Ксения Агибалова
Палингения

Теодор бегал из стороны в сторону. Близилось утро, а эксперимент не был завершен.

Он споткнулся и чуть не врезался в стеклянный шкаф с пробирками.

– Давай живее! – крикнул Парис, старый ученый.

Теодор распахнул дверцу, пробежался пальцами по большим и маленьким сосудам, достал две стеклянные колбы. Он смахнул пыль с этикеток, на них проявились корявые надписи: "Palingenia longicauda" и "Homo sapiens, f".

– Давай. Бабочку!

Перед машиной Теодор замешкался.

«Снова ничего не получится – сбегу. На противоположный берег. Сил нет. Там лучше. Там вино вкуснее, там теплее, чище. И платят больше… и люди умнее…»

– Ну же!

Теодор загрузил колбочки в изобилующую механизмами и вентилями конструкцию. Добавил порошки и маслянистые жидкости, а затем потянул рычаг, приводя шестеренки в движение. Машина затряслась, точно железный конь, и извергнула огромное паровое облако: начала расщеплять и соединять ДНК.

Можно было перевести дух. Оба расслабились и разошлись по углам.

Теодор прождал около четырех часов. Подходил, набирал коды на механических клавишах и поглядывал на уныло плывущую медную стрелку.

Когда он уже начал клевать носом, зал вдруг озарил яркий свет, и тишину пронзили оглушительные хлопки.

Парис забросил чертежи и приблизился к машине. Он сложил руки на груди, кивнул, и Теодор толкнул крышку. Со скрипом та отъехала в сторону.

На кожаных подушках лежала… девушка. Она будто давно там спала. От ее кожи исходило кристальное свечение, а ноги и руки были совсем тонкие, полупрозрачные. Как бы не рассыпалась она от малейшего дуновения ветра!

Ее веки дернулись, и она открыла глаза.

У Теодора перехватило дыхание.

– Живая, – одними губами промолвил он.

Парис насупился и стал походить на высохшую курагу. После продолжительного молчания он выдал:

– Н-да… Великолепно! Совершенно великолепно! – и, бормоча под нос, удалился из экспериментального зала.

А Теодор так и стоял. Боясь шелохнуться, боясь вновь сделать глубокий вдох.

Но мотнул головой и начал летать по лаборатории, подбирать бумаги, делать заметки. Столько всего нужно изучить, столько внести нового, улучшить, сделать в миллион раз лучше!.. В голову лезли идеи: от замены механического протезирования органическим до использования людей-насекомых в качестве прислуги или рабочих. Сердце скакало, мысли путались, сбивались, рождались все новые и новые…

Сзади громыхнуло.

Послышался тихий стон.

Печатные отчеты выпали из рук Теодора и разлетелись по кафелю. Он медленно обернулся. Девушка… ведь все-таки это была самая настоящая девушка, сидела на полу рядом с машиной и держалась за покрасневшее колено. Она поймала взгляд Теодора, наклонила голову, и мягкие локоны поскользили по ее обнаженным плечам.

Сердце Теодора еще раз гулко екнуло, и он почувствовал, как щеки его начинают гореть. Он отвел взгляд в сторону, медленно приблизился к девушке и укрыл ее лабораторным халатом, чтобы скрыть наготу.

…Да, он прекрасно знал, что следует дождаться профессора. Что он – всего лишь ученик, и первым делом нужно позвать учителя. Что нужно провести действия, согласно заданному протоколу, все проверить и во всем убедиться… Но смотрел в большие глаза цвета морской волны, и что-то внутри болезненно сжималось: нечто далекое, по-детски знакомое отзывалось в нем. Может, он вспомнил себя – когда-то таким же маленьким и растерянным. А может что-то иное, давно забытое, но пульсирующее в подкорках сознания.

Теодор осторожно взял девушку за руку, потянул вверх, и она встала на неокрепшие ноги.

Заглянул Парис. Теодор дернулся, отпрянул, девушка зашаталась.

– Проверяешь моторику? Правильно… Позвонил! Сообщество приедет на рассвете. Проведем эксперименты уже с ними: проверим реакции… – он поперхнулся, – женской особи. Способности к регенерации… Подготовь экспериментальную комнату!

И вновь скрылся.

Если бы Парис посмотрел в эти глаза! Смог бы так сухо говорить, называть ее «особью»?

Теодор снова взял девушку за руку, на этот раз решительнее.

– Я дам тебе имя… – он почесал затылок. – Аврора! Как утренняя заря.

«А может, еще и… жизнь?»

Ведь терять нечего – он ничего не успел приобрести. Ни собственности, ни имени, ни статуса. А там, на противоположном берегу… Там вино вкуснее, там теплее, чище…

Чуть начало светать, он поспешил скрыться из лаборатории вместе с Авророй. Охраны на посту не было – ведь эту роль поручили в ту ночь Теодору.

По лестнице поднимались тихо. Ноги Авроры заплетались, он буквально тащил ее вверх и непрестанно оглядывался. Распахнулись тяжелые металлические двери, свежий воздух обдул их лица.

На улице, обычно дышащей паром и горючим, было тепло и ясно.

Голые ступни Авроры коснулись травы, и она вздрогнула. Ее ладонь выскользнула из руки Теодора, и она сделала несколько шагов сама. По ее ногам струились капли росы, трава касалась румяных пяток, и уголки ее губ потянулись вверх. Она улыбнулась.

– Теодор! – послышался голос Париса. – Теодор!..

Глаза Авроры округлились, улыбка сползла с лица, она вдруг поскользнулась на влажной траве и упала. Теодор похолодел. Не крики Париса пугали его. Он беспокоился, что Аврора может рассыпаться, сломаться, подобно крыльям бабочки. Но она лишь тихо всхлипнула. Он подхватил ее на руки, крепко сжал теплое тело.

Крики Париса становились все ближе.

– Стой! Вижу тебя! Вижу! Неуч ты! Неуч бездарный! Стой!

Но Парис кричал зря. Аврора оказалась совсем легкой, и Теодор бежал так быстро, что профессор не успел даже подняться по лестнице.

Оставаться поблизости было нельзя: найдут. Не могли его отпустить со столь бесценным экземпляром науки. Язык не поворачивался называть Аврору «экземпляром», а тем более ставить над ней опыты! Тепло ее живой, человеческой крови грело руки, и он чувствовал, как взволнованно бьется ее сердце, как трепещет оно перед огромным, незнакомым миром. Как Аврора всем телом жмется к Теодору, но с любопытством выглядывает из-за его плеча. И Теодор бежал все быстрее и дальше.

Они переберутся на другой берег – и затеряются там… Они убегут из города и зайдут в тень зеленого леса. Он покажет ей то, чего она еще не видела – густые кроны деревьев и льющийся сквозь них солнечный свет, прозрачную воду лесного ручья и поваленное бревно, поросшее изумрудным влажным мхом. Они сядут на него и забудут пыль и духоту старого города, и просидят так весь вечер, пока не взойдет луна и их не окружит стая сияющих светлячков. А на следующий день он покажет ей горы, выступающие из земли горбатыми спинами великанов, а затем – широкую реку, мать лесного ручья… Покажет все то, что ценно в глазах человека. Как только они переберутся на другой берег.

Теодор выбежал на деревянную пристань у Василькового озера и опустил Аврору на помост. Доски заскрипели под ногами. Поблизости слышалось гуканье еще сонного ребенка и шелест кринолиновых юбок. Дама опустила солнечный зонтик, ее глаза скользнули по фигуре Авроры в одном только белом халате. Женщина поджала губы, подхватила ребенка за пухлую руку и посеменила прочь, иногда оборачиваясь и подгоняя малыша.

«Сообщит ли кому-то? Может, смотрителю пляжа… Рисковать нельзя».

Аврора потянулась тонкой кистью к лазоревой воде, но Теодор перехватил ее, потянул дальше. Она послушно шла, но глаза ее смотрели туда, на синюю воду, на верхушки деревьев у противоположного берега.

– Завтра. Завтра мы посмотрим.

Они двинулись по песку. Колючие песчинки засыпались в дырявые ботинки Теодора, и он поспешно скинул их.

А ведь и сам он, за учебой и работой, в темной лаборатории, в подземных экспериментальных комнатах не замечал, не видел. Ни другого берега и его знаменитых гор, ни пустынных степей на собственном берегу (уже не настолько, конечно, прекрасном), ни даже обычного, утреннего неба.

Они мчались по береговому проспекту. Мимо магазинов и витрин, босые и взъерошенные – парень в рабочей одежде и девушка в халате. Не удавалось скрыться от подозрительных прищуров. Многоголосый шепот гнался за ними.

Они втиснулись в узкую рыночную улицу. Шепот тут могли перебить разговоры торговцев, тут была возможность слиться с толпой.

«Добыть бы плащ для Авроры, укрыть от чужих глаз…»

А она повела носом, и Теодор заметил, как ее взгляд задержался на прилавке с фруктами. У него незамедлительно заурчал живот, и он обменял золотые монетки на ягоды. Толпа на рынке волновалась, люди расступались, расходились, и улица пустела. Теодор выглянул в переулок из-за груженой тележки.

– Говорил я Вам – дурень! А Вы мне: гениальный, гениальный дурень! Гениальный бы совершил побег? Крах, крах современной науке!

Парис говорил брюзжащим шепотом, и получалось у него это отнюдь не тихо.

– А если бы он вирус за пределы стен лаборатории вынес? М?

– Вернется, как начнутся первые проблемы, – отвечал второй ученый, имени которого Теодор не знал, но регулярно видел того на кафедре.

– Вернется? Да пусть только попробует! Нет ему места в ученом мире! Где такое видели – сбежать с пер-вым-же ре-зульта-том своего тру-да? – он тряс в воздухе руками. – Даже не своего – нашего!

Парис точно взял иголку и колол ее Теодору прямо в открытое сердце в рамках своих экспериментов, и пытался вызвать «реакцию».

Мешкать было нельзя – шушуканье становилось громче, люди мигом выдали бы их.

Теодор подхватил Аврору одной рукой, второй сжал стакан с ягодами и устремился дальше.

Они сели на землю между рядами высоких колосьев, которые укрыли их от окружающего мира. Теодор перевел дух.

Они пробовали ягоды и смотрели на пролетающие мимо дирижабли. Аврора измазала руки и лицо в красном соке, но ее глаза светились искрами удовольствия. Она не говорила, не издавала ни звука, но требовалось ли это?

Закончив трапезу, они пробрались к краю поля, легли на животы, колосья пшеницы все еще закрывали их от глаз города. Они смотрели, как отправляются старые паровые поезда, которые продолжали ходить лишь для услады человеческого взора, нежели для настоящей нужды.

В то мгновение рельсовые пути казались Теодору бесконечными.

– Когда едешь в поезде, мир проносится мимо тебя с огромной скоростью. Мелькают картинки: утром видишь поле, днем едешь мимо моря, а к вечеру можешь приехать в совершенно неизвестный город. Ты выходишь на улицу, и воздух там отличается. И вообще все. Мир – он везде разный. Ты узнаешь.

«И я узнаю».

– Аврора…

Она посмотрела на него, отозвалась на имя. Теодор улыбнулся.

– Пойдем.

И она насупилась, будто поняла, что им снова нужно бежать. Она вытянула руку к стае бабочек, постепенно поднимавшихся так высоко, что слепящее солнце не позволяло более их разглядеть (могла ли узнать она в них что-то родное?). Оглянулась на прогудевший поезд, на трепещущиеся золотые колосья.

– Ты еще увидишь. Еще узнаешь… Пойдем!

И Теодор привел ее в свой дом. Весь этот дом выглядел как один рабочий кабинет: в углах его были свалены шурупы и гайки, большие и маленькие шестерни, чертежи и разобранные заводные игрушки, из стен в совершенно неожиданных местах торчали пружины. В другой момент он скрыл бы это безобразие, может, прибрался. Но не в тот. Тогда было важно только одно – перебраться на другой берег. А потом… расслабиться и наслаждаться.

Теодор усадил Аврору за стол, налил ей травянистый чай.

Она пила и смотрела в окно, на дрожащие от легкого ветра листочки осины, на небо.

– Ты еще увидишь. Увидишь, – беспрестанно повторял он. – Только не сейчас. Не сегодня. Как только ночь – так поплывем.

Он взял тряпичный рюкзак, спешно начал собирать вещи. То положил гаечный ключ, то скинул кучу болтиков и деталей, потом вытряс все на пол. Он бегал из стороны в сторону по своему обиталищу, как ночью бегал по лаборатории. Несколько раз возвращался в комнату, где Аврора все сидела, все смотрела…

Он ставил под сомнение ее реальность. Ее глаза казались слишком большими и слишком лазоревыми, чтобы быть настоящими. Но он касался ее волос, она улыбалась, и Теодор убеждался в действительности происходящего.

Когда начало смеркаться, они вышли на улицу. В последний раз он обернулся на загорающиеся огоньки города, который скучковался плотным механическим муравейником. Как-то отдаленно слышалось стрекотание цикад, тиканье городских часов, шипение и свист пара от пригородных фабрик. Будто в другом, ненастоящем мире.

И когда уже наступила ночь, они дошли до причала. Было тихо, и даже вода не шумела. За день они истоптали ноги до багровой красноты и глубоких ссадин. Теодор посадил Аврору на край деревянного трапа, в ледяное озеро она опустила ступни.

Теодор не нашел заранее лодку, не позаботился о том, как они переберутся на тот берег, не подумал, что будет дальше… Они были тут, другой берег уже было видно, а значит дело оставалось за малым.

Он скинул тяжелый рюкзак, чтобы размять плечи. Он не спал вторую ночь.

Он приобнял Аврору и прикрыл глаза. От нее пахло клевером и чистотой. Теплый аромат окружил Теодора, и он утоп в нем, мысли потеряли ясность. Ему почти начали сниться сны, напомнившие детские ощущения, когда спокойствие могут дарить приглушенный свет керосинового торшера и пыль зачитанных до дыр книг.

Он, кажется, так и заснул, облокотившись на перила помоста и обняв Аврору, не заметив, как заря осветила утро нового дня. Но почувствовал неожиданную легкость в руках и щекотание на пальцах.

Теодор открыл глаза и не увидел рядом никого. Только на руке сидела белая бабочка.

– Палингения… однодневка… – прошептал он.

Бабочка взмахнула крыльями и растворилась в пурпурном тумане.