# Похороните меня, наконец

Николай Агапов

– Хочешь, расскажу тебе сказку как дед на… а впрочем нет, не эту. Другую. Страшную, мерзкую и отвратительную. А? Рискнёшь? Ты точно готов? Только учти, раз нырнув, ты уже не вернешься прежним… человеком.Содержит нецензурную брань.

Взглянув в зеленые глаза напротив, он понял, что его внешность еще недостаточно идеальна. Усилием воли на его правой щеке взбух то ли чирей, то ли вулкан и с очаровательным лопающимся звуком изверг наружу отвратительно черно-зеленую жижу.

– Вот, так-то будет хорошо, – любовно оглядывая свою обретенную красивую симметричность, произнес Гадоврат Смрадный.

В глазах подвешенного мужчины он явственно увидел чудесную смесь отвращения и ужаса.

– Что не нравится? – спросил Гадя. Затем он специально соскреб двумя пальцами мерзкую субстанцию со своего гниющего лица. Посмотрел на этот шедевр влюбленными глазами и, ловко пощекотав умелыми пальчиками в разных местах у подвешенного мужчины, улучил момент, когда тот открыл рот, и запустил туда свои измазанные пальцы. С самодовольной ухмылочкой он наблюдал, как исказилось лицо подвешенного, а затем тот извергнул содержимое своего желудка на пол.

– Чудно-чудно, – сказал Гадя трепетно потягивая ноздрями запах свежайшей блевотины. Внутри его что-то откликнулось, и он почувствовал голод.

– Пошел ты на х…й, гребаный урод, чтоб ты сдох… – обливаясь слюнями, изрек подвешенный мужчина и попытался плюнуть в лицо Гади.

– Мм-м, хорошая идея, это будет моим аперитивчиком, – Гадя почти пропел свои последние слова.

Он подошел к мужчине вплотную и начал буквально обнюхивать его.

– Мм-м, а деточка созрела, созрела-а-а-а– – удовлетворенно пропел Гадя, – ну давай поглядим, что у нас там под оберточкой-то.

Он ловким движением своего острого как лезвие когтя взрезал одежду мужчины. Легкими лоскутами, словно хлопьями разноцветных листьев, она упала на пол. Гадя как завороженный смотрел на этот чудный листопад. Из его груди исторгся вздох восхищения. Он еще секунду смотрел на эту кучу одежды, а потом щелкнул пальцами и крикнул: «Быстро уберите эту кучу тряпья!»

Из тени появился ковыляющий зомби с пустыми глазами и послушно убрал разноцветные тряпки.

– Как же они жалки, – сказал брезгливо Гадя, глядя в след удалявшемуся зомби.

– Неужели ты бы хотел стать таким как эти? – вопросил Гадя у обнаженного мужчины.

– Я бы хотел, чтобы ты засунул свою чертову башку в свою сраную жопу и задохнулся, мерзкий говнюк.

– Слушаю и повинуюсь, – неожиданно для мужчины сказал зеленовато-серый гниющий зомби.

С серьезным лицом, насколько это вообще было возможно, он согнулся, вытянул насколько мог шею и разверз свой анус, испещренный сотней маленьких и острых зубов, которые устрашающе сверкали и вселяли ужас в висящего мужчину. Через мгновение голова Гади скрылась в его заднем проходе. Еще через мгновение раздались чавкающие звуки, Гадя повалился на пол и стал истошно кричать. А через некоторое время без движения замер на полу. Мужчина выпучил глаза и вдруг засмеялся. Он продолжал смеяться, смех перекатывался по помещению словно по внутренностям бочки. И вдруг он понял, что слышит не только свой смех. Перестав смеяться, он удостоверился в этом, и ощущение непередаваемой жути охватило его и выжало душу сквозь чудовищные пальцы. Смех продолжался. Мужчина ошарашенно уставился на тело, которое внезапно "ожило" и подрагивалось в припадке эпилептического смеха.

С чмоком Гадя вытянул голову из ануса, его губы растянулись в черно-зеленой улыбке, прерываемой взрывами хохота.

– Ну как тебе понравилось шоу, малыш? – он вопросительно заглянул в глаза мужчины.

– Пошел ты на х…й, извращенец еб…ный, – мужчина мерно покачивался в такт своим словам.

– Ой, да, я совершенно забыл. Ну да приступим, – он вытянул свой коготь-бритву и поводил в воздухе перед самыми глазами мужчины, потом едва касаясь его кожи, провел когтем вниз по телу, оставляя кровавую полосу, сочившуюся кровью.

– Так-так, что у нас тут? – Гадя остановил коготь у основания пениса, – ну знаешь ли, брат, размерчик-то не очень. Гадя сочувственно поглядел в глаза мужчине, но тут же оживился: Но чем меньше, тем вкус насыщенней.

Со сладкой тягучей истомой Гадя заметил, как расширились от страха зрачки у горемычной болтающейся в воздухе жертвы.

– А то знаешь, бывало принесут мне мужика, у него болтается причиндал, по коленям стучит, – вещая мужчине, Гадя играл с его волосиками, срезая их непринужденными движениями, – а возьмешь в рот – преснятина, ешь и давишься, а у другого бывает наоборот, торчит пипка – маленькая-маленькая, а раскусишь – и такое наслаждение…

– Ну да что я тебе рассказываю, – махнул на него рукой Гадя, – ты меня не поймешь… вот в этом ваша ошибка, люди, вы нас не понимаете… а поняли бы, так и глядишь не сопротивлялись бы больше… сами бы шли к нам… на стол… ну да ладно, я снова отвлекся. Приступим же.

И Гадя ловким движением взрезал пенис мужчины от основания до самой головки. Он раскрылся словно вареная сосиска, чем вызвал непередаваемый восторг у Гади.

– Вот это да, посмотри, как раскрылся, – торжественно говорил Гадя, вглядываясь в обильно сочащиеся кровью гениталии. Внезапно его что-то отвлекло.

– Эй-эй-эй, не ту ноту взял… – сказал Гадя, обращаясь к несчастному мужчине, истекающему кровью, – давай, подпевай мне. Мне нужна музыка. Па-Ба-Рам-Пам–Пум-Пу-Дум. Ну что ты все – а-а-а-а, да, а-а-а-а?

Он взял за его головку двумя пальцами и стал дергать в такт своей мелодии.

– Су-уу-у-у-ука-а-а-а-а-а-а, – завыл мужчина, отчаянно трепыхаясь на подвесах.

– Ой, – вырвалось у Гади, когда он, слишком сильно дернув, остался с окровавленной головкой в пальцах, – ну вот, дирижерская палочка сломалась.

И тут же, не отчаиваясь: «Ну и ладно!» – забросил головку себе в рот и, поперекатывав во рту, отмечая различные вкусовые нотки, раскусил.

– Мм-м, вот оно истинное наслаждение, жаль, что ты не можешь этого почувствовать. Все мои вкусовые рецепторы, они искрятся, поют, как моя душа. – Гадя отошел от воющего мужчины и сделал пируэт, – так-так, у тебя уже лучше получается, не идеально конечно, но сойдет за приятный аккомпанемент к моей трапезе.

Гадя впился глазами в висящий и манящий своей сочностью остаток причиндалов мужчины. Не в силах устоять, он засосал "сосиску" и у самого основания щелкнул зубами. Это вызвало взрыв нового воя, пропитанного болью, со стороны многострадального мужчины.

–Мувыка, мувыка для моих уфей, – сквозь смачные почавкивания проговорил Гадя, – не оторваться, ты такой вкусный.

И Гадя ловким движением срезал яички. Салютнув мужчине:

– За ваше здоровье! – он высосал содержимое мешочка и выбросил остатки на пол.

– Ну вот с аперитивом и покончено, спасибо за доставленное удовольствие, но у меня на подходе основное блюдо, – Гадя вожделенно взглянул на аппетитно топорщащийся живот вопящего мужчины.

– Не покидай меня, мой милый, – сказал Гадя, увидев, что мужчина пытается потерять сознание, он дохнул на него своим смрадным дыханием, которое отрезвляло почище нашатыря, и мужчина завыл в новом приступе агонизирующей боли.

– Так, так, мой милый. Я с тобой. Дюже понравился мне твой голос, кричи, кричи громче, родной.

И ловко орудуя своим когтем, Гадя зарылся в животе умирающего мужчины, поминутно доставая изнутри разные вкусняшки, и с восхитительным аппетитом и настроением поглощая лакомства.

Вылезши наконец из тела, весь испачканный кровью и обмотанный скользкими кишками, Гадя, расправившийся с угощением, и довольный плюхнулся в кресло, услужливо подставленное ему безмозглым зомби. Гадя высокомерно махнул рукой, мол убирай этот мусор с глаз долой.

– Нет стой, – остановил он официанта, снимавшего с подвеса обглоданное тело мученика.

– Знаешь, что? – он посмотрел мечтательным взглядом на официанта, – щас бы пи…дятинки, да посвежее, а?

Официант молча смотрел тупым взглядом. Гадя взъерепенился:

– Ну что стоишь, пидорас горбатый? Тащи бабу мне сейчас же, тупая скотина.

В глазах официанта что-то промелькнуло, и он поковылял исполнять повеление гостя.

Через некоторое время зомби вернулся, таща за собой на подвесе обнаженную женщину. Она то ли спала, то ли потеряла сознание.

– О, чудно, чудно, – возбудился от одного вида лакомства Гадя, он обежал женщину со всех сторон, придирчиво рассматривая, нюхая и пробуя языком, от чего женщина подергивалась в своем сне.

– Моя спящая красавица, какая прелесть, то, что мне и нужно, – он потер руки в нетерпеливом предвкушении.

И Гадя запел неплохим, как он считал, тенором: «Проснись и пой, проснись, и пой. Попробуй в жизни хоть раз». Он скосил глаза на курчавую прелесть, проглядывавшую из-под живота женщины, лакомо облизнулся и продолжил петь. Глаза женщины стали потихоньку трепетать, она постепенно просыпалась. Это и было нужно Гаде. Как только показался еще не сфокусировавшийся зрачок сквозь полураскрытое веко, Гадя перестал петь и, разинув отвратительную пасть, сочащуюся черной слюной и испещренную зубами различного размера, зарычал устрашающе, пододвинувшись почти вплотную к лицу женщины. Женщина истошно закричала в непередаваемом ужасе, и тут же Гадя услышал, как на пол закапало, а потом раздался смачный шлепок. Гадя превзошел сам себя и, удовлетворенно улыбаясь, отошел от отчаянно орущей женщины.

– Фу-фу, как некрасиво, – делано сообщил он ей, указывая на месиво, растекавшееся под женщиной, – ведь вы же леди, дама, вы ведь дама, леди… – и залился самодовольным смехом.

Запах экскрементов приятно щекотал его ноздри, добавляя пикантности его ощущениям.

– Ну да ладно, – сказал он вдруг серьезно, – я не для того тут нахожусь, чтобы унижать тебя. А для того… И его алчный взгляд скользнул к лобку, из-под которого боязливо выглядывала пушистая киска. В какой-то момент переставшая голосить женщина, снова заверещала.

Она стиснула ноги в отчаянной попытке защититься от монстра.

Гадя улыбнулся и замурлыкал себе под нос: «Ты ж меня, ты ж меня пидманула, ты ж меня, ты ж меня пидвила, ты ж мене, ты ж мене молодому не дала, не дала».

Он вытянул свою сочащуюся гноем руку. Женщина истошно завопила и с ужасом глянула куда-то вниз. Гадя проследил ее взгляд и плотоядно улыбнулся:

– А это, – он указал на торчащий словно ракета на старте, кривой как лещина зимой пенис, с конца которого сочилась красная пузырчатая жижа. Он наклонил ее лицом поближе, чтобы она рассмотрела каждую мерзопакостную детальку и, взяв член у основания, поводил им перед носом женщины словно гипнотизер, – у-у-у-у, ты боишься меня? Смотри, какой я страшный.

Он еще сильнее потряс пенисом, так что во все стороны полетела слизь. Женщина завизжала еще сильнее. Гадя ощерился, а потом заржал. Когда же подуспокоился, заговорщически объявил, прошептав на самое ухо:

– Не волнуйся, я с тобой сношаться не собираюсь, – отодвинувшись от нее – это, это так сказать аппетит возбудился, у природы свои причуды, знаете ли, мадам.

Он щелкнул пальцем по головке своего члена и, подпрыгнув, передернулся весь, как бы взбадриваясь: «Ух! Хорошо-о-о продирает!»

– Ну-с, не откладывая в долгий ящик… – начал он и закинул ее ноги себе на плечи. Он еще раз втянул в себя сочащиеся со всех сторон ароматы, наполнявшие помещение, и, подгоняемый своим необузданным аппетитом, погрузился в нежную мякоть женщины, с отвратительным чавканьем и хлюпаньем начал вгрызаться все глубже и глубже под агонизирующие вопли несчастной женщины.

Она висела полуживая, истекающая кровью, не в силах больше стонать. Гадя, понадкусывав самое сладенькое, удовлетворил свой аппетит. Ну и конечно чувство прекрасного, сыграв марш на ее маточных трубах, как смог с брызгами, фонтанами крови и фырканьем. По крайней мере на время он был удовлетворен.

– А что это здесь у нас? – плотоядно осматривая женщину, он вдруг остановился на ее судорожно сжатых пальцах, – мм-м, дамские пальчики. А я-то думал, чего мне не хватает для полного счастья?

И он ловким быстрым движением отломил ее палец, от чего женщина только слабо дернулась и застонала, и подставил тот на секунду под ручей крови, текущий у нее снизу. Затем с видом знатока-сомелье, закинув палец себе в рот, сочно захрустел.

– Божественная закусочка…

Он закидывал ее пальчики, и они разрывались во рту сочным хрустом соленого попкорна.

– Жалко, что их всего лишь двадцать, – грустно подумал он, обламывая последний, – мне кажется я мог бы хрустеть бесконечно, это какое-то зло! Невозможно остановиться… мда…это зло может только закончиться…

Гадя поразмышлял на счет того, чтобы высосать ее мозг через дырочку в черепе, но что-то ему не захотелось возиться… поэтому он понадкусывал оставшиеся деликатесные части тела, делая легкие вкусовые акценты за счет резких рвущих движений, чем окончательно отправил женщину к праотцам.

Удовлетворившись женщиной, он довольно плюхнулся в кресло, услужливо подставленное ему безмозглым зомби.

– Вот это я называю поесть киску, да остолоп? – и он дал смачную подзатыльщину тупому зомбаку, обслуживающему его.

Зомбак-официант было бросился, ковыляя естественно, убирать останки людей, но Гадя его остановил:

– Не, не надо, я еще… подожду… аппетит приходит во время еды, ну ты же знаешь, и он презрительно рассмеялся в глаза бестолковому зомбирушке, который, тупо поморгав глазюками, похромал прочь.

Гадя сидел и весь отдавался во власть блаженных ощущений, так сладостно накатывавших сразу после отменной трапезы. Он чувствовал, как его веки тяжелеют и, размышляя, а не соснуть ли ему часок-другой, уже забылся в очаровательно-отвратительном сне, который могут позволить себе только зомби.

Проснувшись, Гадя почувствовал необычайную легкость в желудке, которую решил немедленно восполнить. Тушки людей, лежащие на полу, хоть и выглядели привлекательно, но уже остыли и не возбуждали аппетит так как раньше. Поэтому Гадя щелкнул пальцами, и в мгновение ока, естественно тупого сонно-медленного буркала официанта, оный появился.

– Мне б десертику нае…нуть, уважаемый, – и Гадя добродушно, прямо как всякий отдохнувший человек, посмеялся над официантом, – принесите мне дитя, свеженькое-свеженькое, еще не оперившееся, в самом соку.

Рот Гади наполнился вожделенной слюной.

– Что же ты стоишь как пень, черт ты лысый!

– Нгдээ, – промычало тупогубое существо.

– Как закончились? – недоуменно вопросил Гадя, поперхнувшись обильными слюнями. – Что на всей планете?

– Ыы, нгэээ – продолжало мычать дурное создание.

– Ну вот, а еще говорили, что это самая лучшая забегаловка в галактике, мол тут самые сочные киски и самые юные мозги. Позор! Тоска! О жалкий жребий мой! Прочь, прочь с Земли! – в негодовании Гадя, брызжа слюной во се стороны, встал с уютного кресла, – сюда я больше не ездок!

Гадя наотмашь отвесил смачную оплеуху тормознутой скотине, так, что у того несколько зубов выскочило и со звоном покатились по полу.

– Бегу, не оглянусь, пойду искать по свету… Корабль! Челнок мне!

Гадя уже было пошел к выходу из помещения, как вдруг ощутил на ногах какую-то тяжесть.

– Что за х…йня? – пролепетал он, оглядывая ноги.

– Не так быстро дружочек! – держа его за ногу, произнес голос. Гадя смотрел и недоуменно хлопал полусгнившими веками. За одну ногу его держала рука мужчины, за другую женщины. И что самое поразительное: те раны, увечья и прочие последствия употребления пищи зомби, стягивались, уменьшались, зарубцовывались прямо на глазах. Мужчина, дико и плотоядно улыбался, пристально глядя на него. Сложенная пополам женщина поднялась. Гадя с ужасом заметил, что она уже восстановила все свои прелести. Он смотрел на ее киску, а та уже не со страхом и трепетом, а с вызовом нагло взирала на него. Гадя попытался высвободить ноги, но мужчина с женщиной вцепились в него мертвой хваткой. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок и съеб…лся в неизвестном направлении, прихватив с собой всю его самоуверенность. Гадя вдруг решился, сделал страшное лицо, обнажил все зубы и издал невыразимо устрашающий рык. Но на парочку это не произвело никакого впечатления, они сами сотворили из своих человеческих лиц что-то невыразимо страшное и заревели нечеловеческими голосами. Гадя почувствовал, как по ногам потекло что-то теплое и отвратительно пахнущее, и это теплое смешалось с адским смехом, издаваемым двумя людскими глотками. Гадя рванулся, что было мочи, но упал, прикованный железной хваткой к месту. Он оскалил зубы и вцепился в одну руку, разрывая плоть на мелкие кусочки. С кусками плоти во рту и кровью, текущей по гнойному подбородку, он взглянул на мужчину. Тот, оскалившись, лишь клацнул зубами. Гадя хотел снова впиться зубами в руку, удерживающую его, но увидел, что рана уже затянулась. Отчаянье затопило Гадю, как зловонное болото, и он сделал единственное, что мог в данной ситуации. Перевернулся и в отчаянной попытке попытался ползти к выходу. В то же мгновение Гадя почувствовал, как игривые дамские пальчики ухватили его трепещущие от ужаса чресла. Через мгновение его причиндалы взорвались дикой болью, не выдержав давления сжимавшей их нежной женской ручки. Еще через мгновение он почувствовал, как нечто впилось в его ногу. "Не может быть, только не зубы" – пронеслось в Гадиной голове сквозь лавину боли, накрывавшую его. В следующие мгновения все его тело отзывалось многочисленными взрывами боли, сопровождавшими яростные укусы и неделикатные выгрызы. Гадя орал благим матом. Но в ответ ему раздавалось лишь вежливое чавканье, не прерываемое ни на секунду. Последнее, что Гадя видел, были глаза официанта. Они горели, горели смешливым огнем.

– А я всего лишь плюнул в его блюда, – пронеслось радостной мыслью в голове безмозглого зомбякушки. От радости зомбак даже захлопал в ладоши медленно, в такт своим вяло текущим мыслям.

Через короткое время с Гадей было покончено. Официант с каким-то тягуче-сладким блаженством наблюдал за свершившимся. Теперь люди утерлись и громогласно отрыгнули. Их животы мило топорщились как на большом сроке беременности. Ему захотелось протянуть руку и коснуться их – ну на удачу что ли.

– Ыы, – одобрительно промычал зомби, демонстрируя, что очень ими доволен.

Люди, словно вырванные из забытья, резко повернулись и посмотрели на источник звуков. Улыбочка сползла с хари зомбинушки. Взгляд людей был холоден, остер и безжалостен, от него веяло голодом – вселенским голодом. Официант мгновенно развернулся, на сколько смог, увы, и стал ковылять на всех парах в сторону дверей. Вслед ему шлепали звуки, словно четыре конечности, превозмогая тяжесть, хотели догнать его, чтобы… чтобы сказать… сказать что-то важное… но он не хотел этого слышать.

***

– Ну, долго ты еще будешь сидеть над тарелкой этого несчастного супа? Ну что ты как зомби, е-мое! Не понимаю, не понимаю в кого ты такой! – и мама, отвесив полотенцем подзатыльник, вышла прочь из кухни.

Послышался звонок в дверь, и из дальней комнаты донесся приказ матери:

– Это отец пришел, открой дверь! Хоть это ты можешь? – и хлестко так прилетело вдогонку, – пирожок ни с чем!

Он медленно встал и, ковыляя, поплелся к двери. Он шел, и ему слышалось подозрительно леденящее кровь шлепанье где-то далеко позади, словно в другой галактике, и два голоса, мужской и женский, которые вещали ему, словно пытались донести простую мысль, которую он не хотел понимать: "Пирожок ни с чем, пирожок ни с чем… пирожок ни с чем…"

***

В оформлении обложки использована фотография автора Hannah Hviid «lust» с https://www.flickr.com/photos/hheldawand/4288207345/