Название книги:

Селфи

Автор:
Юсси Адлер-Ольсен
Селфи

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Глава 4

Пятница, 13 мая 2016 года

– Да, это сделал я. Я стукнул ее по голове железной арматурой, она взревела, но мне было все равно, я продолжал наносить удары.

Карл Мёрк потыкал новой сигаретой в тыльную сторону ладони, затем пару раз поднес ее к губам, а затем опять отложил.

Прищурившись, он изучал удостоверение личности, которое добровольно протянул ему человек, сидевший напротив. Сорок два года. А выглядит как минимум на пятнадцать лет старше…

– Вы утверждаете, что ударили ее и она закричала. Но с какой силой вы нанесли удар, Могенс, вы можете мне показать? Встаньте и покажите, как вы это сделали.

Щуплый мужчина выпрямился.

– Вы имеете в виду, что я должен просто рассечь воздух рукой, представив себе, что держу железный прут?

Карл кивнул, подавив желание зевнуть. Мужчина встал.

– Давайте, Могенс, ударьте точно так же, как в тот раз.

Тот приоткрыл рот и напряг все лицевые мышцы, что представляло собой довольно печальное зрелище. Мертвенно-бледная кожа, криво застегнутая рубашка, штаны еле держатся на бедрах. Он сжал в руке воображаемое оружие и занес его для удара.

Когда накопленная энергия наконец выплеснулась в виде удара, глаза этого человека едва не вывалились из орбит, словно он с каким-то болезненным наслаждением представил себе поверженное тело. И весь трепетал еще какое-то время, словно только что навалил в штаны.

– Ну, вот примерно так все и случилось, – сказал мужичок с улыбкой облегчения.

– Благодарю, Могенс, – ответил Карл. – То есть именно таким образом вы убили юную учительницу из «Больманс Фрисколе» в парке Эстре Анлэг, правильно я понимаю? Так что она упала лицом в землю?

Могенс кивнул и посмотрел на Карла с раскаянием во взгляде, как набедокуривший ребенок.

– Ассад, не подойдешь на минутку? – крикнул Карл в коридор, откуда донеслись странные вздохи и стоны. – И, пожалуйста, прихвати с собой свой кофе по-мексикански, – добавил он. – Мне кажется, господин Могенс Иверсен хочет пить. – С этими словами Мёрк взглянул на посетителя, лицо которого попеременно выражало дружелюбие и благодарное подчинение. – Но сначала проверь, какие у нас имеются сведения относительно убийства Стефани Гундерсен, произошедшего в две тысячи четвертом году.

Он кивнул мужчине, который улыбался и доверчиво щурился. Его взгляд словно говорил: в данный момент мы с вами заодно, мы практически коллеги. Два соратника в процессе плодотворного сотрудничества, направленного на раскрытие давнего убийства. Иначе не скажешь.

– А потом, когда она уже лежала в траве, вы продолжали бить ее, верно, Могенс?

– Да. Она орала, но я ударил ее еще три или четыре раза, и тогда она замолчала. Вообще-то я уже не помню подробностей, ведь прошло уже двенадцать лет…

– Могенс, расскажите мне, пожалуйста, почему вы все-таки решили сознаться? И почему именно сейчас?

Могенс отвел взгляд. Нижняя губа его оттопырилась и дрожала, обнажая нижние зубы в жутком состоянии, отчего Карл с раздражением вспомнил, что его собственный стоматолог вот уже три раза тщетно пытался затащить его на ежегодное обследование.

Было очевидно, что мужичок храбро борется с самим собой. Его грудная клетка нервно вибрировала. Карл не удивился бы, если б посетитель вдруг расплакался.

– Я просто-напросто не в состоянии больше существовать с мыслями об этом, – с трясущейся челюстью признался Могенс.

Мёрк кивнул, пробивая по базе персональный регистрационный номер стоявшего перед ним человека.

– Я понял, Могенс. А потом, жутко, наверное, сознавать, что ты единственный, кто знает подробности этого убийства, правда?

Тот с благодарностью согласился.

– Я вижу, вы живете в Нэстведе. Вообще-то далековато от Копенгагена… Как и от места преступления в Эстре Анлэг, сочту не лишним добавить.

– Я не всегда проживал в Нэстведе, – чуть ли не защищаясь, ответил Могенс. – Раньше я жил в Копенгагене.

– А почему вообще вы решили приехать именно сюда? Вы могли бы с таким же успехом заявить об этом жутком нападении в вашу местную полицию.

– Потому что вы как раз занимаетесь старыми делами. Я прочитал о вас в газете… правда, это было уже довольно давно… но ведь вы, наверное, вряд ли сменили сферу деятельности?

Карл нахмурился.

– Возможно, Могенс, вы читаете слишком много газет?

Мужичок попытался придать себе как можно более солидный вид.

– Но разве долг общества не заключается в осведомленности о событиях, происходящих в государстве, и в защите свободы прессы? – задал он риторический вопрос.

– Женщина, которую вы убили… почему вы вообще это сделали? Вы были знакомы с ней? Насколько я могу судить, вы не имели ничего общего с «Больманс Фрисколе».

Мужчина вытер глаза.

– Она просто проходила мимо, когда на меня вдруг что-то нашло.

– Нашло? И часто с вами такое бывает, Могенс? Потому что, если вы совершили другие убийства, видимо, лучше облегчить душу сейчас.

Тот лишь покачал головой – и даже глазом не моргнул.

Карл покосился на монитор. У них имелась кое-какая информация относительно этого человека, а потому не возникало никаких сомнений в том, какой спектакль будет разыгран дальше.

В кабинет вошел Ассад и положил перед Карлом тонкую папку. Он выглядел недовольным.

– Карл, у нас в коридоре сломались еще четыре полки. Нам необходимо выделить побольше места для стеллажей, а то нагрузка на полки очень большая.

Карл кивнул. Здесь бумажки, там бумажки… Была б его воля, он сжег бы бо́льшую часть этой макулатуры.

Мёрк открыл папку. Не так уж и много материалов оказалось у них в подвале по делу Стефани Гундерсен. То есть, судя по всему, это дело все еще находилось в ведении отдела убийств.

Карл открыл последнюю страницу, прочитал завершающие строки и кивнул сам себе.

– Ассад, ты забыл про кофе, – сказал он, не поднимая взгляда от бумаги.

Помощник встрепенулся.

– Для него?

Карл подмигнул.

– Только приготовь, пожалуйста, самый замечательный кофе на свете, этот человек очень нуждается в твоем напитке.

И Карл повернулся к Могенсу. Ассад тем временем исчез в коридоре.

– Я обратил внимание, Могенс, что вы уже бывали в Управлении и признавались в совершении других преступлений.

Мужчина виновато кивнул.

– И всякий раз у вас оказывалось недостаточно знаний о характере и обстоятельствах каждого конкретного преступления, в связи с чем вас отправляли домой с рекомендацией записаться на прием к психологу и больше не приходить.

– Да, это правда. Но на этот раз преступник точно я, можете мне поверить.

– Однако вы решили больше не обращаться в отдел убийств с признанием, так как они в очередной раз отправят вас домой с тем же самым советом, правильно?

Могенс, казалось, пришел в восторг от предположения Карла.

– Да, именно поэтому.

– А кстати, Могенс, вы были у психолога?

– Да, много раз. Я даже лежал в больнице Дроннинглунд со всеми вытекающими последствиями.

– С какими такими последствиями?

– Ну, пил транквилизаторы и все прочее. – Он чуть ли не гордился этим.

– Ясно. Но я могу ответить вам лишь то же, что и сотрудники отдела убийств. Могенс, вы больной человек, и если вы снова явитесь сюда с ложным признанием, нам придется вас задержать. Я уверен, что повторная госпитализация вам поможет, но сами вы поступайте как хотите.

Могенс нахмурился. В голове у него явно закопошились безумные мысли.

Ложь, обильно приправленная искренними сожалениями с добавлением щепотки достоверных фактов, которые Могенс присвоил себе, разбавилась теперь отчаянием. Зачем ему это все? Карл никогда не понимал таких людей.

– Могенс, не надо ничего больше говорить. Наверное, вы думали, что мы здесь, в подвале, совсем не в курсе вашей истории, но вы ошиблись. Кроме того, я знаю, что ваше описание нападения на женщину насквозь фальшиво. Точка и направление удара, поза, в которой обнаружено тело пострадавшей, количество нанесенных ударов… Вы не имеете никакого отношения к убийству – и можете отправляться обратно в свой Нэствед!

– Эй, сеньор Ассад уже несет вам кофе по-мексикански в чашке тончайшего фарфора! – пропела кудрявая башка.

– С сахаром? – спросил Ассад, ставя чашку перед Могенсом.

Мужичок молча кивнул. Он выглядел так, словно его лишили возможности разрядки за мгновение до наступления оргазма.

– Перед поездкой этот кофе незаменим, только его обязательно надо выпить залпом, – улыбаясь, предупредил Ассад. – Как раз то, что вам нужно.

По лицу мужчины скользнуло подозрение.

– Если вы этого не сделаете, придется арестовать вас за дачу ложных показаний, Могенс. Так что лучше пейте, – прибегнул к давлению Карл.

Оба следователя склонились над Могенсом, внимательно наблюдая, как тот не спеша берет чашку и подносит ее к губам.

– Залпом! – приказал Ассад.

Кадык на шее у Могенса несколько раз подпрыгнул, и чашка наконец оказалась пустой. Теперь оставалось только ждать. Бедняга.

* * *

– Сколько же чили ты насыпал ему в кофе? – поинтересовался Карл, когда они наконец отмыли стол от рвоты.

Ассад пожал плечами.

– Не так уж и много. Но это был перец сорта «Каролинский жнец».

– А он что, особенно жгучий?

– О да, Карл. Ты же сам видел.

– А он, случаем, не умрет?

– Вряд ли.

Мёрк улыбнулся. Впредь Могенс Иверсен уж точно не станет обременять отдел «Q» подобными обращениями.

– Карл, мне внести в рапорт сведения о так называемом признании этого парня?

Вице-комиссар полиции покачал головой, перелистывая материалы по делу.

– Я вижу, это одно из дел Маркуса Якобсена. Жаль, что он так и не раскрыл его.

Ассад кивнул.

– Они, по крайней мере, выяснили, каким оружием была убита женщина?

– Нет, насколько я могу судить. Написано – каким-то тупым предметом. Мы уже об этом слышали.

 

Карл захлопнул папку. Когда-нибудь отдел убийств отложит это дело в дальний угол. Видимо, тогда им придется разобраться в нем поподробнее.

Всему свое время.

Глава 5

Понедельник, 2 мая 2016 года

Анне-Лине Свенсен явно не принадлежала к числу самых счастливых божьих созданий, и тому было несколько причин. Вообще-то надо заметить, что от природы она была наделена всем понемножку. Неплохие мозги, более-менее симпатичные черты лица, ладная фигура, в былые времена заставлявшая многих мужчин оборачиваться… Однако она так и не научилась правильно пользоваться своими достоинствами и с течением времени усомнилась в их целесообразности.

Анне-Лине, или Аннели, как она сама любила себя называть, совершенно не умела ориентироваться по своему жизненному компасу, как выражался ее отец. Например, когда лучшие мужчины стояли справа, она непременно поворачивала голову налево. Покупая одежду, она всегда предпочитала прислушиваться к внутреннему голосу, а надо было всего-навсего посмотреть на себя в зеркало. При выборе специальности она руководствовалась в большей степени краткосрочными, нежели долгосрочными перспективами, и в конечном итоге оказалась в ситуации, которую никак не могла предсказать и пожелать для себя.

После череды унылых отношений Анне-Лине очутилась среди тридцати семи процентов взрослых датчан, страдающих от одиночества, которое пыталась «заесть» большим количеством вредной пищи. В результате она испытывала постоянное неудовлетворение по поводу расплывшейся фигуры и почти невыносимой усталости. Но самым неприятным из всех жизненных просчетов была опостылевшая работа. В молодости, подверженная влиянию юношеского идеализма, Анне-Лине считала, что работа на социальном поприще принесет огромную пользу обществу и личное удовлетворение ей самой. Откуда ей было знать тогда, что новое тысячелетие начнется с волны опрометчивых и необдуманных политических решений, которые приведут к тому, что она окажется в тисках так называемого сотрудничества с некомпетентными чиновниками среднего звена и столь же далекими от жизни несговорчивыми политиками? На протяжении всех этих лет ни она сама, ни ее коллеги не имели ни малейшего шанса идти в ногу со всевозможными директивами, распоряжениями и не успевали вникать в новые аналитические возможности, беспрерывно спускаемые сверху сотрудникам центра, тяжелым бременем ложась на плечи персонала. И в конце концов Анне-Лине оказалась в сердцевине сложнейшей системы социального обеспечения, которая была совершенно не организована и зачастую приходила в противоречие с законодательством. А аппарат, призванный распределять социальные блага, кажется, вообще не был приспособлен для адекватного функционирования. Многие коллеги слегли со стрессом, как и сама Аннели. Два месяца она провела дома под одеялом, наедине с мрачными депрессивными мыслями, совершенно лишившись способности концентрироваться на самых простых занятиях. А когда наконец вышла на работу, ей стало еще хуже, чем прежде.

Анне-Лине очутилась в трясине пренебрежения со стороны политиков, а люди, обращавшиеся в центр, все так же нуждались в средствах к существованию и в той или иной степени способствовали закладыванию громко тикающей бомбы под существующую систему, материально обеспечивавшую в том числе и группу в основном молодых женщин, которые никогда ничему не обучались и вряд ли были способны к обучению.

Аннели возвращалась домой недовольная и смертельно усталая. И вовсе не потому, что на износ трудилась для пользы дела, а по той причине, что не делала этого. И этот день также не стал исключением из правила. Очередной паршивый день, если вкратце.

Вечером ей предстояла поездка в Королевскую больницу на процедуру маммографии. Затем она намеревалась купить пару пирожных и съесть их дома, укутавшись в уютный плед и водрузив ноги на специальную скамеечку. А на восемь была запланирована встреча с коллегами из центра социальной помощи на регулярном сеансе йоги.

Вообще-то Аннели ненавидела физические нагрузки, и в особенности йогу. После занятия у нее ныло все тело. И зачем только она туда ходит? Вообще-то она и коллег недолюбливала и знала, что это в значительной степени взаимно. Они не игнорировали ее лишь потому, что по работе она могла помочь им с любым вопросом. Этого у Аннели было не отнять.

* * *

– Анне-Лине, скажите, в последнее время вы не испытываете никакого дискомфорта в груди? – поинтересовалась врач, изучая рентгеновские снимки.

Аннели попыталась улыбнуться. Вот уже десять лет она ежегодно проходит эту процедуру, и все это время вопрос врача остается таким же неизменным, как и ее ответ.

– Только когда вы сплющиваете ее в блин для того, чтобы сделать снимок, – сухо ответила она.

Врач повернулась к ней. Обычно гладкое лицо специалиста оказалось вдруг испещрено морщинами, от вида которых по телу Аннели пробежал неприятный холодок.

– В правой груди имеется уплотнение, Анне-Лине.

Аннели обмерла. «Неудачная шутка», – подумала она в замешательстве.

Врач снова повернулась к экрану.

– Вот, смотрите. – Кончиком карандаша она обвела крупное пятно на снимке, затем нажала пару кнопок на клавиатуре, и на экране появилась другая фотография. – Это прошлогодний рентген, на нем еще ничего нет. Боюсь, нам придется серьезно задуматься о необходимости срочного лечения.

Аннели ничего не поняла. Слово «рак» в тот момент почему-то выскользнуло из ее сознания. Отвратительное слово.

* * *

– Почему ты опоздала?

Четверо женщин улыбались ей с некоторым оттенком презрения, но она уже привыкла к этому.

– Мы тут уже успели полежать и как следует помучить свои тела. А ты тем временем где прохлаждалась?

Аннели села за кофейный столик и попыталась улыбнуться.

– У меня сегодня был насыщенный день, но я все успела.

– Не грусти – похрусти! – воскликнула Рут. Она проработала в социальных структурах двадцать два года, после чего сдалась и вот уже шесть месяцев трудилась в офисе службы такси. Рут была главной занозой в их компании и являлась более компетентной сотрудницей, чем остальные.

На мгновение Аннели засомневалась. Стоит ли довериться этим в данном случае абсолютно безразличным людям и рассказать им о том, почему она не смогла прийти, чтобы изо всех сил тянуться с ними к солнцу и освобождать мозги для восприятия этнической музыки? И если она выложит им все начистоту, сумеет ли сдержать эмоции? Ей меньше всего хотелось разреветься у всех на виду.

– Бог мой, да тебе, кажется, совсем дурно… Что-то случилось, Анне-Лине? – спросила Клара, самая участливая из женщин.

Аннели оглядела коллег – все они были не при макияже и вовсю орудовали десертными вилками. И каким же образом ей поможет то, что она сейчас разрушит эту восхитительную гармонию своими суровыми реалиями? Ведь Анне-Лине даже не знала пока, какова природа этого злополучного уплотнения у нее в груди.

– Да все думаю про этих придурочных девчонок, – ответила она.

– Ах, снова про них! – устало кивнула одна из женщин. Как будто Аннели не в курсе, что ни у кого из собравшихся не было никакого желания тратить силы на эту тему. Но о чем же еще она могла рассказать? У нее не было ни мужа, на которого можно пожаловаться, ни детей, которыми можно похвастаться. Ни даже эксклюзивного дивана цвета карри, фотографию которого она могла бы продемонстрировать, непременно упомянув о том, какую прорву денег заплатила за него.

– Да-да, я понимаю, это моя проблема… и все же я поделюсь с вами своим раздражением, ладно? Есть действительно нуждающиеся люди, а есть такие вот пустые бочки, которые сидят себе, упакованные в рюшечки и сапожки, с наращенными волосами и толстенным слоем косметики на лице. Они безупречны с головы до ног. Все у них идеально подобрано – сумка, обувь, одежда – бряк, бряк, бряк!

Такое описание из уст Аннели вызвало улыбку у самой юной коллеги, но остальные лишь пожали плечами. В каком-то смысле они являлись диаметральными противоположностями подобным девушкам – невзрачные государственные служащие, красившие волосы хной, если им надо было чем-то выделиться, надевавшие черные полуботинки с изящными заклепками. Естественно, им было все безразлично, а на что она рассчитывала? Ведь в этом обществе всем все безразлично, все прикидываются слепыми, когда приходит время действовать. Как, черт возьми, могло все так неправильно сложиться?

– Не принимай их слишком близко к сердцу, Анне-Лине, – посоветовала Рут.

Не принимать близко к сердцу? Легко ей было так говорить, когда самой удалось вырваться из этого говна…

Аннели медленно поднесла руку к груди. В этот момент ей показалось, что уплотнение разрослось до размеров всей грудной клетки. Как же она раньше ничего не замечала? Оставалось надеяться, что подобные ощущения являлись лишь следствием недавней процедуры.

«Говори же, скажи хоть что-нибудь, чтобы переключиться на другие мысли», – проносилось в ее голове, а пульс медленно учащался.

– Жанетта, дочка моего брата, как раз из таких, – подоспела ей на помощь Карла. – Невестка с братом мне все уши прожужжали о том, какая она замечательная и красивая, сколько у нее талантов… – Она ухмыльнулась. – И где же все ее таланты? Если и были у нее какие-то способности, она их никогда не развивала. Родители плясали перед ней в течение многих лет, и сейчас она превратилась ровно в такую девушку, как ты описываешь, Анне-Лине.

Неприятное ощущение в груди немного успокоилось, но на смену ему пришел какой-то непонятный жар, вызвавший волну гнева. Почему эта болезнь не поразила вместо нее одну из этих никчемных девок?

– И теперь Жанетта находится на государственном обеспечении и получает множество предложений о работе и учебе? – заставила себя выдавить Аннели.

Клара кивнула.

– В течение нескольких лет она упрашивала устроить ее учеником парикмахера, а когда наконец получила это место, выдержала лишь полдня.

Пара коллег встрепенулись. Видимо, их заинтересовал рассказ Клары.

– Во время обеденного перерыва Жанетту попросили подмести пол в зале, чему она воспротивилась и заявила, что они предъявляют к ней слишком жесткие требования. Однако, придя домой, Жанетта назвала причиной ухода из парикмахерской вовсе не это.

– А что же? – полюбопытствовал кто-то.

– Она заявила, что впала в депрессию, выслушивая всевозможные жалобы на жизнь со стороны многочисленных клиентов. Что просто-напросто не выдержала их натиска!

Аннели осмотрелась. Коллеги нахмурились, в то время как для нее это была вполне обычная история. Сколько раз она лично и сотрудники Агентства по трудоустройству костьми ложились, лишь бы отыскать место подмастерья или другую вакансию, а девушка типа Жанетты потом не справлялась со своими обязанностями!

И почему только Аннели не стала изучать экономическую науку, как советовал ей отец? Теперь она могла бы сидеть в компании бандитов в Кристиансборге и в полной мере была бы обеспечена всеми благами вместо того, чтобы нести бремя общения с отбросами общества в виде ни на что не годных девушек и женщин. Они представлялись ей водой, застоявшейся в ванне, и Аннели уже давным-давно открыла бы затычку, если б только могла.

Минувшим утром она встретилась с четырьмя девушками такого сорта, которые в течение продолжительного периода так и болтались без работы. И вместо того чтобы проявить покладистость и предложить хотя бы примитивные способы выхода из затруднительной ситуации, в которой они очутились, все четверо по очереди бесстыже протянули руку, чтобы пошарить в кассе социальной взаимопомощи. Это было невероятно утомительно, и все же Аннели по обыкновению попыталась вывести всю четверку на чистую воду. Раз они не хотят ничему учиться и не могут удержаться ни на одном рабочем месте, пускай отвечают за последствия. Ибо пока что законодательство было на ее стороне.

Опыт подсказывал Аннели, что эти свистушки в скором времени объявятся у нее, притащив медицинские справки, подтверждающие, что они не в состоянии работать, чему найдется множество причин. В этом направлении фантазия нахлебниц простиралась безгранично: болезненная депрессия, больное колено, жуткое падение на радиатор отопления, повлекшее за собой сотрясение мозга, медвежья болезнь и еще пространный перечень недугов, серьезность которых никоим образом не представляется возможным проверить.

Она пыталась заставить вышестоящих начальников разобраться с абсурдными диагнозами, которые ставили врачи, однако тема эта почему-то оказалась слишком щекотливой, и доктора продолжали подтверждать недокументированные диагнозы, словно ни на что больше были не способны.

Сегодня к ней заявилась одна девица, которая и вовсе не продлила больничный в связи с тем, что опоздала на прием к врачу. А когда Аннели поинтересовалась причиной опоздания и подчеркнула важность соблюдения договоренностей, эта шалава ответила, что она заболталась в кафе с подружками и не посмотрела вовремя на часы. Насколько же эти твари были социально не адаптированными и безмозглыми, что даже врать не умели нормально!

 

Аннели следовало испытать шок от подобного ответа, но она была закаленной. Больше всего ей досаждала мысль о том, что девки типа всех этих Амалий, Ясмин и, как их там еще звали, в конечном итоге будут обслуживать ее в доме престарелых.

Упаси Господи.

Аннели уставилась в пустоту.

«Будут обслуживать ее в доме престарелых» – так подумала она, но кто сказал, что она вообще доживет до старости? Разве врач не совершенно ясно дал ей понять, что рак груди – это риск высшей степени? И даже если грудь удалят, болезнь ведь уже могла распространиться на весь организм? Пока ей ничего об этом не было известно.

– А почему ты не можешь просто взять и бросить эту работу? – прервала Рут течение ее мысли. – Ведь у тебя имеются в запасе средства.

Этот вопрос был для нее крайне неприятным. Вот уже почти десять лет окружающие Аннели люди пребывали в заблуждении, считая, что она выиграла крупную сумму денег в лотерее, причем сама Аннели ничего не сделала, чтобы развеять это заблуждение. Ибо с его помощью она приобрела статус, которого ей невозможно было добиться иными способами. Ее по-прежнему воспринимали как неприметную, скучную серую мышку. Такова была реальность. Но с определенного момента она стала серой мышкой, окутанной некоей тайной.

Ее спрашивали: почему она не потратила хоть немного денег из этой суммы на себя? Почему продолжает ходить в дешевых шмотках? Почему не приобрела дорогие духи? Не отправилась путешествовать в какие-нибудь экзотические страны? Почему, почему, почему?

Аннели всего-навсего вскрикнула от неожиданности, когда в разгар рабочего дня соскребла защитный слой с лотерейного билетика и обнаружила сюрприз. Пятьсот крон – именно таков оказался максимальный выигрыш. Услышав ее бурную радость, Рут стремглав выбежала из соседнего кабинета, чтобы поскорее выяснить, что случилось.

– Я выиграла пять сотен, ты можешь себе представить? Целых ПЯТЬ сотен! – ликовала Аннели.

Рут даже утратила дар речи – кажется, она впервые увидела улыбку на лице Аннели.

– Вы слышали, Анне-Лине выиграла целых ПЯТЬСОТ ТЫСЯЧ! – внезапно вскрикнула она, и потрясающая новость облетела заведение со скоростью молнии.

Потом Аннели купила на всех пирожные и решила, что не имеет ничего против подобного заблуждения со стороны коллег. Таким образом повышался ее статус в глазах окружающих, она становилась чуть заметнее для них. Обратной стороной медали явилось то, что она так и продолжала жить с этой ложью, а чуть позже ее еще и стали подкалывать за прижимистость. Делая выбор в пользу обмана, Аннели предвидела последствия, и все же чаша весов с почетом окружающих странным образом перевесила чашу с приписанной ей скаредностью.

А теперь Рут спрашивает, почему она просто-напросто не бросит работу. И что же ей ответить? Возможно, в действительности это всего лишь вопрос времени, и ответ будет получен естественным путем совсем скоро, когда она покинет мир живых.

– Бросить работу? А кто же меня заменит? – серьезно ответила она. – Ровесница Жанетты? Вот уж будет вам помощь так помощь!

– Первое поколение с образованием гораздо ниже, чем у родителей, – согласилась одна из коллег, которая упорно продолжала считать, что стрижка «паж» все еще в моде. – Но кто примет на работу человека, который ничего не умеет?

«Парадайз Отель», «Большой Брат», «Экспедиция Робинзон»[3] и «Остров Бикини»![4] – сострила одна из хохотушек.

Но Аннели было не до смеха.

* * *

От количества выпитого джин-тоника и интенсивности одолевающих ее дурных мыслей Анне-Лине не могла ни заснуть, ни заняться каким-либо делом.

Если ей суждено вскоре покинуть этот мир, она ни за что не будет делать это в одиночестве. Мысль о том, что Мишель, Ясмин, Дениса и агрессивная панкерша Бирна будут по-прежнему веселиться, в то время как сама она будет гнить в могиле, слишком удручала ее. И хуже всего было то, что, пока она изо всех сил старалась помочь этим засранкам, те насмехались над ней у нее за спиной. Не далее как сегодня Аннели вышла из кабинета, чтобы помочь зайти одному из наиболее симпатичных ей клиентов – пожилому мужчине с больными ногами, вот уже полгода числившемуся нетрудоспособным, – а эти сучки мило сидели и сплетничали про нее под благосклонные улыбки остальных присутствующих. Обзывали ее унылой задницей и рассуждали о том, что такой подлюге, как она, поможет только двойная порция снотворного. Конечно, они прекратили злословить, когда кто-то предупредил их о том, что Анне-Лине вышла в коридор, однако не успели избавиться от наглых улыбок. И она прямо-таки задрожала от охватившей ее ярости.

– Надо уничтожить этих проклятых дармоедок, – глухо прогнусавила Аннели.

Она как-нибудь доберется до переулков Вестебро и разживется там пистолетом потяжелее. И когда потаскушки, навестившие ее сегодня, в очередной раз придут и сядут перед ее кабинетом, она выйдет и перестреляет их по очереди, целясь в их напудренные лбы.

Аннели рассмеялась от этой мысли и отправилась к буфету за бутылкой портвейна. А когда первые четыре бездельницы захлебнутся собственной кровью, она распечатает список клиентов и поедет расправляться с остальными им подобными, пока в городе не будут уничтожены все девки этого сорта.

Улыбнувшись, Аннели сделала очередной глоток. Ее действия явно сэкономят датскому государству гораздо больше денег, чем оно потратит, посадив ее на хлеб и воду на всю оставшуюся жизнь. Особенно если жизнь ее окажется такой короткой, как кажется сейчас.

Она буквально корчилась от хохота. А как выпучат глаза ее подружки с занятий йогой, когда прочитают об этом в газетах!

Неизвестно, правда, навестит ли ее кто-то из них в тюрьме.

Вряд ли.

На мгновение она представила себе пустой стул в тюремной комнате для свиданий. Перспективу нельзя было назвать радужной. Быть может, стоило поразмыслить над более изощренным способом избавления от халявщиц…

Аннели положила диванную подушку на место и осторожно прилегла, не выпуская из рук бокал.

3Названия зарубежных реалити-шоу.
4Название американского фильма-триллера.