушать твою музыку. А с моей стороны обещаю тебе сюрприз.

– А какой? (о, милая наивность)

Я интригую:

– Прямоугольный, лакированный и красивый. Но главный сюрприз – у сюрприза внутри.

Он пару секунд размышляет над решением приятной задачи, но уже на третьей спохватывается:

– А может быть, все-таки останетесь?

Но я уже ухожу, а точнее преодолеваю притяжение.

Спускаюсь по ступеням, пребывая в сладких думах. Удивляюсь той разнице, вдруг обнаруженной мной, между дворцом до Алешки и дворцом, в котором Алешка есть. Вернее, Алешка там был и раньше, просто в моем субъективном восприятии его образ отсутствовал. А потом какой-то момент необъятной реальности две живые линии пересеклись. Это понятно и странно одновременно.

Одевшись, я еще раз вхожу в зал, чтобы отсюда, снизу, взглянуть на заполнивший собой большую часть материального пространства образ. (Затягивает в философию…)

Мальчик меня не видит. Он занят тем, что просто по-детски играет. Уворачиваясь от летящих в него бумажных комочков, вылепленных из обрывков газеты и слюны, обороняется тем же способом. Меня рядом нет, и мужское начало откатывает назад, уступая место граничащему с ним детству.

Я – скорее, разумный человек, нежели бесконтрольно чувственный. Но почему-то во сне мои чувства и фантазии, посторонив разум, предаются куда большей свободе, чем наяву. Знаю, что никто не проникнет в мой накрепко закрытый веками мир и даю волю всему, что в реальности регулирую с большой ответственностью. Почему? Почему мы жадно хватаем у сна то, что запрещаем себе наяву? Может быть, это недоработка природы в сложном механизме мозговой деятельности, несостыковка между разумом и чувствами, отсутствие звена в цепи, как во внезапно оборвавшейся системе Дарвина? (Затягивает в философию…) Почему в животном мире все расписано инстинктом, а человек обременен вечным выбором? Хотя, вероятно, этот выбор – не наказание, а дар. Возможность жить с лучшим или приемлемым.

У меня есть еще несколько шагов до разветвления дороги. Я просто буду ждать и наблюдать со стороны наше случившееся таинство. Я стану необходимым ответом в жаждущих заполнения клеточках его ребуса. Я стану прохладным утолителем его прорастающей страсти. Я стану исполнителем его счастья. Следовать за его желаниями и никогда не опережать их – это и будет лучший выбор.

По субботам и средам я звоню Рите. По пятницам и вторникам она в своем “замке” и почти всегда видит моего мальчишку. Она приносит мне от него капельку солнца и протискивает в телефонную трубку. А однажды мне перепало нечто большее: аудиокассета, впитавшая музыку ангела. Я полминуты смотрю на нее и пытаюсь представить, как он держал ее в своих ребячьих поцарапанных пальчиках, как она лежала на его столе среди аппаратуры, особенная, выбранная из прочих.

От этого я испытываю легкое возбуждение.

Запись не очень качественная: собрана с разных носителей, но (ах, конечно же, нет) не отдает небрежностью. Она напоминает старательный почерк школьника. Ритм настойчив, много электронного тембра, но мелодия притягивающе красива. Сквозь упоительную пелену звуков я вижу, как он бережно отбирает для меня лучшее. Я откидываюсь в автомобильном кресле, и вид за окном становится музыкальной картиной: легкий дымчатый сумрак под красными языками заката, предвещающего кристальный холод; блестящая дорога, подстать мечтам дразнящая своим продолжением; застывший жемчужный фейерверк на покорившихся сну деревьях. Я свободно вздыхаю. Счастье. Хрипловатая от эмоционального излияния музыка немного удивляет дорогую, знающую себе цену магнитолу и мою новенькую, сверкающую перламутром машину. Но эта музыка – самая лучшая в моем салоне и самая желанная в моем сердце.

В ответ ЕМУ отправляется видеокассета с фильмом, тщательно и с любовью отобранная из прочих. Внутри футляра я вкладываю записку: “Алеше за хороший вкус”. А потом заставляю Риту дословно вспоминать его реплику восхищения, и она смеется и сердится одновременно на мою тактическую прилипчивость корреспондента.

Глава 3

Нет, я не думаю постоянно о предмете моих симпатий. Я спокойно живу своей жизнью, маленькой дочкой, и делю эту жизнь с самым надежным и нужным человеком – моим мужем. Но Алешкин образ не выветривается и не ослабевает в моей памяти. Я ношу его с собой, как носят талисман. Что плохого в том, что у тебя есть еще кто-то? Кто-то, кто вносит в твою жизнь сладковатый привкус нового нектара, и кровь будто смешивается с капельками этой чудесной влаги. И цвета жизни при этом словно становятся ярче, как на экране нового телевизора.

С Алешкой мы не виделись уже около месяца. Но все это время он не переставал осведомляться у Риты обо мне, а я о нем. Наконец, Алешка начинает сердиться на то, что я слишком долго не появляюсь, и на то, почему в жизни не может быть простым то, что просто. Сегодня ангел надеется на встречу со мной чуть больше обычного. Разве самодеятельный концерт не служит железным поводом для этого? Этот самый повод плюс самую каплю моего желания – почему бы нам не увидеться.

Моего кукольного мужчину мы находим в концертном зале. Он в окружении девочек – сверстниц. Причем беседа у них что ни на есть самая милая. Помешаю ли я или обрадую? Он оборачивается, но выражение его лица я уловить не стараюсь. Куда-то не к нему, а в пространство летит мой тихий и застенчивый (девочка какая!) привет. То ли с прохладной гордостью, то ли все с той же застенчивостью присаживаюсь в кресло на передних рядах. Не успеваю вдохнуть и выдохнуть, как теплая, сводящая с ума тень скользит за моей спиной. И я слышу озорное и нежное:

– Здравствуйте, Мария Игоревна, почему вы так долго не приезжали?

– А ты хотел этого?

– Очень.

– И звал меня?

– Я могу звать вас хоть каждый день.

– Значит, я приехала, потому что ты этого хотел. И что же мы будем делать дальше (заигрываю)?

Вот испорченное существо. Что я говорю? Алешка заметно теряется и даже, по не понятной мне причине, обижается:

– Я могу сейчас пойти домой и лечь спать, если вы не хотите со мной общаться.

Действительно. Он пока не созрел до твоего глупого кокетства!

– Не уходи, я всего лишь пошутила.

Веселость возвращается на его личико.

– А что это за девочки? Твои подруги?

Бусинки ревности повисают на наточке моего голоса.

– Нет, просто у них мой журнал. Хотите посмотреть? Я сейчас! Он куда-то нырнул, снова вынырнул и оказался опять рядом.

– Это журнал для мужчин. Мне нравится, а вам?

Листаю и только что краской не заливаюсь: “30 сексуальных штучек, которые должен знать настоящий мужчина” или “кое-что о порнобизнесе” и десятки фотографий обнаженных женщин, правда, вполне эстетичных.

– Хороший журнал, – смущенно улыбаюсь.

– Да, а главное, полезный.

Я поглядела на его серьезное лицо и чуть не прыснула со смеха.

Потом я уговорила его выпить по баночке коктейля. Уговорила, потому что у этого мальчика исключительно “зачистомонетное” отношение к предписаниям морали. Спровоцировать его не так-то просто. Я добилась от него разрешения вскружить его юную голову сладким хмелем лишь с третьей попытки.

До концерта оставалось две-три минуты. Зал был полон любопытных глаз, которые покалывали меня со всех сторон, пока мы с Алешкой пробирались к выходу. Потом я игриво предложила не возвращаться назад (под прицелы взглядов). Он был заинтригован:

– Где же мы с вами будем коктейлить?

Я с загадочной улыбкой веду его за руку к своей машине. Он еще не знает, что у меня есть машина, и я полагаю, что это понравится подростку. Однако он без должного удивления забирается на сиденье рядом.

– Ты знал, что я вожу машину? – вместо него удивляюсь я.

– Знал. Я вас видел.

– Где?

– О-о-о, – загадочно протягивает он, – вы еще не знаете, где я бываю и вижу вас в то время, как вы не видите меня.

Я включаю медленную, на мой взгляд, весьма недурную музыку. Алешка пытается ее критиковать. Упрек касался, кажется, бедности музыкальной палитры (нет, он выразился гораздо многословней). Мне в свое время и в голову не приходило подвергать критике то, что окружает взрослых. Нет, Алешка не бестактен, не зол. Просто он открыт и смел.

Я часто рисовала этот момент в своих фантазиях. Мне казалось, что Он будет скрытен, неуловим для меня и даже как-то болезненно таинственен. А наяву оказалось все иначе. Он разговорчив, причем не ради самого разговора, а ради мысли, которую ему непременно хочется передать. Он все анализирует почти так же, как и я. Он честен. Когда я сказала ему об этом, он счел нужным возразить. Видите ли, ему иногда приходилось говорить неправду. Скажите на милость, какая самокритика. Итак, хвала на него отрицательно не действует.

Мы с интересом вслушивались друг в друга, открывали друг друга. Вопреки моим предположениям собеседник вел себя в лучшей степени раскованно. Требующих заполнения пауз в нашем разговоре не возникало. Он был немного другим по сравнению с образом, что жил в моем представлении все это время. Немного другим или более открывшимся мне. Есть ли будущее у наших странных чувств? И нужно ли оно мне и ему? Я не хочу ответов. Жизнь – это каждый миг настоящего. И эти мгновения сравнимы с сочными сладкими плодами, сорванными с дерева счастья.

Я призналась ему в том, что приехала ради него. Обстановка и разговор, сблизивший нас, расположили меня к этому признанию. Мой мальчик ответил, придав голосу как можно больше серьезности, что в этом ничего особенного нет. Да, он так сказал, но я поняла смысл сказанного. Так он прикрыл мою слабинку с целью меня защитить.

Еще он честно признался, что ему с девушками не везет, разве что единственный раз, когда ему удалось потанцевать с прекрасной незнакомкой. И не успела я среагировать на его то ли жалобу, то ли самокритичность, как он тут же посвятил меня в то, что другой на его месте непременно бы скрыл. Если бы он попытался пригласить ее как другие, она отказала бы ему. Но девушка вдруг подошла сама и заказала любимую песню. В тот момент Алешка и решился выпросить у нее ответную услугу. Я была поражена его честностью, странным образом смешанной с оттенками авантюризма. Потом он столь же честно отверг мое предположение о его лидерстве, сказав, что эта роль принадлежит какому-то Павлику. У Павлика много красивой одежды, а для небольшого поселка – это весьма значимый факт. Я немедленно заверила драгоценного Алешку, что его достоинства несравненно ценнее любого гардероба.

На концерт мы явились уже перед самым концом, веселые и не реагирующие на подозрительные взгляды. Он сел рядышком, часто наклонялся ко мне совсем близко, чтобы что-нибудь прошептать.

Почему я не пытаюсь вывести теорему о его чувствах? Потому что понимаю, что этот анализ бесполезен. Я не имею право даже мечтать об этом. Требовать такое – значит пытаться разбить ему сердце. Все что я хочу – привнести в его жизнь радость общения, душевный комфорт, сознание собственной значимости. Он – моя далекая влюбленность, затерявшаяся во времени, но с опозданием вернувшаяся в юность. И долю этого драгоценного чувства, такого необходимого, но недостижимого в то время, доводится мне испытывать сейчас. А Алешка имеет полное право знать о моей увлеченности, чувствовать ее, получать как посылку, ему предназначенную…

Рита с чувством прочла красивые слова поздравлений и на этом закончила концерт. Мы с Алешкой, хмельные от счастья и коктейля, решительно схватились за руки и медленно поплыли в душной толпе, смакуя и пряча в ней наш нежный грех. Неожиданно вспыхнул свет, и я вздрогнула, словно меня разоблачили в чем-то постыдном. Но Алешка выглядел по-прежнему уверенным и счастливым и руки моей не выпустил. У выхода мы столкнулись с его друзьями, и те попытались скрыть невольные знания в нарочито невинном взгляде. Я поежилась, точно эти взгляды были не скромными, а колючими, и воспользовалась открытой соседней дверью, ведущей за кулисы, чтобы юркнуть туда от них. Рита как Цезарь выполнявшая “тридцать три” дела одновременно, не очень затруднилась еще одним – улыбнуться моему появлению, хотя и вскользь. Я попыталась ей помочь, но только топталась рядом, больше мешая, чем помогая. Минут через десять появился Алешка, причем не один. Его друзья довольно ласково и уважительно поприветствовали меня и наперебой принялись расспрашивать о статье, которую я им обещала (КВН между школами…Первое место…) Мне пришлось объяснять задержку статьи большим количеством скучной, но обязательной муниципальной информации. Алешка, слегка потолкав друзей, пробрался ко мне и радостно пообещал познакомить со старшей сестрой. Не успела я возразить или согласиться, как он осторожно, но решительно обвил рукой мою талию и повел меня через узкий коротенький коридорчик, отделяющий закулисное пространство от зрительного зала. Можно сказать, что это было первое объятие. Я поняла, что Алешка давно его жаждал, но позволил себе лишь сейчас, восприняв, видимо, момент как подходящий. Как только мы покинем непродолжительный лоскуток своего уединения, рука его соскользнет, оставив след призрачных ощущений. Но сейчас это прикосновение, осязательным образом впервые проявленная нежность дарит мне радугу подлинных наслаждений. Оно ненастойчивое и жадное одновременно, нежное и горячо пульсирующее, скромное и бесконечно чувственное – вот какое это прикосновение! И неважно, от кого оно исходит, от мальчишки или зрелого мужчины, важно то, как оно значительно. Боже мой, мне будто опять пятнадцать!

– Смотрите, там моя сестра, – шепчет он, – вас познакомить?

Я бойко отрицаю. Замечаю, про себя как они похожи, и с какой любовью и уважением смотрит он в ее сторону. Я вдруг вспомнила, как ссорилась в детстве с братом, как мало интересовали меня его жизненные шаги, и я позавидовала этому маленькому, но мудрому, человечку и прониклась к нему еще больше.

– А рядом с моей сестрой – ее друг. И, кажется, в воздухе пахнет свадьбой.

Его губы еще ближе…

Вокруг шумно, необходимая и бессмысленная суета, а я касаюсь щекой его щеки…

Наша идиллия приближалась к завершению. Он спросил, когда я приеду снова (неназначенное свидание, что же еще?)

– Когда ты этого захочешь, – игриво пообещала я.

На прощание он повторил еще раз:

– Я могу звать вас хоть каждый день.

Только тут я заметила две пары глаз, что наблюдали наш этюд со стороны. Не придав этому должного значения, я преспокойно спустилась по лестнице в том месте, где декорации создавали несложный лабиринт.

Неожиданно откуда-то вынырнули две девочки, одна высокая с короткой стрижкой (я ее узнала), и проплыли мимо меня совсем близко. Так близко, что моя сумочка оторвалась от ремешка и упала на пол, рассыпая звенящие предметы. Я даже не сразу сообразила, что “послужило” этому, а чаровницы как ни в чем не бывало продолжали свой путь, нарочно не спеша и ни разу не обернувшись. Что мне было делать? Потребовать от них извинений? Думаю, дело решилось бы не в мою пользу. Меня не только бы не послушали, но и получили еще один повод разрядить свою ненависть. Я решила не делать бесполезных попыток добиться мирного исхода и со словами “какая же я неловкая” принялась собирать свои вещи.

Я не посвящала вас еще в досье ангела? А я вот что о нем на днях узнала: оказывается, мой мальчик достаточно давно и серьезно (думают окружающие) дружит с девочкой. Да, да, той самой! Высокой и с короткой стрижкой. Вы, наверное, заметили, как чувство ревности заставляет меня избегать ее описания. Однако, правда от моего молчания не исчезнет и не исказится. Потому придется признать, что у дерзкой соперницы есть все, что недостает мне: высокий рост, длинные ноги, рано созревшая ярко выраженная красота, а главное – персиковая юность, преимущество, которое я не способна купить ни за какие деньги. Ревность и чувство собственности – вот, что нарушает невинность нашей идиллии. Вольно или не вольно проявляясь, они задевают естественное развитие ЕГО жизни со всеми возрастными потребностями. Я вторглась в задуманный природой план. А кроме того, оберегая и лелея одну душу, я гублю другую. Чья-то юная жизнь горчит от моего присутствия.

Опять я безрезультатно мучаю себя поисками истины во всех, даже малых деталях жизни. Ищу ее, чтобы не найти и снова думать, мучаясь над вопросом, за чувствами ли следовать или за разумом. Однако разум способен оправдать чувства и стать их преданным продолжением. Чувства же, не находя осязаемого выражения, воплощения в жизни, все равно живут. Живут в другом, недосягаемом для разума мире.

В какой-то момент жизни мне стало душно и томно без НЕГО, как без наркотика, который необходимо принять, чтобы жить дальше. Я пыталась анализировать происходящее со мной, но ситуация была мне не знакома. И это заставляло блуждать мои мысли в темноте, не находя точки преткновения. Оставалось одно ясным: мне не хватало его рядом.

А весна творила свою симфонию! И во всей предвещающей ее слякоти, влаге, серости уже звучали трогательной чистоты и свежести нотки. Я слышала их во всем: шелесте воды, грязными брызгами покрывающей полироль моей машины, в дымке неба, смешанной с земной влагой, в оживленных голосах птиц и уличных собак, а главное – в цвете воздуха. Такой воздух бывает только весной – насквозь пропитанный надеждой. Душа отдыхает, отвлекается от конкретного, приземленного, точно открывается дверца клетки, где она томилась под гнетом земной прозы. Каждую весну я думаю об этом, вдыхаю надежду и радуюсь, что мне дано это понять.

На заднем сиденье, в очаровательной хаотичности раскинув ручки и ножки, спит моя трехлетняя дочка. Она в том возрасте, когда разум начинает бороться с потребностями неокрепшего организма в полуденном сне. Наперекор быстро одолевающей усталости он хочет бодрствовать, стремительно впитывать жизнь, а не тратить время на отдых. Поэтому моя девочка всегда невольно засыпает под шепот колес, не замечая этого. У меня есть лучшая на свете дочка и еще есть обволакивающее нежностью чувство к чужому родному мальчишке. Я знаю, что нелогично совмещать эти две ценности, но прекрасно совмещаю. Сколько на свете необъяснимо простого!

Раньше я брала на руки живое сонное облачко и несла, прижавшись к розовой щечке. Теперь извлекать дочку-облачко из машины не так-то просто: она стала упитанней и тяжелей.

Я бужу ее, ласково пощипывая за щечку. Момент пробуждения каждый раз вызывает у меня смешок. Сначала она сердится, потом осознав, что ее доставили к любимой бабушке, со смешной расторопностью выползает из машины, кулачками потирая глазки. Бабушке скучно без нее всю неделю, и она с нетерпением ждет субботы. А мне тоскливо целых два выходных дня в ее отсутствие и, явно, на большее терпение я не способна. Однако возвращаюсь в счастливом успокоении, словно ничего, кроме уединения с собой, мне и не нужно. И образ Алешки пуще прежнего занимает мои мысли. Мой мальчик, обычный и особенный, кончилась игра и ты уже живешь в моем сердце, отнимая возможность всецело владеть тобой…

Я проезжаю островок земли, где я узнала о существовании ангела, где родилась странная любовь. Сколько ликов у любви? Наверное, столько же на земле цветов. Без любви человеческая жизнь была бы пресной, как бесцветный мир.

Руки, слабеющие и повинующиеся моим нахлынувшим чувствам, поворачивают руль в сторону рая. Кто-то словно руководит мною, кто-то светлый и улыбчивый. Он говорит мне: ты накануне счастливого мига. И я, привычно въехав на крохотную стоянку возле безлюдного днем дворца, жду. Кто-то за меня невесомую, не отягченную сомнениями решил, что чудо произойдет, и оно происходит. До боли знакомая фигурка вырисовывается вдали. Я ли вызвала ЕГО силой своего желания или невольно раскрыла тайну случайности, но увидев предмет моих дум и мечтаний, испытала глубокое удовлетворение. Он, несомненно, является утолителем определенной жажды. Жажды любви? Но я знаю другую любовь, не похожую на овладевшее мною чувство. Может быть, потому и манит меня этот маленький рай и ангел, впустивший в обитель своей ауры, что причина жажды моей необъяснима. Можно ли не считать эти чувства ценностью, можно ли отречься от них и не беречь и, наконец, можно ли осуждать их и глумиться над ними? Ведь какими бы они не были, они – одухотворенность сознания, взлет над меркантилизмом!

Наверное, эту фигурку я узнала бы из тысячи. И не потому, что хорошо изучила ее. Внутри меня словно вздымалась стая птиц, когда я почти инстинктивно ощущала ЕГО присутствие. Он был в той же одежде, в которой я видела его всегда: синяя курточка, поношенные, но чистые джинсы, начищенные ботинки, видимо однажды подшитые вручную. Жизнь на сцене в недавнем прошлом приучила его к безупречной чистоплотности. Мне безумно хотелось заиметь какую-нибудь деталь его одежды, хранить ее как реликвию и вдыхать с ума сводящий аромат, его аромат.

Если вы меня упрекнете, что описываю я обычные, нередко встречающиеся в жизни вещи, слишком возвышенно, с одухотворенностью, присущей окрыленному романтику, то я скажу, что вы правы. Терзайте мой стиль, смейтесь надо мной, но дайте воспринять жизнь в том свете, в каком просит моя душа!

Я вышла навстречу и вдруг поняла, что долгое время увлеченно блуждая в лабиринтах чувств, оказалась у той грани, за которой разум теряет господство. Его глаза еще никогда не светились таким странным, почти демоническим огнем, и в то же время казалось, что этот огонь вот-вот затопят слезы. Я не помню наши первые слова, их заглушала мнимая музыка. Потом, словно что-то вспомнив, он пожаловался:

– Я потерял ключ.

– Где? – я не в силах оторвать взгляда от его губ.

– Мы вчера дурачились с ребятами, там, в поле. Валялись в снегу, и я, видимо, его выронил.

Я предложила поискать потерянный предмет вместе. Алешка словно спохватывается:

– А вы здесь почему?

– Чтобы помочь тебе.

И мы улыбаемся друг другу.

Весенний наст настолько крепок, что почти не оставляет следов. Мы оба сделали вид, что добросовестно ищем ключ, но уже через десять минут о нем забыли. Точно дети заспорили о том, кто из нас легче и принялись осторожно отмерять шаги на сверкающем от солнца насте. В какой-то момент Алешка остановился и, мгновение подумав, вытянул в мою сторону руку. Мгновенье подумав, я сжала его прохладную ладонь. Еще мгновенье я парила в наивысшей точке счастья, а в следующее с задором потянула его руку вниз. Его ботинки утонули в мраморе снега. Он вспорхнул, с наигранным возмущением захлопав ресницами, и я поняла, что нужно спасаться бегством. Мои щеки раскраснелись, волосы выбились из-под манто, пояс развязался. Я хохотала как девчонка, с трудом уворачиваясь от преследователя. С каким блаженством слушала счастливый смех, желая упиваться им бесконечно. Угодив острыми каблуками в шершавую сеть снега и окончательно запутавшись в длинных полах пальто, я, не выдержав сумасшедшего притяжения к ангелу-демону, отдалась в его плен. Мы рухнули в снег и замерли. Я словно погрузилась на самое дно неба. Горячим солнцем надо мной вспыхнули Алешкины губы. Более губительной страсти я еще не испытывала. Мы находились на самой грани, где время останавливаясь сводится к вечности, и тонкий плотик держал нас на плаву, пугая возможностью уплыть в открытое море. Демонический мой, с ума сводящий ангел! Сколь великий концентрат мужского начала вложила в тебя природа!

Не в силах вынести фейерверк неразрешимых желаний, я сделала попытку приподняться, но в этот момент Алешка уронил голову мне на грудь. Я медленно осторожно и, наконец, жадно обняла его. Он прижался ко мне с доверчивостью ребенка, с неистовостью мужчины.

Еще одно мгновенье, и я игриво спихиваю его с себя, но он не смеется. Он серьезен. Я жду его жалоб и признаний, но Алешка молчит. Я беру его за ладони, поднимаю. Стряхиваю с курточки снег. Он очень податлив и доверчив, мой ребенок. Какой он смешной – такой серьезный! Задорно сбиваю шапку ему на нос и, наконец, дожидаюсь от него улыбки. Мы идем, взявшись за руки, розовощекие, растрепанные, в снежных бусинках. Его энергия не дает ему покоя, просит выхода, и я ощущаю ее горячий ток. Внезапно он подхватывает меня на руки и пытается нести. Я усиленно сопротивляюсь, дергаясь и смеясь. И в этот момент на безлюдной до этого, тыльной территории дворца появляется женщина с круглыми от удивления глазами. Алешка опускает меня на землю, и мое расстегнутое пальто, извиваясь, скользит по ногам.

– Алешка, ты почему домой не идешь?

Взгляд женщины беспокойно перемещается с моих заснеженных волос к моим пальцам, пытающимся справиться с нижними пуговицами.

– Мама, я ключ потерял, – на Алешкином лице ни тени смущения. – Познакомьтесь, Мария Игоревна, это моя мама.

Я что-то вежливо роняю в ответ, убирая за ухо непослушную прядь. Мама смотрит на меня с подозрением, потом переключает внимание на сына. Деловито, по-матерински освобождает его одежду от льдинок, догадываясь или нет, какая тайна сокрыта в их холодном чреве. Увлекает Алешку от меня.

– До свидания, Мария Игоревна, – лишь остается мне нарочито веселое и неуловимо вопросительное.

Глава 4

Прикатило яркощекое лето. Мое самоотверженное рвение в поисках сенсаций заметно сбавило обороты. Зима всегда находит на меня глубокими раздумьями. Летом же они выветриваются, и я как дитя радуюсь солнцу, пляжам, запаху воды и цветов и своей свободе. Раскрепощая отягченные зимними раздумьями мозги, убеждаюсь, что внештатной работы для удовлетворения души вполне достаточно. В то время, пока другие в труде и поте просиживают до самого вечера в душных кабинетах, я, вдоволь понежившись в шелке простыней, свежая и спокойная, с ветерком качу к озеру. Там растягиваюсь на теплом песке обнаженная (благо, молодые ели, в плотном зеленом кольце хранящие круглый изумруд озера, скрывают от глаз мое бесстыдное блаженство). Я как русалка брожу вдоль берега по прозрачной глади, усыпанной хвоей. Читаю или слушаю музыку, ем сочные фрукты или пью по глоточку янтарный сок. Моя дочка Алиса деловито осыпает песочным золотом мои ягодицы. Сделать холмик ей не удается: песчинки «без устали» скатываются по гладкой коже. Но Лисенок никогда не сдается без боя. Отбрасывает лопатку и, высунув язык, черпает песок куда более вместительным ведерком. На моей горячей спине растет песчаная горка. Маленькие пальчики приятно щекочут кожу. Я радуюсь ее занятости, иначе понадобились бы ходунки или веревка, чтобы удержать ее от манящей изумрудной глади.

Когда с нами Алешка, она беспрестанно занимает его делами, не давая отдыха ни себе, ни ему. Но Алешке, похоже, нравится исполнять ее прихоти: копаться в песке, носить воду в ведерке, водить ее за руку по сухому стволу дерева, прогнувшимся словно мостик над озером.

Плаваем мы с Алешкой по очереди, так как кому-то приходится оставаться на берегу и вылавливать не знающую меры Алису из воды. Конечно, я в купальнике, не вздумайте думать другого! И конечно, это моя идея – увозить Алешку к озеру. Правда, осуществляется она нечасто. У Алешки в семье много обязанностей, особенно на дачном участке: поливка, прополка. У него каникулы, и очень удобно нагрузить всю работу на ребенка.

Алешка не ропщет. Он на зависть мне трудолюбив. Но я с великим удовольствием отмечаю, сколько счастья в его глазах, когда, наконец, мы оказываемся вместе.

Похоже, платоническая любовь существует не только в сказках. Она не угасает от кажущейся неполноценности, а, напротив, разгорается ярче, лишенная охлаждающего физического успокоения. Молчание и терпение – инквизиторы нашей очевидной любви – держат нашу страсть под арестом. Нам тяжело вместе, но еще тяжелее врозь. Нас тянет друг к другу с вулканической силой, но этот огонь бушует внутри каменного чрева, не вправе выбраться на свободу. Где-то в затаенных глубинах моего сознания рождаются мечты о нашем уединении, но я тут же “отряхиваюсь” от дерзких, преступных мыслей.

Алиса – моя спасительница. Как я могу оставлять ее в детском саду, пользуясь без нее всеми благами короткого лета? Она всегда со мной. И к счастью, и к нескончаемым мукам лишь взглядом мы с Алешкой передаем друг другу всю нашу нежность. Напрасно я уверяю себя, что измены нет. Она уже вползла в нашу с мужем постель, свернулась и греется между нами. Я ничего не могу поделать. Я не могу отказаться от “наркотика”. Или не хочу?..

Я редко вижусь с Алешкой, но даже если бы мы навсегда расстались, его образ еще долго господствовал бы в галерее других.

Несмотря на несомненную невинность, наши свидания, тем не менее, нуждались в осторожности. Непременно нашлись бы злые языки, плеснувшие на нашу безобидную связь ядовитую порочность. Я ждала его у развилки на окраине поселка, и он, не замеченный никем, забирался в мою машину.

Однажды, увлеченные друг другом, мы задержались у воды дольше обычного. Лежали на песке, сцепив руки. Алешка пользовался любым моментом, чтобы подержать мою ладонь. Эта нежность почти доводила меня до исступления. Я отворачивала глаза, когда в них слишком отчетливо читалось желание. Другая, свободная от нежного плена, ладонь сжималась в кулак, выпуская сквозь пальцы песок. Одетая Алиса возилась с куклой на расстеленном одеяле и не обращала на нас внимания. Я знала, что поступаю опрометчиво, ведь если бы нас увидели, появилось бы недвусмысленное мнение. Но мне было так хорошо, что я готова была посчитаться, как казалось моему кипящему сердцу, этой мелочью.

Мы подняли голову, когда наше уединение вдруг вспугнул чужой всплеск. Мимо погруженного в еловый хоровод рая плыли двое. И не просто плыли, а рассматривали нашу компанию с интересом. Наконец, я посчитала разумным начать собирать вещи и одеваться. Всего через час Лисенку укладываться спать, а еще надо успеть отмыть ее от пыли и песка.

Чужие проплыли в обратном направлении, и Алешка, к моему удивлению, без малейшей тревоги сообщил мне, что одного из них узнал.

– Друг моей сестры, – объяснил он с улыбкой, будто меня это должно было обрадовать. Интересно, задумывается ли он всерьез о том, что мне грозит за связь с ним, если поползут слухи?

Вскоре я мысленно схватилась за голову: не успели мы подняться к машине, как вынырнувшая из-за елок парочка направилась прямиком к нам. У меня внезапно возникла желание зарыться в песок, потому что в одном из непрошенных гостей я узнала Алешкину сестру. Она приближалась, к моему волнению, с предельной решимостью, сопровождаемая молодым человеком.

Я несла детский круг и сумку с мусором, оставшимся от нашего сладкого ужина. Алешка в одной руке держал наспех свернутое одеяло, другой тянул Алиску.

Мы остановились напротив парочки, я растерянная и уже рассерженная, Алешка растерянный, но как будто обрадованный. Явно настроенная на что-то, заранее меня тревожащее, сестра внимательно осмотрела наш багаж и сказала.

– Вот, оказывается, к кому ты бегаешь на свидание! Мать не зря подозревала. Номер забавный!

Ее тон смахнул с Алешкиного лица выражение радости. Для взрослой солидности, чуть помедлив с ответом, он выступил нашим “адвокатом”:

– Не обижайся, пожалуйста, Света, но некоторые вещи ты понимаешь не совсем правильно. (И менее строго) Мне всегда хотелось познакомить тебя с Марией Игоревной.

– Нечего тебе здесь делать, Алексей Алексеевич, – с саркастическим вздохом перебила та, – поедем-ка домой.

Она обняла брата с видом миссионера, потрепав по-дружески его волосы. Он отстранился и мягко возразил:

– Сам я приду. Не волнуйся, никуда не пропаду.

– Я отвезу его, – на всякий случай пообещала я с напускным серьезным спокойствием. Алешка посмотрел на меня с участием, его сестра – с презрением, а ее сопроводитель – с нескрываемым любопытством. Распорядился последний:

– Леха, отдай тете вещи.

Мой “адвокат” тут вспылил и ответил ему что-то возмущенно. Его бунтарский тон, лишенный детских ноток, сменил мой страх на гордость.

Я молча взяла одеяло из Алешкиных рук, дочкина ладошка перекочевала в мою.

– Иди, Алеша! До свидания. Не нужно никаких ссор.

Я через силу улыбнулась и повела дочку, спотыкающуюся через каждый шаг, так как ее голова была вывернута в Алешкину сторону. Боковым зрением я заметила, как девушка снова обняла брата за плечи, а он выскользнул из–под ее руки.

Я чувствовала себя так, будто меня застали за игрой в куклы. При этом какая-то неведомая, неисчерпаемая сила все последующие дни тянула меня к мальчишке. У нас были совершенно разные взгляды на жизнь, обусловленные возрастом: у него как у большинства детей, у меня как у человека с некоторым опытом, подкорректировавшим первые жизненные представления. Однако нам было друг с другом неподдельно интересно. Я читала его как книгу, влекущую обещанием еще более забавного развития сюжета.

В тот момент я терялась перед вопросом, что же мне необходимо: продолжение или избавление от питавших и изводящих одновременно чувств. Звонок Риты подбросил немного веса на одну из чаш весов:

– Я не уверена, что это тебе понравится, подруга, но и умолчать, по-моему, я не имею права. Я скажу, я ты решай сама. Сегодня ко мне подошла Алешкина сестра и попросила тебе кое-что передать. Думаю, ты уже догадалась… Они давно заметили, что с Алешкой творится неладное, теперь уверены, что причина – ты. Он твердо заявил, что никакие институты ему не нужны и что никуда отсюда не уедет. Конечно, до поступления еще год, но его мать обеспокоена уже тем, что он так скоропалительно изменил своей мечте. Я конечно, на твоей стороне, но посоветовала бы завязать с Алешкой. Пусть растет и поступает в институт. Он умный мальчик. Да слышишь ли ты меня?

Ее удовлетворила бы моя первая реакция: все внутри у меня сжалось от непредвиденного исхода безобидной игры. Однако мой разум почему-то заголосил на тему справедливости, ища оправдания чувствам. Куда проще оборвать отношения, и все как будто утихнет. Но скажите, как можно позволить неразумным слухам решить все за нас? Нет ничего, в чем я могла бы себя упрекнуть. Так зачем же мне сначала возводить мнимую проблему, а затем мучиться над ее решением?

Вскоре мои думы сменились на другие. Алешка не звонил и не являлся на запланированные ранее встречи. Напрасно я ожидала его на нашей развилке, утомляя дочурку заточением в жарком салоне. Затем, искупав ее наскоро в прохладной озерной воде, я стремилась под сень полупустой квартиры, чтобы отдаться тоске в бездушной мягкости подушек. Я в тысяча первый раз задавала себе вопрос, почему во мне нет ни капли силы и желания бороться с наваждением. Вглядываясь в тени мебели и фотографий на стенах, я с чувством утраты созерцала, как из окружающей меня жизни вытекает прежний смысл. Наконец, не выдержав, я набрала Ритин номер, посчитавшись с риском нарваться на ее нравоучения и, ничего не выяснив, усложнить свое состояние.

– Рита, здравствуй… Ты не видела ЕГО сегодня?

Мой голос видимо прозвучал очень тоскливо, потому что Рита сжалилась надо мной:

– Господи, да нет его в поселке. Уже несколько дней. Он в городе, в больнице.

– А что с ним? – собственный голос утонул в ритмах сердца.

– По-моему, у него снова был приступ. Конечно, побежишь его спасать?

– Рита, я поцелую тебя двадцать раз.

– Ты только обещаешь…

Ее голос затерялся в глубине выключенного аппарата, а я уже натягивала юбку. Алиска “отправилась” в манеж, пылившийся последнее время за шкафом, не слишком довольная малым пространством.

– Лисенок, милый, побудь, пожалуйста, один. Мама скоро придет, – я возбужденно расцеловала ее испачканные печеньем щечки и выскочила из квартиры как из клетки лань.

“Я не знала, что уже люблю тебя, Алешка!” – выстукивало мое сердце, пока я поднималась на лифте в терапевтическое отделение. Я до последнего боялась, что, надсмехаясь над моим радостным нетерпением, везение в нужный момент не придет, и я не найду Алешку. Но он, действительно, оказался там, и его позвали.

Он бросился мне на шею, бледный в выцветшей рубашке. Я с неистовой силой сжала его в своих объятьях, точно еще минуту назад он находился в руках бандитов.

– Мария Игоревна, я так просил, они не разрешили позвонить. Я так рад! – сбивчиво заговорил ошалевший ребенок, неохотно расслабляя объятья.

Я обзавелась белым халатом и бегала в больницу каждый день. Наведывалась прямо в палату, где заставала ангела или листающим какой-нибудь журнал, или жующим принесенные мной в прошлый раз сладости и фрукты. При этом он забавно смущался, что ужасно меня трогало. Пару раз я застала его спящим, разморенным предписанным бездельем и долго умилялась еще детской манерой полностью отключаться от яви. Все в палате считали меня Алешкиной сестрой. Не иначе, как он сам представил меня таким образом.

Вернувшая себе свой “наркотик”, я посвящала новому занятию уже по нескольку часов в день, не уделяя столько времени ни мужу, ни даже дочке (я целую неделю водила ее в детский сад). И добегалась я до того, что однажды попалась на глаза Алешкиной матери. Мы столкнулись на больничной лестнице. Я вскользь поздоровалась и поспешила исчезнуть из поля ее зрения, хотя подозрительный озабоченный взгляд зацепил меня колючей сетью.

Я потеряла не только голову, но и осторожность, ведь до этого момента мне почему-то ни разу не пришло в голову, что я могу встретить кого-нибудь из Алешкиных родственников, скажем, сестру. Меня слегка передернуло от этой мысли, но вряд ли остановило.

Я опять начала дышать полной грудью, одним мгновеньем исцелилась от изводящей тоски. Удивительно, как меняется наше видение жизни! До встречи с ангелом я жила довольно счастливо, не помышляя о большем, но встретясь с ним, вдруг поняла, что определенно его в моей жизни не хватает. Все мои прежние постулаты посторонились, вместив в свой ряд еще одну ценность.

Удержи меня, мой судья – мой читатель, ибо я задумала еще одно сумасшествие!

В один прекрасный грешный вечер я увела его с собой…

Была суббота. Мой муж отсутствовал по служебным делам. Алиса гостила у бабушки. А Алешку не хватятся в больнице до понедельника.

И вот он у меня… Эта фраза и сейчас звучит с таинственным, обещающим замиранием, как долгожданно неожиданное “вдруг” в детской сказке.

Первые минуты он стесняется, отказывается от ужина, теплой ванны. Но к нотациям и уговорам я не прибегаю. Я ведь не родитель, я … его девушка. Присаживаюсь рядом с ним на диван, мгновенно заводясь от его близости, и задаю лишь один вопрос, в который сила моего желания заключается сама:

– Ты предпочтешь сегодня быть ребенком или мужчиной?

Мне отвечают его глаза…

Ужин мы готовим вместе. Алешка сервирует стол. Правда, на нем отсутствуют ножи. Он отвык от столичной жизни. Значит, и я буду пользоваться только вилкой.

Алешка восхищается интерьером моей квартиры, и я спешу пообещать ему на сон грядущий постель, укрытую водопадом прозрачного полога. Эта кровать предназначена в будущем моей дочери, когда та вырастет из безопасной детской кроватки, но сегодня ночью послужит ложем мимолетному ангелу. Не спрашивая дополнительного разрешения, наполняю ванну, вскружив струей воды благоухающую пену. ОН принимает из моих рук халат и мягкое просторное полотенце с таким видом, будто с этими вещами получает частицу меня самой.

Складываю посуду в раковину (сегодня не хватит терпения ее помыть), порхаю по комнатам с шелком простыней, готовя Алешке уютное гнездышко.

Сколько раз я пробегаю мимо оранжевых стекол, за которыми в струях воды нежится зреющее тело ребенка-мужчины? Наконец, останавливаюсь, опускаюсь на корточки, безудержно увлекаемая внутрь, закрыв глаза, слушаю бархатные волны желания… И словно чувствуя мое присутствие, словно проверяя его, он тихо, очень тихо меня зовет. Я вздрагиваю, укрощенная девятым чувственным валом.

– Что случилось? – мой нерешительный голос преодолевает шум воды.

(Маленькая, но вместившая в себя поток мыслей и желаний, пауза.)

– Я не могу найти мыла.

– Посмотри повнимательней на полочке у зеркала.

– Нет нигде.

Нет, я не войду к нему, этого делать не стоит…

– Извини, мне придется войти. Ты не против?

– Наоборот!

Чуть мешкаю, осознавая двусмысленность ситуации и, предварительно отвернувшись, вхожу. Вдыхаю влажное горячее облако, созерцаю пустую полочку. Странно, оно здесь лежало. Пошарив вслепую в шкафчике и распечатав новый овальный ледок, протягиваю в сторону Алешки. Мой взгляд неизменно гипнотизирует противоположную стену.

Как блажен следующий миг, когда в моей ладони оказывается влажная теплая Алешкина рука! Он накрывает ладонью кусочек мыла, захватив краешек моих пальцев. В эту секунду я отчетливо понимаю, насколько тонка грань между вершиной счастья и дном опасности.

Зачарованная его прикосновениями и незримым присутствием, я стою неподвижно с гладким овальцем в руке, не зная, к чему прислушаться: к чувствам ли, разрастающимся до взрывоопасного предела, или отлучившемуся куда-то рассудку.

Алешка между тем осторожно начинает гладить мои пальцы. Мыло выскальзывает и падает на дно ванны.

Наконец, мои хаотично мечущиеся мысли группируются вокруг одной: я намного старше, потому именно я должна взять на себя роль пилота в пылающем от страсти небе.

В этот момент, когда Алешка вдруг осторожно, но настойчиво потянул мою руку к себе, я делаю шаг к выходу. На мгновенье задержавшись перед дверью, тихо, ласково укоряю:

– Я выгоню тебя…

Обманув желание, выныриваю из пылающего плена и, несмотря на то, что воздух от перепада температур набрасывается холодом, моя кровь продолжает кипеть. Я заставляю себя пожалеть о взращенной и взлелеянной мной же греховной страсти, а сердце сопротивляется приказу. Я знаю, что играю с опасностью. Я знала это раньше. Однако предвкушение скорого приближения к чему-то неизведанному, к безудержно влекущей головокружительной тайне, заслонило собой последнюю дорогу к разуму.

Легкая, по-детски не завуалированная, окаймленная милой стыдливостью, обида читается на ЕГО лице. Это мой спасительный мостик над опасной пропастью. Алешка немедленно увлекается моей обширной видеотекой с той странной, немного обидной, отключенной от остального конкретикой внимания, на какую способны только дети. Я позволяю ему выбрать любой фильм, правда в меру продолжительный, и посмотреть перед сном. И конечно он просит меня (вежливо со скрываемой надеждой) составить ему компанию. Не задумываясь, ухожу, решив, что приближение к нему – первый пункт списка, гласящего, чего я должна сегодня остерегаться. Перед тем заглядываю в ванную комнату, еще не остывшую от Алешкиного присутствия, и мои брови удивленно ползут вверх: на зеркальной полочке мирно лежат два мыльных овальца. Именно два.

Долго борюсь с бессонницей, приказывая себе забыть, что всего в нескольких шагах от моей постели, за шепотом стены обитает ангел-искуситель.

Глава 5

А наутро…

Наутро я мысленно поблагодарила судьбу за спокойную ночь, не обремененную выбором. Алешку я нашла на кухне моющим вчерашнюю посуду, причем дверь была предусмотрительно плотно закрыта. План на сегодня в моей голове созрел уже в первые минуты пробуждения. Завтракать дома мы не будем. Сразу же отправимся по достопримечательным местам

(для отдыхающих от безделья). Я принялась уговаривать Алешку посетить магазины и выбрать что-нибудь из одежды для него. Мои старания пропали даром. Он упорно сопротивлялся, даже обиделся на мою настойчивость. Мы чуть было не поссорились. Пришлось вопреки своему желанию изменить маршрут. Но зато в летнем кафе, куда мы отправились завтракать, я принялась от души баловать моего малыша обилием сладкого. И он, к счастью, не возражал (то ли компенсируя нашу маленькую размолвку, то ли купившись как все дети на сладкое). Наш стол напоминал съедобный цветник, состоящий из сливочного десерта с черносливом и орехами, фигурного мороженого, которым заполнялись разные фрукты вместо удаленной мякоти, и горячего шоколада. Я заказала немного вина и позволила Алешке сделать несколько глотков для его оценки. Нам было так хорошо, так спокойно вместе, что несколько часов пролетели как один миг. Он доверчиво раскрывал мне новые тайны, смешил и умилял историями из детства. Мы говорили о его учебе в школе, о будущем, о дальнейших планах на сегодня, но ни разу не обмолвились словом о наших отношениях, так как оба понимали, что не имеем права варьировать их, как большинство влюбленных.

Сытые и разморенные от вина и откровений мы растянулись на уединенном пляже, окруженном хвойным кольцом. Купаться Алешке я не разрешила, хотя он пытался доказать, что простуда при его болезни ни при чем. Устав от спора (и даже довольный моей заботой), он, уткнувшись лицом в мое плечо, задремал. Полчаса я слушала его дыхание. Потом осторожно, чтобы не потревожить сон мужчины-ребенка, положила его голову на полотенце, а сама с благоговением погрузилась в ослепляющую небесным отражением воду. А дальше…

Дальше мы остановились у больницы, чтобы Алешка мог предупредить дежурного врача о своем отсутствии еще…одну ночь. Все это время я размышляла на тему, чем все это закончится для нас. Мои фантазии и параллельные страхи разрослись до чреватых пределов, а Алешка все не возвращался. Наконец, он появился и как-то нерешительно, спрятав руки в карманах, поплелся ко мне. Поначалу я подумала, что ему запретили покидать больничные стены, но все оказалось куда хуже. С грустью в голосе Алешка сообщил, что весь вчерашний вечер его мама бесконечно названивала в отделение, а позже обеспокоенная внезапным исчезновением сына, явилась сама. Просидела в холе, дожидаясь Алешу вплоть до закрытия больницы, а затем, как утверждает сторож, почти дотемна стояла у закрытых дверей. Я удивилась, как это все смог Алешка выяснить, но тут же об этом забыла. Это еще не все. Больные из его палаты поведали беспокойной матери о сестренке (то есть обо мне), которая и увела ребенка, и скрасили свою информацию подробным описанием моей внешности. Мы грустно помолчали, и я посоветовала Алешке вернуться в больницу. Неизвестно, за кого еще больше я испугалась: за него или за себя. Думаю, последний вариант подходит лучше. Все понимающий, бесконечно терпеливый ребенок повиновался без единого каприза. Я долго смотрела ему вслед, расчувствовавшись и готовая вот-вот расплакаться от беспомощности перед всевидящей моралью, которая судит много строже, чем необходимо, судит со стороны, откуда не так хорошо видно, судит, пренебрегая душами. До самого исчезновения из поля моего зрения Алешка ни разу не обернулся. Значит, думает так же.

Прежде чем явиться в “достопримечательное” медицинское учреждение на следующее утро, я прилежно переписала в свой блокнот расписание автобусов до судьбоносного поселка и обратно, чтобы благополучно лавировать между Алешкиными родственниками.

Известие о его неожиданной добровольной выписке поставило меня перед фактом, что наша нежная дружба обернулась нам не во благо. За наслаждение началась расплата. “Джульетта” оказалась оборотнем, и очарованного “Ромео” спасали от нее.

Сгибаясь под тяжестью непомерного, мстительно втиснутого в меня чувства вины, я поплелась домой и ни о чем другом, кроме как о варварском, наверняка абсолютно непоколебимом заблуждении несчастной матери, думать была неспособна. Вопреки предупреждениям врачей женщина настояла на немедленной выписке сына и оставила расписку, что осведомлена о возможных последствиях, но намерена продолжить лечение дома.

Весь день я бродила по комнатам, точно молчаливая тень. Все валилась у меня из рук, и муж подозрительно ко мне присматривался. На его достаточно редкие (он всегда немногословен) вопросы о причине моего странного состояния я отвечала драматичной улыбкой и какими-то общими ничего не объясняющими фразами. Вечером меня изводила тоска, едва не вызывая слезы. Солгать мужу я стыдилась. Я не лгала и не говорила правду. К ночи мы поссорились, и впервые примирения я не желала.

Вечно мудрое утро, посторонив мои слегка сонные, готовые вот-вот разметаться чувства, пробилось к разуму. Или сегодня я безжалостно оборву тянущуюся через все мое существо надежду, или не оборву уже никогда.

Однако моей силе воли, к счастью или несчастью, тут же помешали. Незнакомый, с первых слов предвещающий что-то нехорошее, голос вторгался в мою “непричесанную” жизнь. Звонила, видимо, совсем юная особа. Я определила это по еще детским интонациям в голосе и по тому, с какой смешливо-ершистой трусливостью прозвучало брысястое “здрасьте”.

– А можно Марию Игоревну (на дальнем плане кто-то подхихикивал)?

– Да, я слушаю.

– Я хочу вам сказать…

– А кто я?

– Это неважно. Я хочу сказать, что Алешка у меня.

Я насторожилась:

– Где “у меня”?

– У меня дома. Мы только что целовались (закулисный голос опять противно захихикал).

– Это интересное занятие. Что еще?

– Много чего. Только это не ваше дело.

– А раз так, то зачем звоните?

– Просто так, чтобы ты (уже “ты”) знала, что Алешка любит меня, а с тобой только развлекался. Между прочим, всем мальчишкам в его возрасте надо на ком-то тренироваться.

Раскрасневшаяся и не желающая продолжать разговор, я положила трубку. Алешки явно рядом с этой особой не было. Я все же знала его гораздо лучше, чем она себе представляла. А что касается “загубленной ее души”, то я с удовольствием порвала бы ее на мелкие кусочки и развеяла по ветру.

И все-таки, Алешка для меня потерян. Остается только эту мысль принять, насильно превращая в убеждение. Но, боже мой, как сложно сделать это. Как сложно отказаться от любви, разгоряченной тайными желаниями, но омытой отречением от порочного блаженства. В зеркале морали она предстает в искаженном, если не уродливом виде, и только на маленьком острове, созданном нами средь холодного океана общества, она невинна. У меня нет права отстаивать эту любовь у морали, нет права противостоять окружающему мнению, рискуя быть им же растоптанной. У меня есть лишь возможность молчать и чувства, которые, вероятно, будут жить еще долго, медленно угасая, припорошенные временем.

Не помню, чтобы когда-либо земля уходила у меня из-под ног. Но именно это состояние я испытала, подняв трубку голосящего телефона. Родной, заставляющий меня дрожать как в ознобе, голос потерянного ангела зазвучал где-то далеко рядом. Мой мальчик грустно сообщил, что теперь находится дома, пьет таблетки и терпит уколы. Попросил смущенно меня не обижаться на его маму. Конечно, как я могу плохо думать о матери ангела. Я только способна ее ненавидеть!

– Вы еще приедете ко мне? – последние нотки его голоса обреченно падают, словно бусы с порванной нити.

Он будто знает, что продолжение нелепо. Мне хочется собрать каждую звенящую бусинку в свою ладонь и целовать одну за другой в порыве взметнувшейся нежности. Хочется сказать сотню ласковых слов, успокоить и пообещать все, чего бы он ни захотел, но я не вправе делать новый шаг безрассудства и должна удержаться на “неистовом ветру”.

Словно не мой, а чужой голос произносит колючую ложь:

– Я теперь не скоро смогу приехать, Алеша. Я уезжаю… На целый месяц… Мы поедем на море всей семье. Жаль, что не увижу тебя…

Дрожь его губ передается мне интуитивно. У него много вопросов, но он молчаливо терпит первый приговор. Так будет лучше. Но скажите ради бога, для кого?!

***

Не вошел, а ворвался в ванную комнату с безумными глазами мой муж. Схватив меня за плечи, развернул к себе. Его взгляд замер на моем черном от расплывшейся туши лице, потом пугливо спустился на обезображенную блузку и еще ниже – на разодранные колени.

– Отвечай, тебя изнасиловали?

Я отрицательно мотнула головой. Его суровое лицо напряглось до предела, в зрачках пульсировали две взрывчатки.

– Тогда, что случилось? Может быть, ты посадила в машину попутчика или так нелепо закончилось тайное свидание?

Я опять качнула головой в знак отрицания, немея от страха.

– Почему ты не хочешь сказать, кто это сделал? Или есть что-то, что мне не надлежит знать? Так? Отвечай!

Он не кричал, не пугал меня. Напротив, говорил твердо и спокойно. Но его цепкое спокойствие действовало на мою потрепанную психику, как бомба замедленного действия. Я молчала, вся сжавшись почти до физической боли и тупо уставившись в одну точку.

– Иди сюда, иди, – он вытянул меня в комнату. Без излишних усилий усадил в кресло.

– Как ты можешь не понимать, что из жертвы превращаешься в молчаливую соучастницу преступления! Ведь это плевок не только в твою душу, но и мою!

Пережив эту мысль как свою, я встретилась с его глазами и, не выдержав, заплакала, выплескивая со слезами нервный тромб. Муж тяжело вздохнул и обнял меня. Этот жест не облегчил моих страданий, а, напротив, доставил еще более мучительную боль от искреннего его сочувствия. И сейчас на фоне моего маленького предательства я вдруг смогла оценить, как благородна его любовь. Уткнувшись в знакомое тепло, я даже перестала плакать, с удовольствием фиксируя поразившую меня мысль.

– Надеюсь, – тоном родителя заключил он, – самого страшного не произошло, потому что в ином случае было бы непоправимой глупостью это скрывать и того хуже – смыть дома все следы. Ты всегда была умной женщиной и, думаю, все сама хорошо понимаешь.

Какой нечестной, какой нечистоплотной показалась я себе самой на фоне его щедрого доверия!

– Нет, ничего не случилось, – поспешила я заверить сочувствующие глаза напротив, – я все объясню завтра… Мне очень хочется спать…

Подняв на руки, муж бережно отнес мое обмякшее тело в кровать, а потом сходил за мокрым полотенцем и с нежно-строгим выражением лица стер с моих щек следы слез. Затем помог раздеться и заботливо укрыл меня, свернувшуюся калачиком, одеялом. И я могла поручиться, что делал он это не с расчетом получить мои признания.

Нет, не поэтому…

Щелкнул выключатель, и я полетела в пугающую бездну, спотыкаясь о рваные куски пережитых впечатлений. Мимо меня проносились разнохарактерные картинки, сплетая и расплетая эмоции.

Я только хотела последний раз взглянуть на моего мальчика. Слившись с толпой танцующих, незамеченная, я заворожено вглядывалась в одну, самую яркую точку на свете. ЕГО застывший в хаосе разноцветных огней силуэт четко запечатлелся в моей памяти. Дрожа от реальных ощущений, я мысленно сжимала его в объятьях. Он был так близко и в то же время непреодолимо далеко. И было в нем что-то такое, что невозможно было допить, довпитать, дознать. Что-то ускользающее от моей неудовлетворенной жажды. Я выскользнула из звездной сети чужого праздника, обрывая грозящее разрастись невозможное “до” и, спрятавшись в своей машине, поспешила увезти родной непроницаемый образ с собой. Забавно то, что, собственноручно закружив карусель событий, мы мучаемся затем оттого, что не можем ее остановить.

Неожиданно за лобовым стеклом вспыхнул силуэт. Разорвав ажурную пену печали, взметнулась реакция, и нога раздавила педаль тормоза. Щелкнул замок водительской двери, и в мой знакомый уют вторглась золотозубая, улыбающаяся нехорошим оскалом голова. Она дохнула неприветным “приветом”, и я вздрогнула. Зловеще скользнули за окнами тени. Голова куда-то злобно меня звала. Я попыталась выдавить ее из машины, но сил на это не достало. Огромные руки выволокли меня из салона и подняли во весь рост за ворот блузки. Здоровенный нелицеприятный детина в обтягивающей внушительное тело несвежей майке с силой прижал меня к машине и навалился сверху. Я уткнулась лицом в покрытую курчавой порослью грудь, зажмурилась от отвращения и не шевелилась. Детина несколько секунд тяжело дышал мне в макушку, забавляясь почти неощутимой моей плотью, потом хрипловатым голосом признался:

– А мне раздавить ее ничего не стоит. Может быть, придушить своим весом?

– Крот, отступи, не балуй, – донесся знакомый женский голос, и Крот отступил. Вздохнув, наконец, свежего воздуха, я вгляделась в едва светлеющее в разряженной габаритами темноте пятно женского лица и узнала его. Еще трое незнакомых парней приблизились. Дрожа (буквально физически) от страха, но не в силах посчитаться с гордостью я обвела их глазами и с напускной смелостью спросила:

– Кому из вас я перешла дорогу?

Мой тон девушку задел, и она хмыкнула:

– Ты красивых вопросов тут не задавай. Я же знаю, зачем ты приехала, кого здесь выискиваешь. Я понимаю, тебе не хватает мужика. Бывает (это мне). Бывает (остальным). Но зачем же малолетних затаскивать в постель?

Я собрала всю оставшуюся волю в кулак и начала монолог, стараясь удержать ровную интонацию:

– Я знаю, тобой сейчас руководит ненависть. Но поверь, ничего плохого твоему брату я не причинила, иначе он не тянулся бы ко мне. (Она попыталась меня перебить, но я упрямо продолжала). И на честь его тоже не посягала, если это тебя тревожит. За свои слова я отвечаю.

Я с затаенной надеждой посмотрела ей в глаза, и она, действительно, поддалась сомнениям, допустив паузу. Однако уже через пару секунд я с грустью прочла на ее лице решимость не отступать от задуманного плана.

– Небылицами подкорми собственного мужа. Я же слушать твое вранье не намерена. Ты должна накрепко себе уяснить, что здесь никому не нужна. Сиди дома, вари муженьку кашку и носа сюда не показывай! Понятно тебе?

Ну, конечно, мне все понятно. А моей гордости – нет. Она упорно мешает мне спасти себя, и я отрицательно качаю головой, готовая сейчас же отправиться на небеса святые от страха.

– Это что такое было? – возмущенно изумляется “искательница правды”. – Не привиделось ли мне?

– Светлячок, такие дела надо делать бесхлопотно. Смотри.

В отсвет габаритных огней вплывает рослая фигура. Рука, сжимающая внушительный камень, размахивается и… замирает от окрика “легендарного” Крота:

– Стой! Машину не колоти! Тебе проблемы нужны? На ней мент рулит.

Мне кажется, что бешенный стук моего сердца слышат все.

– Дай-ка, я лучше ее поласкаю.

– Кро-от… – как-то вопросительно предостерегающе спела девушка.

– Не боись.

Еще недавно удаленная от меня среда вторглась в мои матовые представления об окружающей жизни на правах захватчика.

Под волосатыми ручищами с треском разверзлась моя блузка. Следующий рывок уничтожил шелковый бюстгальтер. И напоследок, без малейшего труда преодолев мои жалкие сопротивления, чужие пальцы забрались ко мне под юбку, захватили лоскут тонких колготок и растерзали, словно капроновую бабочку. Прозрачная ткань расплылась по моим ногам, обнажив часть едва дышащих трусиков. На этом истязатель отступил, любуясь псевдотвореним. Прикрывшись ладонями, я сползла по крылу чудом уцелевшей машины, съежилась и не проронила ни звука.

– За брата убью, – заверила меня матерая сестренка, и все до одной фигуры растворились в опавшей занавесом тишине…

Вопреки всему проснулась я в хорошем расположении духа. Видимо, организм потребовал для заполнения тосковатой внутренней пустоты позитивной начинки. Какая-нибудь скептограмотная, заземленная опытом или неопытом (в лучшем для примера смысле) женщина скажет: хандра сошла. Не бросив (сомневаюсь) читать в самом начале, она, наверняка, подсуживала меня, называла странной особой, выпускающей свои чувства (и руки) за рамки приличия. Словом, в жизни таких нормальных женщин, как она, этого не происходит. А если и случается нечто подобное, то лишь по причине безделья (от нехватки забот) или от нерастраченных чувств.

На что прагматичной барышне в то утро я бы ответила: а вот и не сошла хандра, и существуют на грешной земле чувства, неодолимые разумным контролем, а вернее, тесно связанные с ним единым убеждением. И ничто не может повредить этот спрятанный в неосязаемой душеоболочке, как в чреве матери, плод. А избавиться от него можно лишь искусственной видимостью, брошенной как вызов, реальности. Да, я любила… Осознавая, как осложнена моя жизнь, орошенная непрошенной любовью, я все же испытывала счастливую гордость за стойкость своих чувств. Или нетрусость?.. Неважно…

А сегодня я всего лишь устала…

Мой муж так ничего и не добился от меня. Могла ли я отдать на суровую расправу закону хотя и нестерпимое, но единокровное с Алешей существо?

Побойкотировав пару дней, глава оставил меня в покое, отложив, однако, в память будущей упрек. Раньше я искренне полагала, что люблю, и буду любить только мужа. Но что же делать, если мне посчастливилось или понапраснилось испытать это чувство еще раз?

Глава 6

Бесчестно вынашивая свой тайный плод, я жила и этот день, и следующий, не зная, что реальное его воплощение одиноко бродит под моими окнами.

– Алешка ушел из дома, – сообщила мне телефонная трубка Ритиным голосом.

– Когда? – я разомкнула онемевшие губы.

– Позавчера вечером. Это правда, что тебя…(стеснительная пауза). Говорят на тебя “наехали” в поселке…

– Можно так сказать…

По моему неохотному ответу Рита догадалась, что собственное любопытство в данный момент удовлетворять неуместно и принялась раскрывать мой немой вопрос:

– Я слышала, будто от кого-то Алешка узнал, что сестра тебя… поколотила (она дружелюбно подбросила нотку юмора в окантованные псевдоневерием слова). Алешка, говорят, закатил дома истерику и удрал. Но еще хуже другое. Алешкина мать нагрянула вчера ко мне, требовала твой адрес (кровь хлынула прочь с моего лица), грозилась пойти в милицию. Мне, по-моему, удалось отговорить ее пока (она подчеркнула это слово) и даже убедить в твоей непричастности.

Она умолкла, ожидая моей реакции.

– Я ничего не знала об этом… И об Алешке тоже…

Первыми ощущениями, что опоясали меня, отгородив зыбким занавесом от реальности, были страх за Алешку (какой бывает у матери, упустившей ребенка из виду) и смешанная с ним одна фактомысль – воплощение тайных моих фантазий. Как раненая птица билась она в моем сознании кругообразными слогами: любит, любит, любит…

И эту несколько неуместную рядом с первой мысль я прятала от самой себя до времени, но она продолжала биться на одной из полочек подсознания, источая незримую возбуждающую энергию.

– Так, значит, ты его не видела? – с неубедительным убеждением спросила Рита.

– Господи, где же он может быть? – я вопрошала у себя, у Риты, у никого и, не услышав ответа, извинилась и положила трубку.

“Он позвонит, он обязательно позвонит”.

И тут же отчаялась, сделав вывод, что, не позвонив в течении этих трех дней, не позвонит уже никогда.

Впервые за все время нашего знакомства я поняла, что мои представления о нем, как о ребенке терпеливом, все понимающем, поколебимы. Я фиксировала всю себя на собственных ощущениях и ни разу не подумала о том, что он, возможно, также страдает, испытывает тоску и желание.

Этот день я просуществовала как зверь, впервые посаженный в клетку. Какая-то неведомая, разрастающаяся во мне сила порывалась меня встряхнуть, выбросить на улицу и заставить куда-то бежать, кого-то спасать. Каждая минута длилась невыносимо долго, почти бесконечно. С трудом дожив до одиннадцати часов вечера и бросив тоскливый взгляд на душную бессонную постель, я погрузила ступни в новые (бессовестно красивые) лакированные туфли.

– Ты далеко? – миролюбиво поинтересовался голос из комнаты.

– Подышать… Душно очень…

Сутулясь от вины и отчаяния, я вышла из бессмысленно красивой клетки в бессмысленный мир. Но и здесь, не найдя свободы, душа маялась, словно в тесном коконе. Алешки нет со мной, но он во всем: в ветвистых волнах деревьев, в жестоком молчании темного неба, в сытой уютности звезд – окошек, в светло-серой истоптанной траве (прячущей след ребенка-бродяги).

Я истязала себя мыслью, что сейчас отправляюсь на мягкую чистую постель, погружу свое тело в розовый шелк, а пятнадцатилетний голодный ребенок до утра будет, возможно, вдыхать пыль вонючего подвала, просыпаясь каждый час от тоски и жалости к себе. Видимо, переизбыток уничтожающей печали несколько отрезвил мой разум, подвигнув, наконец, практически подойти к решению проблемы. К тому же, если скоро мальчишка не отыщется, у меня будет серьезные неприятности. Не думаю, что его родные станут долго бездействовать, находясь отнюдь не в спокойном состоянии духа. Я поднялась на свой этаж, уходя от обрисованных себе самой неприятностей или, наоборот, приближаясь к ним.

Значит, так. Мальчик, которому пятнадцать лет, ушел из дома, обиженный родителями. Так в их возрасте случается, ведь почти каждое веское замечание, ставящее под сомнение самостоятельную значимость, интерпретируется как непростительная обида. Ушел неизвестно в каком направлении. Родители в милицию обращаться не хотят, так как… (потом придумаю, почему). Мать обратилась за помощью к Рите, а Рита – ко мне (как к жене милиционера). Все просто.

Так я и обставила ситуацию перед мужем, не пасуя перед обманом ради святой помощи заблудшему ребенку.

Впрочем, и ни тени сомнения не проскользнуло на его лице, но в ответе слышалась малодейственная посильность. Однако уже на другой день он позвонил с работы и поинтересовался, знаю ли я, как выглядит подросток. Я насторожилась, расположенная возрадоваться… и потом рухнула в шоковый омут. Недалеко от города мальчик, предположительно пятнадцати – семнадцати лет, светловолосый, попал под колеса грузовика. Сквозь адреналиновую суету сердца туго прорвался мой собственный голос, называющий фамилию. Затем волна ужаса, горячее, почти маниакальное желание сделать невозможное там, где и оно уже невозможно, выплеснула меня на улицу, швырнула в машину с заплаканными стеклами и долго мешала установить ногу на нужную педаль. Отрезок моего безвременного движения к месту аварии память вычеркнула из настоящего. Я сразу оказалась в том месте, куда бессмысленно стремилась, где ждал меня жестокий хаос: желтый, неуместно яркий автомобиль с несимметрично раскрытыми, словно застигнутыми врасплох, дверцами; осколки стекла на мокром асфальте; не перестающая выть скорая, тревожно закрывающая задние двери за чем-то холмисто белым, лежащим на носилках; дворники на моем стекле, сметающие мутные слезы. Все это вместе составляло какую-то мрачную сложную загадку, которую предстояло разгадать. Скорая, взвыв, пронеслась мимо. Моя машина стояла на обочине с работающим двигателем, а я не знала, что нужно делать. Наконец, так и не разобравшись в противоречивых мыслях, развернула автомобиль и тронулась вслед за белым призраком.

Совершенно непонятно, зачем жизнь сначала дает лишний кусок, затем его отнимает.

Знакомая женская фигура чуть сгорбленная, комкающая в руке платок, не вселила в меня чувства вины и страха. Все заполнила незваная боль. Следующий временной шаг стал нестерпимо болезненным, словно дважды провели лезвием по ране. В квадрате пустынного коридора показался человек в белом, и женщина покачиваясь пошла к нему навстречу, с каждым метром замедляя шаг. И вдруг вскрикнула, и затряслась в несмирении, услышав его усталый, как будто изолированный от всего живого, голос. Человек в белом погладил ее плечо и бесшумно удалился за белую дверь. А где-то за другой белой дверью медицинские сестры прятали под крахмальный саван уже не видящие ничего глаза и колышущееся беззащитное тело катили к выходу санитарам…

Грозное лицо сторожа, что живенько вышел из будки, отвлекло меня от изводящих фантазий.

– Нельзя туда.

Захлебываясь от нетерпения, я принялась умолять человека в фуражке пустить меня, сбивчиво объясняя, кто находится в машине скорой, и тот проникшись махнул, езжай, мол.

В приемном покое мне никого искать не пришлось: меня нашли сами. Немедленно отвели к старшей сестре, объяснившей, что мальчик сейчас в операционной, что нужно надеяться на лучшее, и он в руках очень опытного хирурга. Странно, что в непредвиденных ситуациях человек настраивается заочно на худшее и принимает положительный исход как везение. Хотя никто из нас не станет отрицать, что у противоположных вариантов случайностей равные шансы.

– Посмотрите, пожалуйста, на его вещи. Вы их узнаете?

Разбитые часы, рюкзак, кепка. Боже, я ничего не узнаю. Я ничего не узнаю!

– При нем находился проездной билет. Это он на фотографии?

На меня посмотрел светловолосый мальчик в очках.

– Давайте запишем его фамилию.

Но я уже пятилась к выходу.

– Извините, я думала… Это не он… То есть, я не знаю этого мальчика…

Я вынырнула из кабинета, затем на улицу. Попала под струю влажного ветра и сделала вывод: еще что-нибудь в подобном роде, и я перешагну грань помешательства.

Сама себе непонятная и непредсказуемая, я припарковала машину не у дома, а на центральной улице и целый квартал шла по мелким лужам домой. Мне почему-то казалось, что, обнаружив мой автомобиль, беглец обязательно оставит какой-то знак, скажем, вложит под дворники записку. Тот же трюк я проделала и на следующий день, опять не получив никакого результата. К вечеру поняла, что поступаю глупо, и что, судя по пришедшей мне в голову подобной странности, “крыша моя поехала”.

Наконец, как гром среди ясного неба раздался телефонный звонок. Каждый звонок в эти дни звучал как гром среди ясного неба. Вслед за ним потянулась живая тишина, пугающая оборваться короткими гудками.

– Алешка, это ты? – я не спрашивала, а кричала в трубку. – Ради бога ответь! Ты всех с ума сведешь!

И почувствовав, что вот-вот незримый образ исчезнет, уже тихо произнесла:

– Столько людей не должны страдать по вине одного. Все наказаны сполна.

Ты ведь этого хотел?

Ответом служили еще несколько секунд многозначительного молчания, затем и они оборвались. Однако мне оставалось то, что давало слабую надежду. По камертонам, что донеслись до моего слуха, я вычислила звуки, схожие со звуком посуды. Возможно, он звонил из кафе или ресторана. В нашем городе их всего шесть – не так много, чтобы достаточно быстро объехать. Вполне вероятно, я обнаружу его след. И, конечно, мне ничего не стоит оставить домашние дела и неприготовленным к возвращению мужа ужин (все равно он выйдет небрежным). По-настоящему важно лишь то, что важно моему сердцу.

Через несколько витков спидометра я выясняю, что никто похожий в ближайшие полчаса ни в одно из отмеченных мест не заходил. Но я твердо убеждена, что на другом конце провода был именно он, мой Алешка, моя боль, мое счастье.

Еще одна ночь в пожирающих спокойствие мыслях и чувствах, душная и молчаливо таинственная. Ночь, уводящая в неизвестное будущее, но отбирающая настоящее. Ночь дразнящих призрачных иллюзий и несправедливых отказов от реальных наслаждений. Но и она прожита, бессмысленная вычеркнута из жизни…

Алиса задорно скачет по знакомой тропинке. Она встала ранним утром в хорошем настроении. Жаль, что ее радость не передается мне, иначе я поняла бы, что солнце, небо, трава – все на месте, и никто не отнимал этого у человечества. Поняла бы, что жить надо не вычитая, а складывая. В маленький ларец жизненных прелестей.

Дочка машет мне игрушечной ладошкой за калиткой детского сада, и ее белая головка катится как мячик над ровными кустами. Я провожаю ее глазами, пока она не сливается с другими пушистыми мячиками, рассыпанными по детской площадке, и собираюсь уже одиноко брести обратно, как вдруг во мне происходит то же, что происходит на море во время прилива. Дружелюбным и немного грустным, как будто жалобным взглядом на меня глядит человек-солнце.

– Мария Игоревна, простите за все, пожалуйста, – спешит произнести, словно боится, что ему помешают. Моя душа поет и плачет, а я молчу, не в состоянии найти нужные слова. Алешка опускает глаза, видимо, принимая мое молчание за подтверждение обиды.

– После того, что случилось, я… Мне было стыдно вам позвонить.

– Алеша, – я стараюсь удержать с невольной хрипотцой голос от нервозного колебания, – Алексей, ты должен вернуться домой.

Возражение стремится в ответ раньше, чем завершаются мои слова.

– Как я могу вернуться? Там меня не понимают.

Я слышу его и хорошо, и плохо. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не согнуть колени и не коснуться губами и этой грязной ладошки, и этой бронзовой живой ниточки, дразнящей из-под связанных узлом мятых концов рубашки.

– Но своим поступком ты вызовешь ещё большее непонимание.

Мой голос дрожит и рвется как паутинка, вопреки моим стараниям говорить твердо. Кажется, легкий порыв августовского ветра унесет его в стаю безмятежных облаков.

Мы не можем не знать и не чувствовать, как опутываем друг друга незримыми нитями, создавая виток за витком и уменьшая возможность освободиться из причудливых, сотворенных нами самими, коконов.

Объятья – не только есть само телесное сближение. Оно и жажда этого сближения, и мгновенья ожидания…

– Я и сам все это знаю. Но теперь мне почему-то это совершенно безразлично. Я понял только одно: я не могу жить, пока вас люблю.

Невидимый музыкант, рассыпающий музыку вокруг нас, неожиданно умолк. Слова, которые столько раз я прокручивала в своем воображении, ловя их беззвучную блажь, отозвались вдруг в яви диссонансом. И я поняла, в чем состоит моя внезапная тревога: забавная чувственная игра вдруг невыгодно вросла в мою реальность. Желая когда-то смягчить жар первых любовных впечатлений, я разожгла их еще ярче. И произошло нечто такое, что будто нарушило герметичность романтической обители моих чувств.

– Ты должен вернуться домой, – я держусь одной фразы, словно ступая по узкому мостику, боюсь оступиться. Понимаю, что если оступлюсь, то есть дам слабинку ему и себе, то выбраться назад будет уже трудно.

– Нет, не должен. Я ничего не должен.

– Должен, потому что ты ещё ребенок. Несовершеннолетний ребенок.

– Я не ребенок! Почему вы изменили отношение ко мне?

– Не в этом дело (избегаю его имени). Именно потому, что ты мне не безразличен, я прошу тебя не делать больше глупостей. Вернись домой. Все будет как прежде.

На последней фразе я осеклась. Надо быть безумным, чтобы обещать такое. Умный ребенок заметил мою осечку. Сгорбился, судорожно сглотнул и, чуть пряча назад, сжал ладони в кулаки. На этом месте я ждала все ещё граничащего с упрямством, детского неповиновения. Но мое сердце дрогнуло, щемящей тоской отозвавшись на его тихий поникший голос:

– Не гони меня…

Я возненавидела паузу, что безветренным чужим любопытством повисла между нами.

– Пожалуйста, я хочу остаться с вами. Чем больше вы гоните меня, тем сильнее я боюсь разлуки. Я хочу остаться с вами. Я не могу без вас.

– Это невозможно, – молю тихо-тихо, с трудом вынося ненужное мне событие.

– Почему?

– Это невозможно. Я тоже привязалась к тебе, но это невозможно. Ты должен понять.

– Но мне было так плохо.

– Ты пугаешь меня своим упрямством. Ты должен послушаться.

– Если так, то я не хочу жить.

И видя, как я замерла, повторил свои слова с большей угрозой:

– Я не хочу больше жи…

Пощечина оборвала страшное заключение. Я ударила его. Ударила по лицу, к юной нежности которого всего несколько минут назад жаждала прижаться.

Алешка даже не вздрогнул. Колючим взглядом сверлил меня исподлобья. Пока я соображала, что виноватая во всем сама, наказала родное доверчивое существо, Алешка сорвался с места и ринулся прочь. Я несколько раз тревожно позвала его, но он не вернулся. Всхлипнув, я присела на краешек лениво скрипнувшей карусели. Выходило так, что я все время бессовестно утоляла свои желания, вытягивая мальчишку на свидания для собственного ублажения. А теперь, когда подобное успокоение требуется его чувствам, я ставлю точку. Ставлю там, где опять же выгодно мне. Мораль в выигрыше. Общество устроено так, что не позволит исключения из правил, не позволит лишнего изгиба в своей структуре. Однако, эта нелепо поставленная точка не навела порядка в моей жизни, а напротив, перечеркнула то, что заполняло ее смыслом. Я словно удалила ненужное ответвление на садовом дереве, и оно теперь обречено засохнуть.

Я несколько часов бродила по городу, выбирая безлюдные дворы и не зная, что или кого хочу отыскать в тени многосмысленного дня. Купила штучно две сигареты и выкурила тут же одну за другой, бросив было полгода тому назад эту привычку. Людям курящим всегда кажется, что вкус горьковатого дыма несколько смягчает, анестезирует тяжелые раздумья. Прогуляв обеденное время (надеюсь, муж сообразил что-нибудь на обед), запыленная предгрозовым ветром, я возвратилась домой. Скинув одежду, забралась под баюкающий душ. Сердце мое заходилось от противоречивых чувств, а голова кипела от противоречивых мыслей. Мое бренное тело существовало в мире дочки и мужа, а чувства почти без остатка перекочевали в Алешкин мир, как лунная атмосфера – к поверхности земли. И все же, что нужно моим бряцающим неугомонными колокольчиками чувствам, понять я никак не могла. Да, я хочу владеть Алешкой, хочу. Хочу тешить свою душу, не желающую покоя, хочу. И то, что Алешка в меня влюблен, балует мое самолюбие. И, конечно, я его люблю. Девчоночью влюбленностью. И неутоленность испытываю, и утолить её хочу, хочу. Но так чтобы при этом не треснул фундамент моей устоявшейся жизни. Зачем мне нужна головоломка о капитальных ремонтах? Ах, не до ремонтов мне сейчас, в самый жаркий момент разгоревшейся страсти! Что там за неразгаданной тайной, за закрытыми кулисами, за отзвучавшей увертюрой?

Глава 7

Часам к одиннадцати вечера что-то шевельнулось у меня в животе. Я вышла на балкон, постояла, впитывая наполненный шепчущими звуками воздух уходящего лета и вслушиваясь в свои ощущения. Какое-то необъяснимое бесцельно разрасталось во мне нетерпение и, прогоняя в ночь, сопровождало меня. Опять роняю “подышать” расслабленному у телевизора и уже полусонному мужу. По привычке прихватываю сумочку. Сначала стыдливо (все же оцените) прикрывая дверь и уже смелей за дверью, ухожу от преследований совести. Мое нетерпение нарастает, достигнув пика к последним ступеням. Здесь я замедляю шаг, вступая в зону нецивилизованного мрака (опять лампочка выкручена кем-то из жильцов), и обострившимся слухом ловлю звуки. В камертонах моих шагов едва различимы подозрительные шорохи. В темном подлестничном закутке есть кто-то живой. Он шуршит подошвами о пол (возможно, кошка терзает съедобность), тяжело дышит и изредка подкашливает (кашель, однако, больше напоминает человеческий). Я тихонько окликаю невидимое существо, но в ответ все тот же шорох. Стараясь поскорей преодолеть пугающее расстояние, толкаю подъездную дверь. Но что-то заставляет меня остановиться. Полоска пробившегося фонарного света очерчивает вытянутую на плиточном полу фигуру. На ногах – знакомые ботинки.

Алешка! И сердце звучит набатом.

В ответ что-то протяжное и шумный вздох, по-моему, облегчения. Видимо узнав меня, мальчик подтягивает колени и лопочет едва понятные объяснения грустно и стыдливо. Наконец, догадываюсь: он пьян.

– Как же тебя угораздило? – интересуюсь, помогая ему подняться с холодного пола. Поддерживаю покачивающегося Алешку под локоть, соображаю несколько секунд на тему, как правильно дальше поступить. Принять твердое решение мешают чувства вины, жалости, отчаяния, пытающие и без того расшатанную психику. Я невольно припоминаю, с каким усердием соблазняла мальчишку баночкой коктейля. С тех пор прошло всего полгода, а картинка сияет контрастами: убежал из дома, бросил работу, напился (неизвестно на какие деньги), валяется (почти) как грязный бродяга.

– Сотню метров пройти сможешь?

– Смо…смогу, – Алешка икает, виновато повесив голову.

Молчаливого (слава богу) я веду его в сторону автостоянки. Хорошо, что ключи от машины в сумочке. Ничего, что-нибудь придумаю. Алешка на соседнем сиденье настойчиво борется со сном. Машина катит в ночь, унося нашу тайну на маленький остров.

Рита не сразу подходит к телефону, видимо выбирается из-под одеяла.

– Рита, у тебя родители где?

– На даче. А что случилось?

– Позже объясню. Дело жизненной важности. Одолжи на пару дней квартиру.

– Да, конечно. Когда заедешь за ключами?

– Сейчас.

Пока Алешка дремлет в машине, мы экстренно анализируем ситуацию.

– Ты оставь его в квартире отсыпаться, а сама возвращайся домой. Время первый час, – заботливым шепотом советует Рита.

Очень долго и очень громко поднимаемся мы на третий этаж в доме без лифта. Я немного сержусь, когда Алешкины ноги соскальзывают со ступенек. За мою нетерпимость к его состоянию он “награждает” меня припасенными упреками:

– Вы меня обманули.

“Горький пьяница” еще четыре раза повторяет эти слова в разной последовательности, производя временами замену местоимений “вы” на “ты”.

– Вы сказали, что уехали. А сами не уехали. Я понял, тебе надо избавиться от меня. Я никому не нужен. (Вдруг останавливается. Мутный взгляд ныряет в мои глаза). А как же я?

С большой убежденностью возражаю:

– Неправда, ты мне нужен.

(Гораздо больше, чем себе представляешь).

Насторожившаяся темнота чужой квартиры встречает нас. Тишина укрывает пологом будущей тайны.

Качнувшись, живой образ неодолимых грез моих облокачивается на меня. Нетяжело и, как мне кажется, в большей степени нарочно. Мои пальцы замедляют ход в поисках выключателя. Алешка пьян до полузабытья, он почти не принадлежит себе, и я безнаказанно сжимаю его податливое тело в своих объятьях, с восторгом и ужасом констатируя, что этой ночью он всецело мой. Отяжелевшая взлохмаченная головушка полусознательно парит на мое плечо. Я наизусть помню запах его тела, запах полуребенка-полумужчины. А сейчас он вызывающе соблазнительный в этом чужом, пустынном, возбуждающем звуком щелкнувших замков, месте. Влечение мое сильно до слабости. Я опускаюсь на колени, и мой взгляд медленно скользит вдоль худощавой фигурки. Расплетая шнурки на ботинках, с улыбкой отмечаю, что даже они приобретают завышенное значение, принадлежа моему ангелу.

Сколько раз потом я мысленно возвращалась в ту ночь. Снова обнажала гладкие, уже немного раздавшиеся плечи, с волнением стаскивая с него – тряпичного рубашку. Снова и снова с мучительной осязательностью прижималась щекой к грудной впадинке, и гулко-ритмичное сердце катило меня по невидимым рельсам. Уже ради такого памятного отсвета стоило пережить эту дважды несбыточную, нелогично прекрасную историю.

Едва коснувшись подушки, он тяжело учащенно засопел, аккуратно поджав колени, будто и во сне ощущая неловкость.

Что бы вы делали на моем месте, испытывая сумасшедшее влечение, подобное моему, рожденному и взращенному в своей запретности?

Вы также гладили бы его волосы, жесткие и нешелковистые, но самые приятные вашем пальцем; ласкали и целовали бы его щеки; стыдливо касались бы его губ, украденных во сне, испытывая мучительные ожоги сладострастия. Потом еще несколько минут томились бы от хорошего воспитания, не разрешая опускать взгляд ниже себе позволенного. И, наконец, с любовью укутав его умиляющее расслабленное тело, точно тело младенца до самого подбородка, откатили бы прочь, подальше от очага опасных наслаждений.

Заперев квартиру, дрожа от предосеннего холода и неудовлетворенности, я вышла в ночь, и неготовый слепок луны с молчаливым знанием провожал меня до дома.

Бросив недоверчивый взгляд на фосфорический круг часов, желтеющий на темной, обманчиво отсутствующей стене коридора, я с удивлением отметила, как стремительно листается время в любовном переплете.

Муж недружелюбно отстранил от меня свое тепло, о чем, впрочем, мне уже не хватило сил подумать. Тяжелые веки отдалили от меня усталость реального мира.

На утренний зов будильника сознание отозвалось мгновенно. Хотя отдыхало в общей сложности каких-нибудь часика три с половиной.

Несмотря на отчужденность моего партнера и даже различимую сквозь молчание враждебность я отнеслась к своим семейным обязанностям с повышенным, не свойственным раннему утру энтузиазмом. Заправила постели, отгладила новое платьице для Алисы, которое ей давно хотелось обновить, приготовила добренький завтрак мужу (придется добавить, что он к моему блюду не притронулся). В сущности, мне необходимы были постоянные действия, замаскированные под обычные хлопоты. Молчание мужа вполне меня устраивало, иначе я не нашла бы нужного объяснения. Пока глава принимал освежающий душ, я спрятала в сумочку косметичку, расческу, новую зубную щетку и тысячу рублей, извлеченных из семейной кубышки. А затем, прихватив Алиску, вынырнула за дверь, не испытывая никакого желания встретиться с мудропроницательным взглядом мужа.

Не нарушая сонной тишины квартиры, я с кошачьей грацией проплыла к двери, по ту сторону которой находилась моя тайна. С замиранием сердца аккуратно качнула ее и… опешила: комната была пуста. Необитаемая постель, заправленная несимметрично, подействовала на меня угнетающе.

И вдруг легкий шорох за моей спиной, и чувство разочарования коротким замыканием пикетирует в чувство внезапного облегчения, податливо переходящего в радость. Прохладные ладони прикрывают мои глаза. Я оборачиваюсь и, сложив руки на груди, выжидающе смотрю на предмет моего интереса (и всего остального, чего захотите сами). Расстояние между нами притягательно мало, но я терпеливо выношу этот факт ради воспитательной цели.

– Простите меня, Марина Игоревна. Я больше не буду.

Он смиренно стоит, опустив руки, не смея надеяться на желанную награду.

– Конечно, не будешь, иначе в следующий раз я сдам тебя в вытрезвитель.

Алешка вскидывает ресницы навстречу моему шутливому, ласковому взгляду, напоминая доверчивого щенка, которого позвал хозяин.

– Ну, иди ко мне, – я обнимаю его и дружески похлопываю по плечу. Он пытается ответить большей откровенностью, осторожно сжимая объятья, но я уже отстраняюсь.

Меня немного тревожит то обстоятельство, что готовая отдаться прыгнувшей прямо в руки воплощенной мечте, я не испытываю потребности искренне побеспокоиться о том, что в этот момент бросаю к ногам моего увлечения. Этот факт тянет меня за душу, как экзамен, для подготовки к которому необходимо одолеть неодолимую лень. Хуже того, я знаю, что душевное превосходство – на стороне моего обреченного романа, нежели прежнего гарантированного равновесия. Меня одолевают и влечение, и стыд. И думать я могу и хочу лишь об одном: сегодня никто не проникнет в нашу тайну, какой смелой она ни была бы.

– Для начала марш в ванную! Вот тебе зубная щетка и полотенце, – строго приказываю я, – а затем будем серьезно разговаривать.

– О чем? О возвращении домой лучше не надо, – предупреждает он.

– Тогда…о любви.

Под шумок воды набираю Ритин номер. Она отвечает спросонья, но узнав мой голос, немедленно пробуждается.

– Не могла бы ты встретиться с Алешкиной матерью и сказать, что он обнаружился, что все в порядке. Но главное, постарайся ее убедить, чтобы она пока не суетилась. Алешке нужно время. Он никак не хочет возвращаться домой. Словом, пожалуйста, придумай что-нибудь.

– Не знаю… Разговор будет не из легких. Даже боюсь представить себе,– Рита вздыхает, – каким образом возможно объяснить обезумевшей матери, что ей пока не надо знать, где находится ее ребенок?

– Да, наверное, ты права. Как же лучше поступить? Я жутко боюсь, что она доберется до меня в один прекрасный момент.

– Я думаю, нужно пока молчать, хотя, я тебе скажу, она доведена до предела. А что, если сделать как раз наоборот? Открыть ей местонахождение сына. Пусть сама справляется с ним.

– Нет, подожди. Я не знаю… Его проблему это не решит.

– Какую проблему?

– Я должна сама убедить его вернуться и обо мне забыть. Однако он и слушать ничего подобного не хочет. Извини, кажется, он уже выходит из ванной…

– Откуда? Ты с ним?

– Потом расскажу. Пока!

– Ну что, давайте разговаривать? – Алешка расправляет мокрую челку.

– Давай.

– О любви?

– Почти…

Тут я замолкаю, потому что, глядя на его счастливое лицо, вдруг понимаю, что не осмелюсь сделать его несчастным.

Мы творим завтрак из купленных мной по дороге продуктов. Вернее, творю я, а Алешка только мешает, но с большим старанием угодить мне.

Мне понятна его трогательная суета: он тревожится за свое хрупкое счастье, всеми силами оберегая его.

– Где же ты ночевал, скажи на милость. У друзей? Знакомых? Где?

– В больнице.

– Где?

– В больнице. Мне разрешили долечиться.

Я почему-то этот вариант упустила из виду. Вот откуда звон посуды или каких-либо медицинских склянок.

– Алеш, ты хотя бы понимаешь, как наказываешь маму?

– Я ее не наказываю

– Ты хоть раз позвонил ей, будучи в бегах? Нет? А знаешь, очень больно страдать, как страдает сейчас она.

– Я знаю, что очень больно страдать, как страдал я.

Я молчу, не торопя развитие невыгодной темы, прилежно размазываю шоколадную пасту по хрустящим ломтикам свежего хлеба. Я чувствую на себе горчинку его взгляда: мой увертливый жест разгадан. И ответом ему улыбка, прячущая неуместные знания.

Позвольте мне, оправдываясь, смягчить свой грех. Ощутите мою радость, переливающуюся за края стыдливости, ведь я в эпицентре взлелеянной ночами мечты. Меня возбуждает присутствие в ларе будущего выбора момента бесконтрольности, а в сущности – безразумности. И лишь ради скудного отчета перед совестью я небрежно касаюсь вопроса о возвращении блудного сына в отчий дом, не слишком (увы) заботясь о его разрешении. Нет, не подумайте. Судьба Алешки мне совсем не безразлична. Просто теперь этот важный, несомненно, вопрос словно растворился в интимной безвременности моего состояния. А что до Алешкиных признаний, которых я нарочно избегаю, они лишат меня последнего контроля, а кроме того мешают сконцентрироваться на чем-то мною не определенном, но очень меня устраивающем.

Наш разговор изящно переплыл в безобидное русло. Алешка вызвался помыть посуду, чему я препятствовать не стала.

– А как же твоя работа? – я продолжала тренировать силу воли, не решаясь остаться наедине с пульсирующими чувствами.

– Работа мне нравится. Но я никого не хочу видеть в поселке. К тому же вы здесь, а не там.

Говорят, женщина безошибочно чувствует неподдельный интерес к своей особе со стороны сильного пола. В этом смысле Алешка стал для меня доступен, в нем не осталось прежней недосказанности и таинственности. Он с готовностью демонстрировал свои чувства, не видя смысла в тактике их сдерживания. Но больше для себя, чем для кого-либо я делала вид, что этого не замечаю. И дополнительных подтверждений с его стороны, столь ожидаемых другими женщинами от предмета любовных томлений, мне не было нужно. Они внесли бы еще одну сложность в цепь сложностей последних дней, воспринятых мною поначалу с каким-то смакованием вкуса жертвенности. Теперь же я не могла не замечать, что все эти сложности, красиво окаймляющие мои романтические блуждания, грубовато начали врезаться в мою реальность. Я понимала, что ради моего увлечения, сильного, но, несомненно, обреченного, я могу потерять слишком много из того, что составляло мой жизненный комфорт. Однако неутоленная моя страсть была настолько велика, настолько неудержима, что и с ней посчитаться казалось невыносимым. Возможно, роль запала в ней играла запретность наших отношений, возможно, оригинальность, но я желала ЕГО так, как не желала ни одного мужчину. Каждое прикосновение к нему, даже случайное, было сладостно томливым.

Ошалевшая от наплывающих маревом желаний и не способная отчетливо думать о чем-то другом, я незамеченная удалилась в комнату и юркнула на балкон. Нашла сигареты, пару спичек в коробке и пыльную пепельницу. С удовольствием затянулась.

Глава 8

Где-то в темно-синей дали предостерегающе ухнул гром, а ветер донес уже оттуда слегка пьянящий озерный запах. Мне стало легко и головокружительно, и образы мужа и дочки, придающие моей душе бренность, отступили за невидимую черту.

Балконная дверь бесшумно качнулась, и Алешка повис рядом со мной на перилах, плечом как бы невзначай прильнув к моему. Его лицо светилось нескрываемым счастьем. Я обняла его за талию очень нежно, почти воздушно, но все же с оттенком шутливости, и он незамедлительно ответил мне тем же жестом.

– Знаешь, – начинаю вкрадчиво с целью заинтриговать, – я скрываю от тебя одну маленькую тайну (и обдумав свои слова), вернее, очень значительную тайну. Она касается нас двоих.

– Какую? (заинтригован)

– Пока не скажу. Зато потом, обещаю, ты будешь поражен.

Я имела в виду мое литературное творение, коронующее нашу запретную любовь. Тогда я только начала его. С большим вдохновением.

– Я могу сказать и сейчас (ах, как тянет на откровенность), но эффект будет меньший, к тому же я уверена, ты захочешь поделиться этой тайной еще с кем-нибудь.

– Почему уверены? Ведь тогда я никому ничего не сказал. Помните, в машине?..

– Что “в машине”?

– Когда вы признались, что приехали ко мне.

– Ты все еще помнишь это?

– Я помню все.

– Нет, я открою тайну позже. Ты только не ломай голову. Моя тайна внесет в твою жизнь нечто духовное и больше ничего. И все же, когда ты это увидишь, будешь поражен.

– Вы мне это еще и покажите? Ого!

Несколько секунд молчит с выражением мысленного поиска и вдруг восклицает с нагловатой веселостью:

– Как же нас с вами так угораздило, Мария Игоревна?!

Рассмеявшись, легонько ударяю его по губам.

– А чья это квартира? – интересуется Алешка.

– Родители Маргариты Андреевны временно в отъезде. Только, пожалуйста, не думай, что это “временно” продлится вечно.

Он хмурится:

– Я не об этом. Просто нашел кое-что.

– Что же?

Поворотом тела зовет меня за собой.

– Здесь, в шкафу под телевизором.

– Ай-ай-ай, не хорошо совать нос в чужие шкафы.

Он смущается и оправдывается:

– Здесь два тройника и много проводов. Поэтому мне стало интересно. Смотрите.

Он живо опускается на корточки, выставив кузнечикины колени, осторожно раскрывает стеклянные дверцы.

– Здесь музыкальный центр и десятка четыре дисков. Есть неплохая музыка. Давайте поставим.

– Давай, только ничего не сломай.

Расположившись в кресле, я с нарастающим умилением вчитывалась в каждый изгиб его свежего тела, в каждую мимическую черточку его лица, в каждый цепкий шорох его пальчиков. Как мать, захваченная обаянием своего младенца, с безудержной нежностью ласкает и целует пушистые его выпуклости, так и я в мечтах набрасываюсь на плод своего вожделения и ласкаю его юношеские, им неосознанные прелести.

Ангельские пальчики, блуждая по ребрам дисков, вытягивают один из прозрачного ряда.

– Майкл Джордж, например.

И мелодия талантливо оформляет немое кино внутри меня.

Останавливаясь, время наполняется значимостью. Смущенный правдивым языком музыки, ангел замирает, теряется в неясности импульсов, исходящих от моего присутствия. И лишь его пальцы осторожно и бесшумно движутся, создавая видимость занятости. Внезапно спохватывается, выскальзывая из неловкости:

– Я еще кое-что нашел!

– Эй, наверное, не стоит, – слабо возражаю ему.

– Я не сломаю, – уверяет, извлекая из отдалений шкафа видеокамеру. Недолго возится с новой игрушкой, что-то открывает, чем-то щелкает.

– Здесь внутри кассета, – радостно сообщает, глядя в чрево аппарата.

– Между прочим, пленки осталось еще минут (прикидывает в уме) на пятнадцать.

И вдруг вытягивается во весь рост, решительно нацеливая стеклянный глаз на меня. Красный огонек держит меня на прицеле. Алешка осторожно заходит справа, сквозь линзу изучая мой профиль, потом слева, и я выразительно молчу под музыку, театрально замерев и едва играя взглядом. Он передвигается мягкой, но хищной поступью. Художественно отбрасываю рыжую прядь со щеки. Чувствую его одобрительную улыбку, и, опуская глаза, улыбаюсь в ответ. Слегка смущенная, но одухотворенная пытливым взглядом, изящно подтягиваю колени к груди, и мое тело возвеличиваясь скользит мимо сверкающего нагловатым вниманием окошка. Легко облокотившись на протянутую вовремя теплую сильную ладонь, грациозно перескакиваю на соседний диванчик. Алешка восхищенно посмеивается, не раскрывая губ и стараясь не покачивать камеру. Я плавно присаживаюсь. Не спуская на пол ступней, опираюсь на руки и запрокидываю голову. Еще мягкий поворот тела – Алешка облизывает сухие губы. Смелый наклон головы, и волосы падают на лицо, но коварный взгляд сирены лучится сквозь рыжую паутину волос. Что ж, я отвечу на твою игру, неискушенный мой искуситель!

Опуская на пол тонкие, облаченные в джинсы ноги, смело раскрываю их навстречу неопытному взору; ладонью скольжу вдоль одной до самой щиколотки. Прогибаю пантерой спинку и, словно поймав в сети метнувшийся стыдливо-жадный взгляд, мгновенно сжимаю бедра, сверкнув острием колен.

Улетучивается одна мелодия, вслед за ней стремится другая с красивым рисунком баса. Я устремляюсь в танец. Бесшумно двигаюсь, словно выливаясь из музыки. Грациозно наклонившись, подхватываю с полочки две хрустальные вазы в форме экзотических шаров. Мое тело извивается, точно тело индийской богини, вдоль его линий медленно плавают прозрачные шары. Я смотрю сквозь один из них, и Алешка запечатлевает меня луноликую.

В поисках нового ракурса он встает на колени, и темный глаз наблюдает за мной снизу.

Внезапно Алешка отстраняет камеру, завораживая меня долгим откровенным взглядом. Видимо, пленки больше не осталось, и помертвелый аппарат лишается внимания мастера. Что задумал мой художник? Озорно семенит на коленях к стеклянному столику, веселой мордочкой тянется к узкой как ветвь вазе, губами извлекая оттуда яркую искусственную розу и коленопреклоненный оказывается у моих ног. Точно Фемида с алмазными шарами вместо чаш, с волнением опускаюсь перед ним и, не желая остановить карусель чувств, приближаюсь к цветку губами.

Вот он – красивый и опасный миг, завораживающий своим единственным вариантом продолжения. Обязанные долгожданной властью Фемидовым ладоням, мои губы, влажные и горячие, приоткрываются с надеждой сжать тонкий неживой стебель у самого пунцового основания, как вдруг он падает срываясь на Алешкины колени, отвергнутый его горячим языком. Не зная дороги ни назад, ни далее, закрываю глаза, отказываясь от выбора. Алешкино сокращенное дыхание обволакивает откровенность моих губ…

Его поцелуи легки и полновесны, как крылышки редкой бабочки, как туфельки изящной Петры – тонконогой заграничной куклы, которую я с трепетом изучала ребенком, припадая к витринам. И получив в день Рождения, прижимала в порыве нежности к губам, самому чувствительному месту на детском личике.

Долгожданное, запретное, неотступно следующее по пятам ноющей мечты, первое прикосновение способно свести с ума. Нет, не в полном смысле этого слова, а лишь на малую временную долю. В этот миг разум впадает в сладкий сон и пробуждается лишь в момент отлива чувственной волны, момент удовлетворения.

Любопытные стекла шкафов отражают наши хрупкие коленопреклоненные фигурки: два неспелых подростка, крадущих у взрослой жизни запретное наслаждение…

Я не решаюсь выпустить из ладоней Фемидовы алмазы. Я не доверяю себе… Я боюсь себя…

Алешкины пальчики бережным касанием повторяют впадинки моего разгоряченного тела, и вдруг сжимая мои запястья, настойчиво просятся в ладони. Шары откатываются тяжелыми державами, освобождая меня от последних оков.

Нерешительно, словно впервые, обнимаю его за плечи и, наконец, начинаю отвечать на поцелуи. Мои губы все мягче, все отзывчивей, и его – осторожные и смелые им в ответ…

Удивительно, что не до, не после, а именно в кульминационный момент сквозь сладко-мертвый сон разума блеснувшая на мгновенье трезвая мысль отмечает неизменность факта.

Мои руки то сжимают со страстной нежностью маленькие сильные плечи, то черпают золотистое сенце волос, то соскальзывают на загорелую шелковую шею, подушечками пальцев стремясь за воротник. А где-то внизу упругий холмик упирается в самую сердцевину моей плоти.

Теперь я более чем хорошо понимаю несчастного счастливца Гумберта, который столько времени терпеливо сносил пытку неукротимой страсти.

Сорвав первый поцелуй, прячу горячие щеки на Алешкиной груди, и он отвечает мне сладко стонущим выдохом. Сквозь одежду я впитываю первые порывы юного сердца. Мои губы горят от желания коснуться молочной кожи, и оторванные от сознания пальцы… освобождают две верхние пуговицы его рубашки от петель. На третьей я замираю… Алешка сначала замирает вместе со мной, почти остановив дыхание, а потом медленно, очень медленно скользит ладонью под мою одежду. Со слабым сопротивлением я ловлю его ладонь, лишь на мгновенье останавливая ее движение. Его губы снова отправляются в путешествие, и я слегка сдерживаю их порыв, пытаясь выкрасть хоть каплю времени для попытки обдумать следующий шаг. Наконец, убедившись в бесполезности разумного подхода, отдаю роковому любовнику жар своих губ…

Алешка стонет, обжигая ладони о мою кожу, и я впиваюсь зубами в его губы, словно мщу за собственное бессилие и неспособность остановиться.

Молю, не судите. Быть может, нет на земле пытки суровей, чем обман физической природы человека. Кто возьмется судить, что такое это наслаждение – наказание или дар?

Мы в плену друг у друга, а наша близость – единственная награда перед неизбежной разлукой. Страстно, нежно, бережно, обреченно мы сжимаем наши объятья, все больше приближаясь к краю пропасти.

Вдруг с шумом распахивается балконная дверь, вздымая парусом занавеску. Врывается в комнату грозовая синева, а вместе с ней призрачные фигуры моего мужа и дочки. Они проходят сквозь меня, что-то внутри подламывая, и вздрогнув я отстраняюсь от опасного края.

Уже закрыта дверь в шумную синеву, и где-то не в нашем круге капли выстукивают холодный танец, но я не спешу отойти от окна, боясь вдуматься в происходящее. Я знаю, что пожалею о случившемся, не могу не пожалеть. Возможно, возненавижу себя за неразумную чувственность, но никогда не отвечу на вопрос, что нужно ценить выше: настоящий миг или рационально устроенное будущее.

– Алеша…

Шум дождя становится неритмичным.

– Алеша, ты умный человек и, наверняка, уже понял, что будущего у нас с тобой нет.

Я смотрю на то, как за окном извиваются листья от бичующих струй, но вся сущность настоящего концентрируется за моей спиной.

– Вот так однажды выясняется, насколько я труслив…

– О чем ты?

Мой взгляд возвращается к нему. Он сидит на краю дивана. Сидит как-то тяжело, по-мужски, подавшись вперед. В глазах печальное ожидание конца. Если бы я имела всецелое право на этого мальчишку, я бросилась бы к нему и обняла с неистовой нежностью. Но я стою недвижимо и всего лишь лицезрю его боль.

– Я боюсь…Я боюсь остаться без вас…

– Ну почему же, мы всегда будем…

– Друзьями? – обрывает он мои жалкие утешения. – Мы уже не сможем ими быть.

Я не осмелилась в ответ солгать.

– Да я все понимаю, – грустно продолжает ребенок-мужчина, – вы не думайте, что я эгоист. Я понимаю, что мне придется вернуться домой. Я также знаю, что сначала был интересен вам, а теперь становлюсь обузой. Все правильно – у вас своя жизнь. В тот вечер, такой ужасный, такой… (он не находит подходящего слова), когда с вами случилось… по вине моей сестры, я вдруг понял, что вы для меня еще дороже, чем я думал, и что подобного в жизни может больше не быть. Вы начнете сейчас возражать и говорить, как моя мама, что все у меня впереди. А мне не нужно потом, мне нужно сейчас.

– Что ты хочешь от меня?

– А разве вы знали, что хотите от меня?

Я молчу, укрощенная правдой.

– Ты тоже очень мне дорог. Но поверь, в нашем разрыве нет ничего трагичного. Просто у наших отношений не будет заката, не будет старости. Ты никогда не пытался придумать продолжение истории Ромео и Джульетты, если бы они остались живы?

Алешка горько усмехается. Под убедительным (как мне кажется) сравнением я старалась скрыть желание его утешить, и Алешка это понял.

– Милый мой Ромео, – мой голос дрожит, – только подумай, скольким мне пришлось бы пожертвовать ради того, чтобы нам с тобой быть вместе. Несчастным станет мой муж, ведь я предам его. Несчастной станет моя дочь, если останется без одного из родителей. И, в конечном счете, я потеряю и тебя. Не возражай. Я знаю лучше, что тебя ждет в последующие годы жизни, так как они для меня, в сущности, прожиты. К тому же есть еще одно “нет” и, на мой взгляд, самое веское. Это то, что не позволит быть нам вместе, сколько бы мы этого не хотели: твое несовершеннолетие. В противном случае я могу угодить на жесткую скамью.

– Простите меня, пожалуйста.

– Не нужно просить прощения. Мне было более чем хорошо с тобой.

(Это я должна просить у тебя прощения Алешенька, только я. Это я во всем виновата).

Я тихо присела перед ним на колени и уткнулась лицом в его ладони. Знакомый запах растрогал меня. Я целовала каждую черточку на грубоватой поверхности. Я сейчас его любила…

Вернулась я в свой круг, в свою реальность с каким-то болезненным отрезвлением, когда, взглянув на вечно бдительные часы, поняла, что опаздываю за дочкой в детский сад.

– Мария Игоревна, – спешно просил маленький любовник, – можно еще немного времени для меня. Всего несколько часов… сегодня вечером (мы встречаемся глазами). А завтра утром, обещаю, без единого каприза я вернусь домой. (И предупреждая мои возражения, которые никогда не последуют): Бывает, я очень скучаю по сестре, когда ее долго нет рядом, но стоит провести с ней выходные дни, как сам удивляешься, с чего бы этой скуке браться… Простите, что я о ней…

Опускает взгляд.

– Хорошо, – улыбалась я и, безусловно, соглашалась, – но будет справедливо, если я поставлю свое условие. Сегодня устроим прощальный вечер, но сначала ты позвонишь маме и сообщишь хотя бы то, что жив и здоров.

Я вижу, он согласен на все.

Глава 9

Я забыла обо всем личном, даже о своей шальной страсти, когда мчалась в детский сад, пренебрегая светофорами. Лидирующая роль перешла к материнскому инстинкту. Он словно перекрыл все доступы к остальным чувствам, как перекрываются отсеки подводной лодки в аварийной ситуации.

Беспокойство и нехорошее предчувствие не оставляли меня ни на секунду. Так и есть. Я дернула дверь, еще раз нетерпеливо постучала, никто не отозвался. От детских площадок веяло пустынным равнодушием.

На одном дыхании я добралась до дома, всю дорогу изводя себя предположением, что и там никого не обнаружу. Но дверь к моему удивлению оказалась незапертой. Еще секунды материнской паники и… две пары туфлей у порога – больших и совсем крошечных. Дочка не выскочила мне навстречу, как обычно бывало, мило повизгивала где-то в отдалении комнат. Сцену, представшую моим глазам, должна признать очень трогательной, хотя должного внимания мне не уделили. Папочка с дочкой расположились за детским столиком, он – на коленях, она – на маленьком резном стульчике. Ее ротик, улыбаясь и раскрываясь весьма охотно навстречу поднесенной ложке, поглощал порцайки манной каши. Я мгновенно подметила опытным материнским глазом, что каша приготовлена не слишком умело. Она, вероятно, подгорела и содержала комочки. При всем этом моя капризная по отношению к еде девочка с удовольствием принимала ее из рук кормильца. Думаю, секрет состоял в том, что последний позволял ей раскрашивать свои усы и нос манной “акварелью”, если не в том, что эти двое успели устроить заговор за время моего отсутствия.

– Осторожно, она может подавиться, – я неуверенно вторглась в любовный союз, за что получила презрительный взгляд со стороны мужа.

– Я сейчас ее одену, и мы погуляем, – я пыталась совладать с некомфортными ощущениями.

– Мы уже погуляли, – адресован мне был холодный ответ.

– Мы катались на калусели!

– Когда же вы успели? – с нарастающим чувством вины робко поинтересовалась я.

– Мы многое успели, – все с тем же холодным равнодушием отозвался муж, – я домой пришел в два часа дня.

– Почему? – я похолодела.

– Потому что у меня температура. Правда, я уверен, что врачу об этом знать было куда интересней, чем тебе.

– Боже мой, – воскликнула я и поймала его удивленный взгляд, – ты ведь мог заразить ребенка!

И тут же отступила перед грозно надвигающейся тенью. Дверь в комнату захлопнулась прямо перед моим носом. Я бессмысленно, вернее безмысленно постояла у закрытой двери и поплелась в соседнюю комнату.

С сожалением я осознала, что не только в немилости, но и труслива, как большинство неверных жен. Потому что, если бы мне предложили на выбор отстаивать свою новую любовь или перемыть каждый пальчик на ногах мужа, я бы выбрала последнее, дабы угодить тому, кого боюсь.

Мне довольно часто приходилось быть свидетелем того, как в страхе быть разоблаченными, мои подруги приносили свои увлечения в жертву прежнему благополучию. Насколько я знала своих подруг, все их похождения нужны были им для ощущения свежести жизни, ее возвышенности над однообразием быта, но не как не для переустройства. Потому, как только появлялся малейший намек на желание мужей вывести своих половинок на чистую воду, те без сожаления отказывались от романтического наполнителя жизни.

Что может лучше наполнить жизнь романтикой (такой ностальгической в тридцать лет), как не любовь пятнадцатилетнего юноши, чистая, максимальная, свежая, действующая как эликсир молодости?..

Если мой муж хотел дать мне понять, насколько я плохая жена и мать, то, похоже, это ему удалось. Я чувствовала угрызения совести и жалость к себе, запутавшейся там, где с другой подобного бы не случилось.

Несколько часов прошли в предельном напряжении, которое мы едва ли смягчали редким обменом ледяными фразами. Тем не менее, я бессовестно рассчитывала на скорую благосклонность мужа, привыкшая к её неизменному возвращению всякий раз в прежних ссорах. Но к вечеру ничего не изменилось, разве только жесткое равнодушие во взгляде мужа сменилось на злобу, смешанную с ревностью, под действием которых я временно излечилась от своей запретной жгучей страсти.

Однако, когда время перешагнуло вечернюю грань, плывущее параллельно ему и нарастающее к приближающемуся часу назначенного свидания желание увидеть Алешку, мучая и соблазняя меня, зазвучало сквозь неродственный лад моего прежнего состояния. Тоска начала заполнять меня как морская вода тонущий корабль. Я буквально заметалась в поисках выхода. Вдобавок зазвонил мой телефон, и я не решилась подойти к нему, догадываясь, чей голос услышу на другом конце. Затем зазвонил телефон домашний. Подошел муж, и трубку сразу бросили. Через минуту звонок раздался опять, но остался без внимания. Оба телефона звонили снова и снова, а я интуитивно ощущала на себе взгляд мужа, в котором временем сквозила горькая усмешка, временем – что-то похожее на обреченность. Я знала, что не выдержу этого напряжения, и не выдержала. Ушла в спальню и начала одеваться. Неловкими рывками. Все падало из рук, сердце стучало. Чулок порвался прямо под коленкой. Все и вся вокруг меня знало, что я совершаю безумие.

Перед выходом я замерла, попробовала остановить круговорот в собственной голове. Алиса закапризничала в соседней комнате, опять зазвонил телефон, мягко, тепло, чужеуютно зазвенела вода о сталь ванны…

Боже, что я делаю? Рвусь в никуда? Бросаю облюбованный оазис, устремляюсь в песчаную бездну навстречу миражу… Как глупо в тридцать лет не совладать с пагубным желанием! Что мне не хватает для счастья? Ведь у меня есть все, что нужно женщине от жизни: любящий муж, ребенок, благополучие… Что же еще? Наверное, все это слишком легко мне досталось, предупреждая малейшую жажду счастья.

Похоже, мне стало вдруг нужно что-то разбивающее пресное счастье, привносящее в жизнь вкус борьбы. Кого с кем? Меня со мной же…

Ах, как манит эта ночь и зовет возбужденная трель телефона! Я знаю, что безумно буду жалеть потом о несвершившемся и раздумывать над вариантами неиспытанных наслаждений, если сейчас не покорюсь силе своего желания.

Я найду разумный компромисс. К Алешке не поднимусь, позвоню прямо из машины. Мы отправимся в уютный ресторан, где проведем последние часы перед разлукой. Они будут похожи на сказку, где добро перемешано со злом и нет конца. Кто знал, что маленькое безобидное поначалу увлечение превратится в чувства, лишенные продолжения? Но не лишенные ли смысла?

Алешка не что иное, как мираж в моей жизни. Ведь для созидания наших отношений никакой возможности ни с моей, ни с его стороны нет. Что она такое, наша странная любовь? Взвращенная экзотическим растением на моей безоблачной, не затрудненной бытовыми недостатками жизни и кажущаяся невесомой, потому и излучала она определенную оригинальную красоту.

Мне удалось немного прийти в себя, уняв жалящее нетерпение. Отключив телефон, я заставила себя пройти на кухню и приготовить десерт для Алисы, чтобы покормить её перед сном. С волнением вошла в комнату, где обитали мои спутники – большой и маленький. Большой изобразил неубедительное равнодушие, хотя не без напряжения скользнул взглядом по моему наряду. Маленький при моем появлении почти не отклонился от орбиты, занятый составлением цивилизованной картинки из рассыпанных “вверхногамно” кубиков. Пока планетка Алиса довершала свои начинания, я скормила ей все ароматное содержимое миски, забавляясь её удовлетворением от совмещения вкусного с интересным и тем, как она вдруг отвлеклась от игры, заглянула в пустую миску и как бы между делом потребовала:

– Есё!

Я подхватила её на руки, не обращая внимания на оглушительный бунтарский визг. Кубики взлетели вслед за её цепкими пальчиками, как лоскуток за кошачьими коготками. Она задергала ногами, извиваясь у меня на руках, почувствовав, что я собираюсь подвести итог её бодрствованию. И что же вы думаете? Маленькая предательница потянула ручки в папину сторону, и тот немедленно подоспел ей на помощь.

– Отдай её мне, – раздраженно сказал он, и Алиска повисла на его шее, точно на спасательном круге. Пряча влажные глаза, молчаливой тенью я поплелась восвояси. Я боялась прочитать издевку в ответ на мои слезы. Но все же напоследок не удержалась и взглянула искоса в его сторону. Сквозь завесу жестокости в его взгляде проступила несозвучная выражению лица, живая, тщетно скрываемая, молчаливая боль. Встреча наших взглядов была мимолетной, но этого мне хватило понять, что ему по-человечески плохо.

Оказавшись на его месте, я едва ли смогла бы молчать. Мое сердце разрывалось бы и стонало от жгучей обиды. А он, глядите, молчит, терпеливо вынося несправедливую боль. И я к счастью или сожалению знаю, почему: он все отдает на суд моей совести, моему сознанию. Дает мне время остыть от страсти и свободу в выборе того, что мне важней и ценней. Это, действительно, так. Я знаю своего мужа, как не знает никто, и еще его манеру полностью мне доверять. И эта боль делившего со мной судьбу человека непрошено вдруг отозвалась и в моем сердце. Я мучительно пыталась вспомнить, когда еще испытала подобное ощущение. И вспомнила. Это был сон. Там под чужими кулаками его силы иссякли, и он упал. Я кричала и плакала, увидев его лежащим в ногах нападавших и упрямо пытавшимся поднятьс. Тогда меня захватил колючий холод от возможной потери. Очень похожий холодок пробежал внутри меня и сейчас. Я почувствовала вдруг отвращение к себе, к своим ничтожным помыслам и эгоистичным желаниям получить его благосклонность для восстановления удобного равновесия в собственной душонке. На миг мне показалось, что любовь, которую я выкармливала своей фантазией, блуждая в романтических дебрях и отстраняясь от отведенной мне судьбой реальности, напоминает больше забаву, нежели истинное чувство. Однако не было еще той последней силы, что смогла бы изменить мой прежний настрой и заставить свести на нет призрачное счастье, которым я жила и дышала последнее время.

И тогда я трусливо сбежала. Я бежала от сомнений и надвигающейся тени разочарования. И еще от возможности понять настоящее. Я не была готова вырвать лишние страницы из книги жизни. Лишние, ненужные, незначимые? Разве может все разом перевернуть один взгляд? Взгляд человека, изученный, кажется, до конца и все же в чем-то новый. Что-то очень ценное и когда-то приятное лишь слегка позабылось. Быть может не стоит забираться далеко в поисках нового, а всего лишь достаточно с подлинников смахнуть пыль?

Стоп, я не верю. Не верю, что может уличиться в ненадобности то, что долгое время было для меня ценным. Все красивое должно быть логичным. Но снова память выбрасывает в кровь внезапную нежность к мужу. Я отложу это приятное чувство в другой уголок души, чтобы завтра в одиночестве посмаковать вкус полузабытого новшества. Тронув, было, дверь, я на секунду остановилась. Забыть о компромиссах, о прошлом и будущем, и отдаться настоящему ради одного мгновенья, похожего на вспышку? Или найти равновесие, одной ногой оставшись в тени, а другой ступив за солнечную грань? Я мечтаю о безрассудстве, все ещё находясь в яблочке страсти, но уже не способная ощущать себя несвязанной с прошлым, упуская его из сердца. Что же мне теперь нужней?..

Я еду к Алешке, к любовнику… Как странно теперь звучит это слово, будто с ошибкой. Я еду, но уже без прежнего предвкушения праздника.

Уже в десятый раз за последние два часа телефон пытался убедить ЕГО, что любовь – это сто часов борьбы за одну минуту счастья. Он лежал, распластавшись на полу. Рядом – большая кукла с пыльными волосами, без туфли, в выцветшем платье. Он нашел её в шкафу, такую же одинокую и забытую… Он прижался к ней, точно она могла его согреть, и слушал, как сердце в пластмассовой груди выстукивает бесконечный мотив одиночества. Потом сердце одно на двоих толкнуло сильнее, а боль досталась ему… На глаза просилась влажная муть. Его жизнь превратилась в один сложный вопрос, но он не искал ответа.

У взрослого человека жизнь построена на фундаменте прошлого, а у ребенка она представляет собой лишь неясный проект, не исключающий перемен.

Он ждал, всецело поглощенный этим ожиданием. Он готов был ещё тысячу раз совершить безумие ради неё.

Он поднял трубку осторожно, преодолевая нетерпение, словно резким толчком боялся спугнуть последний шанс, и, услышав её голос, вдруг одолевший отчаяние, стремглав понесся по лестнице вниз. Время боли кончилось.

Сколько нежных слов он говорил, сколько раз я мечтательно прокручивала их в собственных мыслях, теша себя и упрекая. Только теперь они скользят, едва касаясь сознания, даря лишь призрачное удовлетворение. Я и отмечаю это про себя, и тут же отвергаю. Нет, я счастлива, лишь немного устала от вихрей чувств и мыслей. Но непонятная грусть лоскутами соединяет рваное счастье.

Грузинский ресторанчик, бархатный, без окон, прячет нас в своем замкнутом пространстве, как в шкатулке. Я не могу расслабиться, озираюсь без причины, пытаюсь неосознанно докопаться до мотива внутренней тревоги. Алешка сегодня хорош, как никогда, белое личико лучится от радости, глаза блестят. Он немного другой, чем обычно. Более уверенный в себе, пожалуй.

– Немного вина принесите, пожалуйста, – добавляет напоследок к заказу, но я успеваю перехватить убегающего официанта, дабы вычеркнуть лишний пункт.

– Никакого вина, не своевольничай, – и запнулась от нелепости, вдруг задавшись вопросом, а целовала я его как мужчину или ребенка.

– Ты позвонил маме, скажи мне? – я поразилась собственному голосу, строгому, какому-то неуместно деловитому, совершенно лишенному теплоты.

– Вы разговариваете с ребенком? Я способен держать слово, – Алешка поник. Я потянулась к его ладошке и сжала ее. Он посмотрел мне в глаза очень внимательно, словно пытаясь выловить фальшь. Я почти не помню нашего разговора. Или он был ни о чем, или мои мысли витали в другом поле.

Из псевдокаменного грота (деталь интерьера) появились черноголовые музыканты. На этом разговор наш оборвался, потому что музыка гор зазвенела оглушительно громко, завладела всеобщим вниманием, однако, не только этим. Если вы не слыхали еще живую кавказскую музыку, не лишайте себя такого наслаждения. Поверьте, незабываемый эффект! Насыщенная гармония, звенящие интонации действуют на слух буквально наркотически.

Гости темноглазой национальности повыскакивали дружно из-за столиков, и начались ошеломительные танцы.

Такой раскованности, такого азарта и самоотдачи я не наблюдала у танцующих ни на одной дискотеке. Горцы скидывали ботинки и танцевали в одних носках, белых-белых, во всяком случае, в начале танца. Движения были быстрыми, отточенными, в ход шли бубны и даже ножи с рукоятками, похожие на произведения искусства. Невозможно было не отдаться этому зрелищу всецело. Возбуждающая и одновременно пугающая догадка закралась в мою голову, пока один из танцующих одаривал меня долгим оценивающим взглядом. Так и случилось. Он приблизился к нашему столику и учтиво с сильным грузинским акцентом попросил:

– Позвольте вашу даму на одын танец.

Алешка промямлил что-то невнятное, то ли соглашаясь, то ли возражая, но кавалер уже увлек меня от него. Никогда, будучи в другой обстановке, я не решилась бы танцевать на всеобщем обозрении незнакомый танец (если бы только не была нескромно пьяна). Но в этот момент во мне развилась небывалая смелость и особенная уверенность. Переполненная до краев неудержимой, зажигательной музыкой и какой-то нервной лихорадкой, я была пьяна без вина и поэтому ринулась в омут с головой без раздумий. Тут мне пришлось выложиться основательно, пустить в ход всю свою фантазию и память, чтобы с честью справиться с возложенной на меня задачей. И чувствовала себя невероятно счастливой, когда в награду за мои старания и недюжинную смелость раздались аплодисменты и возгласы восхищения. Еще бы! Я танцевала одна в кругу расступившихся аплодирующих мужчин под их горячими откровенными взглядами.

Когда еще я на такое бы отважилась?

Я глянула на Алешку и увидела его грустным, маленьким и невзрачным. Его образ, что долгое время затмевал другие, начал вдруг таять. Но мне было так неадекватно хорошо в тот момент вне зависимости от данного открытия, что я ни о чем не жалела. Отброшенный этим весельем процесс разочарования не начал еще докучать мне присущей ему грустью, отдающей подчас диссонансом конфуза. С безудержной, чуть высокомерной улыбкой я окинула взглядом субъекта за столиком, живого, знакомого, но не излучающего уже почти ничего, что питало прежде мою чувственную бутафорию. Как будто сошла на нет сила чьего-то заклинания. Как будто у неведомого ваятеля моей любви кончилось вдохновение.

Человеку нужно лишь немного, чтобы его счастье сосредоточилось на этом малом. Ощущение полноты жизни или слишком большой выбор ведут к расточительству того, что дает это ощущение полноты. Ничто не вечно. То, что притягивает поначалу своей неизвестностью или необычностью и вызывает желание обладать, в конечном итоге ведет к простой разгадке и либо к разочарованию, либо к удовлетворению и накату лени.

Мое веселье изредка подтачивает слабая тревога. Завтра придумаю для мужа достойное оправдание своего отсутствия. Завтра, не сейчас. Когда целиком меня будет занимать лишь данная забота.

Еще один танец, зажигающий безграничным азартом, вливающий центробежной силой положительное мироощущение.

И вдруг замечаю (наконец-то соизволила), что Алешка исчез. Однако немного успокаивает повисшая на спинке стула его бейсболка. Значит, не ушел. А что, кстати, означает незнакомый фужер на столе?

Я опомнилась от танцевального азарта и вернулась к столу, смирно ожидая своего кавалера. Немного погодя в зале раздались звонкие ритмичные хлопки в такт неумолкающей музыке. Кого-то обступили кругом. Я немного забеспокоилась, упрекнув себя в легкомыслии, и все раздумывала над тем, отправиться ли на поиски Алешки или довериться покинутому хозяином головному убору. Приподнялась, пытаясь сквозь толпу разглядеть танцующего и решила, что мои глаза лгут.

Алешка! Сначала я остолбенела, потом потянулась к незнакомому фужеру и с осторожностью доглотнула остатки содержимого. Вино крепкое. В грузинском кругу пошли обниматься. Здоровый бородач приподнял раскрасневшегося разутого Алешку и поставил на сцену к музыкантам. Люд зааплодировал энергичней, и мальчишка пошел изгаляться перед публикой, точно признанный танцор. Боже мой, как он был хорош! Свяжите меня и спрячьте от него подальше, он так хорош, маленький злодей!

Какие движения, какой гордый самоуверенный взгляд на всех и ни на кого, какая изысканно медлительная манера соблазнения! Сначала я, ничтожная, испугалась, что он, не дай бог, поставит себя и меня в неловкое положение. И даже в подсознании безвлиятельно контролировала его действия. Потом заказала себе бокал вина, чтобы снять напряжение.

Полноногая мадам в кожанах шортах всей грудью легла не сцену, потянула Алешку за брючину. Он нагнулся. Она долго и вдохновенно шептала что-то непрерывное ему в лицо, одной рукой скользя вдоль дорожки пуговиц на его рубашке. Он, подлый, исподтишка взглянул в мою сторону, а я задула свечу на столе, словно вычеркивая свое присутствие из данного момента. И что же вы думаете? Мой падший ангелочек с заводящим азартом принялся расстегивать рубашку, а я взметнулась, не в силах вытерпеть подобное коварство, и выскочила в зал. Когда я добралась до сцены сквозь рукоритмующую толпу, Алешка скинул рубашку, оголив худенькую сексапильную фигурку танцора и взмахнул одеждой в воздухе. Я остановилась в переднем ряду зрителей, внезапно посчитавшись с изначальным намерением увести разбушевавшегося ребенка со сцены. Моя природа позволила природе его довершить свою древненовую игру…

Нельзя не только было не восхититься эффектом человеческих движений, выданных распаленным азартом, но и не купиться на него. Внутри меня блуждали обжигая чувства собственности, зависть, желание отдаться всеобщему вожделению. Я посмотрела в его глаза, готовая чуть ли не целиком нырнуть в их изведанную глубину и…разбилась о его взгляд, точно волна о скалу. Я поняла, что Алешка вовсе не пытается меня обставить. Своим танцем он горячо доказывает, что ради любви способен превзойти себя. Он все еще боролся за обреченную любовь! Но я предам и его…

Мне стало не по себе от мысли, что я предала всех, кто искренне доверил мне свою любовь. Образ мужа и образ Алешки слились в один, не исключая друг друга как прежде, а обретая большую силу, большую убедительность, большую значимость, довлеющую над собственной моей…

Еще одна дама, на голову выше меня, и стройней, и привлекательней, вложила желтую купюру в его джинсовый кармашек. И я молчаливо лицезрела это жертвенное бесстыдство, не желая его остановить.

Последние звуки перетекли в обильное рукоплескание, выкрики, свист и еще бог знает что. Бородатый джигит с жаром принялся обнимать танцора, после чего щедро заискрился на правом бедре последнего чуть ли не именной нож. Разгоряченный любимец публики, эффектно качнув роскошным подарком, скользнул мимо меня, обдав радугой мужских ароматов, и прямиком подался в дверь, в уличную прохладу. Там он отсутствовал довольно долго, и я последовала за ним. Навстречу ли откровенной возможности или ради его здоровья, ведь август этим летом не ласков, а мальчишка гол и разгорячен. Я не испытываю желания трудиться на хмельную голову над поиском правды.

Сразу за порогом под ноги ко мне заползла водяная змея. Тянулась она откуда-то из-за угла, и я последовала вдоль ее изменчивого тела. Алешка, нагнувшись и расставив ноги, с бодрыми восклицаниями плескался под струей ледяной воды, разбивающейся о его спину. Шумную картину веселой возни дополняли два джигита, по очереди управляющие резиновым шлангом. С моим появлением точно под действием молчаливого сговора они удалились, оставив нас одних. Алешка выпрямился передо мной, и мне показалось, будто его крепкое тельце налилось формой. Я сделала шаг, чтобы стать к нему еще ближе, и с долгой неосторожностью укрывала его плечи рубашкой. Он выдержал паузу более чем достаточную для того, чтобы я могла покинуть его территорию.

Все пропало, я снова у его ног!

Клетки моей страсти начали делиться с неимоверной быстротой. Я чувствовала, что теряю контроль окончательно. Слегка приоткрытые днем врата греха манили меня внутрь с силой тайны, разгаданной лишь наполовину.

– Ты был здесь когда-нибудь? – спросила я шепотом.

Алешка отрицательно мотнул головой.

– Сейчас я покажу тебе нечто.

Я взяла его за руку и повела по каменной дорожке в заманчиво шелестящую, жутковатую красоту дикого сада. Еще года три назад, словно спрятавшись от бетонного шума, ютились здесь несколько покосившихся домиков. А уже разрастался вокруг каменный город, извиваясь гладкими дорогами, козыряя бесстыдной наготой. Один за другим терялись домики в прахе времени, пока не исчез последний. А сад остался. Одичавший, дарил он свою экзотику острогранному, сверкающему новизной ресторану.

Дымчатые фонари загадочно подмигнули нашей уединенности. Дальше за садом шел крохотный огородишко и, возможно, последнее лето дарил бывшему хозяину скудный урожай. От неровного стожка за покосившейся, а кое-где – упавшей оградкой, тянуло трогательным ароматом. Я привела Алешку сюда, в логово любви, готовая бросить к его ногам последнее. Мы стояли друг против друга и вдохновенно молчали. Не спеша и как-то по-отцовски Алешка обнял меня, прижал к себе, согревая теплом своего тела. Что-то новое было в его прикосновениях, во взгляде…Что-то, в одночасье повзрослевшее…

Небо слабо посветлело, но земля не довершила еще своего круга. Впереди, с рассветом меня ждет неизвестность, и назад возвращаться уже слишком поздно, нелепо. До рассвета остается всего час и остаются мои чувства. Час жизни – не так много. Но разве не ради этого часа я напропалую крушила прежние ценности?

Не помню, как мои губы скользнули к нему на грудь, как пальцы медленно стянули влажную, парусом бродившую по его спине рубашку. Слегка отстранившись от незнакомого еще тепла, я медленно расстегивала пуговицы на облегающем платье. Бортики тут же разбегались в сторону. Беззастенчиво врывался августовский ветер, рассыпая по коже мурашковую зыбь. Не прикрываясь ладонями, не даря ни единого шанса стыдливости, я потянула Алешку за руку, увлекая прямо к стожку, и почувствовала, как он вздрогнул от столкновения желания и страха.

Глава 10

Человек напрягся, услышав звонок в дверь. Каждый звонок вызывал в нем надежду и нежелание признать это. Он медлил… Наконец, открыл. И увидев незнакомую женщину с глазами, полными тревоги, почувствовал неладное…

Город спал в отрешенном спокойствии окон, и только одно изумляло своей откровенностью ночь… Там на квадратном клочке жизни тревога не уступала место сну, а бессмысленное ожидание чего-то, что не имеет продолжения, изводило своей неотступностью…

Небо повисло надо мной предрассветной блеклой звездностью, странной безотвязной напряженностью вливаясь в мой трезвеющий мозг. В вызванном хмелем прежнем восприятии мягкой округленности ситуации начали вырисовываться углы. Внутри меня едва забрезжил хрупкий, но ощутимый барьер. Чем дальше мы вкушаем запретный плод, тем глубже осознаем свое падение. Сквозь бархатную усталость и отступающее желание вдруг проросло неприятие мною собственных поступков, осознание бессмысленной роковой глупости, сквозящей в них. И эту истину дарила мне …мораль. Та самая, которую я обвиняла в несправедливости. Мораль вновь наводила порядок в чувственном хаосе, убеждая в том, что одни ценности имеют вес, точно якорь удерживая нас у причала, другие призрачны и невесомы как дым, обладающий свойством рассеиваться.

Но теперь уже слишком поздно. Во всем виновата я сама. Только я. Если все случится – пусть случится.

За мной долг.

Почему же Алешка медлит? Я открыла глаза. Наклонившись надо мной и облокотившись на дрожащие от напряжения руки, он внимательно рассматривал меня сверху. И как мне показалось, не с интересом и желанием, а словно с мысленным поиском правильного выбора. Его дыхание блуждало на моем лице, обжигая кожу. Повисла, словно замерев перед прыжком, роковая пауза. И вдруг оттолкнувшись, он отступил, поднялся во весь рост. Вздохнул тяжело с едва различимым глухим стоном. Постояв надо мной, бесстыдно обнаженной, минуты две, он присел на корточки, перевел взгляд с меня на свои ладони и принялся разглядывать их поверхности так увлеченно, как если бы там находилась карта клада. Зачем-то медленно потянулся к рукоятке ножа и выпустил на волю сверкнувшее жало. Я подтянула колени и вжалась в стожок, устало внемля опасности. Алешка бросил на меня решительный взгляд и, не дав времени что-либо предположить, полоснул лезвием по самому центру свое ладошки. Мы вскрикнули оба. Кровавые ручейки побежали вдоль линии жизни. Я подскочила к нему, срываясь на шепот, требовала объяснений. Он вдруг засмеялся:

– Меня это отвлекает.

Я подумала, что он бредит.

– От чего?

– От того, что я не должен…

Он запнулся.

Я встала перед ним на колени, от эмоциональной передозировки не ощущая колких неровностей. Неумелыми, спешащими движениями принялась останавливать кровь платком.

– Зачем. Зачем? – повторяла. – Я не понимаю…

– Не надо, – он попятился, пытаясь вырвать руку из моей.

Я с силой прижала его голову к своему плечу, целовала его, успокаивая. Комкая кровавый платок, колдовала над раной. Раной тела или души? Но разве любовь во все времена не шла дорогой, вымощенной душевными ранами, словно наступала горячими пяточками на ничем не защищенную человеческую душу?

– Зачем ты это сделал? – шептала я, охлаждая дыханием кровавую лунку.

– Просто я понял, что вы хотели расплатиться со мной.

– Расплатиться? За что?

– За будущую разлуку.

– Не говори так. Это не правда.

– Правда. И мне не надо от вас платы.

Мне положено, наверное, быть мудрее его, ведь я старше и опытней, но, вероятно, в нем есть нечто, что и мне не дано понять.

– Послушай меня, дорогой мой мальчишка. В жизни все относительно. Очень мало того, что стоит каких-либо жертв. Жизнь очень разнообразна. Отбирая одно, она дарит другое. Учитывая это, надо относиться к потерям легче. Постарайся понять.

– Знаете, – в его взгляде проскользнула слабая тень разочарования, – как-то я прочитал об одном обычае древнего племени индейцев. Желая навечно породниться, двое надрезали линии жизни на своих ладонях и соединяли их, веря, что смешивают кровь.

Да, он понял мои слова, но понял так, как не понимала их я сама: суть жизни в том и состоит, с какой силой мы её себе внушаем.

Предвижу, читатель осудит поворот моего сюжета, рассмотрев в нем сознательное пафосное возвеличивание момента. Почему в исторических романах о любви жертвенные поступки идеализируются, а в жизни высмеиваются за театральность и пафос? Несомненно, уже не те темные века, когда заменой знаниям служили эмоции. Но, возможно, в старину несчастные влюбленные венчали обреченные отношения высокопарной жертвенностью, украшая подобными поступками свой безрадостный быт. Как украшают голову невесты цветами…

Нет, я не подняла с земли нож, не стерла с его лезвия пепельно-красную грязь. Дорожки на моей ладони не ожили, не покатились темными бусинами, ударяясь о черный кристалл туфлей… как, наверное, должна была закончиться эта сцена. Нет, ничего такого не случилось, логичной развязки не вышло. Возможно, потому, что я просто труслива. А может быть и потому, что наши мотивы больше не созвучны…

Рассвет влился в меня тревогой. Обреченной казалось даже девственная нежность облаков. Птицы вдохновенно пели о будущем, но не о моем. Долго набираясь решимости, я поднялась, наконец, на свой этаж и стала топтаться возле двери, страдая от мучительной трусости. Стараясь не издать ни звука, пошевелила ключом в замке и почувствовала накат паники: дверь оказалась закрытой на второй замок, которым обычно не пользовались. Мне давали понять, что здесь меня не ждут. Мои глаза заполнились слезами. Я плакала от неприязни к себе, от брезгливости к своей паучиховой сущности. Почему-то только сейчас, у этой запертой двери, я поняла, что всего лишь слабая тварь, не сумевшая совладать с дразнящим грехом.

Я прислонилась к косяку и простояла так минут двадцать, пока не услышала за дверью до дрожи знакомые голоса. Запищал резиновый утенок в ванной комнате – муж умывает дочку. Потом где-то в комнате она весело воскликнула:

– Хотю классное!

А вчера утром жеманница просила “золтое”.

Съежившись от утренней прохлады и осознания приближающейся катастрофы в моей жизни, я пошла прочь.

Намокшие от росы туфли растерли ноги до крови. И эта боль как будто знаменовала собой конец короткой иллюзорной сказки и начало долгой мучительной правды, расплаты за страсть, за ненасытность желания развлечений – игрушек, “компенсирующих” безоблачную податливость жизни.

Потом с щемящем сердцем я наблюдала из окна соседнего подъезда, как муж вел за руку дочку в детский сад. Кто-то спугнул меня, и я сделала вид, что поднимаюсь выше. А к следующему окну припадала снова, вглядываясь в удаляющиеся большую и маленькую фигурки. Боясь появиться на суд мужа, я еще более усложняла свое положение, ведя его к неразрешимости.

Прокравшись снова к двери своей квартиры, я во второй раз убедилась, что мой ключ перед замком бессилен.

Мне не удастся даже переодеться. Я вернулась в спрятанную мною за домом машину и включила двигатель, но еще долго дрожала от обреченности. Идти мне было некуда, разве только к подруге, но я совсем не испытывала желания делиться проблемой с ней. Ушла ночь, а вместе с ней страсть и головокружительная неразумность. Пришло трезвое утро, проясняющее ум и очищающее сердце.

Без интереса рассмотрев себя в зеркало заднего вида, я решила, что к Рите мне отправиться все же придется: волосы растрепаны, под глазами темные круги от туши, да и туфли выглядят как колеса у буксующей машины.

В течение пяти минут, что оставались в запасе у спешащей на работу Риты, она успела сначала удивиться моему виду, потом обидеться на мое неприветливое немногословие, отойти от обиды и напоследок приятно похлопотать вокруг меня, удружив приют. Лишь за ней закрылась дверь, я скинула платье прямо на пол и замертво упала на кровать. Мои перепачканные туфли остались стоять косо по отношению друг к другу…

Часы сна были самыми счастливыми в этот день. Проснувшись, я с ужасом вспомнила, что отныне лишена роли матери, жены, любовницы, просто устроенной в жизни женщины.

Кто я теперь? Бродяга?..

Время убегало слишком быстро, требуя от меня спешного сосредоточенного раздумья. Любая проблема оттого и тяжела, что властна над человеком. Ведь как бы не мечтал он в трудный момент об отдыхе и успокоении, тем не менее, вынужденно впрягается в повозку трудностей, чтобы вытянуть ее из бездорожья.

Возможно, есть надежда, и время пока не отвернулось от меня. Но еще немного, и оно начнет отсчитывать шаги в сторону беды. Нужно срочно приниматься за исправление грубой ошибки, поверив в оставшийся шанс. Стрелка часов приближается к половине первого. Мой муж сейчас должен быть дома. Я, по крайней мере, обязана сообщить ему, что жива, и со мной ничего страшного не случилось. Остается только решиться.

Я догадывалась, что его волнение столь же велико, сколь велика ненависть, и не знала, что в это утро оно лишено предела.

Неожиданно в мой мозг ворвалась пугающая мысль. А, что если он вдруг позвонит моим родителям, что, если все расскажет? Уже при одной мысли об этом я чувствую, как сердце сжимается от стыда.

И вот пять роковых цифр, словно являясь ключом к заклятью, вступают в силу. Даже честное самопризнание в том, что мои переживания – ничто в сравнении с его, и самоупрек, что я бесстыдно пекусь лишь о собственной безопасности, не помогли мне унять волнение, когда из необъятной вселенной донесся его голос:

– Ало.

– Виктор, прости…

Но голос тут же растворился в отрывистых гудках. И вновь дрожащие пальцы выводят тему из пяти нот.

– Пожалуйста, не бросай трубку! – почти кричу скороговоркой. – Мне надо сказать… Это важно… Очень прошу, ничего не говори маме. Понимаешь, я должна тебе все объяснить, и я…

До боли родной голос вторгся в мои жалкие оправдания:

– Послушай, не надо ничего объяснять. Ты теперь свободна. Иди куда хочешь, я не стану тебя искать. Родителям твоим, так и быть, ничего не скажу. Но за это пообещай мне, что больше никогда не приблизишься к моей двери. Я сам позабочусь о ребенке. Она – единственное, что у меня осталось. И если когда-нибудь я узнаю, что ты собираешься увести у меня дочь, твои родители услышат о тебе всю грязь, в которую ты сама залезла.

– Ты преувеличиваешь. Нет никакой гря…

– Если зрелая женщина тайком снимает квартиру, где проводит ночи с несовершеннолетним подростком, как иначе это можно назвать?

В ушах у меня зазвенело от шока. Значит, он все узнал! Какой ужас!

– Надеюсь, ты все поняла, что касается дочери. А остальное никто за тебя понять не сможет. И не забывай, что еще одного приступа твоя мать не выдержит.

– Виктор, не надо… – каким противным стал мой голос.

– Еще слово, и я выполню свое обещание.

Колкие гудки напали на меня осами… Он загнал меня в тупик. Нет, я сама загнала себя в тупик.

На этом, можно сказать, история моя подошла к финалу. На бумаге он получится скорым и достаточно легковесным, а в жизни оказался мучительно долгим, с не проходящим вкусом обреченности.

Я пришла в роковую квартиру вовремя. Ключ добросовестно был спрятан на верхнем наличнике. Одеяло и простыня неумело, но бережно сложены вчетверо. На столе – письмо. Оно сейчас лишь клочок бумаги, содержащий мало любопытную информацию не ко времени. Почему-то скомканный, но заново разглаженный.

“Мария Игоревна, простите за все. Я дольше никогда вас не побеспокою, обещаю. Со мной все будет в порядке, не волнуйтесь за меня. Начну готовиться в институт. Наверное, я никогда…” Я остановилась, поняв, что не имею ни сил, ни желания вникать в прилежный Алешкин почерк, и, сложив мятый листочек кое-как, уронила его в сумочку.

Необходимо было подумать о другом. Завтра утром придется освободить квартиру к приезду Ритиных родителей. Где я буду обитать дальше – сущая головоломка. Еще одну ночь можно провести в машине, а потом нужно вернуть ее Виктору: в пятницу у него важная встреча. Я прилегла на диван, аккуратно положила рядом с собой трубку от радиотелефона, как будто она содержала частицу моего мужа, и принялась плакать. Все минуты жизни (если можно так назвать опустошенное мое существование) я проживала минутами жизни своих близких, проигрывая каждую, параллельную моей, в памяти. Я недоумевала, почему раньше не в состоянии была понять, как дороги мне эти люди, как крепко связана я с ними узами сердца. Я должна вернуть недооцененное счастье, бороться за него, стучаться в закрытые двери, вымаливать прощение! Но я слаба по натуре. Слаба и труслива.

Позволив себе перелистать назад несколько жизненных страниц, я на миг окунулась в уют прошлого, и от ярко вспыхнувшей, прежде привычно матовой, картинки поплыла мягкой тянущей слабостью вдоль моего тела ворожея-истома. И невыносимо захотелось вернуться назад в свое недочитанное счастье!

Глава главная

Время тянулось неописуемо медленно, однообразно, не предвещая обновления сюжета. Думаю, я получила бы от вас согласие оставить полный скуки и тоски эпизод и данной мне властью ускорить течение времени.

Назавтра я, проснувшись, умылась и причесалась кое-как, закрыла дверь на два оборота ключа и понесла его Рите.

Поразмыслив дорогой о ближайших планах, решила, что вполне можно убить несколько часов у подруги. Однако у нее не осталась, обнаружив полусонного в небрежно запахнутом халате Ритиного супруга (хотя приглашения последовали). От нее я отправилась на автостоянку, чтобы еще один денек покоротать в машине. Необходимо было чем-то заполнить долгие часы дня, и я провела их в другом городе, сначала в кинотеатре, откуда ушла в середине фильма, затем в безлюдном кафе, купив перед этим пару журналов. О редакции думать совсем не хотелось, тем более что для творческой работы ни физической, ни моральной возможности у меня не было.

Вечером, припарковав машину в наиболее безопасной части сквера, я много курила и много думала. Не случись подобного со мной, возможно, я так и не распознала бы истинной значимости того, что имела, не научилась бы дорожить этой ценностью, не ощутила бы, что была по-настоящему счастлива. В моей памяти постоянно возникали глаза мужа, исполненные боли. Продремав лишь половину ночи, я проснулась от холода и шума. Встревоженными птицами бились о стекло крупные редкие капли. Ветер стенал. В просветах полоскающейся листвы темнела равнодушная монументальность спящего города.

Дрожа от озноба, я долго искала ключи от зажигания. Они забились в чехольную складку. Наконец, стартер вздрогнул, капризно заворчал холодный двигатель. Набравшись решимости, я выскользнула в дождливую ночь и раскрыла багажник, надеясь отыскать что-нибудь из одежды. Мне повезло. На дне я обнаружила куртку мужа и, схватив ее, юркнула в салон. С нетерпеливостью забралась в мягкий кожаный “вигвам”, разулась и поджала под себя ноги. Вдруг притихла, затаила дыхание… В груди больно качнулось сердце, волнуя слезную заводь… Что это? До слабости знакомый запах. Его запах…

Так пахнут безмятежные ночи. Так пахнет оберег от одиночества. Так пахнет то, без чего я не смогу дальше жить. Так пахнет счастье.

Не жалейте меня. Я не стою ни вашей, ни своей жалости. Ах, нет, жалейте, жалейте меня, ведь это единственное, что останется мне!

Предрассветное время я провела без сна, вдыхая слабый аромат потерянных ценностей и разделяя тягостное одиночество ночи. Впрочем, ночь не могла разглядеть моих слез сквозь стекло, влажное от ее собственных… Больше никаких, никаких подруг! С их ничтожными ценностями, с их ничего не стоящими приоритетами! Как я могла окружить себя ненастоящими женщинами, брать с них пример? Где мой ум? Где мое воспитание? Как я могла стать одной из них?

В ранний час, когда дворники еще не начали властвовать над сонным молчанием улиц, я беззвучно подъехала к дому. Тяжело выбравшись из теплого салона, пискнула “сигналкой”, тщательно проверила замки. Напоследок бросила несмелый взгляд на судьбоносные окна. Мне вдруг показалось, что занавеска слабо качнулась, скрывая чье-то присутствие. Еще секунды и еще вглядывалась я с замирающим сердцем в надежде, что движение повторится. Но нет…

Две вещи я желала больше всего в это утро: увидеть людей, которых видела прежде каждый день и ощутить блаженную свежесть душа. О втором, скорее всего, придется пока забыть. А ради первого я оккупировала недавно отстроенный жилой дом напротив детского сада, благо один из подъездов не успел еще “забронироваться” металлической дверью. Покрепче обнявшись с курткой мужа, предалась ожиданию… Время, однако, приближалось к восьми, и параллельно ему росло мое волнение. Тревожные мысли роем закружили в голове. А что если Алиса заболела? Пожалуйста, только не это! И вдруг сердце подпрыгнуло.

Он шел очень быстро, почти бежал.

Опаздывал. Алиса примостилась у него на руках, обняв за шею. На головке забавно торчали несимметрично завязанные банты. Красные к зеленому платью. Я улыбнулась сквозь слезы. Я должна выйти к мужу, отдаться на его справедливый суд. Иначе никак. Нет, не сейчас. Он спешит и, конечно, не станет ничего слушать. Я почувствовала облегчение от внезапно найденного оправдания, но тут же упрекнула себя за ничего не решающую легкость.

Проводив мужа глазами по обратной дороге, я нервно стала теребить сумку в поисках сигарет. Через пару затяжек ощутила жуткую тошноту. Не хватало только заново нажить дурную привычку и проблему долгого избавления от нее. Затушив окурок, я спустилась на улицу. Купила в гастрономе булочку, два глазированных сырка и сок, после чего отправилась в сквер, где долго и медленно завтракала, обманывая время.

Потом, когда сидеть на одном месте мне надоело, я побрела в самый крупный в городе маркет, где слонялась без пользы целый час. Потом заглянула в кафе выпить коктейль. Потом пошел дождь, и я простояла у дверей маркета еще сорок минут, наблюдая, как рождаются лужи. Потом (я намеренно допускаю излишнее количество этого слова, чтобы передать бессмысленное топтание жизни, где движение вперед имеет лишь нарастающее отчаяние), потом… идти уже было некуда, и даже лавочка в сквере намокла. Намучившись одиночеством и наблуждавшись, ближе к вечеру я сдалась. Ничего не придумав с ночлегом, я поплелась-таки к “верной” подруге.

Проснувшись с тяжелым отвращением к жизни, я самой себе призналась, что дальше так продолжаться не может, что еще один день скитаний я не выдержу. Гостиница тоже надолго дело не решит, к тому же деньги заметно тают. Я упала духом от осознания того, что изменить ситуацию не в состоянии. Что я могу? Поехать к маме? Допустим, скажу, что поссорилась с мужем, что Алиску определила в круглосуточную группу на пару дней. Бред. Мама Алискино “сиротство” не допустит, немедленно вышлет отца на ее поиски. К тому же она непременно начнет звонить Виктору, вежливо, но требовательно выяснять его взгляд на нашу ссору.

Еще одна мысль, несмотря на мое подсознательное сопротивление, настойчиво боролась за воплощение. Ведь можно Виктору позвонить, попытаться выпросить прощение. Выполнит ли он тогда свою угрозу? Но я знаю, что является чаще всего результатом ссоры между близкими людьми: ожидание примирения. Разве не я должна сделать первый шаг!

Нет, я не хочу, не смогу, не отважусь! Слишком стыдно. Я подумаю об этом позже, как сказала бы ирландка Скарлетт.

Часы показывали “пять”, но сон, похоже, окончательно меня покинул. Нужно одеться и уйти, пока все спят. Я знаю, как тягостно долгое присутствие в квартире чужого человека. Однако, бесшумно поднявшись с постели, тут же вернулась в прежнее положение, почувствовав внезапное головокружение. Сначала я укорила себя (весьма равнодушно) в недостатке питания. А потом даже взмокла от неожиданной догадки. Дотянувшись до сумочки, извлекла календарик, незаслуженно забытый в последние недели, и убедилась в верности предположения. Во всей этой суматохе я перестала следить за состоянием “природных реликвий”.

Боже мой, пока я, путаясь в сомнениях, ищу путь истинный, целомудренность, как контроль свыше, как триумф вечности над мирским непостоянством, реванширует над моим грехом! Что происходит сейчас в моей душе? Смесь противоречий. И лишь в одном я убеждена: крохотное существо спасет меня от одиночества в том или ином смысле. Отныне я несу ответственность не только за свое никчемное существование (с некоторых пор определение спорно), но и за нечто ценное, восхищающее своей непостижимостью и в то же время беззащитное и всецело зависящее от меня. Пока я предавалась свободе чувств, оно тайно жило во мне, как символ верности чувству истинному.

Жизнь снова вернулась в мое опустошенное тело, даря ощущение полноты и радости бытия.

Тихо оставив дружелюбно предоставленный милой Ритой приют, я ускользнула в прохладу проницательного утра. Словно только что освободившаяся из заключения, жадно вдыхала девственную свежесть, удивляя ранней прогулкой бездомных животных, спешащих унять вчерашний голод. Наконец, дождавшись, когда время сделает шаг в восьмой чертог, прилежно набрала пять заветных цифр.

– Здравствуй, – дрожала от приятного волнения.

В ответ – молчание.

– Как вы?

– С нами все в порядке (пауза). Справляюсь. Не стоит волноваться.

– У меня есть важная новость для тебя.

– Не думаю, что…

– Я беременна.

Опять молчание. Вероятно, означает внезапную радость.

– Не понимаю, мне-то зачем знать.

– Уже целый месяц…

– Что ж, в таком случае поздравляю, – ледяной тон отравляет последнюю надежду.

– Ты не понял. Это твой ребенок.

– То, что ты способна на подлость, я уже понял. Но использовать чужого ребенка в качестве приманки – кощунственно.

– Не смей так говорить! Этот ребенок твой! Никакого чужого быть не могло!

– Оставь меня в покое.

– Это твой ребенок, – повторяла я, глотая слезы, – я беременна от тебя!

И развенчанный убитым шансом голос превращался в шепот и молил:

– Пожалуйста, поверь…

Но его услышать не хотели.

Трехлетний мальчик в голубом комбинезоне споткнулся о порожек песочницы и плюхнулся прямо на домик, с любовью криво сотворенный из песка. Прогнув спинку и растопырив пальцы, Алиса остервенело завопила, и пока воспитательница спешила к месту конфликта, успела обрушить на голову виновного совочек с внушительной кучкой песка. Теперь заревел последний, и “свершившееся правосудие” тут же утешило гневную девочку. Потом она подошла слишком близко и стало опасным открытое наблюдение за ней. Отпрянув, я слилась с кустами. И вдруг услышала совсем рядом тихое:

– Мама…

Вздрогнула и затаилась. Нет, она не могла меня увидеть. Маленькие ручки, обнимавшие прочные прутья ограды, чуть помедлив, сорвались и исчезли. А сердце мое завыло от боли, пораженное червоточиной тоски.

Спрятавшись под козырьком подъезда от мелкого дождя, я достала из сумочки недочитанное Алешкино письмо, о котором вспомнила только сейчас, и развернула его:

“Мария Игоревна, простите за все. Я больше никогда вас не побеспокою, обещаю. Со мной все будет в порядке, не волнуйтесь за меня. Начну готовиться в институт. Наверное, я никогда не перестану думать о вас. А когда повзрослею, то буду мечтать о том, чтобы вы нашли меня и соблазнили.”

Вот почему письмо было скомканным. Автор, вероятно, решил переписать его, напугавшись слишком откровенного полета мыслей. Но в конечном счете все же оставил в первозданном виде, отважась… Впрочем, о причине такого доверия я могла только гадать.

Я увидела сверстников моих, которые волнуются, глядя на нас, и потом затихают. И даже те, кто не принял меня в свою стаю, кто отверг, обрекая на нестерпимое одиночество, расступаются перед нами, окатывая удивленными жадными взглядами…

Ангел-демон сжимает меня осторожно, но настойчиво, заставляя дрожать, наполняться страстью и вулканической нежностью. Я безошибочно определяю, как слаба, изящна и тонка рядом с ним. Восемь синхронных шагов, восемь мгновений чувства.

Божественный танцор сдается первым и дарит пылающим щекам волнующее прикосновение. Я с блаженством отвечаю тем же…

Мы безобидно ласкаемся, точно котята, мы разжигаем опасное пламя чувств!..

Чувства…

Не они ли есть главный критерий оценки происходящего в нашей жизни? Не их ли мы ищем под псевдонимом счастья, требуя снова и снова от природы подтверждения уникального человеческого дара? Не они ли способны превратить хаос жизни в мозаичную гармонию?

Не они ли и есть жизнь?

Как удивительно иногда переплетаются неидентичные чувства, образуя причудливой формы новое русло жизни! Как часто меняем мы ее направление не по совету разума, а под действием кипящих чувств! Невидимые, неосязаемые, они словно блокируют дисциплину сознания, настойчиво огибая углы разумных построек, колебля их долголетнюю крепость. Но при этом мы не теряем свободы духа, а приобретаем, возможно, в больше степени, в большем пространстве. Одно из ее проявлений – обратная связь идеального начала с материальным: возможность развязать или не развязывать образующиеся на жизненном пути “узелки”. И если бы я не развязала такой “узелок” на своем пути, то не было бы ни этой истории, ни пережитых чувств, то ли ангельских, то ли порочных.

И пусть простит меня мой читатель, что целью моей не было построение книги на изощренной череде событий.

Я желала посвятить его всего лишь одному всплеску неизведанного моря человеческих чувств!

А тебе спасибо, пятнадцатилетний мальчишка! За восполненные счастьем минуты прошлого, за богему чувств, которым душно от покоя, за открытие истинных ценностей в плеяде этих чувств! Что ж, оставайся там, в моей обогащенной твоим теплом юности, а меня в настоящем ждет большее счастье, чем то, о котором когда-то я знала.

***

Я брела в сумерках по расшитому водяными узорами асфальту, словно мерной чередой шагов выстукивая противоядие для изнывающего сердца. Я слышала только его боль и ничего другого слышать не хотела. И потому колеса, замедлившие бег за моей спиной, не донесли до меня своего шаманства. Просто сердце толкнуло сильнее, побудив меня оглянуться. Я увидела маленькое и великое существо, всецело заключающее в себе смысл бытия, и услышала прощающий голос родного человека:

– Беги, дочка, к маме своей!

____________________

В оформлении обложки использована фотография с

https://pixabay.com/ по лицензии ССо.