# Писец. История одного туриста

Платон Абсурдин

Замкнутый парень с многочисленными комплексами знакомится с девушкой. Это знакомство изменяет его жизнь, за которую теперь приходится всё время бороться. Содержит нецензурную брань.

## Часть 1

00

Моё первое имя – Якоб Гроот, и я – турист. Правда, мой тур растянулся на целую жизнь. Да и не на одну, пожалуй.

Я хочу рассказать вам свою историю, и, хотя кому-то она может показаться невероятной, не стоит спешить с оценкой. Я не знаю кто и когда будет читать мою рукопись, но уверяю вас – все события, которые я положу на папирус, происходили на самом деле – даю руку на отсечение.

И пускай вас не смущают странные названия, слова, персонажи, или непривычная для вас обстановка – не торопитесь делать какие-либо выводы. Возможно, время, о котором я рассказываю, ещё не пришло. А оно обязательно придёт, поверьте, ибо я знаю об этом как никто другой.

Я не писатель – я лишь скромный рассказчик истории своей необычной жизни.

Возможно, мой рассказ превратится в повесть, или даже в пухлый роман, – в любом случае, если обстоятельства моего нынешнего положения позволят мне закончить свой опус и сохранить его для людей, я буду считать это величайшей удачей.

01

Молодой человек двадцати двух лет, высокий и тощий как пилум, сутулый, немногословный, замкнутый в себе красавец в круглых очках и с оспинами на щеках, которые остались на память о доброй юности, – это я. Точнее, таким я был в то время – сейчас я, конечно, выгляжу иначе.

Если кто-либо из старых знакомцев Якоба Гроота встретил бы меня теперь, то не узнал бы ни при каких условиях.

Но, к счастью, никто из них меня не встретит, потому что Якоб Гроот умрёт молодым.

А когда-то я с отличием закончил местный университет и работал в библиотеке своего родного города.

Я любил читать книги.

Да-да, я читал их, когда был на работе в своей библиотеке; когда обедал и завтракал; когда было свободное время и когда его не было; в сортире, как вы понимаете, я тоже читал. Не читал я лишь когда спал. Но спал ли я вообще? Честно сказать, я не помню. Ведь читать мне хотелось больше, чем спать! Такое тоже бывает, можете мне поверить.

По-своему, я был счастливым человеком – У меня не было задорных друзей, с которыми хочется скоротать вечерок бурными возлияниями и танцами до утра, у меня не было подружки, которую я мог бы пригласить домой, чтобы поговорить о поэзии, но у меня были мои книги и медная труба, на которой я играл время от времени, чтобы отдохнуть от чтения и позлить своего отчима.

Кстати, он был единственным тогда из всех людей на земле, кто освежал мою жизнь своим присутствием и не давал скучать. Гроот – это его фамилия.

Я должен был уехать из его дома, но почему-то не уехал – то ли духу не хватало, то ли денег, а может, ждал удобного случая – я уже не помню. Якоб Гроот не отличался завидной решительностью, скажу я вам.

Но я помню, как мы жили с отчимом под одной крышей, и я его любил с такой же силой, с какой невольник любит своего доброго хозяина, который каждый день потчует его палками и не кормит жареными фазанами. Некоторые называют такое чувство ненавистью – возможно, они не так далеки от истины, как могли бы быть. А настоящая ненависть не забывается, знаете ли, как её ни покрути.

Мясник появился в нашей с матерью жизни, когда мне было лет семь от роду или восемь.

Помню, мы переехали в его дом жарким летним днём, и с того самого лета я стал обыкновенным счастливым ребёнком, потому что моя жизнь превратилась в ежедневный праздник.

Я любил отчима до смерти, и иначе как «мясником» не воспринимал – даже внешний вид красавца выдавал в нём творческого и интересного человека с ярким характером – большое наливное пузо, которое он придерживал своими руками, лоснящаяся лысина и добрые маленькие глазки, как у свиньи, которые всё время бегали и ни на миг не задерживали взгляда на чём-нибудь одном.

Я никогда к нему не обращался и не называл его по имени. Его имени я даже не знаю до сих пор. А если мне приходилось говорить о нём с матерью, то я предпочитал употреблять местоимение «Он». А может, даже «Оно» в знак особенного уважения.

Дома отчим покрикивал, слонялся без дела, пил всякую дрянь из красивых бутылок и снова покрикивал – на меня, на мать, на мух или любимую собаку – ему было всё равно на кого повысить свой неповторимый голос, который можно было спутать со скрипом флюгера на соседнем доме, или с визгом молочного поросёнка, которого решили-таки зажарить и съесть.

Мясник раздражал и пугал меня, но я терпел его весёлые выходки и молчал в тряпку – в буквальном смысле, потому что отчим любил затыкать всем домочадцам рты и пасти кляпами, чтобы они не мешали ему наслаждаться жизнью.

А что мне оставалось делать? Детям приходится терпеть всё хорошее – такая у них завидная обязанность.

Когда плешивый мясник накачивался спиртом до самого края, то переставал попадать своей мощной струёй в сортирное очко, отчего пол в уборной становился скользким, а едкий запах вызывал приступы тошноты. В глубине своей детской души я, конечно, восхищался отчимом, но при этом дышал через рот, мыл свои ноги и снова молчал в тряпку.

Моя мать вычищала сортир пару-тройку раз в день, а я любил её более всех на свете – она была единственным близким мне человеком.

От мясника я прятался в кладовке или убегал на улицу – в нашем городке было множество улиц. Но когда отчим, наконец, засыпал сладким и безупречным сном, – если, конечно, не считать его душевного храпа, которым мясник каждую ночь ласкал нам слух и который был слышен даже на чердаке, – мать звала меня в дом, чтобы я мог-таки выспаться.

Ещё он любил плевать на мою нежную детскую макушку. Я почему-то обижался, вытирал ядовитую слюну рукавом и бежал, но тут же получал ногой под зад и падал. От счастья и чрезмерного удовольствия я выпускал реки слёз, а весельчак смеялся и выдавал мне подзатыльники.


Как-то раз мясник, в привычном задорном угаре, лишил собачьей жизни свою же псину – он поднял её за задние лапы и вспорол мохнатое брюхо ножом. Утром потрошёную собачку он куда-то унёс – в свою мясную лавку, не иначе.

Я спрашивал мать, почему мы живём с таким замечательным и заботливым человеком. Она отвечала, что у отчима есть какие-то деньги, а у нас их почему-то нет. Она говорила, что не работает, потому что её не берут на работу, и что у нас с ней нет другого жилья.

«Ты же не хочешь жить в гетто вместе с добрыми переселенцами?» – спрашивала она меня, когда я донимал её своими глупыми вопросами. Я говорил ей, что хочу жить с добрыми переселенцами, но она в ответ целовала меня в лоб и запиралась в ванной комнате.

Когда я пошёл в школу, то в первый же день стал в ней изгоем, потому что стать кем-либо другим, скорее всего, не мог. И не из-за своего происхождения, как вы понимаете, а потому что я сам стремился к одиночеству и покою.

В то время, как мои сверстники играли и веселились, как все обычные дети, я удалялся в какое-нибудь укромное место и читал книги. Или учился играть на медной трубе, потому что желающих дудеть не было, а той школе нужен был собственный трубач. Этот чудесный навык потом пригодился мне в жизни, но при забавных обстоятельствах.

Учителя пытались оградить меня от школьных неприятностей и перевести на домашнее обучение, но я запротестовал, и даже объявил голодовку – о такой форме протеста я прочитал в одной умной книге.

После этого случая одноклассникам запретили меня обзывать и бить, но и на домашнее обучение не перевели.

Школу я, как правило, покидал последним, потому что домой идти не хотел.

Когда я подрос, мясник перестал мне плевать на макушку – он уже не мог этого делать из-за моего роста – в 12 лет я был выше него.

Бывало, правда, он плевал мне в тарелку, но лишь в случаях полного перехода в то чудесное состояние, когда пузатый красавец уже не мог связывать слова в дерзкие выражения и предпочитал им негромкое и дружелюбное мычание.

Но пинаться и ругаться отчим не прекращал с завидным упорством ещё долгое время – на радость мне и моей любимой матери.

А потом моя мать забеременела, но сделала это с такой внезапностью, что я тут же позабыл обо всём на свете.

Она не говорила мне о своём чудесном положении – я услышал, как мясник кричал, что не хочет ещё детей, и что ему «хватает твоего лупоглазого». «Лупоглазым», как вы, наверное, догадались, он называл меня. Мать умоляла его заткнуться, чтобы я не сделал ошибочных выводов из их беседы, но мясник её не слушал и продолжал голосить на всю округу о своих жизненных приоритетах.

Сейчас я думаю, что мать хотела родить ему ребёнка, чтобы отвлечь от меня или изменить вздорный характер мясника. Но, полагаю, что такие удивительные персонажи изменяются лишь в могиле, – разлагаются на мелкие части и, вероятно, от этого теряют весь свой задор.

В какой-то момент я заметил, что живот у матери округлился, словно она проглотила баскетбольный мяч. Я спросил её, что это может значить. Она ответила, что баскетбол ей никогда не нравился, а у меня будет брат или сестра.

Я не хотел, чтобы из матери, как из тюбика, выдавили брата или сестру для меня, потому что в моём детском воображении рисовалось орущее, ругающееся и плюющееся маленькое, но изумительное существо, которое, при правильном откорме, будет расти и вырастет до размеров мясника. И, что самое замечательное, само станет со временем мясником!

Но моя мать не успела никого родить – она упала с лестницы, которая вела на второй этаж, ударилась головой о дубовый пол, и тут же скончалась.

Я остался один. Родственников у меня не было, и моим опекуном назначили мясника – он был уважаемым гражданином, не раз избирался в Городской Совет, и, вероятно, казался самой подходящей кандидатурой для ответственной должности. О его забавных повадках, кроме меня, разумеется, не знала ни одна живая душа.

Но я почему-то не сопротивлялся опекунству мясника – я снова смирился, как и тогда, когда мне было семь лет от роду.

После похорон матери мясник заставил меня работать в своей лавке.

Затем он перевёл меня на домашнее обучение и, по какой-то причине, перестал пинать.

Днём я работал в лавке, а по вечерам уходил из дома и читал книги в библиотеке или в городском парке.

Потом я смог-таки сдать экзамены, поступить в университет и стал даже получать небольшую стипендию.

Мясник перестал меня пинать, но забирал себе мои деньги, а после окончания университета – моё скромное библиотечное жалованье. Он оставлял мне лишь пару-тройку монет на карманные расходы, но меня это устраивало, как это ни странно.

До позднего вечера я засиживался в библиотеке, потом покупал в дешёвой харчевне скудные булки с вялыми сосисками, но почему-то без соуса, и счастливый плёлся домой.

Если свет в окне комнаты мясника не горел, то я поднимался к себе в комнату и ложился спать. Если же мясник бодрствовал – пил вонючую дрянь и смотрел очередной матч по ящику, то я гулял до третьей автобусной остановки.

Эта весёлая, но короткая часть моей биографии закончилась самым неожиданным для меня образом.

Дальнейшие события, о которых я расскажу, без всяких сомнений, не только наполнили моё существование смыслом, но и позволили мне познать жизнь в её самых прекрасных проявлениях и встретиться с замечательными и добрыми людьми.

02

Всё началось с того, что в соседний дом заселился новый жилец – красивая американка – высокая блондинка с голубыми глазами – по таким сходят с ума.

Мы встретились у дверей – двери наших домов находились всего в паре-тройке шагов друг от друга и не встретиться мы не могли, даже если бы старались изо всех сил.

– Привет! Меня зовут Патриция, – сказала девушка по-английски.

– Якоб. Якоб Гроот, – прохрипел я в ответ и от смущения поправил очки.

Она засмеялась.

– Прекрасно, Якоб! Очень приятно!

Патриция протянула мне свою прелестную ручку – красивее руки я тогда не видел! Я протянул в ответ свою дрожащую граблю, обомлел и тут же влюбился по самые уши.

Это чувство овладело Якобом Гроотом в самой критической форме – я не находил себе места, как младенец, который не получил вовремя сиську, и потерял свой добрый сон.

Я не мог читать книги уже после первой встречи с Патрицией – брал книгу в руки, листал, но думал лишь о красивой соседке и ни о чём другом!

Вы не поверите, но у меня даже не получалось сыграть на трубе простейшую мелодию из пары-тройки нот!

А ещё у меня пропал аппетит, и я стал терять в весе, хотя до той поры это казалось невозможным по причине уже имевшейся врождённой и болезненной худобы.

Мы виделись с Патрицией если не каждый день, то через один.

Она была как всегда приветливой, я же с каждой нашей встречей становился угрюмее обычного.

Я не знал, что мне с этим делать – меня тянуло к девушке невидимой силой, но заговорить с Патрицией первым Якоб Гроот, по какой-то причине, не мог.

Прошла неделя или две, а может, три дня.

Одним чудесным утром я увидел из окна своей комнаты как Патриция о чем-то разговаривала с моим отчимом у дверей. Отчим, этот самодовольный весельчак, улыбался, размахивал руками и что-то рассказывал девушке. Она тоже улыбалась в ответ и делала вид, что с интересом слушает разговорчивого мясника.

Милая беседа затянулась, и я был уверен, что мясник пытается склеить Патрицию, но тем самым разбить своими старческими колоколами мою мечту.

Надо признать, что старым отчим не был – ему было около пятидесяти лет. Правда, это понимаешь лишь тогда, когда тебе самому уже за сорок.

В общем, моя любовь к Патриции, а заодно и к мяснику, становилась невыносимой и не давала расслабиться.

Два или три дня я не выходил из дома и не спал.

С мясником мы не общались, но я слышал, как он ходит по первому этажу и мычит – мне хотелось спуститься и прикоснуться к его плешивому черепу чем-нибудь увесистым.

Но я оставался у себя в комнате, и всякий раз цельный череп пузатого красавца оставался в неизменном виде.

Наступил момент, когда Якоб Гроот, наконец, решился пригласить Патрицию на свидание.

Я думал, что если я этого не сделаю, то свихнусь на радость мясорубу или повешусь в городском парке на потеху благодарной публике.

Я дождался, пока Патриция вышла из дома, догнал её и выпалил какую-то глупость – не помню какую. Помню лишь, как приветливая улыбка тут же сошла с её милого личика.

– Нет, – сказала она и погрозила мне своим пальчиком.

В моих ушах появился звон, и все мои члены тут же онемели.

Патриция, конечно, ушла, а я остался наедине с Якобом Гроотом, чтобы пережить позорный провал.

Пару-тройку дней я провёл лёжа на своей кровати, хотя она и не была самой удобной на свете – её купили, когда мне было семь лет от роду, она порядком износилась и уступала Якобу Грооту в длине, а новую кровать я себе позволить не мог. Или не хотел? Мне кажется, я об этом даже не думал.

Потом появился мясник с красивой бутылкой в левой руке и устроил скандал из-за того, что я, видите ли, не хожу на работу. Он орал так, что забрызгал своей ядовитой слюной мою скромную комнату, но, разумеется, Якоб не обиделся на вспыльчивого человека.

Полагаю, мясник не выселял меня, потому что я отдавал ему своё библиотечное жалование. А может, ему нужен был кто-то, кому можно потеребить нервную систему, но не получить за это в приветливую харю? Я не знаю.

Я выдал ему всё, что было в карманах, и добрый мясник ушел, но не забыл хлопнуть дверью так, что мои любимые книги повалились с полок на пол.

Он продолжал каждый день пить дрянь и хлопать уставшими от него дверями. Но, честно сказать, мне было не до него – Патриция и её неожиданный ответ вкупе с пальчиковой угрозой – вот что занимало мои чудесные мысли.

Я не буду описывать те чувства, которые испытывал тогда Якоб Гроот – думаю, они понятны каждому разумному человеку и не нуждаются в шокирующих подробностях.

Кроме того, я вынужден излагать с краткостью, чтобы не расходовать дорогой папирус без особенной на то нужды.

Следующие дни выпали из моей памяти – я не помню, что я делал. Помню лишь, что кое-как Якоб Гроот смирился со своей неудачей и вернулся-таки на работу в библиотеку. С Патрицией он старался не встречаться, но…

Но как-то вечером, когда я возвращался домой, то увидел её в городе – она шла по главной улице, но не одна – её сопровождал молодой ещё человек лет тридцати.

Судя по его стилю в одежде и манере держаться, незнакомец был приезжим.

Парень шёл в паре-тройке метрах позади Патриции и курил сигареты одну за другой. Можно было подумать, что они с Патрицией не знакомы, а от курения мужчина с минуты на минуту отдаст концы.

Но чужестранец концы не отдавал, но и не отставал от моей соседки, а она время от времени оборачивалась и что-то ему говорила.

Я, как вы понимаете, решил проследить за ними, потому что иначе Якоб Гроот поступить не мог. Или-таки мог? Вероятнее всего, не хотел!

Мы прошли пару-тройку кварталов, и парочка остановилась.

Патриция кивком своей красивой головки указала спутнику на один из столиков уютного уличного кафе. Тот сел за стол и снова зачем-то закурил, как будто ни разу не слышал о вреде курения и не боялся сдохнуть от перенасыщения никотином и тяжёлыми смолами.

Патриция заняла соседний столик, а я спрятался в колбасном магазине и наблюдал за странной парочкой через витрину. Запах дорогих колбас отвлекал от наблюдения, но желание узнать правду о Патриции было сильнее всех запахов Вселенной!

К парню подошел молодой ещё и быстрый слуга, получил заказ и удалился.

Незнакомец затушил сигарету, дождался своего кофе с пышными булками и закрыл глаза. Патриция же делала вид, что читает меню, и что-то набирала в своём телефоне, но булок почему-то заказывать не стала. Я тогда подумал, что она таким чудесным способом следит за своей великолепной фигурой, как это делают многие незамужние женщины её возраста.

Слуга с подносом проходил мимо, когда иностранец качнулся и рухнул со стула на мостовую как тугой мешок, набитый финиками. Он задел-таки доброго слугу и тот выронил поднос с чашками. Патриция, как ни в чём не бывало, встала и пошла прочь, а я поспешил за ней.

К лежащему парню сбежались люди – он не шевелился, глаза его были открыты, и я подумал, что он-таки отдал концы. И вероятнее всего, от чрезмерного курения.

А одежда иностранца была испорчена жуткими кофейными пятнами и потеряла свой аккуратный вид.

Патриция вернулась домой, ну а я так и остался незамеченным в тот чудесный день, когда судьба Якоба Гроота перестала быть до боли предсказуемой и завела меня туда, где я и нахожусь по сей день.

Следующим утром я прочитал о внезапной смерти молодого иностранца в газете. Погибшим оказался уроженец Австралии.

Писали, что у него остановилось сердце по неизвестным для служителей местного морга причинам. Но я-то знал отчего испустил дух молодой ещё человек! Так мне казалось.

Кроме того, я полагал, что Патриция каким-то образом причастна к смерти интуриста. Мне захотелось узнать правду.

Я взял отпуск в библиотеке и каждое утро дежурил у своего окна – ждал Патрицию.

Но пару-тройку дней она не показывалась.

Я предположил, что она уехала и уже радовался чудесному шансу избавиться от навязчивых мыслей, которые были связаны с красивой девушкой.

Но как-то утром Патриция вышла в красивом модном и синем платье, и с небольшим рюкзаком за спиной. На улице она встретила моего мясника, но проигнорировала его – лишь кивнула в ответ на его примитивные комплименты.

Я мигом оделся и вылетел из дома, вскочил на старый байк, который подарил мне коллега по библиотеке, и поехал за Патрицией. Отчим крикнул мне вслед что-то обидное, но я, к счастью, не слышал его и не обиделся.

Патриция запрыгнула в красивый зелёный автобус и куда-то поехала.

А я ехал за тем автобусом через весь город, пока моя прекрасная соседка не вышла у городского парка.

В парке Патриция села на одинокую скамейку у вонючего пруда. Тот пруд был большим, но вода в нём зеленела со страшной скоростью и воняла тиной.

В парке уже гуляли мамаши с колясками, дети играли в свои бодрые игры, а парочка бегунов в ярких трусах и майках нарезала неровные круги по извилистым дорожкам. Я спрятался за деревьями и наблюдал за Патрицией.

Она что-то набирала в своём телефоне, затем достала из рюкзака книгу и принялась её читать. Мне до сих пор нравится, когда девушки читают книги.

Потом в парке появился новый персонаж – пожилая женщина с палками для спортивной ходьбы. Она просеменила круг, затем села на скамейку рядом с Патрицией, и они перекинулись парой-тройкой фраз. Я не слышал о чём они говорили, и подумал, что это была обычная вежливая беседа о погоде, или о чём-то таком же незначительном.

Потом бабуля откинулась на спинку скамейки и закрыла глаза. Патриция что-то сказала, набрала что-то в телефоне и продолжила своё чтение.

Через минуту-другую девушка закрыла свою книгу, встала и пошла вон из парка. Я не знал, что делать, – то ли следить за Патрицией, то ли за вздремнувшей старушкой. Я решил-таки остаться с пожилой уже женщиной, потому что, после истории с обкурившимся до смерти австралийцем, опасался и за её жизнь – Якоб Гроот имел привычку переживать за жизнь незнакомых ему людей.

Патриция скрылась за деревьями, а старушка всё сидела в той же позе и с закрытыми глазами, и мне показалось, что на её лице появилась улыбка.

Она сидела так не более часа, пока солнце не завязло в тёмных облаках, и не пошел дождь.

Парк опустел за считанные секунды.

Я же надел капюшон и прикрылся ветками, но уезжать от старушки не торопился.

Дождь усилился и обратился в ливень, но бабка не шелохнулась. Я заподозрил неладное и подъехал к старушке.

Капли стекали по лицу женщины, но ей было всё равно – она улыбалась. А я взял и вызвал врачей.

Помню, что по дороге домой я думал о том, что, наверное, хорошо умирать с улыбкой на лице.

Дома я решил, что теперь я обязан поговорить с Патрицией и расставить, наконец, жирные точки над И. Ведь почившая бабуля под дождём и мёртвый иностранец в испачканной кофе одежде – лучший повод для откровенного разговора двух молодых ещё людей, не правда ли?

Влечение, которое называется влюблённостью для придания романтического привкуса, – сильная штука, скажу я вам. Порой, оно заставляет людей совершать необдуманные и нелепые поступки, которые могут изменить целую жизнь, а бывает, что они приводят к скорой смерти.

После двух или трёх дней борьбы с самим собой, вечером, я постучал-таки в дверь Патриции. Я, конечно, чувствовал страх, но дал себе твёрдое слово не отступать.

Патриция открыла с обычной для неё приветливой улыбкой, но моё сердце вырывалось из узкой библиотекарской груди.

– Я видел тебя в кафе и в парке, – сказал я.

Мне хотелось бежать, но я остался, потому что меня влекло к девушке всё сильнее и сильнее.

– Зайди в дом, – сказала Патриция.

Я переступил порог.

Девушка провела меня в комнату, усадила в кресло, а сама села напротив.

Комната была чистой и светлой. У камина лежала стопка книг, а на столе стоял переносной компьютер.

– Что ты видел? – спросила Патриция.

– Я видел тебя. И тех людей. Которых…

– Следил за мной? И чего же ты хочешь? Рассказать об этом полиции? Глупо! Эти люди умерли своей смертью.

Я молчал, потому что и сам толком не знал, чего хотел. Хотел с ней общаться – и всё тут!

Патриция встала и прошлась по комнате.

– Чем ты занимаешься? – спросила она.

– Работаю. В библиотеке.

– Я так и думала. Учился?

– Да, закончил университет год назад. Изучал филологию.

– Филолог? Сколько языков знаешь?

– Свободно говорю на трёх. Ну и читаю на нескольких. Ещё латынь, древнегреческий…

Патриция оживилась.

– Хочешь выпить? – спросила она.

Я ответил, что хочу. А разве я мог ответить иначе?

Патриция принесла бутылку красного вина, наполнила бокалы, и один протянула мне. Вообще-то я был равнодушным к алкоголю, но в тот день я готов был напиться.

– Я люблю вино, – сказала Патриция на латыни и сделала глоток.

Я был сражён наповал.

– Я тоже, – соврал я, но тоже на латыни.

В тот вечер мы не говорили по-английски. Мы переходили с латыни на древнегреческий, с древнегреческого на итальянский, и за разговором выпили пару-тройку бутылок доброго вина.

Оказалось, что Патриция тоже изучала языки в университете и запоем читала книги, как и я.

Домой я вернулся за полночь – я ещё прогулялся по улицам и полюбовался полнотелой луной, которая как будто поздравляла меня с успехом, потому что больше поздравить меня было некому.

Потом я ковырялся ключом в замке, пока, наконец, не вскрыл его, но и разбудил своим шумом спящего мясника. Отчим выскочил из своей комнаты в смешных трусах и с тем самым ножом, которым он предпочитал вскрывать собак – он думал, что в дом залезли воры.

Но мне было всё равно, и я проплыл в свою комнату с таким же достоинством, с каким ходит голландский флейт в Саргассовом море. Мясник так удивился моему новому состоянию, что не сказал ни слова, а лишь взглядом проводил меня наверх.

Я до сих пор с удовольствием вспоминаю о том вечере, который провёл с Патрицией, потому что тогда я был по-настоящему счастливым.

Следующим вечером мне позвонила Патриция и предложила встретиться с ней в кафе.

Когда я пришёл туда, девушка уже сидела за столиком и пила кофе.

Патриция была великолепной – короткое платье с глубоким разрезом и туфли на каблуках пробуждали мои дремлющие, но горячие желания, и я захотел мороженого.

– Кофе? – спросила Патриция.

– Вина. И мороженого.

Патриция заказала бокал вина и мороженое. Я выпил половину бокала одним глотком и смотрел на девушку.

– Я тебе нравлюсь? – спросила она.

Я промолчал, потому что проглотил язык.

– Якоб, у меня есть предложение, – сказала Патриция.

Я был готов на всё.

– Докажи, что достоин меня.

Я кивнул.

– Будет не просто. Даже опасно. Ты готов?

– Я готов! – сказал я и допил вино.

– Прекрасно. Только дай мне слово, что всё, что ты узнаешь, останется между нами.

Я дал слово.

В тот вечер жизнь Якоба Гроота закончилась. Жалею ли я об этом? Нет, не жалею.

03

Я получил расчёт в библиотеке и через два дня высадился в Хитроу. По-моему, так тогда именовался аэродром британской столицы.

Меня встретил строгий человек в таком же строгом костюме, который заметил меня в толпе и жестом пригласил следовать за ним.

У выхода нас ждал красивый чёрный лимузин. Строгий человек открыл заднюю дверь повозки и так же жестом предложил мне сесть.

Мой провожатый закрыл за мной дверь, сел за руль, и мы поехали.

С таким почётом меня ещё не встречали, но мне это нравилось, знаете ли.

Прошло не менее часа, прежде чем повозка остановилась и водитель открыл мне дверь.

Я вышел из повозки и увидел, что стою перед входом в огромный дом. Это был даже не дом, а, скорее, дворец, или замок. Он был построен из белого камня, имел три высоких этажа, а по бокам его украшали две башни со средневековыми грифонами. Белый замок был окружён парком с аллеями во французском стиле.

Я подошёл к массивной входной двери, и она открылась.

– Проходите на второй этаж, – сказал голос из двери.

Я прошёл внутрь замка. В холле было много зеркал, а наверх вела большая мраморная лестница, покрытая дорогими коврами.

Я поднялся на второй этаж, как мне и предложили.

Там, в зале, размером с королевскую конюшню, висели, стояли, лежали старинные вещи разных исторических эпох. Картины, гобелены, ружья, мечи, скульптуры с саблями создавали приятную музейную атмосферу и радовали глаз. Я остановился, потому что хотел рассмотреть чудесные экспонаты.

– Прямо и направо, – сказал откуда-то тот же голос.

Я вошёл в большую комнату с огромными окнами. Резная люстра из тёмного дерева занимала половину комнатного пространства. Я отметил для себя, что хозяин дома должен обладать незаурядным вкусом и чрезмерной тягой к искусству.

Потом я порадовался шкафам с тысячами книг, которые стояли по периметру комнаты – это была привычная для меня обстановка.

В дальнем конце комнаты за столом с письменными принадлежностями сидел человек.

Я подошёл к нему и разглядел со вкусом одетого уже пожилого, но ещё бодрого джентльмена. Он курил сигару, и я заметил, что, для его возраста, у него были слишком густые чёрные волосы без седины – мужчина был в парике.

Незнакомец как будто почувствовал моё удивление и поправил свой чёрный парик – лёгким движением он дотронулся до него своей рукой.

Затем он встал и подошёл вплотную ко мне. Я почувствовал волнение, когда наше крепкое рукопожатие затянулось.

– Я – профессор Каннингем, – сказал он, наконец, приятным голосом, и жестом пригласил меня сесть в кресло. – Можете расслабиться. Здесь Вам ничего не угрожает.

Я подчинился, а профессор сел в кресло напротив.

– Курите, мистер Гроот, – сказал он и кивнул в сторону сигар, которые лежали на столике в аккуратной дорогой коробке из африканского дерева.

Я сказал, что не курю – не обманул пожилого уже человека.

– Тогда перейдём к делу. Полагаю, раз Вы приехали сюда, то готовы на риск. Вы хорошо понимаете английский?

Я кивнул.

– Это важно. Наше дело не терпит недопонимания, даже в мелочах. Прежде, чем я расскажу Вам о сути нашего дела, попрошу ознакомиться с этим документом и поставить свою подпись.

Старичок взял со столика лист бумаги, ручку, и передал их мне.

– Прочитайте и распишитесь.

Я прочитал документ – это была расписка о неразглашении какой-то информации. Нарушение обязательства влекло за собой принятие «адекватных мер для сохранения секретных сведений в тайне». Какие меры считались адекватными – в документе не указывалось.

Расписка ещё сильнее поколебала мою уверенность в себе и Каннингем заметил мои колебания.

– Молодой человек, даже если наше с Вами сотрудничество не состоится, Вам не нужно болтать о том, что узнаете. По-моему, это не сложно. В случае невыполнения Вами обязательства, никто не станет совать Вам в спину нож или душить в безлюдном месте. Это грубо и скучно. Я учёный, а не гангстер. Есть более современные и эффективные способы улаживания конфликтов, основанные на научных знаниях. Уверен, что в случае с Вами ничего такого не потребуется, но всё же лучше до этого не доводить! Ставьте подпись и продолжим.

Я вписал своё имя.

– Отлично!

Профессор убрал бумагу и затушил сигару.

– Выпьете? Бартон, принесите нам коньяк!

– Я не пью.

– Бросьте. Это лучший коньяк в мире! Достался мне из хранилищ месье Наполеона. Мы сегодня начинаем дело, которое, мистер Гроот, перевернёт Вашу жизнь. Разве это событие не стоит того, чтобы быть отмеченным глотком изумительного коньяка? Не расстраивайте меня, мистер Гроот, не нужно.

Огненно рыжий дворецкий принёс коньяк, и я его выпил – добрый профессор не соврал – коньяк и вправду был изумительным.

– Патриция мне рассказала о Вас. Что Вы хорошо владеете несколькими языками и мечтаете о приключениях.

– Патриция сказала правду.

– Вы хорошо говорите по-английски. Почти без акцента. Где Вы родились?

– В Европе. Мать назвала меня Якобом, потому что считала, что так легче будет устроиться.

Каннингем задумался, но после паузы продолжил.

– Мистер Гроот, Вы что-нибудь понимаете в физике? Теория относительности? Квантовая механика?

– Законы Ньютона… Почти все… В пределах школьного курса, – ответил я. – Но, честно говоря, я физикой не интересуюсь.

– Я так и думал. А что, если я скажу Вам, что путешествия во времени реальны?

Я насторожился, а профессор встал и принялся ходить по комнате.

– Я не буду забивать Вам голову гравитацией, чёрными дырами и прочими вещами, которые Вам не нужны. Попытаюсь объяснить как можно проще: в микромире, квантовом мире, мире мельчайших частиц, там, где действуют совсем иные законы, нежели в мире, который мы видим, я нашёл так называемые «кротовые норы» или «червоточины» – как Вам угодно, которые могут использоваться для перемещения во времени.

– Кротовые норы?

– Да. «Кротовая нора» – это всего лишь пространственно-временной туннель. До сих пор в науке их существование допускалось, но не было доказано. Если мы говорим о микромире, то, как Вы понимаете, человек, или даже бактерия, вирус, не может воспользоваться таким туннелем из-за слишком малого размера такой дырки. Речь идет о сверхмалых величинах. Сверхмалых! Вы понимаете?

Я кивнул.

– Но что же может протиснуться в такую мелкую дверь? Из чего состоит всё во Вселенной?

– Я не знаю.

– Из материи? Но из чего состоит материя? Стоит ли разделять так называемую объективную реальность, то есть материю, с реальностью субъективной, то есть сознанием? Я пришёл к выводу, что такое разделение, мягко говоря, некорректно. Можно считать, что Вселенная состоит из материи, но можно считать, что она же состоит из сознания. И то, и другое – верно! В нашем случае одно не исключает другого!

Я слушал профессора с интересом, хотя и не понимал.

– Сознание, мысль, наш разум, как часть Вселенной, – вот что способно проникнуть куда угодно, потому что иначе и быть не может!

Каннингем остановился и посмотрел на меня.

– Вы что-нибудь поняли? – спросил он и тут же продолжил. – От Вас не требуется глубокого понимания вопроса. Примите это как данность. Далее… Я обнаружил, что эти туннели, а я называю их просто «дырками», расположены в определённых местах. Они неизменны. Вероятность их существования в какой-либо точке пространства-времени можно рассчитать. Я уже нашёл несколько десятков дырок в Европе и Америке.

– Америке?

– Да. И если мои расчёты верны, то их тысячи, если не миллионы. Пока что получается проникать только в прошлое. С будущим есть некоторые проблемы технического характера, но это…

Профессор задумался. То, о чём он говорил, всё ещё не укладывалось в моей юной голове.

– Энергия, мой друг, – сказал Каннингем. – Вот что нам необходимо. Мы увеличиваем энергию и тем самым как бы проталкиваем сознание человека сквозь дырку. Они думают, что нужна какая-то мощная энергия. Дети! Нужно знать какую энергию брать и как её подавать. Вот и всё! А затем нужно оказаться в правильном месте и в правильное время. Мы увеличиваем энергию на субатомном уровне, и… Ну и ещё кое-что. Есть карта, где отмечены все обнаруженные дырки, и я рассчитал фазы их активности. Так что…

– Вы хотите, чтобы я оказался в правильном месте в нужное время? – спросил я.

– Конечно! А ради чего, по-Вашему, мы здесь сидим, а я битый час докладываю Вам об открытиях, которые, заметьте, не для всех открыты? Можете считать себя избранным! Вы избраны на роль туриста! Туриста в давно ушедшие времена! Как Вам?

– Я…

– Вы, насколько мне известно, великолепно образованы, начитаны, знаете разные языки, а это очень важно! Вы имеете неплохие шансы на возвращение обратно. Будьте смелее!

Смелее быть никак не получалось.

– Я не могу отказаться?

– Можете, – сказал Каннингем и посмотрел мне в глаза. – Мистер Гроот, поверьте, наука – вот что имеет реальную ценность в этом мире. Всё остальное – один большой пустяк! Вы хотите вернуться в свою библиотеку, чтобы провести всю жизнь среди книг, которые даже не Вы написали? Чтобы каждый новый день был похож на предыдущий? Хотите?

Я тогда подумал, что в чём-то он, конечно, прав.

– От пятисот тысяч, – сказал Каннингем.

– Что?

– Пятьсот тысяч – начальная цена одного перехода для наших клиентов. В зависимости от платёжеспособности, цена может вырастать до очень крупных сумм. Для Вас участие бесплатное!

– Это бизнес?

– Вы знаете, мистер Гроот, люди платят мне деньги за услугу, за то удовольствие, которое мы им предлагаем испытать. Или за спасение в случае со смертельными заболеваниями, когда медицина бессильна. Согласитесь, перемещение в иное время со сменой оболочки – предложение, не имеющее аналогов ни на рынке развлечений, ни в контексте спасательных мероприятий! Некоторые предпочитают навсегда переместиться и изменить таким способом свою жизнь. Есть и такие чудаки! Поэтому я сам финансирую свои исследования и сохраняю независимость и от государства, и от всяких там корпораций.

– Но как Вы находите коммерческих туристов?

– Я не даю рекламу в газетах, как Вы понимаете. Мне интересны обеспеченные клиенты, а в этой среде услуга пользуется спросом. «Сарафанное радио», если сказать совсем просто.

– А та женщина?

– В парке? Она была больна. Рак, знаете ли. Но я дал ей возможность прожить дольше. Но ТАМ!

– Но она же умерла на моих глазах!

– Её тело умерло здесь, в нашем мире, но после того, как умерло сознание ТАМ! Нарушилась связь сознания и тела. Если хотите вернуться назад, такая связь должна оставаться. Это закон! Это важно! Там у неё будет другое тело. Позже Вам объяснят.

– Когда?

– Скоро. Не исключено, что в том прошлом старушка прожила долгую и счастливую жизнь. И, может быть, с самого её начала – с детства. Только здесь для оставшегося дряблого тела прошло мгновение, а в прошлом для её сознания – целая жизнь. Но как сложилась её судьба после перехода никто не знает. Может, она погибла сразу по прибытии, или потеряла связь с телом, или не смогла вернуться к дырке в нужное время, если что-то там не устроило – мы не знаем. Давайте будем думать, что всё у неё сложилось хорошо. Вы согласны?

– А парень в кафе?

– Искал приключений на свой австралийский зад. Хе-хе. Хотел пожить другой жизнью. Я повторюсь: то, что молодое тело умерло здесь, не означает, что он умер молодым ТАМ. Он так же мог не захотеть возвращаться, дожить ТАМ до старости и умереть естественной смертью в окружении благодарной семьи. И наоборот – возможно, он не смог вернуться по какой-то причине и погиб. В каком-то смысле, это рулетка, мистер Гроот. Только, в отличие от обычной рулетки, вы можете делать выбор и влиять на события.

Отступать было поздно, и я был влюблён, в конце концов!

Каннингем как будто прочитал мои мысли.

– Я вызываю Патрицию – она приедет завтра, – сказал он. – Будем готовить Вас к пробному переходу. С завтрашнего дня начинается Ваша стажировка. А пока отдыхайте. Для Вас снят номер в гостинице. Вас отвезут, конечно. Ровно в десять утра будьте готовы. Слышите?

Я встал, и почувствовал, что голова моя закружилась от счастья.

Я был уже на лестнице, когда профессор окликнул меня.

– Да. Чуть не забыл, – сказал он. – Хочу показать Вам кое-что. Пройдите сюда.

Я вернулся – Каннингем стоял со стеклянной капсулой в руках.

– Как Вы думаете, что это такое?

Я затруднился с ответом.

– Это одно из величайших изобретений! Я назвал его «Растворитель Каннингема». На вид ничем не примечательная мутная жидкость, но… способна творить чудеса! Про состав не спрашивайте – коммерческая тайна!

Профессор сиял.

– Бартон, принесите объект, – крикнул он.

Пришёл огненно рыжий молодой человек с клеткой, в которой сидел крупный белый кролик.

– Поставьте здесь. Вы свободны. А теперь смотрите и удивляйтесь! Шоу начинается, мистер Гроот!

Каннингем взял с полки шкатулку и достал из неё аппаратус, напоминающий пистолет, с красной кнопкой сбоку. Затем он зарядил в аппаратус пробирку, поднёс его к кролику и нажал на кнопку. Кролик, по всей видимости, не ожидал такого коварства от доброго профессора и дёрнулся.

– Прививка Каннингема, – сказал профессор. – А теперь нам понадобится активатор. Какой активатор, мистер Гроот?

– Активатор Каннингема? – предположил я.

– Прямо в точку! Белке в глаз!

Затем он поставил клетку на пол и открыл дверцу.

Кролик вылез из клетки и уже собрался уходить, но профессор нарушил звериные планы.

– Активирую! – объявил Каннингем и нажал мелкие кнопки на приборе, который был надет на его руку вместо часов. Прибор и напоминал большие, но наручные часы.

– Это код, мистер Гроот, чтобы никто не пользовался без моего ведома. А то никаких кроликов не напасёшься!

В этот момент кролик начал исчезать.

Я не верил своим глазам, а зверь как будто растворялся в воздухе, и это, по какой-то причине, его беспокоило.

Ушастый питомец попытался бежать, но не успел, потому что исчез совсем.

Я растерялся, знаете ли.

– Роль Чеширского кота исполнена великолепно! Вам понравилось, мистер Гроот?

Я молчал, а Каннингем поправил парик.

– Я нарушил взаимодействие атомов его тела! Или туши – как Вам угодно. От квантовой механики к максвелловской классике! – сказал он. – Электроны потеряли энергию и проникли в ядра атомов. Плотность кролика достигла минимума, и кролик перестал существовать как материальный объект. Как не бывало! Так что езжайте в гостиницу, но завтра ровно в десять будьте готовы. Мне пора заняться делами.

Профессор взял сигару и закурил.

Он заметил в окне подъезжающий к особняку белый лимузин.

– А вот и клиент! – сказал он и потёр руки. – Хочет прожить ещё одну жизнь ТАМ, потому что здесь его дни уже сочтены. И это прекрасно, не правда ли?

Каннингем вздохнул и покачал головой.

– Счастливый человек – у него есть миллион!

Я спустился по лестнице и в холле встретился со старым джентльменом с тростью. Тот меня не заметил и чуть было не сбил с моих длинных ног.

– Тут есть лифт, мистер Карлайл! Не утруждайтесь лестницей, не нужно! Бартон, проводите! – кричал Каннингем сверху.

Я вышел из профессорского особняка, а через час был в чудесной, но не самой дорогой на свете гостинице.

Всю ночь я думал о том, что узнал накануне от дельного британского учёного.

Но мой разум не был готовым к таким необычным мыслям и отказывался анализировать события прошедшего дня.

Эта история с дырками, возможными перемещениями и растворёнными кроликами не поддавалась осмыслению и критическому анализу, как её ни покрути!

А ещё я думал о том, что попался-таки на крючок, и что роль Чеширского кота меня не привлекает.

А Патриция? Какова её роль?

Под утро я устал думать и уснул крепким сном молодого ещё человека.

Меня разбудил мой телефонный аппаратус, а уже через час я поднимался по лестнице, потому что воспользоваться лифтом мне не предлагали.

Когда я вошел в кабинет Каннингема, Патриция уже была там.

– А вот и наш претендент! – сказал профессор. – Как спалось? Уверен, что хорошо. Мы с Патрицией как раз говорили о Вас, Якоб.

Патриция выглядела как королева, пожалуй. Она успела сменить причёску – теперь волосы её были заплетены в две косички и приобрели каштановый окрас. Я, наконец, заметил, что она носила дорогие серьги с камнями.

Мы поздоровались, а Каннингем предложил сесть.

Профессор взял тугую сигару, поправил свой чудесный парик и закурил.

– Через неделю, вероятно, откроется дырка, которая нас интересует. Патриция будет Вашим проводником, мистер Гроот. Вы готовы?

Я посмотрел на Патрицию, но она посмотрела на меня, а я ответил, что, конечно, готов.

– Прекрасно! Другого ответа я не ожидал. В случае удачного возвращения и выполнения задания, которое Вы непременно получите, можете рассчитывать на карьерный рост в нашей скромной организации.

Я удивился.

– Да, да, – сказал он. – Станете проводником, как Патриция. Будете работать с клиентами. Такая работа хорошо оплачивается. Ну и главный бонус – моё доверие. Оно тоже дорогого стоит, поверьте.

Профессор посмотрел на Патрицию.

– Я прав, Патриция?

– Как всегда, мистер Каннингем, – ответила она.

– Кроме того, будете исследовать новые дырки. Сейчас Вам страшно, я понимаю. Вы боитесь неизвестности, как и все люди. Это нормально. Но со временем войдёте во вкус. Это как наркотик – сначала страшно, а потом жить без него не можете.

– Патриция тоже… турист? – спросил я.

– Конечно. Подойдите сюда, мистер Гроот.

Каннингем встал и подвёл меня к шкафу со стеклянной дверцей. За стеклом висел белый парик, какие носят в восемнадцатом веке.

– Как Вы думаете, что это?

– Парик?

– Безусловно. Но в данном случае важно чей он.

– Ваш?

Каннингем поправил чёрный парик на своей голове.

– Теперь он, конечно, мой, но его предыдущий владелец весьма замечателен. Это парик Робеспьера. Да, да, того самого, о котором Вы знаете из книжек, и которому парики в какой-то момент стали без надобности. Патриция знакома с ним лично.

Профессор с удовлетворением заходил по кабинету.

– Это трофей Патриции, – сказал он. – Первый трофей. Вас, кстати, я тоже попрошу добыть что-нибудь для меня. Это будет Вашим одновременно и экзаменом, и доказательством того, что Вы были ТАМ. А то некоторые наивно полагают, что меня легко обвести вокруг пальцев! Мне лучше не лгать! И вообще, я не прощаю предательства! Запомните это, мистер Гроот! Как происходит переход Патриция расскажет Вам сама, когда будет инструктировать.

Патриция кивнула, а меня эта игра начинала увлекать и мой страх смешался с моим же любопытством.

Но, конечно, более всего меня радовала возможность работать вместе с Патрицией, ведь я положил на неё свой глаз.

– Ну а теперь заключим договор. Мы люди деловые. Полагаю, вы не против, мистер Гроот?

– Нет, – ответил я.

Мне первый раз в жизни довелось почувствовать себя деловым человеком, а профессор достал бумагу и вручил её мне.

– Можете не читать, я Вам всё уже рассказал. Расписку о неразглашении я с Вас взял. Ставьте подпись – экономьте наше время. Время, как известно, дороже денег. Оно вообще дороже всего на свете!

Я подписал договор, знаете ли.

– Хорошо. Добро пожаловать в компанию! – сказал Каннингем и пожал мне руку. – Вы помните вчерашнего джентльмена с тростью?

– Конечно, мистер Каннингем.

– Это наш клиент. Завтра с Патрицией отправите его в новую жизнь. Старичок хорошо заплатил и выбрал Италию. Ах, Италия! Любовь моя! Я долго жил там. А моя бывшая жена до сих пор там обитает – иногда помогает мне с делами. Стерва, конечно, но полезная! Обожаю Италию! Вы были в Италии, мистер Гроот?

– Не доводилось.

– Вот и прекрасно! Уверен, Вы её тоже полюбите! Так что вылет через два часа. Патриция, будь осторожна! И не попадайте в криминальные сводки – нам реклама не нужна! А у меня дела. Удачи!

Мы с Патрицией выходили из особняка, когда к нему подъехала ещё одна дорогая повозка – судя по всему, бизнес любезного мистера Каннингема процветал.

Из повозки вышла азиатская дама лет пятидесяти. Она была в белой шубе, хотя воздух был тёплым, как свежая булка, а солнце так разгорячилось, что могло припечь зазевавшегося чудака.

На женщине, кроме шубы, были развешаны золотые украшения с камнями, которые блестели на солнце и слепили глаза.

С дамой был странный молодой человек, который смотрел себе под ноги и не поднимал своей головы.

Гостей сопровождала парочка шкафообразных, но шустрых телохранителей, которые с подозрением отнеслись к нам с Патрицией и чуть было не обыскали – лишь вмешательство Каннингема из окна второго этажа спасло нас от унизительной процедуры.

Через пару-тройку часов мы с Патрицией вылетели в Милан.

04

В железной птице мы молчали.

Якоб Гроот, по привычке, волновался изо всех сил, а Патриция читала какой-то женский журнал с яркими картинками.

Потом я устал волноваться и начал засыпать.

– Что у тебя с отчимом? – услышал я голос Патриции.

Разговор о мяснике не доставлял мне особенной радости, как вы, наверное, понимаете.

– Ничего, – ответил я.

– Я заметила, что вы не общаетесь.

– Это не важно.

– Не хочешь говорить о нём?

– А зачем?

Привезли обед. Патриция есть не стала, взяла лишь кофе, а я с жадностью накинулся на фазана.

– Он сказал, что ты голубой.

Я подавился птицей, хотя фазаном подавиться труднее всего на свете, как его ни покрути.

– Шучу, – сказала Патриция. – Но всё же. Расскажи мне.

– Он убил мою мать, – сказал я.

– Как?

Я рассказал ей ту неприятную историю со смертельным исходом, о которой предпочитал умалчивать.

– А почему ты уверен, что он убил? Ты же не видел.

– Потому, что он – скотина, – ответил я и уставился в круглое окно.

Патриция продолжила читать, а я больше не сказал ни слова до самого Милана.

В Милане мы поселились в гостинице с неприметным названием «Дорогой итальянец».

– Если будут спрашивать – мы пара, собираемся пожениться. В Милан приехали на выставку современного искусства, – сказала Патриция. – Жить будем в одном номере, но спать раздельно.

Я не протестовал, как вы, наверное, понимаете.

Таких роскошных номеров, какие были в «Дорогом итальянце» я ещё не видел. Честно сказать, я вообще до того времени не видел номеров, потому что жить в гостиницах мне не приходилось.

– Я люблю командировки. Привыкай! Каннингем платит! – сказала Патриция.

Шикарный номер и красивая девушка на соседней кровати поднимали мне настроение до небес. Вы не поверите, но я даже начал завидовать самому себе!

Затем мы посетили магазин, в котором продавалась дорогая одежда от модных и старательных итальянских портных.

Патриция сама выбирала для меня чудесные и аккуратные вещи, а я не сопротивлялся, потому что доверял её вкусу более, чем вкусовым способностям Якоба Гроота.

Из того магазина я вышел другим человеком в прекрасном костюме, который сидел на мне так, как должны сидеть костюмы на добрых людях. Для меня было откровением, что мою нелепую фигуру можно так украсить одеждой – я целый час не мог оторваться от чистого зеркала, знаете ли.

Патриция тоже обновила свой гардероб – она приобрела нарядное белое платье, закрывавшее ноги и полностью грудь, но с боковым разрезом чуть ли не до самого пояса.

– Сегодня пойдём в ресторан, – объявила она мне, когда рассчитывалась за прелестные шмотки.

Затем мы заменили мне очки на другие, стоимость которых, помню, превышала мою месячную зарплату в библиотеке.

– Можно вставить линзы, но, по-моему, очки тебе идут. – Отвлекают от дефектов кожи, – сказала Патриция.

Я чувствовал, что как будто я – не я. Но перевоплощение Якоба Гроота в стильного красавца удалось, пожалуй, – Патриция была довольна собой и даже взяла меня под руку.

– Держись раскованнее! – сказала она.

А вечером мы пошли с Патрицией в ресторан. Моя компаньонка была в новом платье, на её руках и шее появились украшения, а я был в приличном костюме и таких же очках.

Ресторан был под стать нашей гостиницы – за столами сидели солидные джентльмены и прекрасные дамы, слуги бегали с бешеной скоростью, а на рояле играл подающий надежды немолодой пианист.

Блюда и вино Патриция выбрала, как обычно, сама. Порции не были такими тяжёлыми, как в МакРональдсе, и меня это удивило, но Патриция сказала, что так надо.

Я тогда первый раз попал в другой мир, не иначе. И хотя он не был привычным для меня, он меня не пугал. Возможно, потому что рядом со мной была красавица Патриция.

После ресторана Патриция показала мне город. Италия и правда может влюбить в себя с невероятной лёгкостью, скажу я вам.

– Завтра к вечеру будь в форме, – сказала Патриция, когда выключала свет в своей комнате.

Ночью я не спал, потому что мыслей накопилось великое множество, а мой разум не успевал обрабатывать их все разом.

Вечером следующего дня мы вышли-таки из «Дорогого итальянца».

Патриция была в джинсах и кроссовках, а на изящных плечах её болтался рюкзачок.

Я тоже повесил свои чудесные обновки в шкаф и оделся в стиле обычного простолюдина, как и моя подруга.

Вечерний Милан был ещё красивее дневного, а на таксомоторе мы доехали до Монументального кладбища.

– Молчи и слушай, – сказал Патриция. – Говорить не надо.

Я кивнул.

Мы прошли на кладбище. Там нас ждал тот пожилой уже мужчина, которого я видел у Каннингема.

– Добрый день, мистер Карлайл, – сказала Патриция.

– Вы опоздали на три минуты! – сказал добрый старикан.

– Прошу прощения. Это мой ассистент. Вы выполнили указания мистера Каннингема?

– Да! Я съел его долбаную таблетку!

– Тогда можем ехать.

Мы сели в дорогую повозку Карлайла – старичок уселся за руль, а мы с Патрицией – на заднее сиденье.

– Паоло Ломацци и Паоло Сарпи. Паркуйтесь у МакРональдса, – сказала Патриция.

Через пару-тройку минут мы были на обозначенном месте.

– Вы готовы?

– Дайте пару минут! – сказал Карлайл и закрыл глаза.

Вдруг он начал насвистывать мелодию Raindrops keep falling on my head, но получалось у него как-то печальнее, чем могло бы быть. Я не помню, кто пел эту песню, но она мне нравилась в то время. Честно сказать, я даже и теперь я её напеваю, когда никто не слышит.

А в тот день я удивился, что такой неприятный тип, как Карлайл, может любить такие чудесные и добрые песни.

Мы ждали пока старик не закончил свой печальный свист.

– Я готов, – сказал он.

– Когда поймёте, что вы в нём, сосредоточьтесь на его теле, подавите его сознание. Он будет сопротивляться, но вы должны быть сильнее. Если Вас что-то не устроит, ровно через 224 дня дырка снова откроется, и Вы сможете вернуться. Но этот временной промежуток придётся провести ТАМ. И выжить, разумеется.

– Да понял я! Я выживу! Девочка, ты можешь не сомневаться! – сказал Карлайл.

– Я…

– Хватит болтать! Приступайте!

Старичок закрыл глаза и напрягся, а Патриция набрала код на наручных часах, таких же как у Каннингема.

Карлайл откинул голову назад и умер, но почему-то без улыбки на своём чудесном лице.

Я предположил, что такие типы, как тот пожилой уже человек, не имеют представления об улыбках и обо всём, что с ними связано.

– Всё нормально. Он не вернулся, – сказала Патриция.

Я обрадовался, как ребёнок, у которого добрые люди не отобрали все его игрушки.

Было похоже, что мёртвый мистер Карлайл спит крепким сном. Патриция огляделась по всем сторонам и посмотрела на меня.

– Выходим. Держись увереннее! – сказала она мне.

Мы вышли из дорогой повозки. Казалось, прохожие и жующие упругие булки в МакРональдсе туристы не обращали на нас никакого внимания.

Но тут к нам подбежал смуглый паренёк с бегающими разноцветными глазами и сломанным носом.

– Ребята, не хотите травки? Или ещё чего? Чего вы хотите? Вы только скажите – у меня всё есть, – болтал он так с такой скоростью, что я едва его понимал.

– Давай. Что у тебя? – спросила Патриция.

Паренёк обрадовался.

– У меня всё! – сказал он.

– Не здесь.

– В машине?

– Нет. Зайдём куда-нибудь.

Парень завёл нас в вонючую подворотню с мусорными контейнерами.

– Здесь! – сказал он.

Но продолжения диалога не получилось – Патриция с размаху ударила парню в междуножие, а тот издал негромкий звук, схватился за свой пах и скрючился.

– Придержи его! – крикнула мне Патриция.

Я как пёс набросился на беднягу и обнял его за шею мёртвой хваткой.

– Пусти! – хрипел барыга.

Как вы, вероятно, понимаете, я не мог его отпустить, чтобы не испортить отношения с Патрицией. Я считал, что если она решила скрутить того миланского красавца, то так было нужно для дела. Полагаю, вы сделали бы то же самое.

Патриция достала из рюкзака что-то похожее на флакон с духами, и сделала этой штукой укол в смуглую, вероятно, задницу – я услышал щелчок, парень вскрикнул и выругался.

– Держи его! – сказала Патриция и набрала код.

Я понял, что парню суждено отправиться вслед за кроликом Каннингема, но меня это не смутило, ведь я помогал Патриции, сами понимаете.

– Что за…? – не унимался беспечный торговец.

– Заткнись! – вырвалось у меня.

Я удивился сам себе, но посмотрел на Патрицию, а она улыбнулась мне и кивнула.

В этот момент я почувствовал, что парень стал размягчаться как пчелиный воск, а потом он начал исчезать как тот кролик.

Через пару-тройку секунд я перестал его чувствовать, а на земле лежала его нехитрая одежонка.

– Быстро собери и выбрось!

Я повиновался своей смелой подруге и бросил одежду неудачливого торговца в мусорный бак.

Мы вышли из подворотни, купили таксомотор, и через полчаса пили дорогое красное вино в номере нашей каупоны.

– Почему ты решила его растворить?

– Свидетелей оставлять не нужно. Каннингем разве тебе не говорил? Кроме того, он торгует наркотой.

– Но почему тогда нельзя растворять тела клиентов, если они не возвращаются и их тела умирают?

– Мёртвое тело не растворяется – «Растворитель Каннингема» нуждается в доработке, – сказала Патриция и засмеялась.

– Хорошая идея – спрятать капсулу с растворителем во флакон из-под духов.

– Моя, – сказала Патриция. – Так легче перевозить.

– Но я ведь тоже свидетель. Почему ты не растворила меня?

Патриция подошла ко мне с бокалом и посмотрела в глаза.

– Тебе я решила дать шанс, – сказала она. – Ты вовремя выдал себя за полиглота, если честно.

Помню, меня удивило то, с какой лёгкостью я пошёл на растворение человека и не испытывал при этом ни малейшего морального дискомфорта.

Что случилось со мной? Где были мои добрые принципы? Неужели влечение к Патриции отключило у библиотекаря чувство жалости? Неужели ради обладания красивой девицей я был готов на всё, даже на преступление?

Или, может, во мне, и незаметно для меня, сидело нечто, собранное второпях из моих страхов, комплексов, скрытых наклонностей, которое готово вырваться наружу в подходящий момент? А может, дело в моей искренней неприязни к наркотическим веществам и к людям, которые о них заботятся? Кто же знает…

Так или иначе, все варианты, которые предложил мой беспокойный разум, меня устраивали.

На следующий день мы с Патрицией вернулись в Лондон.

– С возвращением! – приветствовал нас Каннингем с особой театральностью. – Как прошло?

– Отлично, мистер Каннингем! – ответила Патриция.

Про разложенного на атомы миланского преступника она умолчала со свойственной ей деликатностью.

– Прекрасно. Патриция, ты, как всегда, на высоте!

– Благодарю.

– Бартон, принесите шампанского! Мистер Гроот, Вы прекрасно выглядите!

Рыжий дворецкий принёс ведёрко со льдом и бутылкой и поставил его на стол.

Каннингем сам достал бутылку и открыл её за секунду, а я удивился безумной скорости доброго профессора.

Он поправил парик и разлил вино по бокалам.

– На ваши счета сегодня будут переведены гонорары. Мистер Гроот, Вы останетесь довольным – там ещё и аванс. Что поделать, если я доверяю Вам?

Профессор не обманул, сделал большой глоток и продолжил.

– У меня для вас хорошая новость. Есть срочный клиент, но случай необычный. Я хочу, чтобы ты, Патриция, провела клиента с начала и до конца – боже, как звучит – вместе с мистером Гроотом. Начиная с подготовки клиента, ну и сам переход, конечно. Вы готовы, Якоб?

Я ответил, что готов начать хоть сейчас, но дело перенесли на следующий день.

Мы распрощались с профессором и нас с Патрицией отвезли в город.

– Встретимся завтра на аэродроме в половине первого. Оденься попроще, – сказала Патриция, села в повозку и куда-то уехала.

Я не задавал лишних вопросов, а побрёл в гостиницу, потому что устал, знаете ли.

05

Утром я зашёл в модный магазин и купил новую одежду «попроще», но постарался выбрать самую красивую. Патриция одевалась со вкусом, а я хотел соответствовать ей во всём.

В половине первого я был на аэродроме.

– Что это? – спросила Патриция про мои обновки.

– Купил утром, – ответил я.

– В Париже переоденешься. Я сама выберу.

Я не спорил с Патрицией, потому что доверял ей более, чем самому себе, пожалуй.

В железной птице она напомнила, что мы с ней – влюблённая друг в друга пара, и скоро у нас будет свадьба.

Мне роль жениха Патриции льстила, и, хотя я чувствовал, что ещё не совсем подхожу на неё, я старался играть свою роль на совесть. Ведь внешнее подражание должно вести к внутреннему соответствию, не так ли?

Патриция читала женский журнал, а я глядел в круглое окно.

– У парня аутизм, – сказала девушка.

– У какого?

– У клиента. Это даже хорошо – ему не составит большого труда сосредоточиться. Успех почти гарантирован.

– Как он выживет ТАМ с аутизмом?

– Якоб, нам платят за удачный переход клиента. Всё остальное нас не касается.

– У него будет другое тело?

– Будет.

– Какое?

– Я не знаю.

– Мы как будто собираемся пожениться, а я многого не понимаю, – сказал я. – Так не женятся…

– При переходе сознание клиента вытеснит из Kewpie его сознание и завладеет его телом.

– Kewpie?

– Да. Так мы называем тех, кто отдаёт тело клиенту.

– Добровольно отдаёт?

– Нет. В каком-то смысле, Kewpie – это доноры. Их сознание засыпает, пока сознание клиента остаётся в теле. Если клиент возвращается, тот человек продолжает жить своей жизнью.

Я удивился.

– А если клиент останется? Или тело с сознанием клиента погибнет? Тогда что?

– Тогда Kewpie не повезло.

Получалось, что у людей, пускай в прошлом, пускай, кажется, что их уже давно нет (на самом деле они всё-таки есть), забирали тела, распоряжались ими, губили, и называли всё это безобразие «донорством». Я тогда был молодым, и некоторые вещи были способны меня возмущать, если они не вписывались в мою чудесную картину мировосприятия.

– Это же почти преднамеренное убийство! Самое настоящее! – сказал я.

– Это не всегда так.

– Почему?

– А ты подумай о том, что, жертвуя свои тела, они могут спасти неизлечимо больных. Как ту старуху в парке. У неё был рак, а ТАМ она продолжит жить. И возможно, проживёт счастливую жизнь. У неё появляется шанс.

– Прожить счастливую жизнь, отняв её у другого?

– Говори тише, – сказала Патриция, – Да. И не всегда у Kewpie жизнь счастливая. Разные попадаются, Якоб. Некоторым смена сознания идёт на пользу. Но иначе никак. Пойми! Иначе перехода не получится!

Я негодовал, как ребёнок, которому подарили не ту игрушку, которую он хотел, но молчал.

В Париже Патриция первым делом повела меня в магазин и переодела-таки, а мои лондонские нехитрые тряпки были отправлены в ближайший мусорный бак.

– Так-то лучше!

Я не спорил с красавицей.

Потом мы приехали в какой-то неприметный парижский район на окраине. Здесь, как сказала Патриция, была снята квартира для встреч с нашими клиентами.

В квартире не было мебели – лишь стол с несколькими стульями и бар – в одной комнате, и кровать – в другой.

– Почему ты так долго жила по соседству со мной? – спросил я.

– Проводник должен изучить дырки, прежде чем отправлять туда клиентов. Да и нравится мне твой городок – он очень мил.

– Ты переходила сама?

– Конечно.

Я всё ещё не мог понять как такое возможно: в другом времени турист проживает годы, а в нашем времени проходит лишь миг. Но на самом деле всё можно объяснить с завидной простотой.

Дело в том, что для тела туриста время как будто останавливается, пока сознание не вернётся обратно. Там, в другом времени, можно прожить жизнь, потом вернуться, затем уйти вновь и прожить ещё одну, и ещё одну, и так до бесконечности, если повезёт, и вы, вместе со своим милым Kewpie, не откинете свои копыта от чумы в лондонском вест-энде или от шальной пули какого-нибудь якобинца.

Причём, каждый раз можно жить в другой эпохе, жизнью разных добрых людей. Это ли не лучший аттракцион во Вселенной? Всё-таки Каннингем – великий выдумщик и прекрасный массовик-затейник, как его ни покрути.

– А как выбирается Kewpie?

– Случайно. Тот, кто оказывается ближе всех к дырке в момент перехода, становится Kewpie.

– А пол? Если ближе всех окажется женщина – быть мне женщиной? А если собака? Что насчёт животных?

Патриция рассмеялась.

– Нет, – сказала она. – Мужское и женское сознания несовместимы. Мужское сознание не может вытеснить женское, и наоборот. Такого у нас ещё не было. И мы не знаем почему. А Kewpie из мира животных не возможен в принципе из-за большой разницы в долбаном сознании. Животный разум находится на другой волне, на другом уровне.

– А сколько времени ты провела ТАМ?

– В общей сложности около ста лет.

Я подумал, что у Патриции крепкие нервы, ведь сто лет в другом мире – это вам не фазана на завтрак зажарить!

Но она каждый раз возвращалась, чтобы вернуться ТУДА опять.

– Мне нравится так жить. Опасно, но круто! Каннингем прав – это как наркотик. Ты скоро в этом убедишься.

– Каннингем – большой учёный. Удивительно, как он…

– Он был не один!

– Не один?

– У него был напарник, тоже физик, с которым они открыли эти дырки и всё остальное.

– И где он?

– Он исчез.

Патриция замолчала и вернулась к чтению, а я представлял в своих мыслях свой чудесный тур, из которого мне предстояло вернуться живым, чтобы получить-таки самую красивую девушку из тех, которых я видел.

Я сомневался в своих силах, но влечение к Патриции оказалось сильнее всех моих долбаных сомнений. И я дал себе слово, что если пройду это испытание, то Патриция будет моей во что бы то ни стало – она не сможет отвертеться! Так я думал тогда и настраивал себя на неминуемую и великую победу.

А вечером пришёл наш клиент. Точнее, их было трое – та самая женщина с азиатскими глазами лет пятидесяти, которую мы видели у Каннингема, и молодой парень с глазами печального европейца – он тоже приезжал тогда к профессору. Их чудесный телохранитель остался у двери.

Парень вёл себя не так, как ведут себя его сверстники – собирал кубик и был так увлечён, что не обращал на нас внимания. Я читал про аутистов, но никогда их до тех пор не встречал.

Патриция предложила гостям сесть за стол, но женщина настояла, чтобы парень побыл в другой комнате, пока мы будем с ней беседовать.

Телохранитель усадил аутиста на кровать в спальной, а мы втроём сели за стол в гостиной комнате.

Азиатская женщина держалась с завидным достоинством – если бы я встретил её в Риме, то решил бы, что она из древнего и знатного патрицианского рода. Правда, разрез её чудесных глаз мог бы меня смутить, но тем не менее – держаться на людях она умела.

– Как мне к Вам обращаться, мадам? – спросила Патриция.

– Мадам.

Патриция кивнула.

– Мой муж покинул этот мир не так давно, – сказала женщина. – Это его сын.

– Мадам, Вы понимаете, что он не вернётся?

– Мистер Каннингем объяснил мне. Гийом, он… Вы сами видите. Так будет лучше. Для него.

Судьбу того несчастного парня решала его добрая мачеха. Лучшим выходом для него она считала перемещение в неизвестность, знаете ли. Это, конечно, не убийство в привычном значении слова, но это был однозначный приговор для человека, который не мог постоять за себя даже в сытое и мирное время, а тем более во временном туре, где опасности могут поджидать за каждым углом и под каждым оливковым деревом.

Я не знал, в наследстве ли было дело, или в долбаной ненависти, но я помню, что почувствовал сильную неприязнь к той прекрасной мадам. Да и к себе, пожалуй, тоже, заодно.

– Это будет выглядеть как несчастный случай. Следов насилия не найдут – можете быть уверены, – сказала Патриция.

– Это хорошо. Мне не хотелось бы доказывать свою невиновность. Полагаю, это утомительно.

– Он понимает, что ему говорят? – спросила Патриция.

– Понимает. Он сделает всё так, как вы скажете.

– Завтра утром дайте ему это, – сказала Патриция и положила на стол небольшой футляр. – Там таблетка. Ровно в шесть будем ждать его на мосту Иена. Остальное объясню ему на месте.

Женщина взяла футляр, и гости ушли.

– Патриция, ты же понимаешь, что это убийство? Причём, сразу двоих – Kewpie тоже не выживет! – сказал я.

– У него будет шанс. Его могут посчитать за сумасшедшего и отправить в лечебницу. Хочешь яблоко?

– Куда откроется дырка?

– Восемнадцатый век. Французская революция или около того.

Патриция достала из своего рюкзачка красное яблоко и принялась его кусать.

– Около того? Мы не можем знать точно?

– Мы можем знать примерный, вероятный временной диапазон. Как правило, он не более двадцати лет. Парню повезло, что завтра откроется эта дырка, иначе пришлось бы воспользоваться другой по соседству, а это – Средневековье.

– Повезло?

– Конечно. Он же аутист! В Средние века он из дырки сразу же отправился бы на костёр!

В самом деле, парня иначе как «удачливым» не назовёшь, не так ли?

В шесть часов мы стояли на мосту Иена. Я любовался отличным видом на башню Эйфеля, а Патриция изучала путеводитель по Парижу.

Гийома с кубиком привёл тот же телохранитель мадам, которого мы видели на съёмной квартире. Он велел парню идти с нами, а сам остался на мосту.

Парень кивнул, но от кубика не отвлёкся.

– Гийом, слушай меня внимательно, – сказала Патриция, пока мы шли. – Как только я дам тебе знак, сосредоточься на теле, и не расслабляйся ни на секунду! Ты увидишь другой город, ты не узнаешь его, но не пугайся. Иди наверх, к мосту, и проси помочь тебе. Хорошо? Ты понял меня? Говори, что ничего и никого не помнишь. Что хочешь быть кавалеристом, как и твой отец.

Парень как будто чувствовал, что в его жизни происходит что-то не самое хорошее – он покраснел от волнения, а шаг его укорачивался с каждой секундой.

Честно сказать, я и сам разволновался – во мне боролись двое.

С моста мы спустились на набережную – если я не путаюсь, то она называлась Де Бийи.

Людей на набережной не было – туристы предпочитали прогулки по мосту, а под мостом лишь парочка добрых парижских клошаров устроила пикник.

Патриция сказала парню, чтобы он сел у дерева за стоявшей на набережной повозкой. Я не выдержал – во мне тогда победил гуманист-библиотекарь – и схватил Патрицию за рукав чудесной кофточки с яркой полосой на тёмном фоне. Надо сказать, кофта с успехом дополняла стильный образ девушки и Патрицию было не отличить от обычной студентки-француженки.

– Патриция, давай спрячем его! Скажем, что всё прошло отлично! – сказал я. – Его не найдут! Отправим на какой-нибудь остров! Пускай живёт там на бананах – собирает кубики! Патриция, не нужно этого делать! Не нужно!

– Ты с ума сошёл! Отпусти! Ты понимаешь, что говоришь? Ты хочешь стать следующим кроликом Каннингема? У меня такого желания нет! Посмотри наверх!

Я поднял голову и увидел на мосту охранника нашего парня. Он стоял с группой азиатских туристов, курил и смотрел на нас свысока.

Аутист стоял с нами и, казалось, что он расплачется. Да и Якоб Гроот мог прослезиться от жалости, пожалуй. Да, как я уже писал, я в то время был молодым и не в меру сентиментальным человеком.

Якоб сдался-таки, отпустил руку Патриции и отошел в сторону.

Но в этот момент наш аутист побежал по набережной вдоль Сены. От неожиданности мы на мгновение даже замешкались, как дети, которым не хватило игрушек.

– За ним! – крикнула Патриция.

Мы рванули за парнем, но он оказался быстрым бегуном и припустил как североамериканский бизон, за которым гонятся добрые, но меткие охотники с луками.

Под мостом мы растолкали клошаров, а они в ответ выругались на чистейшем французском языке и кинули в нас пустой бутылкой из-под недорогого напитка.

Как ни странно, но эти мерзавцы попали мне в голову, а бутылка даже не разбилась и рикошетом улетела в реку. Я, конечно, почувствовал боль вкупе с теплом и приложил к ране свою правую руку. Из раны сочилась красная кровь и пачкала мою новую и красивую одежонку.

– Не останавливайся! – кричала Патриция.

Но я и не думал останавливаться.

Хоть я и считал, что преуспел в беге ещё в школе, когда мне приходилось удирать от добрых одноклассников, но я вынужден был признать, что тот аутист бегал быстрее меня.

У меня были, пожалуй, самые длинные ноги на свете, но я бежал последним в нашей бодрой тройке – Патриция тоже оказалась более подготовленной для таких внезапных забегов.

Она кричала по-французски что-то вроде «Полиция! Расступись!» и немногочисленные, но доверчивые прохожие расступались.

Бежали мы не минуту, и не две – долбаная набережная казалась бесконечной.

Я уже начал выдыхаться, как нам навстречу выехала чёрная повозка. Она чуть не сбила нашего аутиста – он остановился и расплакался, как плачут на похоронах родственники и друзья ушедшего от них доброго человека.

К счастью или нет, но мы нагнали-таки чемпиона, а я не мог отдышаться и сел на мостовую.

Из повозки выскочил охранник, мы затолкали в неё аутиста, залезли сами и поехали куда глаза глядели.

– Что будем делать? – спросил надёжный мужчина невероятных размеров, когда мы пересекли мост. – Возвращаться на то место нельзя – наверняка там уже полиция. Уже стуканули, что по набережной бегают какие-то мудни. И я не могу вернуть его обратно! Он не может вернуться! Его нет!

Патриция молчала, да и я тоже, потому что мы растерялись и не знали что делать.

– Думайте! Думайте! – сказал охранник и ударил рукой по рулевому колесу. – Это ваша работа, и вы её не выполнили! И перевяжи ему рану – салон только сегодня вычистили!

Он кинул нам бинт.

– Едем на квартиру! – сказала Патриция.

Патриция перевязала мне голову и моя кровь перестала покидать тело Якоба Гроота.

Мы приехали на ту самую квартиру, где встречались с мачехой чудесного аутиста. Его снова заперли в соседней комнате, а мы втроём сели за стол в гостиной, чтобы подержать совет.

Патриция достала из бара бутылку коньяка, налила три стакана – один оставила себе, другие раздала нам. Я выпил глоток, но охранник по какой-то причине пить коньяк не стал.

– Попробуем ещё раз. В другое место! – предложил я.

– А если он опять сбежит? Хочешь давать показания в полиции, а потом разделить нары с добрыми уголовниками? Он нам больше не доверяет! – сказал мужчина.

После короткой паузы, Патриция достала из рюкзака знакомый флакон с «духами» от Каннингема.

– Нашла время! – сказал охранник.

– Другого выхода нет!

– Я не буду в этом участвовать! – сказал я.

– Справимся и без тебя! – сказала Патриция.

– Вы о чём? – спросил мужчина.

– Заткни ему рот и держи, чтобы опять не сбежал! – сказала ему Патриция.

Они вдвоём зашли в спальную комнату, где томился наш аутист. Поначалу была слышна возня и негромкие стоны, а потом щёлкнул чудесный аппаратус. Спустя пару-тройку минут Патриция и строгий мужчина вышли-таки из спальной комнаты.

– Никогда такого не видел, хотя и повидал не мало!

– Больше не увидишь! Держи язык за долбаными зубами! – сказала Патриция. – Уходи! Скажешь Мадам, что работа выполнена, но тела не будет. Мистер Каннингем свяжется с ней.

Удивлённый обыкновенным растворением человека в пространстве охранник ушёл.

А мы с Патрицией снова сели за стол и принялись пить коньяк, чтобы побороть усталость.

– Нужно сжечь одежду, – сказала Патриция.

Я кивнул.

– Лучше отдадим долбаным клошарам.

– Он бы всё равно не выжил. Но Якоб… В другой раз держи себя в руках. Работа – есть работа. Ты подписал контракт с Каннингемом и обязан выполнять то, что тебе поручено, а не пускать розовые сопли по всему Парижу. Про сопли в контракте ни слова! Если бы ты не устроил истерику на набережной, всё могло бы сложиться иначе, и не пришлось бы менять планы на ходу. В нашей работе это может дорого обойтись!

– Что скажем Каннингему?

– Правду.

Я захмелел и думал о том, что иначе я сегодня поступить не мог. Или-таки мог?

Позвонили в дверь, а я взял и открыл её.

За дверью стоял тот самый строгий и удивлённый охранник с ещё одним таким же верзилой в чёрном костюме. Оба улыбались, как будто хотели продать нам какую-нибудь милую безделушку.

– Позволите войти, или как? – спросили мужчины хором.

Я не успел ответить – верзила поднял меня и внёс в комнату, а дверь мужчины за собой закрыли.

– Мне показалась интересной та штука. Ну… вы понимаете. Мы бы хотели её посмотреть, – сказал охранник растворённого аутиста.

Он не стал ждать ответа – взял рюкзак Патриции и вытряхнул его содержимое на стол. Кроме прочих женских принадлежностей, из рюкзака выпал тот самый флакон.

– Не тронь! – крикнула Патриция.

Она попыталась схватить флакон, но мужчина лёгким движением руки отбросил девушку, и она упала на пол.

Охранник достал большой, но позолоченный пистолет и направил его на Патрицию. Я схватил его сзади, потому что мне не понравились те два джентльмена с самого начала нашего доброго знакомства, но второй верзила ударил меня по шее, и я тоже упал на пол.

– Держи его! Сейчас я тебе покажу как это работает!

Второй схватил меня за руки и надавил коленом в спину, так что я не мог шевелиться. Затем тоже достал пистолет, но чёрного цвета, и приставил к моей голове.

Номер первый взял флакон, подошёл ко мне, и я услышал знакомый до боли щелчок.

Болезненные ощущения в ягодице подтвердили худшие опасения – по венам Якоба Гроота полился чудесный растворитель Каннингема.

Затем номер первый подошел к Патриции и сорвал с руки чудесные часы. Он держал мою подругу на своей мушке, но вернулся ко мне.

– Что ты там набирала? – спросил он Патрицию.

– Ты не сможешь им пользоваться, он настроен на мои отпечатки.

– Так в чём же дело? Набери сама!

– Я не стану!

– Тогда мы пристрелим этого хмыря к чертям собачьим!

– Да и пёс с ним! – сказала Патриция. – Стреляй, морда!

Я напрягся – у Патриции было хорошее чувство юмора, но в тот момент я не был готов оценить его в полной мере, потому что не знал, шутит она или нет.

Мордоворот подошёл к Патриции и с размаху ударил по красивому женскому лицу своей волосатой, как у гориллы, рукой. Такого обращения с девушкой я стерпеть не мог, как вы, наверное, сами понимаете.

– Не смей! – крикнул я.

– Заткнись! – сказал номер второй и ещё сильнее прижал ствол своего красивого, но чёрного пистолета к моей голове.

Я от боли дёрнулся, и ствол задел бинт и рану, а бинт взял и сполз на пол вместе с моими дорогими очками – из раны просочилась тёплая кровь.

Красная библиотекарская кровь испачкала собой рукав доброго бандита.

– Дьявол! Изгадил новый костюм! Ты знаешь сколько он стоит, собака очкастая?

Мужчина так расстроился, что ослабил-таки свою железную хватку. Я высвободил руку и услышал голос Патриции.

– Пистолет! Быстро! – крикнула она.

Я не мешкал в тот ответственный момент и выбил освободившейся рукой оружие из руки сидевшего на мне мордоворота.

Пистолет отлетел на пару-тройку шагов, а верзила растерялся, но потянулся-таки за стволом, скотина.

Номер первый отвернулся от Патриции, а она вскочила и с силой ударила ему ногой в бандитское междуножие.

Злодей вскрикнул и сложился вдвое, а Патриция схватила со стола бутылку с остатками коньяка и опустила её на голову потерпевшего от удара её прелестной ножки бандита.

Наконец, он потерял своё сознание и свалился на пол вместе с осколками от бутылки.

Второй бандит дотянулся-таки до пистолета, но воспользоваться им не успел – Патриция выбила оружие ногой, подняла окровавленной бинт с пола и затянула его на шее злодея.

– Кровь… Сорочка… Сука, – прохрипел он три самых важных слова в его жизни.

Даже в такой, казалось бы, неприятной, и даже опасной ситуации, мужчина с криминальными наклонностями переживал за свои долбаные шмотки больше, чем за себя самого!

Я до сих пор удивляюсь людям и думаю о том, что они по-разному воспринимают и оценивают реальность. Порой, их восприятие выходит за рамки полезной разумности и умеренной трезвости.

Всё произошло с такой бешеной скоростью, что я даже не успел сообразить, что к чему.

– Чего валяешься? Хватай бинт! – крикнула Патриция и пнула меня своей ножкой.

Я вылез из-под бандита и схватился за бинт обеими руками. Верзила задыхался, но сознание, скотина, терять отказывался.

– Тяни сильнее! – приказала Патриция.

Я старался как мог, и даже вспотел от чрезмерного напряжения, знаете ли.

Патриция подняла пистолет с пола и опустила тяжёлую рукоять на массивную бандитскую голову.

Это лёгкое движение прелестной женской ручки поставило, наконец, жирную точку в нашей неравной борьбе – злодейское тело с грохотом свалилось на пол.

Я поднял свои дорогие очки – они почти не пострадали в схватке добра со злом – бандиты оставили на них лишь пару-тройку лёгких царапин.

А если бы речной клошар промахнулся и не пробил бы Якобу Грооту голову своей бутылкой? Бывает так, что кажущееся досадным обстоятельство может обернуться спасительным в безнадёжной ситуации. Думаю, не нужно говорить «дерьмо» по любому поводу – возможно, вам повезло.

Но я знаю, что Патриция всё равно что-нибудь бы да придумала – она всегда видела выход из любого и самого трудного положения.

Через пару-тройку минут мы услышали звонок в дверь.

– Дерьмо! – сказала Патриция. – Иди открой, но в квартиру не пускай!

Я встал и направился к двери.

– Стой! У тебя кровь. Я сама.

Она прикрыла дверь в комнату и открыла дверь входную. Было слышно, что Патриция извиняется за шум и ругает тяжёлую, но дешёвую мебель. Через минуту находчивая девушка вернулась.

– Надо заканчивать здесь и валить.

Я кивнул и ждал распоряжений Патриции. А чего мне было ещё ждать?

Патриция осмотрела флакон.

– Должно хватить.

– Ты хочешь их…?

– А ты чего хочешь? Отправить долбаных чудил в больницу? Делай, что говорю!

Первым она растворила того негодяя, который ударил её волосатой рукой по красивому лицу без морщин. Полагаю, её можно понять – женщин синяки украшают реже, чем мужчин, пожалуй.

– Собери пока одежду! Вытащи всё из карманов! – сказала Патриция.

Я повиновался.

– Он сдох! Подонок!

– Кто?

Я обернулся, а Патриция кивнула на лежащее тело.

– Этот крепыш проявил себя не с лучшей стороны.

– Мы не сможем его растворить?

– Теперь нет.

– Оставим здесь?

– Нельзя. Квартиру снимала я, долбаная соседка меня видела – будут искать с собаками.

– Что делать?

– Будем избавляться от тела, – сказала Патриция и подмигнула мне.

Я был готовым ко всему, но мне стало не по себе, как вы, наверное, понимаете.

– Твой отчим рассказывал, что ты работал в его лавке и умеешь разделывать туши.

Я опешил.

– Ты хочешь, чтобы я его разделал… как свинью?

– Я сгоняю за пилой и топором!

– Это уже какое-то безумие!

– Шучу! Времени нет!

– Этих двоих тоже могут искать. Наверное, нам лучше уехать из Франции поскорее, – сказал я.

– Прямо в точку! Белке в глаз! Как говорит наш дорогой профессор. Завернём крепыша в покрывало.

Мы завернули павшего в нашей неравной битве злодея в кроватное покрывало и завязали его бинтом с двух сторон и по центру. Издалека этот свёрток можно было бы принять за большую конфету.

– Смой кровь с пола! И с себя не забудь!

– Но куртка тоже в крови! Чёрт её побери!

– Надень куртку аутиста, и не истери!

Я сделал так, как сказала Патриция. Правда, куртка паренька была размера на два меньше моего, зато красная кровь перестала сочиться из раны – теперь её не было видно.

Тем временем Патриция нашла и подогнала бандитскую повозку к дверям подъезда. Мы решили дождаться двух часов по полуночи, чтобы остаться-таки незамеченными и свалить из Парижа без лишнего шума.

– Куда денем мерзавца? Чтобы быстро и надёжно. Есть идеи?

– В книгах обычно топят вместе с повозкой, – сказал я.

– Прекрасно! Я в тебе не ошиблась, Якоб. Будем выезжать из Парижа в сторону пролива. Затопим в безлюдном месте.

Я кивнул, а Патриция выключила свет.

Мы сидели и молчали – то ли от усталости, то ли от нервного напряжения. От всего и сразу, полагаю.

Уличные фонари кое-как освещали комнату через окна, и Патриция в тусклом свете показалась мне ещё красивее, как ни странно – чудесные черты её лица подчёркивались тенями. Я смотрел на Патрицию и благодарил богов за возможность быть с нею наедине.

– Нравлюсь? – спросила она меня.

– Очень.

– Это потому, что синяка не видно в темноте.

Под глазом у Патриции и правда проявилось пятно, но я его не замечал даже при свете.

– Ты тоже ничего – не спасовал.

Я засиял и осветил своим сиянием всю комнату. В тот момент похвала Патриции была для меня ценнее всего на свете.

– Только будь увереннее. Если надо бить – бей. Надо бежать – беги. Принимай решения быстро. Тогда у тебя будет шанс выжить. Там, куда ты скоро отправишься, нельзя быть нерешительным задротом.

– Я постараюсь стать решительным задротом! У меня хороший учитель. Самый лучший. И самый красивый. Даже с синяком под глазом.

Патриция улыбнулась.

Как мало я знал о мире в ту пору…

Я не представлял, что можно с такой стремительностью принимать важнейшие решения о жизни и смерти, не только о своей, но и о чужой. Патриция меня тогда многому научила, а, впоследствии, эти навыки не раз спасали мне жизнь. Да и не только мне, знаете ли.

– А сколько времени действует растворитель? – спросил я.

Я вдруг вспомнил, что бандиты ввели в меня растворитель и чувствовал от этого лёгкий дискомфорт – полагаю, вы меня понимаете.

– Ах, это… Пока не выйдет с мочой.

Моча тут же стукнула мне в голову, а я добежал до сортира.

В два часа мы начали нашу секретную операцию по вывозу объёмного тела из парижской квартиры.

Верзила при жизни умудрился нарастить себе гору мышц и был тяжёлым как бочка с гарумом.

По этой причине, спуск с третьего этажа затруднился, и в итоге мы уронили грузную бандитскую тушу на пол. А в ночной тишине это было равносильным мощному взрыву, не иначе.

Мы с Патрицией замерли в ожидании выхода сонных, но любопытных жильцов той инсулы. Хвала богам, французы спят как младенцы, и на шум от падения трупа не вышла ни одна живая душа.

Я предположил, что свёрток может сам скользить по ступеням как сани с горки, и оказался прав – осталось лишь дотащить нашу «конфету» до повозки и положить в её багажник.

Это несложное действие стоило нам некоторых усилий, которые при желании можно назвать титаническими, но предчувствие скорого окончания нашего приключения помогало нам не думать о трудностях и вело нас к победе.

В багажник также положили одежду и аутиста, и растворённого мордоворота, а пистолеты бросили туда же.

Патриция сама села за рулевое колесо, потому что я не умел водить повозку. Мы посмотрели карту – по дороге к проливу было много озёр – в одном из них и решили затопить повозку с «конфетой».

Через полчаса мы выехали из Парижа и наше настроение тут же поднялось до самых небес.

Патриция включила радио, а там крутили Raindrops keep falling on my head! Я тогда подумал, что это к удаче, не иначе.

И я стал подпевать тому, чьё имя вылетело из моей головы еще в детстве.

Патриция присоединилась ко мне, хотя, мне кажется, петь она не умела так же, как и я.

Наша удача не заставила себя ждать и материализовалась в пробитое заднее колесо.

Мы остановились у тёмной обочины. Трасса была оживлённой и шумной, а вдали виднелась какая-то деревня. В деревне светили фонари, а вокруг неё раскинулись культурные французские поля.

– Надо доставать чёртову запаску, – сказала Патриция.

Я открыл дверь, чтобы достать чёртово запасное колесо.

– Подожди! Там же тело. Если начнём доставать крепыша, а быстро мы его достать на сможем, проезжающие будут освещать нас фарами. Сразу будет видно, что достают мертвеца в одеяльной обёртке.

– Как быть? Развернуть покрывало и выдать за спящего?

– В багажнике? Французы спят в багажниках?

– Не знаю. Нет, наверное, но… Я пойду, посмотрю что можно сделать.

Я вылез из машины и открыл багажник.

Мысли в ту ночь игнорировали мою голову и не приходили в неё с завидным упорством, и Якоб Гроот начал волноваться.

Сзади подъехала повозка с цветными огоньками, какие любят включать уличные хранители законности.

Якоб Гроот принялся волноваться ещё сильнее и захлопнул-таки багажник.

– Проблемы? – спросил голос за спиной.

Я боялся повернуться и смотрел вперёд сквозь заднее стекло. Патриция сидела всё так же за рулевым колесом, но обернулась и смотрела на меня.

Я попытался поймать подсказку в её взгляде, но не поймал ничего подходящего для выхода из моего неудобного положения.

Моё сердце выскакивало из библиотекарской груди, добрый полицейский ждал моего ответа, а Патриция не выходила.

– Нет, – прохрипел я, – решили отдохнуть.

Мне показалось, что я сказал глупость.

Я посмотрел на полицейского как нашкодивший ребёнок, который взял и в один прекрасный день съел все финики в домусе.

Полицейский и сам был молодым парнем чуть старше Якоба Гроота, но почти вдвое ниже него ростом. Он пнул своей ногой мёртвое колесо бандитской повозки.

– У вас колесо пробито.

Я кивнул, потому что сказать ничего не получилось.

– Надо достать запасное. Давайте помогу!

– Багажник заклинило.

– Я только что видел, как Вы его закрыли, месье.

– Я его закрыл – его и заклинило!

Я готов был сорваться и бежать, чтобы не сгореть от стыда, когда полицейский увидит нашу «конфету».

– Давайте посмотрю.

Чрезмерная любезность полицейского выводила меня из себя, но я взял-таки себя в руки.

Наконец, в дело вступила Патриция – она вышла из повозки, а я вздохнул с облегчением.

– Офицер, я жена этого… этого…

Вероятно, она не могла подобрать нужного и в то же время приличного слова, чтобы указать на мою нерасторопность.

– Мы сейчас уедем. Всё нормально, – сказала она.

– Как вы уедете, если у вас пробито колесо? Я предложил помощь, но Ваш муж отказывается. Он Вас бьёт? У Вас – синяк…

Мы с Патрицией переглянулись, а полицейский, похоже, начал нас в чём-то подозревать, скотина, – он пару-тройку раз перевёл настороженный взгляд с меня на Патрицию и обратно. Нужно было действовать, как вы, наверное, понимаете.

Патриция подошла к дотошному мужчине в форме полицейского.

– Меня никто не бьёт – я играю в поло с английским принцем – это его королевская клюшка…

Полицейский человек удивился.

– Офицер, мы уедем. И Вы езжайте. Хорошо? Я вызвала помощь – нам помогут. Не хотелось бы отвлекать Вас от службы своими маленькими дорожными неприятностями. Они того не стоят, поверьте.

– Мадам, я не уеду, пока не уедете вы, – упорствовал парень. – И покажите мне, пожалуйста, ваше удостоверение.

– Позвольте мне Вам показать кое-что другое, месье, – сказала Патриция.

Она завела доверчивого офицера за повозку со стороны обочины. Из-за маленького роста офицера с дороги была видна только его фуражка. Потом паренёк зачем-то сел на заднее сидение.

Я расслабился, потому что знал, что Патриция всё уладит.

И, конечно же, я услышал до боли знакомый щелчок чудесного аппаратуса.

– Сюда!

Через секунду я помогал Патриции скручивать доброго полицейского. Тот пытался высвободиться и начал лягаться своими ногами. Уж не из-за этой ли дурной привычки хранителей порядка называют «лягавыми»?

– Держи его руки и не дай вылезти!

Я навалился, схватил офицера за руки и пытался уворачиваться от ударов его ног.

Вскоре парень обмяк – он с жалостью смотрел мне в глаза и не понимал, что же такое с ним происходит.

Печаль захватила и меня, но я не давал волю своим чувствам и держал офицерские руки железной хваткой.

А потом парень перестал сопротивляться – вместо этого он стал мягким как желе.

Он пытался что-то сказать, но издавал лишь гортанные звуки, которые переходили в жалобный писк.

Затем молодой офицер зашипел как змея. Лицо его изменилось до неузнаваемости и стало похожим на рыбью морду – рот то открывался, то закрывался – такое представление при иных обстоятельствах могло показаться забавным. Огромные глаза офицера вразнобой скользили по повозке как будто что-то выискивая. Ноги и руки куда-то исчезли – похоже, что они взяли и слились с размягчённым офицерским телом.

Я в ужасе отпустил офицера полиции, хотя офицером эту штуку уже вряд ли кто-нибудь отважился бы назвать.

А Патриция была спокойной и с интересом рассматривала химерное существо, которое получилось из обычного французского полицейского.

Да, хладнокровия у Патриции было хоть отбавляй – можете не сомневаться!

– Дерьмо! Растворителя не хватило! – сказала Патриция.

– Как так?

Якоб Гроот запаниковал.

– Патриция… Куда его теперь?

Патриция не успела ответить, потому что желеобразное существо издало звук, схожий с криком совы, изменило цвет на зелёный, выползло из полицейского костюма и выпало из машины на землю.

Проснулась полицейская радиостанция, которая была закреплена на ремне – кто-то бодрым голосом вызывал нашего недорастворённого беднягу.

Его называли «Жаном» или «Жаком», а может сразу «Жан-Жаком» – я не помню. Помню, что на другом конце волны интересовались как у него дела и куда он пропал.

«Дела у Жана с Жаком лучше всех – они превратились в желе. Это ли вершина полицейской карьеры?» – подумал я тогда, наверное.

Существо проползло, как удав, между мной и Патрицией, и скрылось в траве.

– Надо поймать его! – крикнул я и кинулся в погоню.

– Оставь! Нет времени! Пускай живёт!

– Живёт? Разве это жизнь?

– А чем не жизнь? Полная свобода тела и души. Если найдут – запишут в загадки природы. Вряд ли опознают. Бери всю одежду и пистолеты! И побыстрее!

Из полицейской повозки Патриция достала камеру и положила в свой рюкзак. Потом выключила передние и задние светильники.

Мы взяли все вещи, оружие, завернули всё это добро в покрывало – крепыша пришлось лишить упаковки.

Затем мы стёрли отпечатки наших пальцев в повозке и с багажника, выждали пока в потоке проезжающих машин не появилась брешь, и стали удаляться в поле сначала спокойным шагом, а потом перешли на бег.

Когда добежали-таки до леса, то решили передохнуть.

– Что дальше?

– Полицейского скоро хватятся, – сказала Патриция, – Если учтут криминальные наклонности мордоворота и его приятеля, то решат, что офицер задержал бандита, перевозящего в багажнике труп своего подельника. Между ними возник конфликт на бытовой почве, исход которого никому не известен – оба исчезли. Пускай ищут!

– Могут прислать долбаных псин, – предположил я.

– Поэтому нам стоит поторопиться.

Мы посмотрели карту – по ней до Па-де-Кале оставалось около ста миль и мы решили добираться на попутных повозках.

Мы двинулись вдоль трассы, а через пару-тройку миль увидели небольшой пруд. Я положил в тюк с вещами камень и утопил его в пруду к чертям собачьим.

Ещё через милю мы вышли на трассу, а поймать попутную повозку в Европе в любом времени не составляет большого труда, знаете ли.

В городе мы пересели в другую повозку, но уже с британскими номерами.

В общем, не прошло и суток, как мы добрались и до славного города Лондона.

06

– Патриция, что это? – Каннингем негодовал. – Что это такое? Почему фингал? Он тебе не идёт! У тебя была несложная, обычная задача. Ты должна была отправить парня и вернуться без приключений. А сделала всё с точностью до наоборот!

– Но профессор, тот парень…

– И слушать не желаю! Влипли в историю с этими… людьми! Я уже имел неприятный разговор с Мадам. Вы знаете, кто такая эта Мадам?

Профессор поправил свой парик.

– Эта Мадам – совсем не та мадам, которую можно вот так просто обвести вокруг пальцев и навесить лапши на её прелестные уши. Причём, лапши самого низкого качества, надо полагать.

Каннингем поднял правую руку с вытянутым указательным пальцем.

– Эта Мадам держит несколько казино в Макао, ведёт какие-то тёмные дела, и денег у неё столько, что хватит купить весь Лондон с пригородами. А теперь она требует от меня свои деньги за аутиста обратно в десятикратном размере! Неустойка из-за вашего прокола! Тела-то нет! Хотя в договоре оно присутствует!

Мы молчали и слушали доброго руководителя. Его речь сопровождалась многозначительными жестами и сценическими движениями, какие любят делать в театрах для придания действию живости.

Я до сих пор считаю, что Каннингем мог бы украсить собой Бродвей или, на худой конец, «Голубой глобус», если бы выбрал актёрскую карьеру вместо карьеры безумного учёного-бизнесмена.

– А что я читаю в газетах?! Да, я читаю газеты, представьте себе! «Криминальная разборка на трассе… Полицейский офицер исчез или погиб… Преступников ищут»! Вас ищут! Вы это понимаете?

– Мистер Каннингем, прошу Вас выслушать меня, – сказала Патриция.

Профессор махнул рукой.

– Я виновата. Но поймите, что у нас не было другого выхода, кроме как избавиться от парня. Мы рисковали жизнью, чтобы исправить дело и вернуться. Следов мы не оставили, но если я чего-то не учла или ошиблась – мне и отвечать. А вот с полицейским вышла замечательная история. Вам будет интересно…

– Вот как? А что такое?

Настроение профессора тут же изменилось. Он заулыбался.

– Ну говори, Патриция. Рассказывай! – сказал Каннингем и поправил свой чудесный парик.

Патриция рассказала про перевоплощение офицера в жуткую тварь и отдала камеру с записью.

– Я не успела его заснять, на полицейской камере видно, как чисто мы сработали. А если Вы читаете газеты, то уверена, что скоро прочтёте в них заметки типа: «В лесах Франции завелось чудовище, пожирающее всё живое» или «Мерзкая тварь угрожает жителям Амьена. Родители боятся выпускать детей гулять».

– Да, не хотел бы я повстречаться с ним где-нибудь в лесу. Или на пороге своего дома! – сказал Каннингем. – Хотя было бы весело! А? Патриция!

Они засмеялись – профессор смеялся до слёз. Так как мне было жаль-таки того парня, я лишь ограничился лёгкой улыбкой.

«В конце концов, сам виноват. Нельзя быть таким навязчивым», – подумал я и успокоился.

– Францию посещать пока что не будем, пока не уляжется, – сказал профессор. – Патриция, нужно внимательнее заправлять капсулы. Я сам буду это делать, а то с вами попадешь в историю, пожалуй. Мы должны быть уверены в нашем рабочем оборудовании, не так ли?

Патриция кивнула.

– Но зато в ходе вашего случайного эксперимента мы выяснили, что при неполном растворении объект не погибает, а принимает причудливые формы. Это очень интересно. Надо попробовать – хочу сам убедиться. Бартон, друг мой, принеси кролика! А вы – отдыхайте. Встретимся завтра – обсудим дела. Кстати, нас посетит сама Мадам.

Мы с Патрицией откланялись и уехали в нашу гостиницу.

Профессор настаивал, чтобы в Лондоне мы жили в одной каупоне, но в разных номерах. Спорить с Каннингемом мы не стали – сняли второй номер в «Гордом британце», где жил я.

Я как следует выспался, надел шикарный костюм, который привёз из Милана, и постучался в номер к Патриции.

Она открыла дверь, но была в халате, с закрашенным фингалом и с ватой в носу.

– Кровь носом. Не обращай внимания.

– Давление?

– В первый раз. Дерьмо!

Я уселся в кресло, а девушка ушла в ванную собираться на встречу с той самой Мадам.

Пока я ждал Патрицию, то заметил на полу, недалеко от двери, небольшую металлическую часть от чего-то такого, что не могу описать знакомыми словами.

Когда Патриция вышла из ванной, я поинтересовался, чем эта найденная железка может быть.

– Понятия не имею. Вчера здесь убиралась горничная и не могла оставить мусор на полу.

– Странно.

Я начинал ревновать, знаете ли.

– Думаешь, здесь был кто-то посторонний? Брось! Я была одна.

– Ладно, запишем в загадки, – сказал я, но положил железную деталь в большой карман пиджака.

Патриция надела длинное платье красного цвета и залезла на каблуки.

На шее девушки появилось ожерелье, её пальцы обзавелись кольцами, а руки занялись маленькой сумочкой.

Патриция подошла к чистому зеркалу.

– Я сегодня при параде. Сама Мадам к нам прибудет – нужно соответствовать, Якоб.

– Ты прекрасна! – сказал я и не преувеличил.

– Да, пожалуй. Выгляжу неплохо. Синяка почти не видно.

В полдень мы были у Каннингема в замке.

Профессор тоже оделся как на приём у королевы – он был в смокинге и с элегантной бабочкой на шее.

– Ну что же, все в сборе. Она уже едет, скоро будет здесь, – сказал Каннингем.

Он задумался. Было заметным, что видный учёный волнуется – В тот день профессор поправлял парик с завидной частотой.

– Это очень важная встреча – от неё многое зависит. И для вас тоже. Так что не думайте, что вас сюда пригласили, чтобы приятно провести время в солидной компании. Внимательно слушайте, что она говорит, но сами открывайте рот только когда спросят.

– Я хочу спросить, мистер Каннингем, – сказал я.

– Уже? Хорошо, спрашивайте.

– Почему она решила избавиться от пасынка? Чем безобидный аутист мог ей мешать? Я хочу понять её мотив.

– Понять хотите? Это делает Вам честь, мистер Гроот. Рассуждаете как учёный человек.

Профессор сел в кресло, предложил сесть и нам, поправил парик и закурил сигару. А мы с Патрицией развалились в мягких креслах и приготовились слушать профессора.

– Честно говоря, я и сам не понимаю. Но могу предполагать. Тот паренёк, которого вы… как бы это… расщепили, был сыном одного уважаемого месье, известного в Европе крупного инвестора, а по-совместительству – не менее крупного мафиози, если называть всё своими именами. Кстати, они с Мадам были в числе тех, кто пользовался и нашими услугами. Патриция помнит. Мы подбирали для них дырки посложнее – по их просьбе, конечно. Смелые люди, ничего не скажешь.

Профессор налил себе коньяку.

– Вам не предлагаю, чтобы не ляпнули лишнего при Мадам.

Мы с пониманием кивнули.

– Однако я подозреваю, что Мадам каким-то образом причастна к смерти супруга. Точно я не знаю, но такие слухи ходили. Состояние месье оценивалось в миллиарды! Сами понимаете, деньги немалые, искушение настолько огромно, что не подлежит математическому вычислению. Но сын – тоже наследник. Вы улавливаете мою мысль?

– Вы всегда излагаете свои мысли с особой ясностью, – сказала Патриция.

– Не нужно лести. Я учёный – я просто обязан уметь доносить мысли до обыкновенных людей в понятной для них форме. Так вот, я думаю, что она решила избавиться от второго наследника. Зачем аутисту миллиарды? Способ, который она выбрала, можно объяснить соображениями гуманности. В знак уважения к почившему супругу, например.

– Уважения? – спросил я.

– Да. Такие широкие жесты популярны в той среде. Это не убийство, согласитесь. Но и наследник никогда больше ни на что претендовать не будет. Он просто будет жить другой жизнью в другом мире. Честно говоря, я поступил бы на её месте точно так же. Красиво, чёрт возьми! И надёжно! Кто знал, что вам это дело окажется не по зубам?! Взяли, и всё испортили!

Я посмотрел на Патрицию, а она сохраняла своё спокойствие и смотрела на Каннингема.

– Но как же родственники того Месье и парня? – спросил я.

– Месье имел неосторожность перессориться со всеми своими родственниками. Многие из них потом таинственно исчезли. Без моего участия, прошу заметить. Теперь Мадам – одна из самых богатых и влиятельных людей в мире, и, если захочет, она намажет нас себе на бутерброд и съест.

– Это в каком смысле? В переносном, надеюсь? – спросил я.

– Мистер Гроот, в иных обстоятельствах я бы оценил Вашу шутку и с удовольствием пошутил бы вместе с Вами. Но то, что нас могут съесть и в переносном, и в буквальном смыслах – наша новая реальность. Мадам очень недовольна. А у меня бизнес и научные открытия! Я слышу звук мотора. Пойду встречать.

Профессор вздохнул, встал, подошел к зеркалу, поправил свою бабочку и платок в кармане, не забыл про свой чёрный парик, и вышел из кабинета.

Мы с Патрицией подошли к огромному окну и увидели, как к дому подъехал роскошный лимузин нарядного белого цвета. Из него вышли двое в одинаковых белых костюмах – один был выраженным азиатом, а другой был чернокожим человеком.

Негр открыл заднюю дверь – из неё вышла та самая дама с азиатскими глазами, с которой мы встречались в Париже. Она так же была в шубе, но уже чёрного цвета, и украшена золотом.

Через минуту они, в сопровождении Каннингема, вошли в кабинет. Шубу Мадам отдала азиату, а тот передал её Бартону.

– Мадам, прошу Вас садиться. У Вас новые телохранители? Как мило! Я тоже не равнодушен к сменам обстановки. Это держит в тонусе.

Мадам села в профессорское кресло, а её телохранители остались у дверей.

– Чего-нибудь выпить? Итальянское вино 72-го года, коньяк из погребов Наполеона?

– Водки. Мистер Каннингем, я пью водку! Пора бы уж запомнить.

– Простите, Мадам, стариковскую забывчивость. Бартон, принесите водки для Мадам. Самой лучшей!

Пришёл рыжий дворецкий с веснушками вокруг вздёрнутого носа, поставил поднос рядом с гостьей и налил в рюмку холодную, с трудом покидающую маленький графин водку. На подносе лежал и нарезанный на аккуратные дольки лимон.

– Мистер Каннингем, выпейте сначала Вы!

– Я?

– Ты! В свете новых обстоятельств, полагаю, это не будет лишним. Расслабься, сними напряжение.

– Благодарю, Мадам. Я ценю Вашу заботу. Бартон, ещё одну рюмку!

Профессор взял рюмку с водкой и выпил глоток.

– Пей до дна!

– Я водку вообще-то не очень… но… в свете новых обстоятельств, как Вы говорите.

Каннингем осилил всю рюмку, занюхал сигарой и её же закурил.

Бартон принёс ещё одну рюмку и тоже наполнил водкой.

Мадам выпила, но к лимону не притронулась. Я заметил, что на каждом пальце на обеих руках Мадам было по кольцу или перстню.

Потом женщина достала из сумки инкрустированный камнями футляр, извлекла из него трубку и принялась набивать её табаком из мешочка, который находился в том же футляре.

Все молчали и смотрели как Мадам набивает свою чудесную трубку – это заняло у неё не более пяти минут.

К Мадам подошёл чернокожий телохранитель с золотой зажигалкой и она, наконец, закурила, а все остальные оживились.

– Итак, мистер Каннингем, ты не выполнил условия нашего договора.

– Мадам, к моему величайшему сожалению, это так.

– Где тело?

– Оно ушло туда, откуда и пришло – во Вселенную.

– Перестань, Каннингем! Если тело найдут…

– Его не найдут! Не беспокойтесь Мадам! Никогда не найдут!

– Хорошо. Я поверю тебе ещё раз. А что с моими людьми?

– Вышло недоразумение, Мадам. Или, скорее, недопонимание между Вашими людьми и моими подчинёнными. А вот, кстати, и они.

Каннингем указал в нашу сторону.

– Вы же знаете Патрицию. Она – профессионал в своём деле. Второй – её помощник. Позволите им высказаться – выступить с раскаянием?

– У меня нет времени на пустой трёп. Вы лишили меня двух моих самых надёжных людей. Не знаю, как это удалось вашей Патриции, – вероятно, она действительно чего-то стоит. Но это не останется безнаказанным, Каннингем.

– Они готовы понести самое суровое наказание. Отрубить им головы? Выпотрошить? Замуровать живыми в стене моего замка? Уволить?

– Каннингем, прекрати своё словоблудие! Я хочу получить компенсацию за моральный и материальный ущерб. А так как Вы безнадёжно бедны, профессор, то и взять с Вас нечего!

Профессор поправил парик и посмотрел в огромное окно. Это был тот редкий случай, когда Каннингем не нашёлся с ответом.

А Мадам выдержала небольшую паузу, но потом продолжила.

– Я могу разорить тебя и пустить по миру!

Едкий дым от трубки Мадам заполнил всю комнату, а пытка учёного человека продолжалась.

– Ты думаешь, за тебя кто-нибудь вступится? Какой-нибудь лорд, диктатор, или русский олигарх из числа твоих долбаных клиентов? Не тешься пустыми надеждами – в этом мире каждый сам за себя! Я могу растереть всех вас в пыль, или продать в рабство где-нибудь на краю света, и никто даже пальцем не пошевелит – все только молча вам посочувствуют.

Каннингем молчал.

– Но я не буду этого делать. Я хочу дать тебе шанс. Какой дала тому мальчику, которого Вы погубили! Ты – великий учёный, это бесспорно! И ты можешь быть полезным для деловых людей.

Профессор посмотрел на Мадам.

– Мне нужна половина от твоих доходов от аттракциона с перемещениями, а также информация обо всех твоих клиентах.

– И всё? Какой пустяк! О, Боже!

– Не всё, разумеется. Мне нужны также услуги по решению деликатных вопросов.

– Что Вы имеете в виду?

Профессор закурил следующую сигару.

– Есть люди, которые мешают мне заниматься моим бизнесом. Конечно, это не большая проблема, а свои проблемы, как ты знаешь, я решать умею. Но я не хочу, чтобы моё имя упоминалось в делах, связанных с этими людьми. Ты меня понимаешь?

– Как никто другой.

– Хорошо. Ты принимаешь мои условия?

– Ваши условия, Мадам, весьма интересны. Но они требуют глубокого осмысления.

– Мистер Каннингем, глубину осмысления оставьте для своей долбаной физики! А мне нужен твой ответ здесь и сейчас.

Профессор подошёл к окну, а его рука с сигарой дрожала.

– Бартон, принесите ещё водки мне и Мадам! Какая вкусная сегодня водка, не правда ли? Изумительно!

Пришёл Бартон, принёс запотевший графинчик с водкой и разлил приятный напиток в рюмки.

– Мадам, я согласен, – сказал Каннингем и выпил водки.

– Я так и думала, – сказала Мадам и тоже выпила, только на этот раз закусила долькой лимона.

Затем дама затушила свою чудесную трубку и вытряхнула пепел с остатками табака на поднос.

– В Лондоне будет находится мой доверенный человек, который свяжется с Вами для уяснения всех вопросов. Её зовут мадемуазель Ли.

Мадам встала, а верный телохранитель подал ей шубу, которую получил от огненно рыжего Бартона.

– Мадам, я был счастлив принимать Вас в своём доме. Надеюсь видеть Вас как можно чаще.

– Оставьте, мистер Каннингем.

Мадам вышла, но профессор не стал её провожать – он стоял у окна и смотрел на отъезжающий лимузин.

– К чёрту водку! Бартон, принесите коньяк! Тот, что подарил мне Наполеон. И три бокала!

Профессор разлил коньяк по бокалам, а мы с Патрицией снова сели в мягкие кресла.

– Наслаждайтесь! – сказал Каннингем.

Какое-то время мы сидели, молчали и наслаждались добрым коньяком. Надо признать, он был великолепен – Бонапарт знал толк в коньяках – к бабкам ходить не нужно.

Но наш профессор был подавлен, Патриция рассматривала свои ногти, а я получал удовольствие и ни о чём не думал.

Патриция получать удовольствие от коньяка Наполеона и уютного кресла не пожелала и прервала-таки нашу паузу.

– Что будем делать, мистер Каннингем? – спросила она.

– Что вы будете делать, или что буду делать я? Вы – выполнять мои указания, я – выполнять условия Мадам. Всё просто! А все вместе мы будем двигаться к долбаному краху!

Профессор вскочил и зашагал по комнате взад и вперёд – его понесло.

– Старая кикимора хочет меня полностью контролировать! Ну что ж… У неё, значит, бизнес, а у меня – «аттракционы». Стерва! Китайская морда! Половину доходов от моих «аттракционов»! Вы слышали?

Учёный закурил ароматную сигару.

Профессору пришло какое-то сообщение, которое он тут же прочитал.

– Завтра встречаюсь с этой мадемуазель Ли, или как там её… По-моему, все китайцы носят фамилию Ли! Ладно. Утро вечера, как говорится, мудренее. Не забывайте, что послезавтра у мистера Гроота – дебют. Перехода отменять не будем – чем быстрее он пройдёт стажировку, тем лучше для нас всех. Нам очень скоро понадобятся Ваши крепкие нервы, мистер Гроот. А они у Вас там непременно укрепятся. Личностный рост Вам обеспечен.

Профессор усмехнулся.

– Однако не будем терять времени! Патриция, начинай его инструктировать! Вы свободны!

Мы оставили профессора наедине с его возмущением и вернулись в «Гордого британца».

Вечером мы решили пойти в дорогой ресторан, чтобы что-нибудь там отметить. Патриция предложила отметить мой день рождения.

– Раз всё закончилось благополучно, и тебя не растворили в Париже, а твои атомы не растеклись по Вселенной, то будем считать, что ты заново родился, – сказала она.

Я согласился.

Патриция в тот вечер шутила и была весела – вероятно, добрая девушка хотела меня взбодрить.

Я же был печальным, и почти не притронулся к фазану – съел лишь обе его ножки.

Якоб Гроот пил красное вино и слушал добрую музыку.

Меня ждала неизвестность, но она же и манила меня, и пугала, если вы понимаете, о чём я.

Всё в тот вечер походило на прощальный ужин – так мне тогда казалось.

Якоб Гроот был слабым, наивным, и слишком увлекался своими глупыми мыслишками, знаете ли.

07

На следующий день в гостинице Патриция меня инструктировала.

– Якоб, слушай внимательно и запоминай всё, что я тебе говорю. От этого зависит твоя жизнь. А может быть, и моя тоже. Завтра утром ты проглотишь вот это.

Она положила на стол небольшую коробочку.

– Внутри – таблетка Каннингема. Она нагнетает необходимую энергию для перехода, после того как я её активирую.

Я открыл футляр – таблетка была обтекаемой формы и яркого зелёного цвета.

– Из чего она? – спросил я.

– Это знает только Каннингем. Я знаю только, что само вещество невозможно обнаружить в теле, а тем более в мёртвом теле – оно разрушаются. Поэтому никаких подозрений никогда не возникает, если турист не возвращается и тело его погибает. Обычно всё списывают на внезапную остановку сердца.

– А как происходит её активация?

– Я набираю код, и прибор отправляет команду на активацию. В этот момент тебе нужно сосредоточиться на себе и своих мыслях. Произойдет переход – твоё сознание переместится в иное время, тело останется здесь.

– Как я пойму, что переход случился?

– Почувствуешь. Откроешь глаза и увидишь другие декорации, услышишь другие запахи – всё будет иным.

– Какой век?

– Новичкам-туристам обычно предлагается девятнадцатый, чтобы не слишком терялись. Тебе, как способному стажёру, Каннингем выбрал семнадцатый. Ты должен показать себя! Проведешь там несколько лет и вернёшься. Не забудь принести с собой трофей!

– Трофей?

– Да. Какой-нибудь артефакт. Без него экзамен не засчитывается.

– Но как я протащу вещицу через дыру, если там может просочиться лишь моё сознание?

– Всё просто. Ты спрячешь её в надёжном месте, а когда вернёшься – достанешь. Экзамен не только на выносливость и способность к выживанию, но и на воображение.

– Хорошо, что-нибудь придумаю, – сказал я.

– Прекрасно. Я в тебя верю!

Я налил красное вино в бокалы и один отдал Патриции.

– Почему новичков-туристов нельзя отправить поближе? Лет на 20 назад? – спросил я.

– Каннингем говорит, что это невозможно. Он ещё не находил ни одной дырки с таким коротким путём. Все они не меньше столетия. Профессор считает, что Высший разум не допускает таких парадоксов, как встреча с самим собой, например.

– Профессор верит в Создателя?

– Конечно.

– Никогда бы не подумал.

– Напрасно. Во Вселенной всё настолько красиво и продумано до мелочей, что не может быть простой случайностью. Так считают многие из учёных.

– А что думаешь ты?

– Я согласна с ними.

Я перечитал кучу книг, но сам в то время никогда об этом не задумывался, и в Создателя, конечно, не верил.

– Если мне сразу что-то не понравится, могу ли я сразу вернуть сознание обратно в себя?

– Нет. Дырка будет работать на выход. По расчётам Каннингема, на вход, то есть на проход сознания обратно в родное тело, она откроется примерно через 5-6 лет жизни сознания в прошлом. Всё это время твоему сознанию придётся пожить в оболочке Kewpie. Между телом и сознанием сохраняется связь. Здесь проходит всего лишь миг, хотя тебе, а точнее – твоему сознанию, будет казаться, что прошло 5 лет.

– Ты тоже проходила через эту дырку?

– Нет. Но она проверена, не беспокойся. Сам Каннингем переходил. И Мадам тоже. Она в Лондоне – далеко ехать не придётся.

– Каннингем? Он тоже был туристом?

– Был, конечно. Много артефактов сам же и добыл. Но перестал этим заниматься – говорит, что старым стал для таких путешествий. Но кто его знает? Может, переходит втихаря. Так что ты не думай, что Каннингем всего лишь слюнтяй-теоретик, который может только считать, да делать открытия, а потом продавать свои забавные услуги богачам.

– Я и не думаю, – сказал я, хотя так и думал.

– Каннингем способен на многое, поверь. И ни перед чем он не остановится.

Патриция посмотрела на свои ногти.

– Надо бы сделать маникюр, – сказала она.

Я замечал, что Патриция как будто побаивалась Каннингема.

– Когда почувствуешь, что ты там, сосредоточься и постарайся завладеть телом Kewpie. Тебе нужно полностью контролировать его. Пытайся двигаться как угодно тебе, а не ему. Управляй телом! Твое сознание будет бороться с сознанием Kewpie, но ты должен победить. Это не так сложно – прояви упорство и выносливость. Или не вернешься никогда.

Патриция посмотрела мне в глаза.

– Иначе не вернешься никогда. Иначе – смерть! – сказала она.

Но я почему-то не испугался, а подумал о том, каково было первому, кто отважился на такой смертельный трюк. Полная неизвестность и неопределённость! Этот аттракцион – не для слабонервных, как его ни покрути!

– Что дальше?

– Когда подавишь сознание Kewpie, осмотрись и попытайся понять в чьём ты теле. Ну, а дальше – живи, привыкай, наслаждайся, если получится.

Патриция усмехнулась.

– Kewpie будет делать попытки вернуть контроль над телом, но ни в коем случае не позволяй ему сделать это. Иначе – что?

– Смерть?

– Она! Сначала твоё сознание будет сожительствовать с сознанием Kewpie, но не сможет управлять телом. А потом просто умрёт, потому что сознанию нужно самоосознание. А самоосознание – вещица упрямая и проявляется только через действие. Нет действия – нет сознания! Помрёт от скуки! Хотя на это могут уйти годы. В любом случае, оно погибнет со смертью самого Kewpie.

– И оставленное здесь тело тоже погибает?

– Конечно.

– Получается, что сознание в теле Kewpie также погибает, когда моё сознание устанавливает контроль над телом?

– Не сразу. Оно будет бороться, но если ты будешь настойчив – оно обречено. Если, конечно, ты надолго занимаешь его тело. Я думаю, что если срок небольшой – оно выживет. Хотя погибает оно или нет – никто не знает – проверить невозможно. Это теория.

Патриция налила нам ещё красного вина.

– Не нужно об этом думать – сойдёшь с ума. Просто делай как тебе говорят, и всё! Каннингем примет в дар твой артефакт, поставит зачёт и примет в команду. Для тебя главное – вернуться. Чтобы вернуться – будь в назначенное время в том же месте. Расслабишься и сознание само вернётся через дырку в родное тело и время. Так что не унывай. Первый раз трудно, потом привыкнешь! Это игра, в которой победитель получает всё!

– И тебя? – спросил я.

Патриция не ответила. Она допила вино и ушла в свой номер, а я лёг спать.

Утром я проглотил-таки таблетку Каннингема и мы отправились к профессору – так было заведено – он лично благословлял стажёров.

Как выяснилось, он не сообщал заранее точное время и место открытия дырки и время, через которое можно будет вернуться. Профессор предпочитал держать всех в неведении до самого конца.

– А вот и наш герой! Как настроение? Вижу – оно прекрасно! Патриция, ты хорошо его подготовила? Или нам снова придётся краснеть? Шучу, мистер Гроот. Шучу!

Мы расселись по креслам, а Каннингем сам откупорил бутылку вина и разлил его по бокалам.

– Испанское 83-го!

Он закурил любимую сигару и поправил свой чудесный парик.

– Итак. Я ещё раз напоминаю, что для успешной сдачи этого экзамена необходимо не только вернуться из этого тура, но и привезти с собой сувенир – он украсит мою коллекцию.

– Я помню, мистер Каннингем.

– Прекрасно. Теперь я могу надеяться на благополучный исход предприятия. Потому что наши дела с небезызвестной вам Мадам требуют и Вашего участия, мистер Гроот. Я намеренно не отменяю перехода, потому что этот вояж – своего рода инициация. А Ваш закалённый характер будет очень кстати в нашей борьбе.

– Борьбе? – спросила Патриция.

– Да. Это война! Я объявляю ей войну! Правда, самой Мадам я об этом пока говорить не буду, чтобы не дразнить лишний раз. Будем вести необъявленную войну.

– Вы объявляете Мадам не объявленную войну, сэр?

– Конечно! Я встречался вчера с её подручной мадемуазель… Ли, кажется. Всё время путаюсь в этих китайских фамилиях – они со скрипом ложатся на английское ухо. Симпатичная с виду девица, но стерва похлеще хозяйки! Нам будет не просто, друзья мои.

– Но почему война? – спросил я.

– Мистер Гроот, в иных обстоятельствах, Ваш вопрос я назвал бы, как минимум, неуместным и выставил бы Вас за дверь. Но так как Вам скоро будет не до меня с моей дорогой Мадам, и Вы будете озабочены лишь сохранением своей драгоценной жизни, то я Вас прощаю.

Я кивнул в знак уважения его справедливого решения, но профессор вскочил на свои ноги.

– Неужели Вы думаете, что я приму условия, которые мне предложила эта фурия? Во-первых, меня не поймут мои добрые клиенты, и я лишусь чести, если не жизни! Во-вторых, половина моего скромного дохода – это слишком много! На что я, по-вашему, буду финансировать свои исследования, содержать компанию, в том числе и вас? На что я буду жить, наконец? Я присмотрел отличный остров в Карибском море! Красота неземная!

– Мистер Каннингем, ваши аргументы – железные, – сказала Патриция.

– Нет, Патриция, они не железные, они – стальные! Я сверну ей шею!

– Есть ещё третий пункт, насколько я помню, – сказал я.

– Верно, мистер Гроот. Вашей памяти можно позавидовать. Она хочет моими руками расправиться с неугодными ей персонажами. Проще говоря, уничтожить их. А так как в роли моих рук выступаете вы с Патрицией, то вам и пачкаться! Хе-хе!

– Вы хотите, чтобы мы убивали людей? – спросил я.

– Не я хочу – Мадам желает! Но все, конечно, будут говорить, что это сделал я.

Я посмотрел на Патрицию. Она молчала и смотрела на профессора.

– Персонажи так себе. Мафиози средней руки, пытающиеся болтаться у Мадам под ногами и переходить ей дорогу в неудобное для Мадам время. Я даже думаю выполнить это условие.

Мы с Патрицией переглянулись.

– Да-да, вы правильно поняли.

– Но, сэр, я не готов становиться наёмным убийцей! – сказал я.

– Ну почему сразу «убийцей»? Мы не будем никого убивать – мы не злодеи. Растворитель Каннингема – лучшее средство для решения деликатных вопросов. Это не убийство – это возвращение к истокам, так сказать, – из Вселенной пришёл – туда же и вернулся. Это прекрасно. И мистер Гроот, я не люблю всякую бюрократию, но вынужден напомнить, что Вы подписали договор, по которому обязуетесь выполнять мои указания. Вы читали его?

– Вы не дали мне прочесть…

– Вижу, что правильно не дал. А там сказано, что, если Вы откажитесь, договор аннулируется и за Вашу жизнь никто не даст и ломаного гроша. Так и записано: «ло-ма-но-го». Я даже не буду растворять Вас! Это слишком просто. Я высажу Вас на какой-нибудь необитаемый остров с моей яхты, а таких ещё много на Земле, где Вас никто и никогда не найдёт. «Робинзона Крузо» читали? Будете так же доить коз и искать себе Пятницу. Но его спасли, а Вас не спасут! И сладкой Пятницы вам не видать, как ушей!

Я вспомнил слова Патриции о том, что Каннингем на всё способен, а Патриции я верил.

Затем профессор решил применить психологический приём, какой обычно используют вожди для внушения подопечным чувства единения с руководством.

Некоторые, например, начинают обращаться к плебсу не иначе как «братья и сёстры», другие используют слово «друзья», – профессор Каннингем подошёл к вопросу со свойственной ему простотой.

– Дети мои, – начал он, – наша цель – выжить! Я нужен вам, вы нужны мне. Мы – единый организм в этом беспощадном мире! Я надеюсь, совсем скоро, сегодня, мистер Гроот станет полноправным членом нашей компании, хотя для него это «сегодня» растянется на несколько лет. Но эти годы не будут потрачены впустую – мистер Гроот, – Вы станете мужчиной!

Я встал на свои ноги.

– И только общими усилиями мы преодолеем все трудности, и я приведу и вас, и себя, к процветанию! Трудностей не нужно бояться! Я уверен, что каждому человеку просто необходимо время от времени окунаться в дерьмо, чтобы не терять связи с реальностью. И тогда мы сможем этой реальностью управлять! Победа будет за нами!

Эффектную речь Каннингем подкрепил слезами на своих глазах.

– Выпьем за победу!

Профессор откупорил ещё одну бутылку и разлил вино по бокалам.

Затем он вытер глаза, поправил свой парик и закурил толстую сигару.

– Ну как? – спросил он.

– Великолепно! – сказала Патриция.

– Надеюсь, я убедил Вас, мистер Гроот?

– Убедили, мистер Каннингем, – сказал я правду.

– Я рад, что у Вас улучшилось настроение. Правильное настроение – это важное условие в нашем деле. Да и в любом другом деле, пожалуй, тоже.

Каннингем подошел к огромному окну, а за окном шёл дождь.

– Выполнение третьего условия даст нам некоторые преимущества. Во-первых, мы сможем протянуть время. Во-вторых, в глазах приличных людей я сделаюсь борцом с мафией. Среди моих клиентов есть люди, которые оценят мой порыв. Мнение этих людей важно для нашей компании. В-третьих, это будет тренировкой перед решающей битвой. Учениями, если переходить на язык военных. Это война, господа! Или я, или она! Я так решил!

Мы молчали, а дождь шёл.

– Однако вам пора. В 4.32 вам нужно быть на Пикадилли. Там найдёте ресторан одного безумного русского, недалеко от станции Green Park. Дырка находится в том ресторане. Точные координаты и время обратного перехода вышлю через 10 минут. Удачи! Встретимся вечером!

На таксомоторе мы доехали до ресторана и в его дверях нас встретила милая девушка.

Посетители считались десятками, столики были заняты, и Патриция попросила подыскать нам столик на втором этаже, и не у окна, а в глубине помещения.

– Мог бы заказать столик, старый хрен, – проворчала Патриция, но я услышал-таки её.

Мы должны были соблюдать положение по координатам, которые выслал Каннингем вместе с указанием точного количества дней до обратного перехода.

Нас провели по чудной резной лестнице на второй этаж, но столик, который был ближе всего к дырке, тоже был занят – за ним сидела молодая, но красивая пара.

Мы расположились за соседним столиком – он был таким же, но нас, как вы понимаете, всё равно не устраивал.

– У нас есть 12 минут, – сказала Патриция и лёгким движением своей прелестной ручки показала на нужный столик с красивой парочкой.

Я понял её намёк, дождался, пока девица за столиком поднимет бокал с вином, спросил у доброго слуги, где находится уборная комната, встал и рванул по направлению к сортиру.

Конечно же, я задел чудесную девицу – вино выплеснулось из бокала на её дорогое платье, а я рассыпался в извинениях.

Воспитанная в лучших английских традициях, пара была опечалена, но с завидной тактичностью поведала всем о том, что и так собиралась уходить. И пока я прятался в сортире, они оплатили-таки свой счёт и ушли, чтобы мы смогли пересесть за нужный нам столик.

– Браво! – сказала Патриция. – Ты делаешь успехи, Якоб!

Я не помню, что заказал, – по-моему, фазана.

Патриция сказала, что здесь самый большой выбор вин и заказала самое дорогое, чтобы отметить моё предстоящее возвращение.

– Ты будешь меня ждать?

– Я не успею об этом даже подумать, – сказала Патриция.

– А если я не вернусь?

– Скоропостижная смерть в ресторане после посещения туалета – владельцев затаскают по судам!

– Смешно, – сказал я, но улыбаться не стал.

– Помни, что у тебя есть цель – ты должен вернуться. Так будет легче, поверь.

– Моя цель – это ты, – сказал я и взял Патрицию за руку.

– Не забывай отсчитывать дни. Если не узнаешь текущую дату сразу, то надёжнее всего воспользоваться узлами на верёвке. Но непременно нужно вычислить дату возвращения! Ты запомнил сколько дней до обратного перехода? Ещё раз проверь!

Я ещё раз прочитал послание Каннингема, а Патриция посмотрела на свои чудесные часы.

– Пора! Закрой глаза и сосредоточься. Как почувствуешь, что перешёл, – старайся взять тело под свой контроль! Подави сознание долбаного Kewpie! Удачи!

– До встречи, Патриция. Я вернусь! Я обязательно вернусь!

Якоб Гроот закрыл-таки свои глаза и провалился в прекрасную неизвестность.

## Часть 2

01

Время растянулось как мыльный пузырь – сначала я ещё слышал голоса людей в ресторане, потом они стали говорить всё медленнее, и медленнее, и медленнее, и ещё медленнее.

Помню, я почувствовал необыкновенную лёгкость, какую до тех пор никогда не чувствовал.

Потом как будто убавили громкость, кто-то ругнулся, и всё стихло в один момент – казалось, что я уснул.

Но я что-то проглотил и тут же пришёл в себя.

Я увидел перед собой стол – но не тот, за которым сидели мы с Патрицией – новый стол был простым и большего размера.

Помещение было тёмным и, поэтому, показалось мне мрачным – пара-тройка тонких свечей, которые находились в центре стола, едва освещали его.

На столе, кроме дешёвых свечей, стояли глиняные кружки и тарелки, и я как будто ел из одной – на тарелке, которая была под моим носом, лежало что-то скользкое и не пахло.

Честно сказать, запах, который бил в мой нос, выдавал завидную близость столовой и сортира – видать, он-то и перебивал запах еды.

Со мной за чудесным столом сидели люди. Поначалу я не разглядел лиц, но зато услышал их детские голоса – они говорили на каком-то языке, которого я не понимал.

– Хватит! И говорите по-английски! – сказал я чужим голосом.

Я не собирался говорить – это получилось само собой, пожалуй.

Я тут же вспомнил слова Патриции и принялся шевелить руками, ногами и языком.

– Что за чёрт! – сказал голос.

Конечности меня не слушались, хотя я старался двигаться изо всех сил.

Когда получилось пошевелить большим пальцем на ноге, я вскрикнул от радости.

Голос был не моим, конечно, но я всё равно был счастлив.

– Джон, что с тобой? – спросил женский голос.

У меня мелькнула мысль, что женщина в комнате может быть женой – такое, как вы знаете, случается с лучшими женщинами. Ну, или с настойчивыми – по-разному бывает.

Но я всё ещё не замечал лиц, потому что был увлечён борьбой с хозяином тела за то самое чудесное тело.

– Я не знаю. Я не могу пошевелиться! – сказал чужой голос.

– Ты же размахиваешь руками! – сказала женщина.

Да, я махал руками, и своими резкими взмахами я скинул тарелку и кружку со стола.

Kewpie был в смятении и растерялся. Я чувствовал его волнение – он был готовым паниковать, не иначе.

– Это не я! – сказал Kewpie.

– Заткнись! – сказал я тем же самым голосом.

Я вскочил на ноги Kewpie.

Со стороны, вероятно, всё это выглядело странным и нелепым, и в более поздние времена стало бы предметом изучения психических лекарей, но я вовремя смекнул, что нахожусь там, где чудить не рекомендуется.

– Всем молчать! – сказал я и стукнул кулаком по столу.

Я почувствовал, что тело меня, наконец, слушается.

Активность моего Kewpie с этого момента выражалась в лёгких подёргиваниях головы и пальцев, а когда он хотел что-то сказать и открывал рот, я тут же рот закрывал – у нас получались звуки, которые были похожи на старческие причмокивания.

Но я не обращал внимания на пустяки, как вы, наверное, понимаете – я ликовал. Случилась победа! Моя первая победа над Kewpie! Он был повержен, а я выполнил свою первую задачу!

Я почувствовал себя хозяином своего положения, осмелел, сел на стул и положил свои руки на стол.

– Всё нормально, – сказал я. – Что у нас на завтрак? М-м-м.

Теперь можно было разглядеть лица сидящих со мной за тем столом людей – я очутился в компании рыжеволосой женщины лет тридцати, которая склонялась-таки к полноте, и двух детей школьного возраста – мальчика и девочки. Все трое уставились на меня и, по какой-то причине, недоумевали – об этом говорили их открытые рты и испуганные взгляды, в которых смешались страх и удивление.

– Джон, у нас ужин, – сказала женщина.

Я не знал как себя вести. Нужно было откликаться на имя "Джон", как я понял, и я решил довериться своей интуиции.

– Тем лучше, – сказал я. – Подай мне чего-нибудь! Но не то, что было!

Женщина встала, собрала осколки битой посуды и принесла мне новую тарелку. Пока жена Kewpie ходила по кухне, я успел её рассмотреть – она показалась мне опрятной, не пахла потом, а платье было простым и чистым. Волосы женщины были заплетены в косу средней длины. А вот ног, к сожалению, видно не было из-за длинного подола.

Я подумал, что с женщиной мне повезло – а это уже пол-дела, знаете ли. Так мне тогда казалось.

Симпатичная жена положила мне в тарелку какие-то овощи и крохотный кусок мяса. Наверное, мясо было фазаньим – сейчас уже не помню.

Я подумал, что раз есть мясо, то дела мои хорошие и я могу позволить себе расслабиться и поесть.

Но, хотя и не успел поесть в ресторане с Патрицией, голода я не чувствовал.

– Помолимся? – спросил я почему-то.

Повисла короткая пауза.

– Джон, как ты себя чувс…? – спросила женщина.

– Я чувствую себя прекрасно! – сказал я.

Kewpie что-то сказал на незнакомом языке, я его не понял и тут же прищучил собаку.

– Теперь мы говорим только по-английски. Ты сам так сказал! – сказала жена.

Тогда я не придал значения этой фразе.

– М-м-молодцы, – сказал я.

Настоящий Джон тоже хотел что-то сказать, но я не позволял ему вольностей.

– Заткнись! – сказал я.

– Мы лучше пойдём спать, – сказала жена.

Она увела напуганных детей наверх по узкой лестнице, а у меня появилось время изучить нового себя и то место, где я оказался.

Комната, которая была и кухней, и столовой, была небольшой, а по центру стояли деревянный стол и четыре стула. У стены пристроился комод с посудой и припасами какой-то скудной еды, а на каменной печи стояла сковорода. Печь уже остыла и тепла не отдавала.

На мне была чистая белая рубаха с широкими рукавами и бежевый жилет, в кармане которого я нашёл маленький ключ.

Ноги были обуты в кожаные туфли, но меня более порадовали и удивили широкие штаны с пуговицами длиной чуть ниже колена и какие-то смешные колготки, которые носил мой милый Kewpie.

Я нашёл-таки небольшое зеркало у двери и принялся рассматривать своё новое лицо. На вид мне было лет 35, не более. Рыжие волосы завивались и свисали почти до самых плеч.

Телосложение у Kewpie было средним – живот, правда, уже начал выпирать наружу, но это меня не расстроило, так как приятеля ещё можно было разглядеть с завидной лёгкостью без помощи чистого зеркала, а это добрый знак, знаете ли.

Лицо мне досталось грубоватое, скуластое, но на совесть выбритое. Я остался доволен новым лицом, да и всем остальным, пожалуй, тоже, кроме нарастающего живота, – я решил, что избавлюсь от него во что бы то ни стало.

В тот вечер я сделал вывод, что я не нищий, но и не богатый человек, а, возможно, даже отличный семьянин. А пожить пару тысяч дней в качестве главы семейства, иметь на столе мясо и кров над головой – разве это трудная задача? Раз плюнуть, не так ли?! Так я думал тогда.

Мне оставалось лишь привыкнуть к лёгкому домашнему смраду и получать удовольствие.

Я нашёл небольшую бечёвку, завязал на ней первый узелок, как советовала Патриция, и спрятал её в карман своего чудесного жилета.

За окном с грохотом проехала карета. Послышались крики и ругань – ругались добрыми словами, смысла которых я не понимал, но догадывался об их назначении по выразительной интонации. Я решил, что мой английский, вероятно, следует подтянуть.

Я приоткрыл входную дверь и выглянул наружу. А там – тусклые и редкие фонари освещали лондонские окрестности. У соседнего дома промелькнула пара-тройка быстрых и размытых в ночном и прохладном воздухе теней.

На другом конце улицы я увидел очертания особняков.

Хоть воздух и был по-осеннему холодным, но свежесть его нарушалась-таки запахом конского навоза.

Выход «в свет» я решил отложить до утра, и на всякий случай закрыл дверь на засов – так спокойнее, знаете ли.

Я прошелся по комнате, нашел сортир – он был огорожен тонкой ширмой с задорным рисунком. Сортиром здесь я называю стул с дыркой, под которым стоял большой глиняный горшок, но с ручками. Он был полным, и чудесный, но навязчивый запах из горшка распространялся по всему дому.

У меня, конечно, возникло желание вылить содержимое горшка куда-нибудь, но я не придумал куда. Я читал, что когда-то горшки опустошались на улицу, но в тот вечер такое, казалось бы, простое действие представлялось мне диким, и я решил не суетиться и наблюдать – не хотелось навлечь неприятности в первый же день моего пребывания в том чудесном месте.

Рядом с туалетом находился умывальник – таз, кувшин с водой и деревянное ведро, но уже пустое. На полке лежали расчёска, бритва и какие-то штуки, о предназначении которых я мог лишь догадываться.

На второй этаж я подниматься пока не стал, но в буфете нашел початую бутылку с каким-то крепким вонючим напитком. Я тогда ещё в них не разбирался, но это был, по-моему, джин, и мне захотелось его выпить. Я сел за стол и глотнул из горла той чудесной бутыли. Вкус показался мне отвратительным, но я пил, потому что хотелось пить.

Потом одна свеча на столе потухла. Затем вторая. Пока затухнет третья свеча, я не дождался, знаете ли.

02

Меня разбудил стук в дверь.

– Мистер Сэндлер! Элизабет! Это я, откройте! – сказала женщина.

Я сидел за столом в обнимку с пустой бутылкой. Голова моя раскалывалась – похоже, джин тогда очищать ещё не научились. А может, Kewpie сэкономил и купил самый дешёвый? Как бы то ни было, я пожалел о своей вчерашней слабости. Бутыль я почему-то поставил под стол, встал, подошёл к двери и отодвинул засов. Потом вдохнул смрадного домашнего воздуха и открыл дверь.

– Здравствуйте, мистер Сэндлер.

Передо мной стояла худая женщина с глиняным кувшином и впалой грудью, а за ней – старая телега, в которую запрягли тощую лошадку – казалось, ветер свалит её и она тут же сдохнет. Ветерок кобылку не свалил, но зато принёс бодрящий запах ароматного свежесваленного навоза.

– Что Вам угодно? – спросил я.

– Мистер Сэндлер, что с Вами? Вы меня не узнаёте?

Я присмотрелся – я не привык видеть людей такими высокими. «Этот мистер Сэндлер низковат», – вероятно, подумал я тогда.

Настоящий Сэндлер ожил и попытался высказаться.

– Них…, – начал он.

Но я тут же осадил говорливого засранца. Пришлось, правда, напрячься, но, похоже, Kewpie тоже был не в лучшей своей форме и не настаивал на продолжении нашей ментальной схватки.

– Узнаю, – сказал я.

Добрая женщина смотрела на меня, а я смотрел на неё.

Она чего-то ожидала, но я не мог сообразить, что мне делать. Неловкость ситуации нарушила моя новая жена, которая появилась в ночной рубашке.

– Здравствуй, Джейн!

Женщины обменялись кувшинами – жена отдала пустой, а Джейн выдала ей заполненный тёплым молоком и всучила жене свёрток с маслом. Попрощались женщины добрыми английскими словами.

– Ты пьян? – спросила меня моя новая жена.

– Выпил немного. Вечерком.

И тут мне захотелось женского тела, знаете ли. То ли оттого, что оно было в ночной рубашке, то ли алкоголь возбудил гормоны Сэндлера, а они повлияли на моё сознание. А может, новая жена меня самого привлекала? Такое тоже может быть, скажу я вам. В конце концов, я был её супругом и имел полное право на ласковый интерес.

Я закрыл дверь и прижал женщину к себе. Она начала сопротивляться.

– Джон, ты пьян и от тебя воняет! Перестань! Фу!

Я не отступал.

Настоящий Сэндлер снова активизировался – он принялся мычать, а я боролся и с женой, и с наглым Kewpie.

– Заткнись! – сказал я Сэндлеру страшным низким голосом, который испугал даже меня самого.

Жена приняла это требование на свой счёт и тут же перестала сопротивляться. Сэндлер тоже куда-то делся, а я решил, что нашёл-таки подходящее слово для лёгкого общения с моей новой семьёй.

Жена Сэндлера была первой женщиной, с которой я получил настоящее интимное переживание. И хотя тело Якоба Гроота осталось не у дел, потому что сидело в тот момент в ресторане с другой женщиной, разум получил удовольствие в полной мере. Это меня впечатлило, пожалуй.

Потом я размышлял об этом удивительном парадоксе, и не знал, засчитывать ли такой вариант близости или продолжать считать себя невинным до включения в процесс собственного тела.

Я пришёл к выводу, что для зачёта требуется два полноценных субъекта, то есть тело каждого из них должно иметь собственное сознание. Проще говоря, нужно сознание со своим телом, которое подарено богами, а не взято напрокат у маломерного англичанина.

В общем, я решил не засчитывать такие случаи, когда условия полноценности не были соблюдены. Раз тело не моё, значит – это не совсем я, или совсем не я. Тем более, я был влюблён в Патрицию, сами понимаете.

Жена затопила печь, вынесла куда-то ведро с нечистотами и приготовила завтрак – овсяную кашу. С тех пор мы почему-то всегда ели на завтрак овсяную кашу.

Какой-то мужик с немытыми волосами и в сапогах, которые были измазаны дерьмом, принёс два деревянных ведра с водой. Я попросил его приходить ко мне и приносить воду в чистой обуви. Он пообещал, и я отдал мужику пару-тройку мелких монет, которые нашёл в кармане штанов. Водонос в тот день ушёл от меня счастливым.

А к завтраку вышли дети Сэндлера.

У меня было отличное настроение – мне нравилась моя новая роль главы семейства.

Я объявил семейству, что молиться мы не будем и принялся есть кашу – она показалась мне великолепной.

Жена Сэндлера смотрела на меня как на спятившего, а его дети выглядели спокойными и почёсывались. Надо сказать, все трое ели без особенного удовольствия.

– Чего грустим? – спросил я и тоже почесался. – Может сходим в баньку?

Повисла пауза.

– Мы мылись, – сказала жена.

Я решил не настаивать и заткнулся, а потом попросил добавки каши.

После завтрака какая-то женщина увела детей в школу, а жена Сэндлера исчезла на втором этаже.

Я задумался над тем, как мне выяснить, чем я занимаюсь и на что мы живём, а главное – узнать календарную дату. Если спрошу напрямую, думал я, Элизабет, или Сара, – честно говоря, я не помню как звали стерву, – решит, что я безумен, и тогда я могу потерять шанс на возвращение в ресторан к Патриции.

Я поднялся на второй этаж.

Там была одна комната, которая использовалась Сэндлерами как спальня. В ней стояли две кровати – одна широкая и одна узкая. Жена Сэндлера сидела на одной из кроватей, молчала и вязала, а я решил не навязывать её своё общество и вернулся на кухню.

Вечером вернулись дети, мы поужинали и пошли спать.

Оказалось, что моё место на узкой кровати, а жена спала с детьми на широкой. Я не понимал в чём дело, но решил не менять установившийся порядок и наблюдать.

Ночью меня мучили клопы, знаете ли. Я чесался и страдал от бессонницы.

Утром я нашёл на теле красные пятна в невообразимом количестве и взгрустнул – мысль о том, что так будет каждую ночь, меня не на шутку расстроила.

Но зато под своим матрацем я нашёл кошелёк, который был набит монетами – я насчитал больше пятидесяти шиллингов. Удача меня тут же взбодрила, как вы, наверное, понимаете. Деньги, вообще, бодрят – вероятно, это их главное свойство.

Прошло два или три дня.

Мои попытки общения с женой даже по бытовым вопросам с треском проваливались, потому что она ограничивалась лишь двумя словами – «да» и «нет». Причём второму слову она отдавала явное предпочтение.

А у меня в ответ не возникало желания приставать к ней с ласковыми предложениями – даже намекать на близкие отношения не хотелось.

Зато наличие в доме разумных детей-школьников прояснило ситуацию со временем – они не удивились моему вопросу, а подумали, что я их экзаменую. Мелкие Сэндлеры с удовольствием рассказали, что мы в 5421 году в месяце хешване, знаете ли.

Но ничего удивительного в этом ответе не было – ребятишки посещали школу при синагоге. Да, Сэндлер оказался евреем, и я не знал радоваться мне этому факту или огорчаться.

Еврейский календарь я не понимал – мне пришлось попотеть, но с помощью детишек и богов, я высчитал дату возвращения и вытащил-таки из кармана бечёвку.

Жена Сэндлера всё время куда-то уходила, а я не спрашивал её куда.

Два следующих дня я наблюдал и размышлял как мне быть, но так и не придумал чего-нибудь путного. А из дома я выходить всё ещё опасался – полагаю, вы меня понимаете.

Но у меня не было никаких развлечений, и это печалило меня со страшной силой.

Каждый день повторялось одно и то же: молочница приносила молоко, грязный мужик приносил воду, дети уходили в школу, жена молчала и вязала, или огрызалась, мы завтракали и ужинали, а я ни на градус не приблизился к разрешению загадки.

Но загадка решилась сама собой с приходом джентльмена с большими усами. Ему было не больше тридцати, он постучал в дверь, а я взял и открыл её.

Мужчина вошел в дом и сел за стол без всякого приглашения. Судя по его манерам, длинной шпаге и дорогой одежде, он был богатым человеком, вероятным аристократом.

Я сел напротив внезапного гостя.

– Мистер Сэндлер, сколько я Вам должен? – спросил гость после недолгой, но всё же паузы.

Я не нашёлся с ответом, но новость о том, что мне что-то должны, была приятной.

Я молчал и искал выход из своего глупого положения – назвать слишком большую сумму не позволяла совесть, а слишком малую – жадность.

– М-м-мало! – проснулся настоящий Сэндлер.

– Сделайте милость, изъясняйтесь прозрачнее. Я спешу и не желаю излишне утомляться! – сказал гость.

Я подавил Kewpie, но он успел дёрнуть головой, как дёргают лошади. Гость не смутился.

– Вы должны мне что-то около… пятисот фунтов, – сказал я наугад.

– Пятисот?

Гость по какой-то причине разозлился и раскраснелся как солнце при закате.

– Ну, может,… четырёхсот, – сказал я.

Джентльмен готов был взорваться и схватился за свою длинную шпагу. Моё сердце увеличивало обороты – кровь ударила в голову Сэндлера.

– Вы должны ему сто двадцать фунтов вместе с процентами, милорд.

Это сказала моя немногословная рыжая жена. Она стояла на лестнице в платье, которого я ещё не видел – оно показалось мне праздничным и дорогим.

Неблагодарный гость увидел женщину и тут же успокоился. Мне даже показалось, что он обрадовался.

– Да, милорд. Ровно сто двадцать фунтов, – сказал я.

Жена спустилась вниз, достала зелёную стеклянную бутыль из комода, поставила перед пришельцем стакан, вытерла его тряпкой и наполнила содержимым бутыли – я не знаю что это было, так как мне она выпить не предложила.

Гость что-то выпил и поблагодарил жену Сэндлера. Та с улыбкой удалилась в спальную комнату, а любезный джентльмен проводил её взглядом, но потом уставился на меня.

А я молчал и смотрел на него, и ждал.

– Я отдам Вам эти деньги не позднее следующей осени. Я отправляюсь в экспедицию в Гвинею. Сейчас негры в цене. Вернусь – рассчитаемся.

– Хорошо, милорд. Как Вам будет угодно.

Я встал на ноги – не хотел затягивать с расставанием, знаете ли. И гость тоже поднялся.

– Мистер Сэндлер, мне нужно 10 фунтов, – сказал он.

Я не знал где их взять, но отказывать доброму гостю тоже не хотелось.

А вы знаете, что у этих аристократов на уме? «Проткнёт шпагой Сэндлера, – а я больше не увижу Патрицию», – вероятно, думал я тогда.

– Милорд, зайдите завтра, я подготовлю для Вас.

– Но они нужны мне сегодня!

– Дорогая, принеси 10 фунтов, будь так любезна. Это для нашего дорогого гостя, – сказал я так, чтобы услышали наверху.

Я хотел поскорее избавиться от этого милорда – полагаю, вы меня понимаете.

Жена Сэндлера вышла на лестницу.

– Я не знаю где ты хранишь деньги, – сказала она.

– Милорд, зайдите завтра, очень Вас прошу. Мне нужно уладить кое-какие дела.

– Хорошо, я зайду вечером! Завтра! Вечером! Сэндлер! Ты слышишь?

Я кивнул, а добрый джентльмен с длинной шпагой ушёл.

Я запер за ним дверь, сел за стол и задумался.

Итак, выяснилось, что Kewpie, по всей видимости, был ростовщиком. Вероятно, думал я, этот аристократ – не единственный клиент Сэндлера, и мне нужно было искать тайник, в котором тот прятал деньги. Я догадался, что ключ в кармане жилета лежал там не случайно, тем более, что он не подходил ни к одному замку в доме.

Следующим утром я дождался пока дети уйдут в школу, дал Жене пару-тройку шиллингов и отправил за обновками. В тот день она казалась счастливой и даже любезничала со мной.

Пока я был в доме один, я обыскал весь первый этаж, спальню, но денег не нашел.

Я поднялся на чердак – там валялся пыльный хлам, но монет не было.

Я полагал, что вряд ли Сэндлер прятал деньги вне дома, поэтому продолжил поиски. Я обстучал стены, пол, потолки, но снова не нашёл того, чего искал.

Вы, наверное, решите, что я отчаялся и плюнул на деньги? Нет! Напротив, пока я занимался поиском денег, желание воспользоваться капиталом Сэндлера выросло до невероятных размеров, и я знал, что рано или поздно всё равно найду клад доброго ростовщика.

Потом пришёл чей-то слуга и отдал мне долг какого-то господина, а я вздохнул с облегчением.

Вернулась жена, но надела новое платье, которое купила-таки на выданные мной шиллинги, и снова куда-то ушла.

А вечером пришёл усатый и любезный должник с длинной шпагой, получил свои 10 фунтов и, ко взаимному удовольствию, свалил. Я запер за ним дверь и пожелал ему не возвращаться из Гвинеи никогда.

Но деньги ростовщика не давали мне покоя, знаете ли. И ещё меня мучили вопросы. Если у Сэндлера водились фунты, то почему мы жили в стеснённых условиях? Почему не было обеда? Почему порции мяса были такими скромными? На эти вопросы я ещё ответить не мог.

В субботу я впервые ступил за порог дома Сэндлера. Избежать того чудесного обряда я, пожалуй, не мог – мы пошли всей семьёй в синагогу.

Я надел выходной костюм Сэндлера – он висел в шкафу в спальной комнате, а мой милый Kewpie не протестовал.

За прошедшую неделю я научился надевать модные кальсоны и нашейные банты, но на людях испытывал некоторую неловкость за свой непривычный наряд, хотя все горожане были одеты так же, как и я.

Улицы Лондона меня не удивили – кое-где они были мощёными добрым камнем, а на некоторых и пезантские телеги и кареты знатных господ утопали в грязи.

Нечистоты вываливались прямиком на улицу и чудесные запахи с непривычки удушали.

Если я старался обходить навозные кучи, то лондонцы этим не утруждались.

Кареты на любой вкус – простенькие и шикарные, большие и поменьше проносились с бешеной скоростью – приходилось даже уворачиваться, иначе пришлось бы валяться в навозе и хрипеть в беспомощности.

Со мной здоровались многие прохожие люди, причём, делали это с особенной и нарочитой учтивостью, а я тут же подозревал в них долбаных клиентов Сэндлера.

В Лондоне того времени было множество строек – богатые особняки вытесняли жалкие лачуги, а город, по всей видимости, разрастался с невиданной скоростью.

И у христианских церквей, и у синагоги, как муравьи, роились нищие и разные английские оборванцы. Они требовали милостыню и я дал им пару-тройку звонких монет.

Голодранцев было такое количество, что приходилось применять силу и пробивать себе путь.

Некоторые знатные христианские прихожане использовали для этого шпаги в ножнах – они били ими нищих как палкой, а так как у меня шпаги не было, и быть не могло, потому что евреям шпага не полагалась, то в какой-то момент попрошайки так озлобили меня своим наглым поведением, что я принялся пинать их ногами – ноги евреям иметь не запрещалось.

Какая-то беззубая грязная старуха жестом пожелала мне смерти на колу, а жена Сэндлера отвесила доброй, но пожилой уже женщине оплеуху, да такую, что если бы у бабки оставались ещё какие-нибудь зубы, то они вылетели бы со свистом. Вероятно, беззубость старухи была следствием её дурного характера.

Такие диковинные нравы и образы удивили меня в тот день, но я, конечно же, не подавал вида.

03

Как сейчас помню, евреи молились на первом этаже большого здания в Сити, недалеко от Тауэра.

Мы разделились – жена с дочкой пошла в женскую молельню, я с сыном Сэндлера – в мужскую.

Я повторял за другими евреями всё то, что делали они, и провёл время с удовольствием – других развлечений я тогда себе ещё не нашёл.

После службы какой-то незнакомец сунул мне в руку записку и скрылся в толпе. Секретность тут же заинтриговала меня.

Но в то же время я опасался, что разгадка тайны может погубить мою миссию и меня вместе с ней. Не прошло и недели, как я поселился в доме Сэндлера, а уже появились какие-то секреты и загадки! Я начинал волноваться – полагаю, вы меня понимаете.

Я отошел в сторону и прочитал записку. А в ней аккуратными каракулями были выведены слова: «Сегодня в полночь».

Я выругался, потому что нехорошее предчувствие овладело мной в одно мгновение, но делать было нечего – в ожидании полуночи я провёл остаток дня.

Жена и дети скрылись на втором этаже, чтобы отойти, наконец, ко сну, а я сидел на кухне, смотрел в окно и томился беспокойным ожиданием.

В окне были видны силуэты редких прохожих и карет, а потом пришла тишина.

В дверь постучали, а я взял и спросил, кто там за дверью.

– Мистер Сэндлер, откройте, это я, – сказал кто-то там.

– Я никого не жду, – сказал я и заволновался ещё сильнее.

– Бросьте валять дурака! Открывайте!

Я открыл-таки долбаную дверь, а в дом влетел мужчина, и тоже со шпагой на на своём поясе, как и предыдущий клиент Сэндлера. Одет он тоже был как аристократ, и был, пожалуй, постарше Сэндлера на пару-тройку десятилетий.

– Что за шутки, Джон? Вас ведь предупредили!

– Простите, я уснул.

– Сейчас придут остальные. Закройте окно!

Я закрыл окно деревянными ставнями.

– Ваши спят?

– Да.

– Прекрасно.

Мы сели, а незнакомец зажёг ещё пару-тройку свечей к тем, что уже горели.

– Я понимаю, Джон, что Вы экономный человек. Это похвально. Но зажигайте больше свечей – нельзя жить во тьме!

А Сэндлер был экономнее, чем думал тот джентльмен, скажу я вам. Но об этом знали лишь сам ростовщик, его семья и Якоб Гроот.

Потом пришли ещё двое ночных посетителей – один молодой и тоже со шпагой, другой постарше, но в одежде священника.

Все гости сели за стол и говорили вполголоса, а я почувствовал себя вовлечённым в какое-то серьёзное и опасное дело – хотелось бежать.

– Господа, мы собрались, чтобы обсудить наши дела в Йорке. Меня беспокоят обыски у наших братьев, – сказал первый гость, – Аббат Николсон только что вернулся из Йорка.

Он указал в сторону священника.

– Да, Карл ищет повода разделаться с нами. И ему это удастся, если мы не усилим наши позиции в Лондоне.

– Этот долбаный ублюдок ещё ответит нам за Кромвеля! – сказал самый молодой гость.

Двое старших переглянулись, а я подумал, что участие в таких посиделках может закончиться виселицей.

– У Вас есть предложения? Если так, то выкладывайте, – сказал первый гость человеку в сутане.

– Есть мыслишки. Полагаю, нужно продвинуть наших людей в правительство, – ответил тот. – Если мистер Сэндлер вновь будет любезен и выделит нам некоторую сумму, то мы запустим Честертона через Милфорда – тот не боится брать.

Я смотрел, слушал и молчал.

– Почему Вы молчите, Джон? Я Вас не узнаю, – сказал первый гость.

– О какой сумме идёт речь? – спросил я.

– О каких-то двухстах фунтов. Это немного, если учесть, что на кону не только судьба Англии, но и наши жизни, – сказал аббат.

– Вы согласны, мистер Сэндлер? – спросил первый гость.

– Да. Но…

– Отлично. Когда мы победим, Англия будет чествовать Вас как героя. Даже несмотря на то, что Вы – иудей. Аббат Николсон заедет к Вам завтра. Уйдём по одному.

Гости ушли, а я остался под сильным впечатлением от увиденного и услышанного.

Мне показалось, что наверху скрипнула дверь. Я поднялся в спальную комнату, но все спали, а жена Сэндлера даже похрапывала, чего я раньше за ней не замечал. Я успокоился, потому что опасался, что она слышала наш разговор с тремя добрыми джентльменами.

У меня было два варианта на выбор – либо бежать куда-нибудь подальше от храпящей жены ростовщика и решительных заговорщиков, либо остаться, отдать или не отдать деньги аббату и продолжать жить спокойной и размеренной жизнью любезного мистера Сэндлера.

Но оба придуманных мною варианта требовали средств, которые этот засранец Сэндлер где-то спрятал и не хотел раскрывать мне свой тайник – от заткнулся и перестал проявляться.

А мне нужно было на что-то жить, в конце концов, как вы, наверное, понимаете, и я решил-таки искать деньги, чтобы откупиться от отважных заговорщиков – а там видно будет.

В ту же ночь увидел странный сон. Я попал в какой-то огромный и страшный крематорий. Там мёртвые тела были завёрнуты в тряпки и перевязаны верёвками. Их привозили, разгружали и отправляли в большие печи, откуда вырывалось пожирающее жёлтое пламя. Воздух до такой степень раскалился, что я не мог дышать. Весёлый истопник с лицом Каннингема, но без парика на своей голове, закинул дрова в печь, подскочил ко мне и сказал: «А ты когда к нам? Ещё не завтракал?»

04

Я проснулся потным и без обязательной эрекции, но зато с мыслью о том, что ещё не искал деньги в печи. Я принял сон за подсказку с небес и поблагодарил добрых богов.

На завтраке я молчал и с завидным нетерпением ждал пока все свалят с долбаной кухни.

Не прошло и часа, как детей отправили-таки в школу, а жена Сэндлера тоже куда-то делась.

Я обшарил печь, но денег не было. Зато я нашёл книгу, которая была завёрнута в тряпку – это была учётная книга моего ростовщика.

Сэндлер умел писать, хоть и с ошибками, и детским почерком он записывал имена клиентов, а напротив них – суммы и даты.

Некоторые имена были перечёркнуты – вероятно, эти клиенты долг уже отдали.

Тут же хранились и расписки в получении ссуды.

Список клиентов Сэндлера был внушительным, а суммы, которые он давал в долг, были немалыми. Если ночные заговорщики просили всего пару сотен на подкуп какого-то государственного деятеля, то в списке встречались и четырёхзначные суммы. Этот Сэндлер знал своё дело, как его ни покрути.

Но я не отчаился и продолжил поиски денег – снова обшарил весь дом, но без ожидаемого результата.

Сэндлер просыпался и пару-тройку раз пытался мне помешать – бормотал что-то обидное и пытался сбить меня с ног, когда я поднимался по лестнице.

Но я уже научился справляться с ним – выражение «Заткнись, скотина», которое я выговаривал с особенной интонацией, было самым эффективным в общении с моим милым Kewpie – Сэндлер тут же затыкался и успокаивался.

В расстроенных чувствах я сел за стол и принялся листать его учётную книгу – хотел найти какой-нибудь просроченный долг и потребовать деньги Сэндлера у обнаглевшего должника.

В дверь постучали, а я взял и открыл её. На пороге стоял чей-то чернокожий слуга в несуразной красной чалме и серьгами в ушах.

– Это от мистера Уотсона, – сказал он и протянул мне небольшой мешочек.

Я принял чудесную посылку, а слуга сел в дорогую карету и уехал.

В кошельке мистера Уотсона было около ста фунтов – я решил, что это долг, который вернули Сэндлеру, и подпрыгнул от удовольствия.

Я проверил свою догадку – в учётной книге я нашёл фамилию Уотсон, которую Сэндлер умудрился вывести с двумя ошибками, зачеркнул Уотсона, но сумма всё же не была достаточной для откупа от добрых заговорщиков, сами понимаете.

И тут меня осенило. Я вспомнил, что когда-то читал книгу про сыщика одного английского автора с двойной фамилией, которую я уже не помню, а приятелем того самого сыщика выступал доктор по фамилии Уотсон. В одном рассказе британца клад был спрятан в пристройке над чердаком. Я подумал, что, возможно, у англичан принято прятать клады под самой крышей и побежал наверх проверить свою чудесную версию.

И что вы думаете? Я оказался правым! На чердаке был оборудован едва заметный лаз – он был закрыт от посторонних глаз старыми и грязными тряпками. Нужно было приставить небольшую лестницу, которая стояла рядом, и залезть по ней в узкий проём. Я так и сделал, как вы, наверное, понимаете.

Наверху была крохотная ниша – перемещаться в ней можно было только стоя на коленях, а в углу стоял небольшой сундучок и был запертым на ключ. Не нужно обладать семи пядями на своём лбу, чтобы понять, что ключ в кармане жилета Сэндлера как раз от этого прекрасного сундука.

Полагаю, вы догадались, что было в том сундучке – он был забит монетами под самую завязку.

Я сиял от счастья – первый раз в своей жизни я почувствовал себя богатым человеком.

Это чувство тут же вскружило мою голову. Если вы когда-нибудь становились внезапным обладателем сокровищ, то вы меня поймёте.

Я перебирал монеты пальцами и представлял, как куплю себе особняк в Лондоне и проживу пять лет в роскоши. Как у меня будут чернокожие слуги с серьгами в ушах, а на обед мне будут подавать жареных фазанов под правильным соусом.

Признаюсь, даже мелькнула мысль о том, что и возвращаться в ресторан к Патриции большой необходимости нету. Но эту постыдную и глупую идею я прикончил сразу и без лишних сантиментов.

Я стал понимать клиентов Каннингема – его аттракцион, как называла бизнес моего патрона Мадам, воистину был самым лучшим – так я думал тогда.

С небес меня спустила добрая жена Сэндлера.

– Джон! – вопила она снизу.

Я поспешил взять горсть монет, рассовать их по карманам и закрыть волшебный сундучок.

Потом я слез по лестнице на чердак и ужаснулся – передо мной стояла наша с Сэндлером супруга.

– Я хочу просить тебя дать мне немного денег. Мне нужно отдать за обучение детей в синагогу, – сказала она.

– А надо платить?

Жена Сэндлера посмотрела на меня как на местного дурачка, но у неё хватило женского ума промолчать.

Я залез в карман, достал несколько фунтов и отдал симпатичной женщине, а она взяла деньги и ушла.

Скорее всего, до того дня она не знала о существовании тайной комнаты выше чердака. Но что было делать теперь?

Я решил проследить за чудесной женой, а заодно подумать как распорядиться моим сокровищем.

Жена Сэндлера быстрым шагом удалялась от дома, но в противоположном от синагоги направлении. Я начал подозревать неладное и ускорился – меня более не смущал вязкий навоз и зловонные нечистоты под ногами – я был взволнован до предела и боялся потерять милую женщину из виду.

Со мной кто-то здоровался, но я был так увлечён погоней, что не отвечал любезным прохожим.

Какой-то человек даже позвал меня издалека, но я лишь махнул ему рукой и продолжил своё преследование.

Несмотря на лёгкую полноту, жена Сэндлера бегала как нубийская газель – я едва поспевал за ней.

Через пару-тройку лондонских кварталов она свернула в подворотню, а затем исчезла за дверями какой-то каупоны.

Я зашёл в пивную напротив и сел за столик у окна. Мне принесли пинту пива в деревянной кружке, но я осушил ту кружку всего за пару глотков – то ли пиво было превосходным, то ли тревожное настроение удручало и ускоряло приятный процесс. Добрый слуга тут же принёс мне вторую кружку.

Через какое-то время из гостиницы вышла жена Сэндлера, но не одна – её спутником был тот самый молодой проситель денег, к которому следовало обращаться не иначе как «милорд».

Этот господин что-то сказал моей жене и едва заметным движением хлопнул её по толстоватой заднице. Женщина улыбнулась и поскакала прочь, а джентльмен вернулся в гостиницу.

Да, как это ни прискорбно, но приходилось признать, что нам с Сэндлером изменяли.

А этот аристократичный подлец – милорд – ещё и брал у нас деньги! Я не испытывал к жене Сэндлера нежных чувств, но меня это неприятное открытие задело-таки, как ни странно.

А тревогу сменила ярость. Представляю, каково было ростовщику! Но он не подавал вида и никак на новость не реагировал. А может, он знал, собака?

Я залпом допил своё пиво и побежал за коварной изменщицей.

Мысли об измене перемешивались со страхом потерять деньги – получалась жуткая смесь, которая побуждала меня к быстрому действию.

Но жену Сэндлера я не догнал, потому что был сбит лошадью и очутился, когда лежал с головой в навозе, или в каком-то другом дерьме – на улицах Лондона оно было в ассортименте.

На мгновение я потерял-таки своё сознание, но виртуозная ругань пьяного извозчика вернула меня к жизни – я не знал, что английский язык позволяет употреблять в речи такие немыслимые обороты. Тот день был богат на открытия, пожалуй.

Я вскочил на ноги своего Kewpie, смахнул дерьмо с лица, оттолкнул извозчика-виртуоза и побежал домой.

Но миссис Сэндлер дома не оказалось.

Я не знал что мне делать: прихватить деньги и бежать куда-нибудь или остаться, выяснить отношения с резвой толстушкой, перепрятать клад, простить долг наглецу-милорду и развестись к чертям собачьим?

Пока я раздумывал, в дверь постучали.

– Кто там? – спросил я.

– Это я, аббат Николсон.

Я отворил дверь. Аббат вошёл и без приглашения сел за стол – англичане тогда не утруждались лишними церемониями, пожалуй.

– Мистер Сэндлер, Вы один?

Я кивнул.

– У Вас неприятности? Вы в каком-то дерьме.

– Попал под лошадь.

– Нужно быть внимательнее, мистер Сэндлер. У Вас всё готово?

Я ответил, что готово, попросил аббата подождать, а сам поднялся в потайную комнату, где стоял заветный сундучок.

Но ключа от сундука в кармане я не нашёл – видимо, он выпал в дерьмо вместе со мной, когда лошадь имела неосторожность наткнуться на меня. Эта новость вывела меня из себя.

Я спустился к аббату и сел напротив доброго священника.

– Я не могу дать Вам деньги сегодня, – сказал я.

– Я Вас не понимаю.

Я повторил.

– Мистер Сэндлер, если Вы думаете, что мы позволим Вам водить нас за носы, то ошибаетесь. Вы обещали сегодня!

– Ваши носы меня не интересуют, аббат! Но давайте всё же отложим до завтра!

– Наше дело не терпит никаких «завтра»! Англия в опасности! И мы вместе с ней! Сэндлер, нам нужны деньги!

Аббат встал на свои ноги, а я на ноги Сэндлера.

Я был на взводе – измена жены ростовщика, валяние в дерьме, потерянный ключ, аббат-вымогатель – всё это действовало самым раздражающим образом.

Я был готовым двинуть мерзавцу в сутане в его морду – мне было не до светских условностей, знаете ли, и гость как-будто это почувствовал.

– Хорошо. Я зайду завтра, – сказал аббат. – Но завтра – крайний срок!

– Да пошёл ты…! – вырвалось у меня.

И он пошёл.

А я подумал, что, возможно, не стоило быть таким резким с аббатом, которого едва знаешь. Тем более, что он представлял какую-то важную и тайную организацию, а Сэндлер был простым ростовщиком с полным сундуком денег, да к тому же евреем.

05

Вскоре вернулась миссис Сэндлер, и в отличие от меня, она пребывала в отличном настроении.

– Скоро вернутся дети – будем ужинать, – сказала она.

Я захотел успокоиться и поговорить с ней после ужина.

Но разговора у нас не получилось – в самый разгар нашей нехитрой трапезы, где-то посередине, в дверь постучали, а скорее, заколотили. Заколотилось и моё сердце.

Жена Сэндлера взяла и открыла дверь.

В дом вошли двое солдат в металлических шлемах во главе с командиром, который отличался от подчинённых широкополой шляпой с большим синим пером.

– Джон Сэндлер? – спросил военный человек.

Мне хотелось сказать правду и ответить «нет», но я почему-то выдавил «да». А может, это сам Сэндлер прохрипел?

– Именем нашего короля Карла Второго, Вы арестованы!

Я не успел возразить – меня выдернули из-за стола и потащили к двери. Я глянул на жену Сэндлера – она молчала, на меня не смотрела и вытирала грязной тряпкой чистый стол.

Мы ехали в чудесной тюремной карете красного цвета с решётками на окнах и жёсткими сидениями, на которых можно было прочувствовать каждый дорожный скрупул.

Я поинтересовался у начальника моей стражи куда меня везут, а тот усмехнулся.

– В Ньюгейт. Куда ещё вас возить, предателей Родины?! – сказал он.

Меня привезли в мрачную тюрьму с оранжевыми стенами и голубыми решётками, обыскали, сняли ремень, опустошили карманы – вытащили все деньги, но я не расстроился.

Потом мне выделили отдельную камеру – она была небольшого размера, но для Сэндлера – в самый раз.

Лунный свет, который поступал-таки через окно, позволял различать предметы, но само окно было таким мелким, что в него не пролез бы даже ребёнок.

Под окном из гнилых досок кое-как была собрана кровать, в которой нельзя было вытянуться даже маломерному Сэндлеру – ноги свешивались к каменному полу.

Солому на кровати, по-видимому, не меняли – она была смята до досок и воняла дерьмом. А рядом с кроватью стоял старый стол, на котором каждый сиделец считал своим долгом нацарапать своё доброе имя.

В углу у двери находилось ведро, куда заключённый мог справить нужду. Оно было ещё новым, но уже протекало.

Всю ночь я пролежал на кровати и думал, потому что спать, как вы, наверное, понимаете, не хотелось. Ведь ещё час назад я считал себя богатым человеком и имел чёткое намерение купить себе большой дом и слуг, а теперь моя судьба встала под большой вопрос.

Я подозревал, что мой арест как-то связан с теми тремя заговорщиками, которые просили у Сэндлера деньги. Денег я им не дал, но их заговор мог быть раскрыт, в конце концов. Тогда, вероятно, арестуют всех. В общем, я понимал, что на усиленное питание и прочие радости счастливой жизни мне рассчитывать не приходилось.

К утру, видимо, я всё же уснул, потому что меня разбудил истошный вопль.

А потом меня привели на допрос к пузатому чиновнику – он сидел за столом и что-то ел из глиняной тарелки – по-моему, фазана. В комнате стоял дурной запах, но толстяка это не смущало ни в малейшей степени – я слышал треск за его чудесными ушами.

Я встал напротив и ждал, пока толстый человек не насытился, наконец.

Чиновник доел, срыгнул и убрал тарелку в свой стол. Затем он достал какие-то бумаги, что-то в них прочитал и посмотрел на меня уже с интересом.

– Джон Сэндлер, Вы арестованы и обвиняетесь в государственной измене, – заключил он.

Кто-то за стеной начал орать, да с такой силой, что заглушал своим криком мои мысли – они сжались в комок и застряли где-то между ушами Сэндлера. Крики были истошными – они усиливали тяжесть тюремной атмосферы.

А толстяк улыбнулся.

– Вы – уважаемый человек, мистер Сэндлер. Вас многие знают и относятся к Вам с почтением, но раз попали в Ньюгейт – не взыщите. Тем более, что Вы – еврей. Сейчас Вы увидите, что случается с теми, кто не желает сотрудничать со следствием и вешает нам на уши лапшу. Но на моих ушах лапша не держится – соскальзывает. Поэтому советую говорить правду и только правду. Возможно, это Вам зачтётся. Правда, в другом мире.

Чиновник перекрестился, а я напрягся.

Толстяк встал на свои ноги, вызвал охранника и они вдвоём повели меня по оранжевому коридору. По холодным стенам стекала чистая вода, но тюрьма, тем не менее, воняла сыростью и гнилью.

Меня привели в большой красивый зал.

На деревянной конструкции, которая напоминала ложе, но с валиками, лежал человек. Он был привязан верёвками, но я узнал-таки в нём аббата Николсона.

– Полагаю, вы знакомы, – сказал толстый тюремщик.

Аббат с ужасом посмотрел на меня.

– Я вижу его впервые! – крикнул Николсон и тут же заплакал.

– Это аббат Николсон, – сказал я.

Аббат отвернулся – вероятно, стыдился своих слёз, а толстяк рассмеялся.

– Аббат. Хе-хе! Его имя Джим Даймонд. Актёришка из театра «Голубой Глобус». Его видела Ваша жена и опознала. Хорошо, что кто-то ещё ходит по театрам! Он, так же как и Вы, обвиняется в государственной измене.

– Я ни в чём не виноват! – завопил Даймонд-Николсон.

– Это покажет следствие, – сказал толстяк. – Что за идеи созрели в ваших тупых головах? А, Даймонд? Театральные людишки обычно трусливы! Что за заговор? Кто ещё входит в вашу преступную труппу?

– Я невиновен! – повторял лже-аббат.

– Тебя видели у Сэндлера. О чём вы говорили? Кто ещё там был?

– Мы пришли попросить немного денег, и только!

– Кто? Назови долбаные имена!

– Стоун и Кейдж.

– Мистер Сэндлер, они просили у Вас деньги?

Я был в затруднении и не знал что ответить доброму тюремщику, а времени на раздумья у меня, как вы понимаете, не было.

– Да, – сказал я.

Иначе я ответить не мог. Или-таки мог?

– А что за маскарад? Почему ты нарядился аббатом, Даймод? Не слышу!

– Так легче убедить еврея. Мы всегда так делали.

– Вы неоднократно просили у него деньги? Я правильно тебя понимаю?

– Да! Да! Да! Мы знали, что Сэндлер ненавидит короля. Мы представлялись важными людьми и просили деньги, чтобы свергнуть Его Величество. Но мы не замышляли ничего дурного! Это была игра! Спектакль! Понимаете?

– Ненавидит короля! – сказал чиновник. – Это замечательно! Вы слышали, Сэндлер? Игра, говоришь? Любишь играть? Сейчас поиграем вместе. Начинайте!

К Даймонду подошёл человек с каменным лицом – это лицо, по-видимому, было изуродовано страшным ударом и мышцы его застыли навсегда.

Каменноликий человек повернул колесо и валики под аббатом пришли в движение – крутились они в разные стороны и растягивали Даймонда как пружину. Послышался хруст, а Даймонд, по какой-то причине, орал как резаный.

Так продолжалось с минуту, пока толстяк не приказал остановить чудесную пытку. Но Даймонд продолжал-таки нарушать тюремный покой своими воплями.

– При ослаблении ему ещё больнее, ничего страшного, – сказал толстяк. – Мистер Сэндлер, Вы видите? Даймонд предпочитает врать. Говорит, что не замышлял ничего плохого. Но ведь у него на роже написано, что он заговорщик.

Толстяк был прав – лицо театрального аббата искажала отвратительная гримаса и оно не внушало доверия. Но и морда толстяка просила кирпича, знаете ли.

Мы оставили беднягу Даймонда – он лишился чувств, а каменноликий человек поливал его водой.

Толстяк снова привёл меня в свой офис.

– Вы понимаете, что Ваше положение незавидное? Вы стали участником заговора против самого короля, а значит – государственным преступником.

– Но он же объяснил, что…

– То что наговорил Даймонд, не будет иметь на суде никакого значения. Есть свидетель заговора. Сегодня мы схватим ещё двоих и распутаем это скверное дело.

Толстяк сплюнул, а я молчал и старался не думать о Патриции и о фазанах.

– Ваша жена показала, что трое заговорщиков были частыми гостями в Вашем доме.

– Моя жена?

– Да, Ваша жена. Вы запрещаете молиться! Вы служите дьяволу?

– Я служу королю и Господу! – вырвалось у меня. – И в синагогу хожу каждую неделю. Я – порядочный иудей.

– Мне плевать на ваши иудейские дела! Мы опустим Вас в ледяную воду на три часа, и если останетесь живым – Вы невиновны. В обратном случае – Ваша вина будет доказана!

Простота англичан всегда меня восхищала и справедливость такого суда, конечно, не вызывала сомнений, но я не хотел искушать судьбу – я взял себя в руки и решил действовать.

– Послушайте, мистер…

– Да. Меня зовут Джонсон.

– Мистер Джонсон, давайте обойдёмся без воды. Я понимаю, что вряд ли смогу искупить вину перед королём и Господом, но я вижу в Вас человека, способного на богоугодные дела. Господь – спаситель заблудших душ. Я грешен. А моя душа блуждает во мраке дьявольского искушения.

– Продолжайте.

– Скажите мне, как христианин иудею, что я могу сделать, чтобы хоть как-то отвести от себя гнев Божий, презрение короля, и смягчить наказание? Как мне снова уверовать и стать на путь истины и благочестия?

Толстяк подошёл ко мне и посмотрел в глаза.

– Мистер Сэндлер, если бы я не служил в Ньюгейте двадцать лет, я бы плюнул Вам в лицо. Но я всякого повидал. Были тут и графы, и виконты, даже иноземные прынцы. Теперь и евреи появились. Многих я лично отправлял на эшафот. Не люблю я это дело, но служба есть служба. Вы меня понимаете?

Я кивнул.

Чиновник подошёл к окну, которое было наполовину закрыто толстыми железными прутьями цвета морской волны. По стене, рядом с окном, полз большой таракан и толстяк показал на него пальцем.

– Вот, даже он больше всего ценит жизнь. Что уж говорить про людей… А тем более евреев.

Джонсон ударил по таракану кулаком и размазал насекомого своим большим пальцем.

– Мгновенная смерть – что может быть лучше? А Вас ждёт повешение, потрошение и четвертование, мистер Сэндлер. Можете гордиться – Вы будете первым иудеем, кому выпала такая честь.

Меня передёрнуло.

– Но отчего не достаточно одного повешения? К чему так усложнять?

– Оттого, что Вы не вор, и не мошенник, и даже не какой-нибудь долбаный убийца. Вы заговорщик, а следовательно – государственный изменник. Вы, евреи, вообще много себе позволяете. Предатель Кромвель позволил вам вернуться, а вы даёте под процент и строите заговоры.

Толстяк задумался.

– Честно говоря, я бы тоже давал под процент, но не могу – я христианином родился и христианином помру.

Я никогда раньше не слышал о такой чудесной казни.

– Кстати, скоро будете иметь удовольствие наблюдать это представление. По приказу короля, все обвиняемые в государственной измене присутствуют на казни своих единомышленников. Казнь двоих из них через три дня. Так что скорого суда не ждите. У Вас будет целых три для того, чтобы подумать как Вы сможете искупить свои грехи. Хорошенько подумать. Потом мы с Вами ещё раз встретимся и поговорим.

Меня отвели в камеру, а следующие три дня я не спал и почти не ел.

Пару-тройку раз просыпался Сэндлер – в тюрьме мне было тяжелее с ним совладать. Полагаю, это из-за нервного напряжения, или из-за чего-нибудь другого.

Я уже начал было сомневаться, что вернусь в долбаный ресторан. Скотина-толстяк поколебал мою уверенность в завтрашнем дне, если вы понимаете, о чём я.

Бесславный конец на чужбине, да ещё таким оригинальным способом! Я тогда подумал, что Патриция не увидит моего позорного провала, а я свалюсь перед ней мёртвым в ресторане – и всё! Такой исход нашей истории показался мне тогда не самым худшим, знаете ли.

06

Через три дня меня посадили в клетку, которая была закреплена на повозке.

Туда же запихнули и троих проходимцев, которые вымогали у Сэндлера деньги – Даймонда с приятелями. Они чувствовали себя не самым лучшим образом, и так же выглядели – мрачный взгляд без огонька, запекшаяся кровь на свежих ранах, изорванная в клочья одежда.

На меня они не реагировали – молчали, иногда постанывали. Вероятно, что эта экскурсия по Лондону была им в тягость.

В сопровождении двух вооружённых всадников нас повезли по городу как диких зверей.

Добрые горожане бранились и сквернословили, то и дело швыряли в нас камни, плевали или окатывали помоями.

Мальчишки лет десяти-пятнадцати устроили интересное состязание – они мочились на ходу и пытались достать нас своими струями. Надо признать, некоторым это удавалось.

В какой-то момент все эти безобразия вывели меня из себя. Но деваться было некуда, и я спросил у кучера когда мы приедем. Тот ответил, что до Тайберна рукой подать, и что дерево скоро начнёт плодоносить. Я ничего не понял, потому что название мне ни о чём не говорило, а садоводством я не интересовался.

Потом мы выехали на лондонскую окраину и остановились в какой-то чудесной деревне.

– А вот и наша трёхногая кобылка, – сказал кучер.

Посреди деревни, на возвышении, стояла треугольная виселица, на которой с комфортом могли разместиться человек двадцать. Это величественное сооружение окружала толпа зевак.

Люди продолжали собираться на площади и через час яблоку было негде упасть – полагаю, сэр Исаак Ньютон провёл бы здесь своё время без пользы.

Нашу повозку подвезли к тому прекрасному «дереву» и наши охранники никого к нам уже не подпускали.

Атмосфера, надо сказать, царила весёлая и непринуждённая. Продавцы эля и булок шныряли в толпе и предлагали выпить и перекусить. Дети бегали друг за другом и прятались в подолах матерей, а мужчины что-то обсуждали и гоготали на всю округу. Англичане – шумный народ, знаете ли.

Не прошло и пары часов, как на высокий помост вышел важный человек и зачитал всем приговор. А приговорили в тот чудесный день ни много, ни мало, а дюжину преступников.

Мужчин решили наказать, в основном, за воровство, а двух женщин признали-таки добрыми ведьмами.

Приговорённых злодеев вывели из толпы – оказалось, что они всё время стояли неподалёку, но я их не замечал, потому что они не отличались от остальных зевак – им даже не связали руки.

Правда, почти все они грустили – лишь один молодой паренёк, по-моему, умалишённый, пытался шутить – я не смеялся, но публика оживилась.

Важный человек спросил у собравшихся, не желает ли кто-нибудь попробовать себя в роли палача.

Я удивился такому чудесному предложению, но желающие нашлись тут же, знаете ли.

Вышла пара-тройка мужчин, один подросток и одна женщина. Угадайте, кто была эта женщина!

Я и сам не поверил своим глазам – это была жена Сэндлера, прилежная домохозяйка, которая может вязать целыми днями и молчать, мать двоих детей, и моя жена, кстати, тоже. К счастью, детей любезного ростовщика я в толпе не заметил.

У ведущего мероприятие мужчины была нелёгкая задача – выбирать на роль палача между женщиной и подростком – мужчин он даже не рассматривал.

Ребёнок, к моему удовольствию, роли палача не получил и разревелся на всю округу, зато жена Сэндлера была в восторге.

Всё происходило как во сне. Я щипал себя и уговаривал проснуться, но я почему-то не просыпался, а шоу продолжалось.

Но проснулся Сэндлер, начал смеяться и орать, что он ни в чём не виноват. Я пытался его успокоить, но не мог.

Меня спас охранник – он с силой приложился дубиной к уху ростовщика и тот мигом заткнулся. Я же взял себя в руки и тут же вернул контроль за своим разумом.

Тем временем помощник ведущего расставил приговорённых по местам – каждый из них получил по деревянному пьедесталу со ступеньками. Они зашли на свои подставки, а ассистент связал им руки и накинул на их шеи петли.

Подоспел священник и прочитал чудесную молитву, от которой зрителей клонило в сон, а сумасшедший паренёк, уже с петлёй на шее, засмеялся, плюнул в священника, но не попал-таки.

Ведущий представления дал, наконец, команду начинать.

Последнего слова приговорённым не дали – для экономии времени, не иначе.

Миссис Сэндлер вышла под аплодисменты восторженной публики – она поклонилась зрителям и тут же выбила ногой подставку у первого мужчины с петлёй на шее. Тот повис и задёргался – вероятно, попытался задержать самый печальный момент своей жизни.

Пара волонтёров повисла на его ногах, а через минуту он перестал сопротивляться своей смерти. Когда на штанах казнённого появилось мокрое пятно, толпа взревела от счастья.

Миссис Сэндлер была великолепным палачом, скажу я вам. Она выбивала подставки, а двое уважаемых горожан повисали на ногах преступников, чтобы повеселить добрую публику.

Висельников подбадривали криками и свистом, и через полчаса вся дюжина болталась на чудесном треугольном «дереве», которое время от времени «плодоносит».

Безумный шутник, единственный из всех висельников, умер с улыбкой на лице. Всё же умирать нужно с улыбкой – и никак иначе.

Зрелище в Тайберне показалось мне тогда отвратительным и недостойным цивилизованного общества. Но с другой стороны, общество мне ничего не обещало и не было обязанным соответствовать моим юношеским идеалам. Люди есть люди, думаю я, и они всегда будут любить развлечения.

В заключении своего выступления, омерзительная миссис Сэндлер подошла к моей клетке, провела рукой по своей нежной белой шее и рассмеялась, а я промолчал и отвернулся.

Она была мне неприятна и казалась выжившей из ума – иной раз люди, в каких-нибудь чудесных обстоятельствах, раскрывают свои самые удивительные качества.

Но представление должно было продолжаться, и во втором акте публике предлагалось повешение, потрошение и четвертование.

На площадь на деревянных салазках, которые были похожи на куски плетёной изгороди, приволокли двух мужчин.

Всадники подгоняли лошадей и те несли во весь опор, а приговорённые к смерти задыхались в пыли, нечистотах и конском навозе.

У «дерева» их отвязали и помогли подняться на помост.

Затем зачитали приговор – имя одного из преступников я запомнил – Харрисон, и он был генералом.

Самообладанию Харрисона можно было позавидовать – он держался молодцом, и в отличие от висельников, ему дали возможность сказать последнее слово. И было слово. И слово это было крепким.

С вашего позволения, я не буду его цитировать, потому что оно выходит за рамки пристойности и может поколебать доверие к правдивости моего повествования.

Вероятно, Харрисон с приятелем напакостили от души, раз их признали виновными в государственной измене. Изменять государству – занятие неблагодарное и опасное для жизни. Если хочется изменить – измени супруге или своему доброму мужу, но не государству. Таков мой добрый совет.

Потом добровольные помощники развели костёр, а перед виселицей поставили деревянную скамью.

Волонтёров на роль палача на этот раз вызывать не стали – характер казни не допускал дилетантского подхода к делу. Потрошить и четвертовать – это вам не подставки ногами выбивать – тут нужна сноровка и выдержка.

На передний план вышел человек в длинном кожаном фартуке. Он был спокойным, и как будто не замечал толпы, – его движения были точными и размеренными – угадывался мастер своего дела, знаете ли.

Палач осмотрел топор и нож, а затем подал знак своим помощникам. Они сняли Харрисона с изгороди, связали ему руки и повесили рядом с казнёнными в первом акте.

Он задёргался, как и прочие до него, а толпа с восторгом наблюдала и аплодировала палачу.

Людей, вероятно, можно понять – ведь не каждый же день вешают целых генералов, да ещё с таким завидным профессионализмом.

Когда Харрисон начал терять сознание, его подхватили, перерезали веревку, раздели до нижнего белья и положили на скамью.

Генерал очнулся, а палач развязал ему руки и воткнул нож в упругое генеральское тело.

Харрисон вскрикнул, а из него полилась красная генеральская кровь.

Палач без суеты и спешки взрезал военному человеку живот и поднял окровавленный нож над своей головой. Зрители ликовали!

Но в этот самый момент, когда восторг публики достиг апогея, генерал приподнялся, что-то сказал, – вероятно, что-то обидное – я не расслышал, и с размаху заехал своей рукой палачу в ухо. Тот не ожидал нечестной игры от бывшего, но всё же военного человека, и растерялся, и даже выронил нож.

Да, Харрисон сыграл против правил, но настоящего мастера не сбить с толку, даже если действовать исподтишка, скажу я вам.

Палач схватил топор и одним ударом отсёк чудесному генералу Харрисону его голову. Это тоже было против правил, потому что, по правилам, голова освобождалась от тела лишь после изъятия внутренностей и отсечения конечностей.

Публика, конечно, простила палачу маленькую вольность, но требовала завершения процедуры, и палач доделал работу без лишних телодвижений и ненужных слов.

Мне был симпатичен этот Харрисон – жаль, что я не был с ним знаком.

Его приятеля разделали по всем установленным правилам – придушили, затем вспороли живот, достали кишки на его глазах, отсекли сначала руки, потом ноги, а потом и голову. Его криков слышно не было – он заглушался рёвом благодарной толпы.

Внутренности казнённых изменников Отечества покидали в костёр, отчего по площади разнёсся запах горелой плоти, а отсечённые части тел рассовали по большим корзинам, погрузили на повозку и увезли.

Я вернулся в тюрьму в подавленном настроении. Мало того, что сам спектакль потряс меня и ужаснул, но мысль о том, что мне тоже придётся покинуть мир под аплодисменты ликующей толпы не давала покоя.

Пускай, думал я, будут резать не моё тело, а тело Сэндлера, и кишки полетят в огонь не мои, но всё же хотелось избежать неприятных ощущений.

Всю ночь я твердил себе, что я должен вернуться в ресторан, что я обязан это сделать во что бы то ни стало, ведь там меня ждали любимая девушка и фазан под любимым соусом. А что может быть прекраснее для молодого ещё человека?

07

Утром меня вызвал толстяк-тюремщик – он был в отличном настроении.

– Как Вам вчерашняя казнь, мистер Сэндлер?

– Мне понравилось, – сказал я.

Толстяк предложил мне сесть и выпить, а я взял и не стал отказываться, знаете ли.

– Вы, наверное, заметили, что к Вам тут отношение иное, нежели к другим изменникам?

– Моя голова пока что при мне – я всё вижу и всё слышу.

– Это прекрасно, но временно. И времени осталось не много. Вас осудят и выпотрошат, как тех двоих.

Чиновник посмотрел на меня, а я смотрел в окошко позади толстяка и молчал – собирался дождь.

– Мистер Сэндлер, Вы – человек уважаемый, и я хочу дать Вам шанс.

Шанс мне давали уже второй раз в жизни – это меня тогда позабавило.

– Что Вы предлагаете? – спросил я.

– Свободу в обмен на…

– Фунты?

– Говорите тише. Вы догадливы.

– Давайте к делу, – сказал я.

– Всё просто – Вы говорите мне где храните деньги, я их нахожу и устраиваю Вам побег. Часть денег Вы сможете забрать с собой. Уплывёте в Америку, и про Вас забудут.

Толстяк, видимо, считал меня наивным простачком, и мне это не понравилось

– Мистер Джонсон, я Вам не верю, – сказал я.

Чиновник рассердился – он встал на свои ноги и заходил по комнате, как лев по клетке.

– Не валяйте дурака! Вы же хотите жить! Вы боитесь смерти! Все боятся долбаной смерти, мистер Сэндлер. Даже я!

Толстяк перекрестился, а я усмехнулся.

– У меня другое предложение, мистер Джонсон.

Тюремщик оживился.

– Рисковать будем вместе. Вы бежите со мной. Мы забираем деньги. Я отдам Вам половину и мы расстанемся. Уплывёте в Америку, и про Вас забудут.

– Заманчиво. Но… боязно. Говорю Вам честно!

– Вам нечего бояться. Деньги возьмём вместе – сразу и поделим.

– Сколько у Вас спрятано?

– На билет до Нового Амстердама хватит.

– Шутите?

– Мистер Джонсон, клянусь всеми Святыми!

– Мистер Сэндлер, я Вам верю. Но хочу подумать. Я вызову Вас завтра утром.

Ночью я уснул-таки, потому что у меня, наконец, появился шанс на избавление от неприятной процедуры потрошения моего милого Kewpie, а вместе с ним вернулся крепкий сон.

Утром я снова сидел перед Джонсоном, а он снова налил мне выпить и выпил сам.

– Мистер Сэндлер, у меня есть план.

Я придвинулся к толстяку поближе.

– Откладывать нельзя! Иначе могу передумать.

– Давайте скорее план!

– Сегодня ночью Вы станете свободным, а я богатым.

– Меня это устраивает.

Дальше события разворачивались стремительнее обычного – после полуночи толстяк зашёл ко мне в камеру, но не один – он притащил с собой бездыханное тело охранника.

Толстяк бросил тело на кровать и закрыл дверь.

– Чего уставился? Переодевайся! – сказал мне добрый тюремщик.

Я натянул на себя чёрную форму охранника, а шмотки Сэндлера мы кое-как напялили на усопшего мужчину.

– Будем выходить. Натяни шляпу пониже! Ничего не говори и прихрамывай на правую ногу! Вильямс хромал! Служил на флоте и ему на ногу уронили ядро, – не повезло парню! – сказал толстяк и сплюнул.

Я посочувствовал бывшему моряку и мы выдвинулись.

Джонсон закрыл мою камеру, потом он шёл первым, а я хромал позади него.

По дороге толстяк на всю тюрьму отчитывал Вильямса за какую-то провинность – я не слушал его, а думал лишь о том как бы наш план не раскрылся в самый неподходящий для этого момент.

Джонсон крикнул кому-то, чтобы тот подменил Вильямса, и мы вышли на улицу, залезли в карету, которая стояла у тюремных ворот.

– Скажи ему адрес.

Я назвал кучеру адрес и мы поехали домой к Сэндлеру.

Когда приехали, извозчика тут же отпустили.

На первом этаже, сквозь окно, был виден тусклый свет, и я постучал в дверь.

– Кто там? – спросила миссис Сэндлер.

– Твой муж. Открывай! – сказал я.

– Мой муж в Ньюгейте! И не выйдет оттуда никогда! Его выпотрошат как фазана! Проваливай, пока цел, пьяная тварь!

– Надо ломать! Нет времени на пустой трёп, – сказал Джонсон.

Мы с толстяком навалились на дверь, и хотя дверь была крепкой, но она не устояла-таки под тяжестью толстяка – после третьей попытки засов отвалился, а мы с Джонсоном ворвались в дом.

У лестницы стояли миссис Сэндлер и джентльмен с большими усами, которого наша жена называла «милордом». Они с тревогой смотрели на нас, а добрый джентльмен даже обнажил свою шпагу.

– Виконт Уизли, Вы? – спросил Джонсон.

– Джонсон? Вот так встреча! Ты почему здесь? Твоё место в тюрьме! – сказал милорд.

– Я тоже не ожидал увидеть Вас ночью в доме Сэндлера.

Я прикрыл входную дверь и ставни, чтобы наша беседа не стала поводом для лондонских сплетен.

Никто из нас четверых не знал что делать дальше, и я решил взять-таки долбаную инициативу в свои руки.

– Нам нужно кое-что. Мы его возьмём и уйдём.

– Уж не о сундуке ли говорит любезный мистер Сэндлер? О том, который стоит под самой крышей? – спросил виконт.

– О нём.

– Эта скотина думает, что ему позволят оставить детей без гроша! – выпалила миссис Сэндлер. – Хрен тебе, а не сундук! Проваливай! Оба проваливайте!

– Мистер Сэндлер имел удовольствие бежать из Ньюгейта? С помощью Джонсона, несомненно. Джонсон, продажная тварь, всегда готов услужить за пару фунтов, – сказал усатый аристократ.

– Сэндлер не такой жмот как ты, Уизли! Я хоть и продаюсь, но никогда не брал из казны! Я – честный человек! Я продаю свои услуги! А где деньги, которые ты себе присвоил? А? Верни деньги английскому казначейству! И голландскому тоже!

Виконт взмахнул своей шпагой, а Джонсон вытащил большой нож.

Миссис Сэндлер схватила с буфета бутылку за самое горлышко и разбила её об стол, а то, что осталось в её прелестной ручке, она направила на меня. Запахло жареным, знаете ли, хотя печь даже не затапливали.

Но тут из спальной комнаты послышались детские голоса – они звали мать.

– Разбудили-таки! Грязные ублюдки! – сказала миссис Сэндлер.

Она положила своё импровизированное оружие, которым, вероятно, собиралась распороть Сэндлеру его брюхо, на стол.

– Сейчас, мои сладкие! Я уже иду! – пропела она ангельским голоском.

Мы переглянулись, а женщина пошла на второй этаж по лестнице.

Эта толстушка была той ещё штучкой, скажу я вам! Ей богу, «в тихом омуте черти водятся» – это, пожалуй, про неё. «Пальцы в рот не клади» – тоже.

– Кончай с ними! – бросила она виконту и исчезла наверху.

Похоже, она была высокого мнения о бойцовских способностях Уизли, но он сначала замешкался, а потом всё же перешёл в наступление – рванулся в сторону Джонсона и попытался проткнуть его своей длинной шпагой.

Толстяк, хоть и казался неповоротливым, но умудрился-таки увернуться и схватить виконта за самое горло. Тот захотел вырваться, но хватка у Джонсона была железной, такой же, как аргументы Каннингема, пожалуй.

– Мистер Сэндлер, не желаете ли перерезать казнокраду глотку? – спросил толстяк.

– Пусти, скотина! – прохрипел Уизли.

– Давай свяжем его! – сказал я Джонсону.

Мы связали виконта и заткнули ему рот грязной тряпкой.

Джонсон хотел связать и миссис Сэндлер с детьми, но я отговорил его – сказал, что управимся быстрее, чем дети уснут.

Я зажёг свечу в фонаре и полез на чердак, а толстяк остался сторожить виконта Уизли.

Наверху я вспомнил, что у меня нет ключа.

Я увидел, что сундук пытались вскрыть – вокруг валялись инструменты – видимо, это Уизли проявил усердие, но замок оказался крепким, а криминальные навыки виконта оставили пожелать лучшего.

Я попытался сам взломать сундук, но меня, как и виконта, постигла неудача – надо сказать, вещица была сделана на совесть.

Возиться с ней времени не было – нужно было поскорее убираться. Оставалось только взять сундук с собой. Но он был тяжёлым и неудобным для транспортации – я не мог спустить его вниз.

Я вернулся на первый этаж и позвал Джонсона на помощь, а толстяк взял и притащил с собой на чердак Уизли – не хотел оставлять его одного в кухне.

– От этих долбаных аристократов всего можно ожидать, – сказал он.

Джонсон встал на приставную лестницу, а я подавал ему сундук сверху. Но сундук не проходил в узкий проём и Джонсон матерился на правильном английском языке. Мы уже загостились у миссис Сэндлер и торопились закончить дело, ради которого я съехал из уютных номеров Ньюгейта.

Наконец, мы протолкнули сундук и толстяк уже держал его на своём животе.

В этот самый момент он издал гортанный звук, который я принял за победный рык. Но я ошибся, потому что из его большого рта пошла красная, как палермское вино, кровь. Зрачки Джонсона расширились и он смотрел на меня, скорее, с удивлением, чем с испугом. Я понял, что случилось какая-то непоправимая штука.

Толстяк пробормотал бессвязные слова и полетел с лестницы вместе с сундуком. Они с грохотом приземлились на пол чердака, а я посветил фонарём и увидел, что из заднего прохода толстяка торчала рукоять шпаги.

Да, пожалуй, умереть с улыбкой у Джонсона не получилось – тут уже не до улыбок, скажу я вам.

Миссис Сэндлер развязала верёвку, которой был связан Уизли – они оба были довольными собой и виконт поцеловал спасительницу в её пухлые губы. Эта трогательная сцена меня тогда удручила.

А у Джонсона кровь выливалась сразу из двух отверстий, и он уже не дышал – его грузное тело занимало чуть ли не половину чердака.

– Как мы его отсюда будем убирать? Чтобы его вынести нужна бригада! – сказал Уизли.

– Разделаем тушу и вынесем по частям! Это не проблема! – сказала миссис Сэндлер.

Она вытащила длинную шпагу из толстяка и отдала её виконту, а тот с нарочитой брезгливостью взял её в свою руку.

Затем женщина проверила сундук – он даже после падения с высоты не раскрылся.

– А вот с сундуком придётся повозиться. Ты куда дел ключ, долбаный ублюдок? – спросила она меня.

– Он в самом надёжном месте, дорогая, – сказал я. – Предлагаю договориться. Я вам – ключ, а вы мне отдаёте часть денег, и я проваливаю.

– Денег ты не получишь! Если бы ключ был у тебя, ты бы открыл сундук на месте, и не стал бы гонять жирдяя наверх понапрасну! Мы его всё равно откроем! Но ты этого уже не увидишь!

Проснулся Сэндлер, издал негромкий звук и начал стучать кулаком по полу. Я поспешил угомонить мерзавца.

– Ты чего там мычишь? Спускайся и подставляй зад – шпага войдёт как по маслу! – сказала миссис Сэндлер.

Они с виконтом посмеялись, но мне было не до смеха, потому что я не хотел быть нанизанным как канапе на шпажку – полагаю, вы меня понимаете.

Но и вступать в схватку сразу с двумя противниками, один из которых был вооружённым шпагой, а другой страдал решительным безумием, я не хотел.

– Пойду проверю детей. Жирная скотина могла своим грохотом опять их разбудить! А ты не своди с Сэндлера глаз! Сдадим его тёпленьким – вознаграждение получим! За живого больше дадут! Если будет пытаться сбежать – замочи долбаного ублюдка! – сказала супруга ростовщика и удалилась.

А я снова решил действовать.

– Виконт, Вы понимаете, что она не оставит Вас в живых? Она безумна! Это дьявол в женском платье! Уж я-то знаю! Вы видели, что она сделала с Джонсоном? Хотите быть следующим?

– Следующим будешь ты, Сэндлер! У тебя нет шансов! Будешь либо выпотрошенным в Тайберне, либо закончишь свою жалкую жизнь здесь, у себя дома. Дома умирать приятнее, Сэндлер. Спускайся! Я помогу тебе увидеться с Господом!

– Она убъёт Вас, Уизли. Вы не получите ни пенни! Клянусь Вам!

– Она любит меня, Сэндлер. А тебя ненавидит. Я получу эти долбаные деньги!

– Любит? Любит, Вы говорите? А разве может любить существо, которое втыкает в задницы шпаги? Она безумна, Уизли! Она не способна любить! Вы нужны ей только как исполнитель её дьявольских планов! Если она получит мои деньги, она от Вас избавится – не сомневайтесь!

Я заметил, что вера виконта в безграничную любовь миссис Сэндлер поколебалась. Полагаю, картина со шпагой в чьей-то заднице любого заставит засомневаться.

– Ключ у меня. Я не говорил об этом Джонсону, потому что не верил ему. Я готов Вам его отдать в обмен на свою свободу. Мне даже не нужны деньги. Вы откроете сундук втайне от этой… женщины и унесёте все деньги. Все! Вы слышите? Соглашайтесь, пока она не вернулась, виконт!

– Где ключ?

– В моём кармане. Я взял его из тайника в столовой, пока Вы с Джонсоном предавались воспоминаниям.

– Покажи его!

– Сначала дайте мне спуститься!

– Спускайся, только быстро!

Я спустился.

– Давай ключ! – сказал Уизли и приставил к моей шее испачканную красной кровью толстяка шпагу.

Думаю, виконт не убивал меня, потому что надеялся получить не только ключ, но и вознаграждение за пойманного беглеца. Таким вот хитрецом был виконт Уизли!

Я сунул руку в карман, а сам осмотрелся – бежать можно было только по лестнице на второй этаж или через небольшое чердачное окошко. Но оно было крохотным и я не был уверенным, что пролезу в него.

Оставался лишь вариант с побегом вниз, и я приготовился к опасной встрече с доброй миссис Сэндлер.

Но, как только я приготовился дать виконту в морду и нырять с чердака к спальной комнате, в чердачном люке появилась голова миссис Сэндлер – женщина без шума пробиралась к нам на чердак, а Уизли её не видел – он стоял спиной к люку.

Почему она старалась быть незаметной для Уизли? Неужели она слышала наш разговор и решила отомстить любовнику – сунуть ему нож в спину, придушить, или перерезать горло куском стекла?

По правде говоря, у меня тогда не было времени на анализ мотивов безумной суки – мне нужно было спасаться, и я в третий раз решил действовать.

– Вот ключ, виконт. Мы можем задушить её подушкой. Решат, что она сдохла во сне, – сказал я.

– Что ты несёшь, Сэндлер?

– Милорд, лучше всего избавиться от неё сейчас! Потом будет поздно!

– От кого избавиться? – спросила жена Сэндлера.

Уизли вздрогнул и обернулся и глаза их, вероятно, встретились.

У меня мелькнула здравая и своевременная мысль «Сейчас или никогда».

Я воспользовался эффектной паузой и с силой толкнул виконта на молодую ещё женщину, а через мгновение я уже вылезал из чердачного окошка – я сделал-таки невозможное и кое-как пролез в спасительную щель.

Когда желание спастись превосходит все остальные желания, человек способен даже на то, на что он не способен, скажу я вам.

Я оказался на крыше и тут же побежал куда глаза глядели.

Лунный свет освещал мне путь, а позади был слышен чудесный голос Уизли.

– Я всё равно доберусь до тебя, Сэндлер! Ты меня разозлил, иудейская рожа! – кричал виконт в небольшое окошко.

Но Лондон спал, и ему было плевать и на Уизли, и на меня, пожалуй.

В суматохе борьбы за наследство Сэндлера я потерял свою тюремную шляпу, а ночью были заморозки – осенняя прохлада пробирала до самых костей.

Я перебегал по крышам с одного дома на другой и мысль о скором спасении единственная согревала меня. Ну и ещё тёплый плащ тюремщика, не иначе.

Возможно, меня уже начали искать, и если бы нашли, то потрошение с четвертованием было гарантировано мне английской короной.

К измене добавились бы побег и двойное убийство – полагаю, миссис Сэндлер с виконтом тоже могли догадаться повесить беднягу Джонсона на меня.

Положение было сложным, но не безвыходным.

Я бежал по лондонским крышам и думал о Патриции и фазанах – это придавало мне сил, знаете ли.

Через какое-то время я решил спускаться с крыш на британскую землю.

Я заметил подходящее чердачное окно, в которое могло протиснуться небольшое тело ростовщика Сэндлера.

Я с осторожностью выломал раму и уже просунул свою ногу в окно.

– Эй ты, долбаный мудень, слезай!

Кричали снизу, и в темноте я заметил силуэты двух всадников.

– Сейчас пальну, тварь! Отстрелю тебе колокола! Будь уверен, стреляю я метко!

Меня, вероятно, приняли за воришку, но я решил не сдаваться, потому что терять мне было нечего, как вы, наверное, понимаете.

– Стреляй, скотина! – крикнул я и сунул в окно свою вторую ногу.

Незнакомец сдержал своё обещание и пальнул-таки из своего пистолета – пуля просвистела у моего уха, и если бы я не потерял шляпу у Сэндлера, то всё равно её снесло бы пулей и я бы её потерял – как пить выдать.

А пуля ударилась о крышу, отскочила мне в сапог и пробила его, но нога Сэндлера, к счастью, осталась целой.

Я крикнул стрелку что-то обидное – не помню что, но всадник поклялся откусить мне голову, или что-то в этом роде.

Медлить было нельзя и я пролез-таки в окно.

Двигаться пришлось на ощупь и в темноте я нашёл какую-то палку и зажал её в руке – приготовился к встрече с гостеприимными хозяевами того дома.

У меня не было чёткого плана и я решил идти напролом.

Шаг за шагом я продвигался вперёд, пока не упёрся в стену, но нащупал лестницу, которая находилась в шаге от меня.

Я полез по ней, но как только я спустился на этаж, чьи-то крепкие руки схватили меня за грудки, приподняли и прижали к стене. Но лица злодея видно не было.

– Ты кто? – спросил незнакомец.

Голос был низким и хриплым. Я почувствовал запах многодневного перегара вперемешку с чесноком. Этот микс не пришёлся мне по вкусу – захотелось нахамить.

– Император Август, – ответил я.

Глупая шутка понравилась перегарному человеку, он усмехнулся и отпустил хватку.

– Хе-хе… Август, – сказал человек.

В дверь заколотили – с улицы солдаты кричали, что в доме вор и требовали открыть им дверь.

– Хэнкс, что будем делать? – спросил кого-то перегарный человек.

– Открывать! Иди сюда! – ответили снизу.

Незнакомец меня отпустил.

– Не уходи, Август, не надо, – сказал он мне и хлопнул по плечу.

Послышались тяжёлые шаги по лестнице.

Я не понимал в чём дело, но решил-таки остаться.

Внизу открыли дверь. Послышалась возня и ругань.

– Иди сюда! Август! – сказал мне тот же человек.

Я спустился на первый этаж – там горел свечной фонарик, и я увидел четырёх людей. Двое из них лежали на животах, а двое сидели на лежащих и держали им руки за спиной. Те, что лежали – постанывали, угрожали и требовали отпустить их.

– Вас повесят! Повесят! Мы – представители королевской власти! Отпустите или… – говорил один из поверженных мужчин.

– Много болтаешь! – сказал тот, что сидел сверху, хриплым низким голосом и отвесил балаболу крепкий подзатыльник.

Затем он заткнул «представительский» рот обычной тряпкой, которую достал из своего кармана. Второй «представитель» предпочитал молчать, но его рот тоже перетянули ремнём, на всякий случай.

– Держи! – сказал мне перегарный человек.

Я подчинился и сменил того парня – сел на человека с кляпом и схватил его за руки.

А незнакомец встал на свои ноги и достал большой нож.

Надо сказать, незнакомцем был здоровенный детина с широкими плечами и кулаками величиной с голову Сэндлера.

– Будем их кончать!

– Не нужно, Том. Не бери грех на душу, – сказал его приятель.

– Чёрт, Хэнкс! Зачем?

– Если можешь не убивать – не убивай! Свяжем их и уйдём!

– Твоя мягкотелость приведёт нас на виселицу быстрее, чем наши богоугодные дела, Хэнкс!

Тот, кого называли Хэнксом, вытащил из-за пазухи пару верёвок и бросил одну мне.

– Вяжи!

Я связал человека, то же самое сделал и Хэнкс. Здоровяк нам не стал помогать, а принялся глядеть в окно.

– Надо сваливать, – сказал он. – Долго возимся. А что с этим?

Он показал на меня.

– Возьмём с собой, – ответил Хэнкс.

Здоровяк на этот раз не протестовал, и меня это устраивало, знаете ли.

Мы оставили связанных на полу солдат, собрали вещи в мешки и ушли восвояси.

Так я познакомился со лондонским преступным миром в лице двух самых замечательных его представителей.

08

Хэнкс был главарём шайки воров и грабителей, которая промышляла в Лондоне и его окрестностях. Меня мои новые знакомые, видимо, тоже приняли за уголовника.

Я обрадовался этому, потому что мне нужно было как-то выживать – у меня не было денег, не было крыши над головой, и я был беглым заключённым, которого должны были приговорить к потрошению.

Пришло время осваивать новую профессию, знаете ли.

Парни привели меня к какому-то полу-заброшенному, но крепкому деревянному дому на самой окраине города.

Хэнкс постучал в дверь.

– Кто? – поинтересовались изнутри.

– Божьи люди, – ответил Хэнкс.

Нас тут же впустили.

Большое помещение освещалось множеством свечей – здесь свечей не жалели, не иначе.

Посередине атриума стояли большой круглый стол и стулья.

В доме поддерживалась чистота – это бросалось в глаза и удивляло – честно сказать, я не ожидал увидеть в бандитском логове такой порядок.

В большом камине потрескивала ольха и воздух был ароматным и тёплым.

Я увидел женщину лет сорока – она поздоровалась со мной и поцеловала Хэнкса.

– Это моя жена Дороти, – сказал он.

– Джузи, принимай товар! – крикнул здоровяк Том.

Сверху спустился черноволосый носатый мужчина.

– Ну, что у нас сегодня? – спросил он.

– Да так, мелочёвка. На конфеты малолетке. А это – Август, – сказал Том и показал на меня.

Джузи посмотрел на меня с подозрением, и ничего не сказал. Он взял мешки и куда-то утащил.

– А что у нас сегодня на завтрак, Дороти? Чертовски хочу жрать! – сказал Том.

– Не жрать, а есть, – сказала Дороти. – Долбаных перепелов нажарили. Правда, половину малолетка сожгла, но тебе будет в самый раз.

– Да я любых употреблю! Перепелов обожаю! Вот только мелкие они, собаки!

Перепела считаются деликатесом в те времена. Не фазаны, конечно, но если подавать с правильным соусом, то сойдут и они. В особенности, если вы не ели шесть дней.

Дороти накрыла на стол и пригласила всех садиться.

Хэнкс сел и предложил мне сесть рядом с ним.

– Зови малолетку. И Финча. Он опять на горшке? – спросил он Дороти.

– А где ему ещё быть? Финч, давай уже выкатывайся! Хэнкс недоволен! Тина! Спускайся завтракать! Хэнкс с Томом вернулись!

Из сортира выкатился человек – да-да, выкатился на деревянной тележке на четырёх колёсиках – у него не было ног по самый пояс. Том поднял его на высокий стул, чтобы безногий мог дотянуться до еды.

Со второго этажа спустилась сонная девочка с грязными светлыми волосами. На вид ей было не больше пятнадцати, она была невысокого роста и такой же щуплой, как Якоб Гроот.

Все сели за стол, помолились и встретили рассвет.

– Налетай! – сказал Хэнкс.

Все взяли по три птичьи тушки, а здоровенный Том взял пять. Затем он разлил всем джин, и хотя я не имел привычки выпивать в такой ранний час, но отказываться тоже не хотел.

Мы выпили – джин показался мне вкуснее всего на свете, если не считать фазанов, конечно.

– А теперь можно и познакомиться, – сказал Хэнкс.

Все посмотрели на меня.

– Расскажи о себе. Только правду. Иначе Том придушит тебя и утопит в пруду.

Том кивнул.

– Как тебя зовут? Откуда? – спросил Хэнкс.

Я не знал, что рассказывать о себе добрым людям – я решил выдумать свою биографию и назваться другим именем – начать новую жизнь, так сказать.

– Я – Бивис из Хайленда, – сказал я.

– Шотландец?

– Да, пожалуй.

– Решил пощипать жирных лондонских цыплят? Неплохая идея. Но дело в том, что эти цыплята наши. Ошибся ты, Бивис. Да и костюм тюремщика тебе не слишком идёт. Где взял? Если соврёшь – пощады от Тома не жди.

– Одолжил у одного парня. Мир его праху!

Я перекрестился, Хэнкс тоже.

Хэнксу было за сорок и он был самым старшим в банде. Главарь был невысоким, но коренастым мужчиной, голова его наполовину поседела, а глаза почему-то были печальными даже тогда, когда он смеялся.

– Мы тебе доверились, Бивис, и предлагаем тебе ощипывать фазанов вместе с нами. У нас одно место неожиданно стало вакантным – бедняга МакКинли покинул нас.

Все перекрестились.

– МакКинли – дурак, – сказал безногий. – Я ему сколько раз говорил, чтоб не лез на рожон! Послушал бы – не болтался бы сейчас как кусок дерьма в Тайберне.

– Ладно, Финч. С каждым может случиться.

– С каждым – да не с каждым! Чёрта с два я буду болтаться как МакКинли!

– Так тебя и вешать не станут – не удобно с безногим конопатиться. Пожалеют калеку – выпотрошат – да и дело с концом! – сказал здоровяк.

Бандиты засмеялись. Все, кроме Финча.

– Ты, Том, тоже дурак. Повесят тебя, деревянного. Не сомневайся!

– Хватит! – сказал Хэнкс. – Давайте-ка лучше выпьем за нашего брата из Хайленда!

– Хэнкс, – сказала Дороти, – а ты на руки-то его посмотри! Как он такими руками работать будет?

– В самом деле, Бивис. Руки-то у тебя какие-то… нежные. Сможешь ими работу делать?

– У вас тоже руки не похожи на пезантские, – сказал я.

Бандиты посмеялись.

– А ну-ка дай кулак! – сказал здоровяк, перегнулся через стол и протянул мне свою руку.

Я вложил свой кулак в его огромную ладонь. Он сжал кулак с такой силой, что от боли я едва не вскрикнул, но удержался и терпел, а все остальные наблюдали за мной.

Через минуту-другую Том отпустил мою руку.

– Пойдёт, – сказал он.

Я выдохнул, все выпили, и я захмелел.

Проснулся Сэндлер – стал что-то бормотать и требовать добавки, а я не смог с ним справиться и выпил ещё.

– А теперь я представлю нашу скромную компанию, – сказал Хэнкс.

Он показал на Тома.

– Это «деревянный» Том. Почему «деревянный»? Потому, что ему всё ни по чём!

– Да дурак он! Потому и «деревянный»! – вставил безногий.

– Я сейчас тебе и руки поотрываю! – сказал Том.

– Это калека Финч, – сказал Хэнкс. – Славный малый. Служил боцманом в королевском флоте. Там ему ноги-то канатом и срезало. Правда, Финч?

Безногий кивнул и выпил.

– Мы его в работу редко берём. Куда с ним, с калекой? Но как кучер он превосходен! Скоро будет работа для тебя, Финч.

Калека засиял.

– Без нас пропадёт. А это Джузи! Итальяшка.

Хэнкс показал на носатого брюнета.

– Меня зовут Джузеппе, – сказал итальянец.

– Сбывает наши трофеи. Джузи, если опять такую хреновую цену будут за товар давать, посылай к долбаным чертям – найдём других барыг! Ты понял? Я шкурой за три пенса рисковать не намерен!

– И не надо за три пенса. За тебя сто фунтов дают! – сказал Джузи.

– Чего? Что ты мелешь?

Джузеппе встал, взял какой-то лист бумаги и подошёл с ним к Хэнксу.

– Смотри! Это я снял вчера у церкви, – сказал он.

На плакате было написано, что разыскивается Хэнкс и его банда. За голову главаря обещали сотню фунтов, а за любого члена банды по двадцать. К тексту прилагался и портрет Хэнкса.

– Это я? Разве у меня такой нос? И волосы у меня пока ещё есть! Уже и нарисовать не могут прилично! А вы по двадцатке в прейскуранте!

– Нос похож, – сказал Том. – Но двадцать – это унизительно. Лично меня это унижает! Это потому что трупов почти нет!

– Это МакКинли сдал, скотина! – заявил Финч. – Я всегда ему не доверял!

– Ну хватит! – сказал Хэнкс. – О покойниках либо хорошо, либо ничего! Даже если покойник – МакКинли. Упокой, Господи, его душу!

Главарь перекрестился, и я с ним.

Хэнксу это понравилось и он налил нам ещё джина.

– Дороти я тебе уже показывал. Мы с ней лет десять вместе. А это Тина-малолетка.

Хэнкс показал на светловолосую девочку. Она молчала, смотрела на меня и жевала перепелиное крыло.

– Говорит, что ей уже двадцать – мы ей не верим. Но зато кошелёк достанет у любого – и рта не успеешь раскрыть. Талант!

Девочка не отрывалась от перепела и меня – я ей приглянулся, видать.

Потом начали петь, но и пить не прекращали.

Хэнкс придвинулся ко мне.

– Вот что я тебе скажу, Бивис, – покажи себя в деле и тогда будешь с нами навсегда. Мы своих не бросаем! – сказал он.

Я пообещал показать себя, и за это пришлось ещё раз выпить.

«Деревянный» Том достал откуда-то волынку и предложил мне сыграть.

– На, шотландец, играй! А мы станцуем.

Я отказался, потому что не умел. Тогда он сунул волынку калеке – тот заиграл и начались танцы.

Я танцевал в паре с Тиной – она всё время выбирала меня, а я не мог отказать, знаете ли.

Я не помнил чем закончился наш завтрак, но проснулся я вечером на втором этаже и в обнимку с худой девицей. Мне кажется, она не обманывала про свой возраст.

Вечером сели ужинать. Перед этим меня переодели в простую одежду, какую носили местные ремесленники, торговцы и прочие плебеи.

На ужин Дороти сварила овсяную кашу и бросила в котёл мину масла. Все чувствовали тяжесть прошедшего дня и выглядели уставшими, но каша пошла «на ура».

– Братья и сёстры! – сказал Хэнкс. – Скоро нам всем придётся изрядно потрудиться. Старина Брикс позаботился о нас и подкинул работёнку. Не скрою, это будет наше самое опасное дело за последние годы. Но оно того стоит.

– Что за дело, Хэнкс? Сколько я получу? – спросил Том.

– Это большой куш – все останутся довольны.

– И меня возьмёшь? – спросил безногий.

– Куда уж нам без тебя? Пойдут все, и женщины тоже!

– А Бивис?

– Он пойдёт в первую очередь. Не знаю как вы, а я хочу посмотреть из чего он сделан.

– Из мяса, Хэнкс! И костей! Как все! – сказал «деревянный» Том.

– Не все – МакКинли был из дерьма! – вставил калека.

– На что он способен, – исправился Хэнкс. – Через три дня будут перевозить флотское жалование из Лондона в Бристоль. Полагаю, королевский флот сможет без него обойтись. Он же королевский, а не какой-нибудь там!

– О! Да это долбаное состояние! – сказал Том и потёр руки.

– Это виселица! – сказал безногий.

– Заткнись, Финч! – сказала Дороти.

Калека так и сделал.

– Брикс хочет пятую часть, – сказал Хэнкс.

– В прошлый раз по его наводке почти ничего не взяли, – сказала Дороти.

– МакКинли взяли! И повесили! Долбаные свиньи! – сказал «деревянный» Том. – Хватит Бриксу десятины!

– Кто «за»? – спросил Хэнкс.

Все подняли руки, даже Тина вытянула свою худую ручонку. Я тоже проголосовал, хотя понятия не имел кто такой Брикс. В любом случае, десятая часть – лучше, чем ничего. Так я думал.

Следующие два дня мы потратили на составление и обсуждение плана предстоящего ограбления. Ну и пили джин, разумеется.

За день до дела Хэнкс запретил джин, а Тина ко мне охладела. Но её заставили вымыть волосы, наконец, и причесаться.

Дороти достала чистое платье.

– Иди сюда, сучка! – сказала она Тине.

Тина подошла, но с неохотой.

– Надень!

«Малолетка» надела новое платье и похорошела. Думаю, она была симпатичной девчонкой.

Дороти относилась к Тине с брезгливостью и неприязнью – в отличие от «малолетки», она была опрятной и ухоженной, да и опытнее, потому что старше в два раза. Иначе как «сучка» Тину она не называла. Может, завидовала её «малолетству» и коже без морщин, а может знала, что Тина положила свой глаз на Хэнкса. Думаю, и то, и другое.

«Деревянный» Том был недоволен запретом на джин.

– Я без джина не чувствую вдохновения! Без джина провалим дело! У меня портится настроение! – возмущался Том.

Потом он подошёл ко мне.

– А эта дура-малолетка влюблена в Хэнкса. Всё ждёт, что он её приревнует к кому-нибудь. Всем здесь уже отдалась, кроме Хэнкса. Даже долбаному безногому! А Хэнкс её не хочет!

Я промолчал, но мне стала понятной причина интереса Тины ко мне и причина его же скорого угасания.

На дело выехали ранним утром. У нас была карета – на место кучера Том закинул калеку Финча и сел с ним рядом, а остальные разместились внутри.

Мне выдали нож и шпагу, как и итальянцу. Я не владел оружием, но отказываться не стал – всё-таки проделать в теле противника дыру шпагой или воткнуть в него нож было делом менее хлопотным, чем тесный контакт с элементами борьбы, взаимным удушением, выдавливанием глаз и прочим рукоблудием. Так мне казалось.

Помимо шпаг и кинжалов, у Хэнкса и «деревяного» Тома были пистолеты, а женщины получили по небольшому ножу.

Ехали молча, а когда выезжали из города я увидел в окне голову генерала Харрисона – она была нанизана на длинный шест и радовала проезжающих британцев. На других шестах поменьше были развешаны остальные части тела казнённого, а останки его приятеля выставлялись тут же, но по другую сторону дороги.

Картина была невесёлой и, конечно же, не поднимала настроения грабителям. Я тоже был подавлен, знаете ли.

Через какое-то время карета остановилась.

– Выходи! Приехали! – скомандовал Том и стукнул рукой по крыше.

Мы вышли.

Просёлочная дорога была извилистой и шла мимо леса. Она была размыта дождём, что затрудняло всякое движение. Это было странным – я думал, что деньги в Британии возят по хвалёным римским дорогам. Вдалеке виднелась деревня.

– Финч, спрячь карету за поворотом! Появишься только когда услышишь свист «деревянного» Тома!

– Том хоть и дурак, но свистит он громко! – ответил безногий и стегнул лошадей кнутом.

– Здесь они увязнут – к бабкам не ходи! Удача сегодня на нашей стороне! – сказал Хэнкс.

Мы с Хэнксом спрятались с одной стороны дороги, а Джузи с Томом залегли с другой.

Тина с Дороти сели на заваленное дерево, за которым лежали мы с Хэнксом.

Появилось солнце и стало как-то веселее ждать.

Прошёл час. Потом другой. За это время проехала пара-тройка крестьянских повозок, одна почтовая, карета какого-то бородатого богача.

Мы наблюдали как они вязли в грязи и вытаскивали друг друга из лужи.

А потом мы заскучали, а я даже вздремнул.

Хэнкс ткнул меня в бок.

– Едут! – сказал он.

Из-за поворота показался большой экипаж, который был запряжён двумя тяжеловозами, в сопровождении четырёх вооружённых всадников.

На козлах рядом с кучером сидел солдат с ружьём и в железном шлеме.

Я насчитал пятерых охранников. С кучером их было шестеро. Хотя, в карете тоже, наверняка, кто-то был. У всех, кроме кучера, были пистолеты и шпаги.

Как и напророчил старина Хэнкс, долгожданный экипаж завяз в грязной жиже. Из кареты высунулась большая голова в шляпе с жёлтым пером и выругалась – это была голова начальника той опасной экспедиции.

Начальник приказал всадникам спешиться и толкать экипаж, но сам из кареты не вышел.

Солдаты подчинились командиру и пристроились позади его кареты.

Хэнкс шлёпнул своей рукой по заднице Дороти. Она встала и стянула Тину с бревна, на котором они сидели.

Женщины подошли к дороге.

– Эй парни! Девочку не желаете? Недорого! – сказала Дороти.

Голова начальника обратила на женщин своё внимание, а солдаты вышли из-за кареты.

– Сколько? – спросил один из них.

– Всего по три пенса с носа. Утренний тариф.

– В Лондоне утром – по два.

– Эта с гарантией. Твой хоботок останется цел! И у неё чистые волосы!

Дороти схватила Тину за волосы.

– Посмотри, как блестят на солнце!

В разговор встрял начальник экспедиции.

– Тащите карету! Нет времени торговаться! Нас ждут в долбаном Бристоле!

– Капитан, в два счёта управимся! Отстреляемся – и в путь! Скажем, что завязли в дерьме по самые ноздри. Дороги в Англии ни к чёрту! Пускай дороги сначала сделают, а потом предъявляют! – сказал солдат.

Капитан посмотрел на Тину.

– Худая какая-то, – сказал он.

– Зато чистая! – сказал солдат.

– Тогда я первый. От вас, мерзавцев, всего можно ожидать!

Добрый начальник вылез из экипажа и с трудом протащил своё жирное тело через грязное месиво.

Он подошёл к женщинам, взял Тину за плечо и повёл в кусты. Солдаты спорили кому быть вторым, а мы приготовились.

Дороти пролезла поближе к экипажу и о чём-то заговорила с кучером.

Кусты зашевелились, послышался громкий вздох, а потом стон, и появился капитан – он качался и выпучил глаза как сицилийский краб. Обеими руками начальник зажимал своё междуножие, а руки его были в красной крови – она ручьём сливалась с паха на землю. Солдаты перестали галдеть и наблюдали необычную картину.

– Отрезала, сука, – протянул капитан фальцетом и рухнул на свой шаровидный живот.

Из спины капитана торчал небольшой нож.

– Хорошая работа, – сказал Хэнкс.

Он прицелился и выстрелил в одного из солдат. Тот вскрикнул и свалился в лужу. Тут же выстрелил и «деревянный» Том, и второй солдат упал на колени.

Мы с Хэнксом вскочили и быстрым шагом направились к экипажу. Дороти схватила кучера за его рукав и стащила с кареты – он влетел головой в грязь.

Солдат с ружьём прицелился в Хэнкса, но боевая женщина заскочила на подножку повозки и двинула по ружью своей нежной ручкой – пуля вошла лошади в зад. Скотина начала бить копытом по карете и ржать, как конь.

А меткий солдат спрыгнул на дорогу – я хотел проткнуть его своей шпагой, но Хэнкс опередил меня – он одним ударом сбил военного человека с его ног.

Двое оставшихся солдат успели обнажить шпаги и схлестнулись с Томом и Джузи. Итальянец фехтовал с лёгкостью и особым изяществом – он как будто играл со своим противником. Английские итальянцы ничуть не хуже итальянских, скажу я вам. И ничуть не уступают им в изящных манерах и прочих искусствах, кто бы что ни говорил!

Том выбил-таки шпагу у своего оппонента, но в левой руке у солдата оставался кинжал, и солдат поднял свои руки.

– Хе-хе. Со мной этот номер не пройдёт! Сейчас отправишься к праотцам! – сказал Том и замахнулся так, чтобы проткнуть солдата насквозь.

– Том! Не надо! – крикнул Хэнкс.

Том обернулся.

– Хэнкс! Опять? Почему? – сказал он.

В этот момент солдат взял и саданул кинжалом в шею «деревянного» Тома. Том одной своей рукой схватился за свою шею, а другой схватил за шею солдата. Он сжал свои пальцы и солдат задёргался как висельник в Тайберне. Кинжалом он пытался ранить Тома ещё раз, но не дотягивался, и его удары были всё слабее и слабее. Из раны Тома вытекала красная кровь, но он-таки задушил мерзавца. Но и сам свалился рядом с бездыханным телом солдата.

Поединок Джузи тут же закончился – его противник бросил своё оружие и побежал в лес.

– Я догоню! – крикнул я и бросился за беглецом.

Вскоре я настиг солдата, – полагаю, потому что Сэндлер бегал быстрее военных людей, – и свалил его с ног.

– Не убивай! – попросил он.

Это был молодой парень – ровесник Якоба Гроота, не иначе. Но мне тогда было жаль «деревянного» Тома, и я в сердцах проткнул беднягу шпагой – она вошла в молодое тело как в пуховую подушку. Солдат испустил дух не сразу – мне пришлось проткнуть его ещё раз, но уже не со злости, и не для мести, а из гуманности.

Иначе я поступить тогда не мог. Или-таки мог?

Я вернулся к луже – опечатанные мешки с деньгами мои новые друзья уже перегружали в нашу карету. Мешки были небольшими, но их было около дюжины.

– Давай погрузим Тома! – сказал мне Хэнкс.

Том ещё был жив – хоть женщины перевязали ему рану тряпками, но он бредил и кого-то звал. Мы погрузили его в нашу карету, а раненую лошадь Хэнкс зарезал, потому что сердобольные женщины не могли смотреть на её мучения.

Оставшегося живым солдата и кучера связали и оставили на дороге. Хоть Дороти просила Хэнкса отомстить за Тома и убить пленных, он не стал этого делать, и не позволил сделать этого другим.

Торопились домой – калека Финч гнал лошадей.

Том умер в дороге. Его тело затащили в подвал, чтобы ночью захоронить рядом с домом.

К вечеру Дороти с Тиной снова нажарили перепелов.

За ужином сначала молчали, а потом выпили за упокой души «деревянного» Тома. Перепела снова подгорели, и были не самыми вкусными на свете, но с джином – в самый раз.

Хэнкс грустил более других бандитов, а Финч нарушил-таки тишину.

– Когда будем делить наши деньги, Хэнкс? – спросил он.

– В самом деле. Уже вечер, – сказал итальянец.

– Том валяется в подвале и кормит долбаных крыс! «Деревянный» Том мёртв! – сказала Дороти и пустила женскую слезу.

– За Тома уже выпили! – сказал Джузи.

– Мне тоже интересно как будем делить его долю! – сказал Финч.

– Поровну, – сказал Хэнкс.

– Почему поровну? Его порешили из-за тебя, Хэнкс. Ты не должен участвовать в дележе, – сказал умный, но безногий человек.

Хэнкс посмотрел на Финча.

– А что, я не прав? Все видели, как ты не дал ему пришить того мудня!

– Все так считают? Тома кончили из-за меня? – спросил Хэнкс и встал на свои ноги.

Все молчали.

– Хорошо. Можете забрать долю Тома себе! Убогие бастарды! Суки!

Хэнкс ударил своим кулаком по столу и вышел.

Дороти последовала за ним, а Тина налила себе джина.

– Обидчивый сукин сын, – сказал Финч.

– А что ты сделал с тем, который сбежал? – спросил меня Джузи.

– Отпустил, – сказал я.

Мне тогда не хотелось верить в то, что я заколол безоружного человека, знаете ли.

Мой ответ, видимо, понравился итальянцу – Джузи кивнул с одобрением.

– Хэнкс будет доволен, – сказал он.

– А я не доволен! – сказал Финч. – Чем больше мы оставляем мудней живыми, тем быстрее придёт наш конец! Можете мне поверить!

Вошёл Хэнкс, а за его спиной пряталась Дороти.

– Джузи и Бивис, тащите мешки! Будем делить добычу!

– Сиди, Бивис! Я сам сгоняю! – крикнул безногий и спрыгнул на свою тележку.

Дороти закрыла ставни и дверь, а спустя минуту мешки с королевскими деньгами уже лежали на столе.

Хэнкс уверенными движениями вскрыл каждый и разложил монеты в стопки по десять штук.

Все молча наблюдали, кроме калеки, – он молчать не любил.

– Деньги… денежки… деньжата… деньжища, – выговаривал беззубый Финч с особенной тщательностью, как будто тренировал свою долбаную дикцию.

Хэнкс отсчитал десятую часть Бриксу, поделил деньги на восемь равных частей (одна шла в общую казну), но две монеты остались-таки.

– Я предлагаю отдать их женщинам. Они, в отличие от тебя, Финч, работают не только языком.

– Я хоть и калека, но рискую всегда так же, как и все!

– Они тоже рискуют, но ещё они готовят нам жрать и прибираются в долбаном доме! А ты отсиживаешься на козлах и вечно недоволен! – сказал Джузи.

– Тебе повезло, итальяшка, что у меня нет ног!

– А если бы были? Удрал бы, как тот вояка от Бивиса?!

– Я сейчас порежу тебя, черножопая морда!

Финч схватился за нож, который висел у него на поясе.

– Хватит! – сказал Хэнкс. – Мы отдадим эти монеты женщинам – и точка! Я сказал!

Калека запустил в итальянца половиной перепела, но промахнулся.

Деньги поделили, и мне достались около трёхсот фунтов. Долю Тома всё-таки разделили поровну. Финч, конечно, ворчал, но понял-таки, что остался без союзников.

Выпили за успех, а про Тома более не вспоминали. Настроение у всех улучшилось, знаете ли.

– Куплю себе лучшие протезы и свалю от вас в Америку! – мечтал Финч. – А там – куплю себе рабов – они будут меня на руках носить.

– Тогда зачем тратиться на протезы? – спросил экономный итальянец.

– Со своими лучшими протезами будешь ходить на дело, как все! – сказал Хэнкс. – Если ты и попадёшь в Америку, то только вместе с нами, Финч!

– Отлично будешь смотреться на тайбернском дереве с новенькими протезами! – сказал Джузи. – Все безногие Британии будут тебе завидовать!

Все, кроме калеки, засмеялись – думаю, в тот день Финч раздумал-таки покупать себе долбаные протезы.

– Хэнкс, а Бивис-то не стал убивать трухнувшего вояку, – сказал итальянец.

– Правда? А он молодец, этот шотландец! Я им доволен. Не испугался в деле. Верю, он приносит удачу! Голосуем! Кто за то, чтобы принять Бивиса?

Хэнкс, Дороти и Джузи подняли свои руки, а Финч и Тина поднимать рук не стали.

– Ну, с Финчем всё ясно. А ты, Тина, почему выёживаешься? – спросил Хэнкс. – Тебя-то что не устраивает?

– Говори уже, сучка! – сказала Дороти.

Тина смотрела в окно и как будто не слушала милую бандитскую беседу.

– Вставляет херово, – сказала она.

Наступила тяжёлая пауза, а Сэндлер завертел своей головой.

И мне, вместо того, чтобы участвовать в беседе, пришлось переключиться на борьбу с ростовщиком. Он давал о себе знать в самые неподходящие для этого моменты, скотина.

– Не бзди! – сказал Сэндлер.

Я тогда с трудом подавил его сопротивление. Он упирался как баран, но я был, как всегда, на высоте, и не позволил-таки долбаному Kewpie манипулировать мной.

– Что ты говоришь, Бивис? Да и при чём тут это, Тина? – спросил Хэнкс. – Это не относится к делу!

– Может он и хреново вставляет – я не знаю, но шпаги не испугается, как Финч! – сказал итальянец.

– Я всё-таки прирежу тебя, итальяшка! И вставить могу как надо! – сказал Финч.

– В любом случае, нас больше. Трое против двух, – сказала Дороти.

– Принят! Поздравляю, шотландец! – сказал Хэнкс. – А теперь всем отдыхать! Ночью закопайте тело Тома. И пусть земля ему будет пухом!

Все перекрестились.

Ночью Дороти и Тина завернули тело Тома в какую-то старую грязную тряпку, а мы с Джузи вырыли глубокую яму рядом с домом и опустили туда тело несчастного грабителя. Могилу зарыли и никак её не обозначили. Даже положенного в таких случаях земляной кучки делать не стали.

Утром Дороти отправила Тину на рынок за перепелами и джином, а мы играли в кости.

– А может, разбежимся, Хэнкс? – сказал Джузи.

– И я о том же, – сказал безногий. – Деньги-то у нас есть!

– Финч, этих денег тебе хватит ненадолго, поверь! Проиграешь в кости или подаришь по-пьяни какой-нибудь грязной шлюхе. А потом что? Кому ты нужен, калека? – сказал Хэнкс. – А с нами ты при деле! И ты, Джузи, тоже. Мы – команда! Мы сработались. Я люблю свою работу! Я люблю риск, и не представляю себя каким-нибудь трактирщиком или торговцем рыбой. У нас – лучшая работа, парни!

– Мне тоже нравится наша работа, но нас же повесят, – сказал итальянец.

– Рано или поздно все мы окажемся перед Господом, даже если будем торговать пивом.

Мне казалось, что для меня выгоднее оставаться в банде, потому что Сэндлер был в розыске, как вы знаете. Банду тоже искали, но я всё же был рядом с дыркой.

Я опасался покидать Лондон, потому что рассчитывал оказаться в доме Сэндлера, чтобы без проблем вернуться к Патриции.

– Что скажешь, Бивис? – спросил меня Хэнкс.

– Я согласен с Хэнксом, – сказал я. – Да и не те это деньги, чтобы бросать наше дело. Что такое пара сотен фунтов, когда вокруг их тысячи?

– Хорошо сказал, хоть и шотландец, – сказал Хэнкс и похлопал меня по плечу. – Короче, если кто-нибудь свалит без моего согласия – найду и намотаю кишки на долбаные ноги! Вы меня знаете!

– Это нечестно! У Финча ног нет! – сказал разумный итальянец.

– Финча засолю в бочке!

Я не знаю говорил ли Хэнкс правду, и какую игру он вёл. Может, он рассчитывал на то, что со временем каждый накопит крупную сумму, а потом они с Дороти всех перережут, приберут деньги и свалят в Америку. Кто его знает, доброго Хэнкса…

Вернулась Тина и, вместе с перепелами и джином, принесла новый плакат о розыске нашей чудесной банды. Она рассказала, что на рынке все говорят о дерзком ограблении и о новой награде за поимку грабителей.

– О! Тут я нарисован намного лучше! Могут же, если постараются! И за мою голову дают уже полторы сотни! А вы, друзья мои, всё так же по двадцатке, – сказал Хэнкс.

– Суки! – процедил Финч.

– Я принял решение отныне не оставлять свидетелей. К чёрту всё и всех! Гулять – так гулять! – сказал Хэнкс.

Все оживились и обрадовались.

– Слышишь, Бивис? Бегунов больше не отпускай, а протыкай насквозь! Лучше дважды – так надёжнее. – сказал Джузи.

Ужин прошёл в весёлом настроении. Сгоревшие перепела казались вкуснее обычных, а джин лился рекой – пришлось даже отправить Тину за добавкой.

Зато ночью я проснулся в холодном поту – меня захватила тревога, или даже паника, а, может, они вместе напали на меня. Я не знаю почему, но решил закопать свои деньги – вероятно, я не доверял своим добрым друзьям.

Я достал свой мешок из-под матраца и вышел из дома. Была поздняя осень и я замёрз-таки.

А закопать свой мешочек я задумал в могиле «деревянного» Тома. Я полагал, что там искать его никто не будет.

Правда, когда я рыл ямку для своего мешочка, то нашёл чей-то уже спрятанный до меня. Я перерыл всю могилу, и нашёл ещё один. В моих руках оказались три доли, вместо одной! В жизни бывает так, что везёт даже тогда, когда этого совсем не ждёшь, знаете ли.

Но я не успел как следует порадоваться своей удаче, потому что услышал как подъехали всадники с горящими факелами и красная карета.

Я спрятался в кустах и наблюдал за гостями.

Они окружили дом, а пара-тройка мужчин выломали дверь и проникли в дом. Из него послышались злобные крики и возня.

Потом вывели Хэнкса – он был в нижнем белье и не успел ещё проснуться. В свете факелов он выглядел, скорее, удивлённым, чем удручённым.

Один из гостей с кривыми ногами, – по-видимому, главный из них, – сравнил лицо Хэнкса с рисунком на плакате.

– Одна и та же морда. Ну, здравствуй, Хэнкс! Тайберн давно плачет по тебе!

– А вертел я твой Тайберн! И тебя вместе с ним! – сказал Хэнкс.

Строптивого Хэнкса запихнули в карету и вывели из дома итальянца. Он был спокоен – как будто ждал такой чудесной развязки. Думаю, так оно и было на самом деле.

Калека попытался проскочить на своей тележке между ногами командира стражников и скрыться в темноте, но был схвачен.

– Волки позорные! – вопил он. – Безногого калеку бьют! Лондон, проснись! Я потерял свои ноги за Его Величество и Британию! Суки неблагодарные!

– Заткните ему рот! – сказал начальник. – Калеку повесим первым.

Его подчинённые с удовольствием выполнили приказ, и заткнули Финчу его беззубый рот, а потом не без труда запихнули в карету – он упирался своими крючковатыми руками и дрался головой.

Когда выводили Дороти, она как будто искала кого-то обоими глазами – я подозреваю, что меня. Но я наблюдал грустную сцену ареста друзей из своего укрытия, и с нетерпением ждал когда все, наконец, уедут – зуб на зуб не попадал от холода. Меня колотило, и я проклинал долгие аресты.

Из дома выбежал человек с несколькими мешками.

– Всё, что нашли, – сказал он.

Начальник пощупал мешки своими руками и жестом показал, чтобы их погрузили вместе с арестантами.

Потом вышла Тина. Она, в отличие от остальных бандитов, была не в нижнем белье, а в тёплой зимней одежде.

Начальник бросил перед ней какой-то предмет – я так понимаю, что это был кошелёк.

Карета уехала, а Тина подняла кошелёк, и её худосочный силуэт растворился в темноте.

Эта молчаливая и влюбчивая «малолетка», похоже, всех сдала! Она не пыталась искать свою долю в могиле Тома, а значит, те мешки, что я в ней обнаружил, принадлежали другим грабителям – такой вывод сам напрашивался, как его ни покрути.

Так закончилась история банды Хэнкса – без лишней суеты и последней кровавой битвы. Я полагаю, все бандиты до последнего момента надеялись на свою удачу, а тощая Тина взяла и поставила жирную точку. И так тоже бывает, знаете ли.

Своим предательством девчонка, возможно, спасла множество жизней, а бандиты всё равно рано или поздно отправились бы на виселицу. Но если бы Хэнкс ответил взаимностью на её добрые чувства? Как сложилось бы тогда судьба всех этих людей? Кто знает….

Но что я в тот день знал наверняка – это то, что мне нужно было бежать из Лондона.

Я спрятался на чердаке дома, а утром оделся потеплее, взял деньги и отправился в путь.

Я решил, что сяду в первую же попавшийся экипаж и уеду на нём куда подальше.

Карета нашлась – это был почтовый экипаж и направлялся он в Бристоль. Я заплатил за проезд и ехал с комфортом и в тепле.

У меня были деньги, и я не переживал за своё прекрасное будущее. В дороге я придумал план на ближайшие годы: поселюсь в какой-нибудь деревне и проживу пару-тройку лет в деревенской избушке. Мне казалось, что там меня не найдут.

Я собирался накупить в Бристоле книг и целыми днями читать. А к нужному дню хотел пробраться в Лондон и вернуться в ресторан к Патриции. Таков был мой великолепный план, Но он, к сожалению, а может, к счастью, провалился.

Уже на подъезде к Бристолю я услышал выстрел, а потом ещё один. Моя карета остановилась, дверь открылась, и ко мне влез человек, а в руке у него был нож. Я тут же поник, знаете ли.

– Ты кто? – спросил меня незнакомец.

– Пассажир, – ответил я.

– Джим, тут ещё какой-то рыжий мужик сидит, – крикнул человек кому-то.

– Давай его сюда! – ответили ему.

Меня вытолкнули наружу и я свалился на землю.

Почтовые охранники лежали рядом, а один из них ещё дышал.

Кучер умолял грабителей не убивать его.

Главарь бандитов с важным видом восседал на упругой и белой лошади и не обращал на кучера своего бандитского внимания. Зато Сэндлер его заинтересовал.

– Кто такой? – спросил меня человек на лошади.

– Пассажир, – сказал я.

– Еврей?

Что бы Вы ответили в такой ситуации на такой щекотливый вопрос? Я тоже колебался, скажу я вам.

– Что в карманах?

Я подумал, что скрывать содержимое карманов не было смысла, а вот спасти жизнь себе и Сэндлеру хотелось во что бы то ни стало.

– Деньги, – сказал я.

– Молодец! Мне нравятся евреи – у них всегда есть при себе деньги, – сказал Джим. – Давай их сюда.

Я вытащил спрятанный на поясе мешок.

Пока грабитель раскрывал его, я успел осмотреться. Вооружённых бандитов, вместе с главарём, было четверо – все собрались вокруг меня и даже забыли о почтовом кучере. Но тот не убегал от головорезов, а я волновался от этого ещё сильнее.

– Вот это да! Чувачок принёс нам немного удачи, парни! Тут несколько сотен, не иначе!

Бандиты обрадовались.

– Что будем с ним делать? Как обычно? Поиграем? – спросил один из грабителей.

– Ну что, пассажир… Хочешь, наверное, жить?

Я кивнул.

– А мы кинем монету! Орёл – останешься жить, решка – пустим в расход. Это игра, ничего личного.

Делать ничего не оставалось – пришлось довериться судьбе.

Главарь достал монету из моего мешка и подкинул её, а другой своей рукой поймал и зажал в кулаке. Он протянул кулак с монетой мне под нос.

– Момент истины. Сейчас мы узнаем волю Господа нашего.

В такие моменты более всего на свете хочется бежать без оглядки, знаете ли. Но я не побежал, а моё сердце выстукивало дробь.

Главарь разжал свои пальцы – долбаная монета лежала решкой вверх.

– Не повезло пассажиру, – объявил всадник. – Чья очередь исполнять Божью волю?

Я не мог позволить себе сгинуть при таких нелепых обстоятельствах, и решил испытать удачу ещё раз. Мне кажется, нужно дёргать её за вымя столько раз, сколько позволяют тебе твои силы. И тогда, возможно, тебе повезёт. Порой страх мешает-таки сделать нужный шаг, но его же можно побороть, не так ли?

Я поборол свой страх, подпрыгнул, изо всех сил вцепился в доброго главаря и рванул его на себя, чтобы перекинуть над своей головой. Он вылетел из седла, перелетел надо мной и, вместе с моим мешком, опустился на головы своих приятелей.

Через мгновение я сам сидел в седле – если есть стремена, то запрыгнуть на лошадь – пустяк, можете мне поверить.

Я, конечно, не ожидал от себя такой прыти, и хоть до сих пор не сидел верхом, поскакал прочь быстрее ветра. Я думал только о том, что нужно спастись – ни о чём другом я думать не мог. Да и не хотел, пожалуй.

Бандиты устроили погоню и попытались было меня догнать, но тут же передумали – полагаю, они приняли верное решение, потому что догнать Сэндлера, который спасает свою жизнь – задача не из лёгких.

Я приехал в Бристоль, продал лошадь за пару-тройку монет какому-то душному торговцу и направился в порт – ничего другого я тогда придумать не смог. Я устал спасаться – нужно было передохнуть, а порт для этого подходил как нельзя лучше, потому что там можно с лёгкостью затеряться среди докеров, морячков и разных пассажиров.

В порту я зашел в трактир и заказал себе фазана под соусом и пива. После обеда я собирался узнать не отправляется ли какое-нибудь судно в Шотландию или Ирландию – хотелось поселиться недалеко от Англии, знаете ли.

Я думал, что если рейсов в ближайшие порты я не найду – плюну на всё слюной и отправлюсь в ближайшую деревню, наймусь на работу к какому-нибудь фермеру и буду собирать навоз.

В трактире отдыхали громкие морячки. Они матерились и обсуждала местных шлюх, своих любимых капитанов, и вспоминали какие-то героические морские походы. Я старался не слушать пьяный галдёж, и увлёкся-таки фазаном – с пивом он казался мне самым великолепным на свете.

Но мне не дали насладиться едой – пьяный морячок с признаками сифилиса на пакостной роже подсел за мой стол и потребовал моего уважения. В тот день я не был готовым раздавать своё уважение направо и налево, а тем более делать одолжение нализавшемуся упырю в драной тельняшке. Сказывалась усталость последнего месяца моей жизни – погони, страх, кровавые шоу на площади – они утомляют, как их ни покрути.

Я был один против дюжины или двух, но от усталости осмелел. А может, и не от неё.

– Пошёл вон, скотина! – сказал я.

– Что? Что ты сказал? Вы слышали, парни? Этот хмырь назвал меня скотиной!

– И ты потерпишь, Рой? – отвечали ему приятели. – Дай ему в его рыжее рыло, и дело с концом!

– А ну-ка повтори, морда! Как ты меня назвал?

– Пошёл вон, безмозглая морская тварь! – сказал я.

– Ну ты сам напросился, – сказал морячок и встал.

Я тоже встал, взял стеклянную бутылку с джином у соседей и разбил о свой стол. Для усиления эффекта я перевернул этот самый стол. Мне было жаль, что фазан остался недоеденным, а пиво недопитым.

– Ну, подходи, если смелый! Или ты герой только со шлюхами? Подходи, и я отрежу твой гниющий нос! – сказал я.

Приём миссис Сэндлер с битой бутылкой возымел-таки действие – морячок отступил, но зато привстали пятеро его приятелей.

– Сейчас мы тебя вздуем и засунем твою бутылку тебе в зад! – сказали они хором.

Дело приняло невыгодный для меня оборот, но бежать я уже не мог, да и некуда было бежать, знаете ли. В очередной раз я решил довериться своей судьбе, но не отступать.

Когда я уже приготовился атаковать морских упырей, рядом со мной, откуда ни возьмись, появился джентльмен в лиловом плаще и с длиннойшпагой.

– Ну, вперёд, ребята! Давно я не заделывал морских свиней! Кто первый? Налетай! – сказал он с акцентом.

Незнакомец направил свою красивую шпагу в сторону морячков.

Те замешкались, потому что джентльмен удивил всех, в том числе и меня, своей решительностью.

– Всё? Вам больше нечего сказать? Если так, то поднимите наш стол, чтобы мы с другом продолжили нашу трапезу. Да, и не забудьте заказать нам фазанов. Они чертовски вкусны! И про пиво тоже не забудьте! – сказал джентльмен.

Морячки оказались на редкость милыми и приятными созданиями – они сделали всё так, как попросил их незнакомец, и даже пожелали нам приятного аппетита.

Мы сели за стол и нам принесли фазанов с пивом. Я проголодался, пока общался с добрыми морячками, но и джентльмен тоже не страдал отсутствием аппетита. Мы молча съели по фазану и принялись за пиво.

– Как тебя зовут? – спросил-таки незнакомец.

Пришло время снова сменить своё имя – Бивиса знали как бандита из шайки Хэнкса, а знакомство с Хэнксом и его подельниками могло повлиять на мою будущую карьеру. Это когда-то называлось «порочащими связями», если я не путаюсь.

– Джонсон, – сказал я.

Это было первое имя, что пришло мне в голову, – вероятно, воспоминания о толстяке-тюремщике из Ньюгейта были ещё свежими. Да и «джонсонов» в Англии как собак, скажу я вам. Если хочешь затеряться в Англии – стань «джонсоном», или «смитом», на хулой конец.

– Меня зовут Вальдер, – сказал незнакомец.

– Спасибо, Вальдер, что помог мне убедить этих полосатых мудней.

– Пустяки! С ними нужно построже, дружище! Публика гнилая, но агрессивная. Но ты удивил, Джонсон, – один против всех – это сильный ход!

– Пустяки! Их было не так много, а я сегодня в хорошей форме.

Вальдер посмеялся, да и у меня настроение улучшилось, знаете ли.

Мы заказали ещё пива, а добрые морячки со всей своей любезностью не отказали в его оплате.

– Ты голландец? – спросил я Вальдера по-голландски.

– О! Мистер знает голландский? Ты угадал. Откуда знаешь язык?

Мне этот Вальдер показался тогда симпатичным малым. Ему было не больше тридцати пяти, он был одет по моде, но не носил ни бороды, ни усов, что выглядело необычным.

Сэндлера понесло.

– Моя мать была голландкой, – сказал я.

– Откуда?

– из Утрехта.

– Отличный город. Я сам из Амстердама. Чем занимаешься?

– Ищу работу.

– Что умеешь?

– Могу говорить на разных языках.

– Где учился?

– В Утрехтском университете.

Я сказал и испугался, потому что не помнил когда был основан утрехтский университет. Если бы это произошло позже нашего с Вальдером разговора, ситуация оказалась бы неловкой и пришлось бы как-то выкручиваться. А я чувствовал, что голландец может мне помочь, и хотел, чтобы он мне верил.

– Говорят, туда принимают даже евреев.

– Врут. Я не еврей.

– Очень может быть. Но могу предложить тебе работу.

Я не ошибался в своих предчувствиях – Вальдера мне послали боги.

– Что за работа? Кого-нибудь придушить?

– Ну, что ты! Разве я похож на злодея? Душить никого не нужно. Нужно заняться переправкой негров из Африки в Америку – там теперь большой спрос на крепких работников.

– Рабы?

– Работники по контракту. Правда, в некоторых штатах стало модным продлевать контракты и делать их пожизненными, но иначе никак, вероятно. Мы собираем партию негров в порту и оформляем на корабли Вест-индской компании или продаём англичанам, французам – всё равно кому – главное, чтобы вовремя платили.

Я кивнул и глотнул пива.

– Так вот этих удачливых африканцев ждёт увлекательное путешествие через океан, а затем работа на свежем американском воздухе. Это лучше, чем погибать в джунглях от питонов или же быть съеденными своими же собратьями, поверь.

Я, конечно, не поверил, но кивнул ещё раз.

– Мне нужен смелый напарник. Ты мне подходишь, отважный Джонсон. Тем более, что в тебе течёт голландская кровь, хотя и выглядишь как иудей. А голландская кровь дорогого стоит, не правда ли?

Я подумал, что в моём непростом положении заманчивое предложение доброго Вальдера было кстати, да и побывать в Африке я всегда мечтал. Эта затея казалась мне поинтереснее, чем необходимость скрываться в английских деревнях. Я думал, что как-нибудь да сумею вернуться в Лондон к сроку.

– Я согласен, – сказал я и протянул Вальдеру свою руку.

Голландец пожал её двумя своими руками и хлопнул меня по плечу.

– Я счастлив, брат, – сказал Вальдер.

Вальдер мне доверился, и в тот солнечный день я остался довольным собой.

– А что ты делаешь в Бристоле? – спросил я.

– Англичане заказали небольшую партию чёрных на пробу – я отобрал им лучших. Это выгодно, брат. Очень выгодно! Ты скоро в этом убедишься. Отчаливаем ранним утром! У нас ещё есть время накачаться пивом и как следует повеселиться. Эй, хозяин, неси ещё пива! Мы будем гулять!

Гуляли мы до самого утра. Вальдер оказался любителем пения и заядлым танцором, и если бы за ним не прислали человека с голландского корабля, он бы и не вспомнил, что спешит вернуться в Африку.

Мы кое-как забрались на корабль и Вальдер представил меня капитану.

– Геер капитан, это Джонсон – мой новый напарник.

– Ты опять гулял, Вальдер? Твой отец перевернулся бы в гробу, если бы увидел тебя теперь! Он думал, что торговое ремесло пойдёт тебе на пользу.

– Он бы лучше думал прежде, чем продать имение за пару долбаных луковиц!

Вальдер закачался ещё сильнее, и я его подхватил.

– Не бери в голову, Джонсон. Геер капитан – мой дядя.

Вальдер отвёл меня в свою каюту, где я и проспал до самого вечера с голландцем под боком.

Когда я проснулся, Вальдера в каюте уже не было. Стемнело, и я вышел на пустую палубу.

Судно было в открытом море, а луна освещала бескрайнее море как большой фонарь и отражалась в воде как в чудесном зеркале.

Я услышал голос Вальдера.

– Ну как тебе наша лодка? – спросил он.

– Она хороша.

– Это флейт. Самое быстроходное судно! Хочешь выпить?

У меня побаливала голова и я согласился.

Вальдер достал из-за пазухи большую флягу и дал её мне.

– Это коньяк. Выменял пару чёрных на целую бочку. Галлы знают толк в напитках.

Я согласился.

Мы сидели на палубе, пили коньяк и смотрели на звёзды, а Вальдер рассказывал мне свою историю.

Он был голландским аристократом. Его отец спустил всё состояние на луковицы, когда в Голландии сходили с ума по тюльпанам, и семья осталась без средств к достойному существованию. Отец не смог пережить краха и тут же скончался, но оставил-таки своему сыну наследство – многочисленные долги.

Вальдеру пришлось содержать семью, и брат отца устроил его в голландскую вест-индскую компанию, которая поставляла негров на американский континент.

Я тоже мог бы многое рассказать Вальдеру о себе, но предпочёл молчать и слушать рассказ доброго голландца.

Он рассказал, что не любит эту работу, но вынужден ей заниматься, потому что у него на шее висят мать и две сестры, а торговля «чёрным деревом» приносит хороший и стабильный доход.

Я ему верил, знаете ли.

Через пару дней «Юный голландец» – так называлось судно, на котором мы шли к Африке – попал в страшный шторм. Я впервые ощутил беспомощность человека в беспокойном мире. Наше судно бросало на волны, крутило и вертело так, что беднягу Сэндлера даже стошнило. И не раз.

И некуда было бежать, и ничего нельзя было сделать. Оставалось лишь терпеть и ждать конца, и гадать, пойдём ли мы на дно или нет.

Но боги явили нам свою милость и «Юный голландец» остался-таки на плаву – мы отделались лишь сломанной мачтой, лёгкой пробоиной и парой-тройкой смытых за борт морячков.

09

Через неделю «Юный Голландец» пристал к Горее.

Этот небольшой и уютный островок у побережья Сенегала тогда принадлежал голландцам и использовался вест-индской компанией как товарная база в торговых делах.

У Вальдера тут был свой дом – не сказать, что шикарный, но большой и с видом на океан.

Мы поднялись с ним на второй этаж.

– Это твоя комната, – сказал Вальдер. – Располагайся.

Моя комната была с кроватью, тумбой, столом и парой стульев, но окно выходило на большую воду и вид был потрясающим – голубая океанская гладь на горизонте смешивалась с таким же голубым небом. Если вы никогда не видели океан – бросайте всё и дуйте на океанское побережье – не пожалеете, как пить выдать!

Потом мы сели обедать. Нам прислуживали две молодые негритянки.

– Это Сара и Фелиция. Моя прислуга. Их продали мне их собственные родственники. Тут это нормально. Кстати, если захочешь с ними поиграть – они не против.

Я пообещал подумать, но они были не в моём вкусе, а Сэндлер тоже промолчал.

Негритянки принесли большие блюда.

– Я угощу тебя местным ромом и ещё кое-чем.

Вальдер разлил ром по стаканам.

– За новые идеи, за большие деньги, и за тебя, брат! – сказал он.

Мы выпили. Ром оказался вкусным напитком – я пил его в тот день впервые.

– А теперь попробуй вот это! За него можно душу дьяволу продать! Прости меня, Господи!

Вальдер перекрестился и открыл блюдо с деликатесом.

Это было какое-то водоплавающее животное – у него были плавники, рыбий хвост, но и руки тоже были, знаете ли. Размером он был как средний фазан, пожалуй, и был скользким.

Голова была похожа на человеческую, но лысую. Глаза смотрели почему-то в разные стороны, а уши свисали и были завёрнуты в трубочки. Рот существа застыл в улыбке, но жуткой до боли, а острые зубы его выпирали наружу. Деликатес с его гримасой выглядел страшным и не аппетитным, но зато запах был приятным. Блюдо было приправлено местными травами и маслами.

– Это морской оболтус. Водится на большой глубине. Его не просто поймать – сообразителен, каналья! Хватает добычу руками и раздирает зубами. Туземцы его называют… Сара, как вы называете этого упыря? Не могу запомнить!

Негритянка сказала название, но слово это было трудным для европейского уха, а тем более языка – я тоже не смог запомнить.

– Как съешь кусок – попросишь ещё.

Вальдер разделал оболтуса и разложил по нашим тарелкам.

Я попробовал неизвестное в Европе блюдо. Голландец оказался прав – существо обладало необычным вкусом – не вкуснее фазана, конечно, но приятнее миноги, и я попросил добавки. Вальдер положил мне в тарелку руку и сердце того чудесного оболтуса.

После обеда служанки принесли воды, я побрился, но оставил себе усы и бородку, какую носили все, кроме Вальдера. Голландец подобрал мне приличную одежду из своего гардероба и достал для меня новые сапоги.

Я нарядился, и Вальдер сказал, что Сэндлер стал выглядеть как приличный голландец, и что мне пора познакомиться с губернатором острова.

Губернатор находился в преклонном возрасте и жил в шикарном доме. Он отдыхал после обеда на огромном балконе, а высокий негр обмахивал его большим веером, а другой негр подавал ему чай.

– Геер губернатор, а мы к Вам!

– Ага. Вальдер. Всегда рад тебе, мальчик мой. Как дела?

– Дела прекрасны! Сумел-таки выбить из англичан двойную цену за наш товар.

– А молодец! Твои манеры мне всегда нравились. Но и товар у нас отменный!

– Вы правы. У нас лучший товар в Гвинее. А скоро будет ещё лучше! Но позвольте представить. Это Джонсон. Он англичанин. Но не совсем.

– Как тебя понять? Еврей?

– Его мать была голландкой.

– Это меняет дело, Вальдер. Ты же знаешь как я отношусь к англичанам. Они обнаглели и не знают меры! Пора надрать им задницы! Надеюсь, геер Джонсон простит меня за излишнюю откровенность. Но раз он с нами…

– Джонсон будет моим напарником в предстоящей прогулке. Шагать по Негроланду одному в компании негров – то ещё удовольствие. Вдвоём веселее! Деньги выделены?

– Амстердамские крохоборы не сочли целесообразным ваш поход. Придётся вложиться самому. Но, думаю, дело того стоит. Так что не подкачай, Вальдер! На тебе большие надежды! Сделаешь дело – можешь считать меня своим дорожайшим родственником.

– Думаю, уже через месяц двинемся. И если…

Вальдер не договорил, потому что заметил белокурую высокую девушку, которая выходила из дома в сопровождении двух негритянок – они несли большой зонт, который прикрывал хозяйку от скромного африканского солнца. Девица была красивой и направлялась к океану. На вид ей было лет двадцать, не более, а кожа её была белой, как чистый снег. Загорать с такой кожей я бы не стал, знаете ли.

– Скайлер, деточка, не хочешь ли поздороваться с Вальдером? – окликнул девушку губернатор.

Девушка тут же сменила направление и подошла к нам. Вальдер преклонил своё колено и поцеловал ей руку.

– Это Джонсон. Англичанин, – сказал Вальдер.

Я повторил манерный жест с поцелуем как мог.

– Мефрау ван Гульд, – сказал голландец.

– Моя любимая дочь, – добавил губернатор.

Мефрау смотрела на меня с восхищением – видать, я ей приглянулся.

– Мне очень приятно, мефрау, – сказал я.

Она не отрывала от меня взгляда, и я почувствовал неловкость.

– Геер ван Гульд, нам пора! Я хочу показать Джонсону наши склады с товаром, – сказал Вальдер.

– Конечно, Вальдер. Не буду вас задерживать. Приходите завтра обедать с нами – мы со Скайлер будем рады вас видеть. Не правда ли, деточка?

– Мы будем счастливы, папа, – сказала девица.

Мы с Вальдером раскланялись и покинули гостеприимных ван Гульдов.

Голландец повёл меня по улочке вдоль небольших глиняных домиков. Встречные африканцы рассматривали меня как что-то чудесное – возможно, рыжая шевелюра Сэндлера привлекала их внимание. Меня это напрягало, а Вальдер заметил мою неловкость и решил мне помочь.

– Чего вылупился, чёрная задница?! Пошёл вон с глаз долой! Иди работай! – сказал Вальдер уставившемуся на меня огромному негру, который был на голову выше Вальдера.

Для пущей убедительности голландец отвесил африканцу пинка под чёрный зад и любопытный негр засеменил прочь.

– Дикари! Рыжих не видели! Как тебе дочка? – спросил Вальдер.

– Красивая, – сказал я.

– Хочу на ней жениться.

– Прекрасный выбор! – сказал я.

– Я рад, что тебе нравится, брат! – сказал Вальдер и положил мне руку на плечо. – Ух, чую натворим мы с тобой добрых дел!

Голландец привёл меня к большому бараку – он был одноэтажным и простым, стены его были сделаны из веток, а крыша из соломы.

– Это наш склад. Пугало, где ты?

Из кустов вылез страшный африканец с палкой – у него не было одного глаза, и к носу его было приделано большое кольцо.

– Я здесь, геер Вальдер! – сказал он на ломаном голландском языке.

– Это Джонсон. Он – мой друг, и будет работать с нами. А это – Пугало – присматривает на товаром. Покажи-ка товар!

Негр зашел в барак и что-то закричал на корявом языке, которого я не понимал. Послышались удары и из барака выскочили другие негры – человек тридцать. Тут были и мужчины, и женщины, и дети. Они выстроились в ряд.

– Кормил их сегодня? – спросил Вальдер у надсмотрщика.

– Вчера кормил, – сказал Пугало. – Сегодня воду давал.

– Я же говорил, чтобы кормил каждый день! И деньги дал! Где деньги? Опять пропил? Если товар испортится до того, как я его продам – сам отправишься в Америку! Или на дно – кормить оболтусов!

Негр смотрел на свою палку и молчал. Может, он хотел приложиться ею к Вальдеру? Кто ж его знает…

– Сегодня же покорми! Вот, Джонсон, это – товар. Пока не много, но скоро пригонят ещё полсотни. Это как минимум! Я заказывал сотню – пора увеличивать товарооборот. Из Америки заказы так и сыплются!

Невольники выглядели смирившимися и беспомощными – они смотрели не на нас, а в белый песок. Из одежды на них были лишь набедренные повязки из грязных тряпок.

– А теперь слушай внимательно, как отличить хорошего негра от неказистого. В первую очередь обращай внимание на возраст – молодые ценятся больше! Старики могут даже не добраться до долбаной Америки. Дети чуть дешевле молодых – из них неизвестно что вырастет. Мужчины дороже женщин, потому что сильнее.

Я стоял и не верил, что всё происходило наяву.

– Потом смотришь на зубы. Зубы – показатель здоровья! Лучше зубы – здоровее негр – дольше протянет – дороже продашь.

Вальдер подвёл меня к молодой негритянке и открыл руками её рот.

– Вот смотри. У этой зубы великолепные – ровные и белые.

Он провёл пальцем по зубам.

– А этот?

Вальдер подтащил подростка.

– Ещё совсем юный, а зубы – ни к чёрту!

Голландец открыл африканский рот с чёрными и кривыми зубами.

– Убери его, Пугало. Я даже видеть не могу! Как я его буду продавать? Мне будет стыдно, и получу гроши! – сказал Вальдер.

Надсмотрщик увёл подростка в барак.

– Ну и внешность. Рост, мышцы, морда – тоже важны. Хилые почти не продаются, но их можно попытаться откормить. Женщины с красивой рожей и стройным телом идут лучше бесформенных и страшных – их берут для утех. Как-то так. В общем, не сложно разобраться!

Я согласился.

Вечером Вальдер повёл меня в местный трактир – он был единственным на острове и пользовался популярностью.

Африканцы на сцене развлекали посетителей барабанной музыкой. Столиков было не менее дюжины, и все они были заняты, в основном – морячками, но в отдельных кабинках ужинали аристократы и успешные дельцы.

– Геер Вальдер, Ваш столик свободен, как всегда, – сказал негр на входе.

– Отлично, Губан!

Мы прошли в кабинку и сели.

– Видел, какие у него огромные губы? Нестандартные негры тоже могут стоить дорого, – сказал Вальдер.

Нам принесли экзотическую рыбу и ром, и мы тут же выпили.

– А что за экспедиция намечается? – спросил я. – Ты много говорил о ней, но я так ничего не знаю.

– Мы пойдём искать матимба.

– Что это?

– Не «что», брат, а «кто». Так негры называют племена, которые живут в лесах Центральной Африки. Они здоровее, сильнее и выносливее обычных негритосов. Мы приведём их на Горее и будем поставлять долбаным англичанам. Никто ещё не продавал матимба – мы будем первыми! Заработаем кучу денег – вернёмся в Европу богачами! Матимба нас озолотят!

– А откуда ты знаешь про этих матимба?

– Негры рассказывали. Но я им не верил, пока их болтовню не подтвердил один белый – миссионер по фамилии Джокер. Он их видел. Англичашка, но я ему почему-то верю.

Поход вглубь континента казался мне опасным, но интересным предприятием.

Я не боялся, потому что бояться мне к тому времени уже надоело, и был готовым составить Вальдеру компанию, тем более, что испытывал к нему симпатию. А если получится-таки разбогатеть, думал я, то местный климат как никакой другой пригоден для богатой жизни. Я мечтал о том, что куплю себе прислугу в виде женщин и буду наслаждаться океанскими видами и жареными оболтусами.

Мы накачались африканским ромом и вернулись домой под утро, потому что Вальдер, как вы уже знаете, любил петь и танцевать более всего на свете.

А на следующий день мы пошли на званый обед к губернатору.

Нас встречали, и губернатор выглядел счастливым.

– Добро пожаловать, господа! Я уже успел опрокинуть стаканчик без вас – не удержался. Надеюсь, вы меня извините. Мои негры научились делать отличный ром!

Судя по всему, геер ван Гульд не ограничился одним стаканчиком и был навеселе.

Мы поздоровались, и к нам вышла мефрау ван Гульд в чудесном европейском платье. Оно было украшено кружевами и блестело на солнце. Как и в прошлый раз, нежную белую кожу девицы прикрывала от губительных лучей негритянка с зонтиком.

Мы поздоровались и с мефрау – она была любезнее, чем в прошлую нашу встречу, и заговорила первой.

– Господа, прошу за стол! Утром поймали огромного оболтуса! И рыба тоже свежая.

Она вновь смотрела на меня с интересом, а я чувствовал мучительную неловкость. Тем более, после того, как Вальдер объявил мне о своих планах жениться на губернаторской дочке.

Мы сели за стол, а служанки принесли одно большое блюдо и множество маленьких. На большом разместили оболтуса – он и в самом деле был вдвое больше опробованного мной у Вальдера.

Ещё на столе была рыба самого разного вида и размера. Затем принесли приправы, соусы, овощи и фрукты. Нужно отдать должное ван Гульденам – стол в тот день прямо-таки ломился.

– А вот и венец! – сказал губернатор, когда принесли ром в большом графине. – Джентльмены, ничего лучше вы ещё не пробовали!

– Папа, пускай они сначала попробуют рыбу и оболтуса. Геер Джонсон, оболтуса лучше всего обмакивать в этот соус.

Мефрау поставила поближе ко мне соусницу с коричневым содержимым.

Она увидела, что вид соуса меня не вдохновил и поспешила развеять мои сомнения.

– Геер Джонсон, он из рыбы. Похожий соус готовили ещё римляне. Но у нас вкуснее – здесь он готовится по особому рецепту, который знают только негры. Пальчики оближите!

Мне положили ухо и пальцы оболтуса – вероятно, их-то я и должен бы облизать.

Я последовал совету мефрау и не стал брезговать коричневым соусом. Скайлер не обманула – оболтус был великолепен и таял во рту. Но захотелось пить, знаете ли.

Губернатор дождался, пока я проглочу оболтуса, встал и поднял бокал с ромом.

– Господа, я хочу выпить! От вас зависит наше будущее! Но я верю и знаю, что вы не подведёте старика. Я уже вижу, как в Америку уходят флейты, гружёные нашим эксклюзивным товаром. С этим, как его?

– Матимба, – подсказал я.

– Матимба! Как из Амстердама приходят хвалебные письма! И меня приглашают возглавить Генеральные Штаты!

– Папа!

– А что такого? Ты считаешь, что твой отец не способен возглавить государство?

– Я считаю, что ты утомляешь наших гостей.

– Да, я, пожалуй, увлёкся. Но за вас, мои дорогие! За вас!

Мы встали и выпили.

Ром был лучшим в моей долгой жизни.

– Геер Гульд, прошу вас продать мне негров, которые готовят такой прекрасный ром. Прошу вас, геер ван Гульд! В знак нашей дружбы, – сказал Вальдер.

– Дорогой Вальдер, Вы просите о невозможном. Я уже начал поставки рома под маркой «Африканский гульден» в Европу. В планах – покорение Америки. Продажи растут! Если я продам вам негритосов, то не смогу радовать бедных европейцев лучшим ромом на земле. Это бизнес, дорогой друг, – ничего личного.

Вальдер расстроился, налил себе полный бокал рома и выпил его.

– Но-но, милый Вальдер, не нужно так убиваться. Когда Вы вернётесь из экспедиции, то производство «Африканского Гульдена» станет нашим семейным делом, не так ли?

Мефрау оторвала взгляд от моих рук, которые разделывали ухо оболтуса, и перевела его на своего отца.

– Папа! Я не хочу, чтобы вы обсуждали семейные дела в присутствии… гостей, которым они совсем не интересны.

– Хорошо, детка. Обсудим детали потом. После смерти незабвенной фрау ван Гульд, Скайлер стала нервной. Прошу простить её, господа.

Какое-то время мы ели, но молчали. Потом девушка сказала, что ей пора, подарила мне нежный взгляд и покинула наше чудесное общество.

Вальдер с силой сжал и сломал вилку, но извинился и попросил другую, а губернатор снова разлил ром по бокалам.

– Ничего-ничего, образумится. Но когда прибудет следующая партия, Вальдер? Сегодня уже вторник.

– На днях, геер губернатор. Уже прибыл вестовой, сказал, что они на подходе. Мрут, черти, по дороге. Как мухи, ей богу! Слабый негр пошёл, не выносливый. Больных много.

– Ладно. Как-нибудь уйдут. С уценкой, возможно. Спрос большой – англичане не станут привередничать. Ашанти больше не бери! Ну их к дьяволу!

– Хорошо, геер губернатор.

– Тащите этих мат… мохуб… Тьфу! Чёрт бы их побрал с такими названиями!

– Матимба.

– Благодарю. Доставьте этих матимба, и утрём всем носы! Особенно англичанам. Я уже распорядился построить дополнительные склады.

– Правильное решение, геер ван Гульд. Привезём не меньше сотни живыми. Я Вам обещаю. В дальнейшем планирую поставлять пару сотен ежемесячно.

– Отлично! А Вы что скажете, Джонсон?

– Я готов отправиться за матимба хоть сейчас, – сказал я.

– Ну, сейчас не нужно. У нас ещё половина оболтуса лежит нетронутой. И у нас ещё есть ром!

Мы снова выпили, и я захмелел.

– Пойдёте на «Юном голландце». Оставите у побережья – они будут вас ждать. Сколько негров возьмёшь в сопровождение?

– Тридцать. Самых надёжных и проверенных. Эти не разбегутся, – сказал Вальдер.

– Прекрасно! Я буду молиться за вас.

Мы с Вальдером вернулись домой ночью в стельку пьяными, но с великими планами вкупе с большими надеждами, и легли-таки спать.

Через день пришла партия долгожданных невольников. С материка, под охраной других негров с копьями, их перевезли на остров на лодках.

– Пойдём принимать товар, Джонсон, – сказал Вальдер. – У тебя сегодня дебют.

Негров выстроили перед бараком, и Пугало стоял с плетью и ругался на вновь прибывших. Их было около сотни – в основном мужчины, но на вид какие-то слабые и худые.

Негр, который их привёл, был небольшого роста и без одного уха, но с накачанными мускулами, и казался деловым и авторитетным.

– Мастер заказывает, мастер получает, – сказал бизнесмен на прелестной англо-голландской смеси языков.

– Почему так мало? – спросил Вальдер.

– Много сдыхай. Не доходи. Этот крепкий.

– Я вижу. Крепыши! – сказал Вальдер.

Он подошёл к одному хиляку и с силой двинул его в грудь, а негр взял и упал на песок. Пугало приложился к упавшему своей плёткой и приказал подняться.

– Крепкие, говоришь? Чудила, ты что притащил? Как это продавать? По какой цене?

– Негр хороший. Негр хорошо и много работай, – сказал чернокожий делец.

– Чудила – славный малый, но торговаться не умеет, – сказал мне Вальдер. – Его племя охотится за неграми из других племён и продаёт их европейцам. Сейчас работает на меня. Возьмём его с собой, когда пойдём за матимба – он знает языки негритосов, и я доверяю этому сукину сыну.

Я согласился со своим другом.

– За мелких ничего не дам! Остальных сейчас посмотрим. Давай, Джонсон, осмотри их и поторгуйся с Чудилой!

Непривычная роль работорговца была интересной, но моральные установки, которые я впитал в университете и в обществе, в котором я вырос, мешали мне тогда. И я замешкался самым естественным образом. Думаю, вы меня понимаете – я впервые в жизни покупал людей.

– Смелее, Джонсон! Они должны видеть в тебе хозяина. Они как собаки: если дашь слабину – могут укусить, – сказал мне на ухо Вальдер.

Я волновался, но взял себя в руки и подошёл к толпе. Затем я протянул руку и попытался открыть рот негритянке с отвисшими по пояс грудями – она сопротивлялась и сжала свои зубы.

– Дай ей в морду! – сказал Вальдер.

Я дал негритянке пощёчину. Она упорствовала и посмотрела мне в глаза с такой ненавистью, что Сэндлер сделал шаг назад.

– Джонсон, что ты делаешь?

Вальдер подбежал и с размаху саданул негритянке в нос. Та упала и оросила песок своей кровью. К слову, она у африканцев тоже красная.

И тут на Вальдера навалился высокий негритос. Он схватил моего друга за горло и приподнял над землёй. Мы с Чудилой набросились на негра, а другие негры разволновались, и Пугало стал с азартом усмирять толпу своей чудесной плёточкой.

С трудом нам удалось оторвать рослого негра от Вальдера.

– Мастер, извиняй, – сказал Чудила.

Он взял копьё у охранника и проткнул бунтаря. А потом ещё раз. Тот упал, но шевелился, стонал и корчился от болезненных ощущений. Чудила протыкал его, пританцовывал и что-то напевал. Я отвернулся, потому что эта сцена казалась мне неприятной.

Тело смелого невольника унесли и выбросили в океан с высокого утёса.

Вальдер пришёл в себя и приказал выбросить туда же строптивую негритянку. Чудила выполнил приказ – её выбросили живой, а Вальдер отвёл меня в сторону.

– Брат, с ними так нельзя! Запомни! Это хороший урок для тебя! Да и для меня, пожалуй, тоже. Я чуть не отправился на небеса! Это с моими-то планами! Вот была бы потеха! А ван Гульд бы как расстроился! Зачем нам огорчать старика?

Я согласился с Вальдером и пообещал быть жёстким с неграми. Иначе я тогда поступить не мог. Или-таки мог?

– Продолжим, Чудила, – сказал Вальдер. – Этих двоих запиши на мой счёт!

Теперь негры показывали мне зубы с большей охотой, знаете ли.

– Заставляй их двигать руками и ногами – ломаные тоже дешевле. И пускай прыгают!

Я заставлял невольников шевелиться и прыгать – они с покорностью исполняли мои скромные приказы. А если я чувствовал неприязнь и злобу по отношению к Сэндлеру – бил в морду, а Пугало добавлял своей плети. В общем-то, профессию работорговца можно освоить в короткий срок, скажу я вам.

Мы заплатили Чудиле зеркалами, порохом, сукном и тремя шпагами самого низкого качества, а добрый Чудила остался довольным. Ну и мы тоже, пожалуй.

– На днях приедут англичане – сдадим им товар. Но халявы пускай не ждут – я в убыток работать не намерен! – заявил Вальдер.

Англичан ждали с самого раннего утра. Губернатор распорядился приготовить оболтуса и вынести побольше рома.

Где-то в полдень на горизонте показался корабль.

– Это они, – сказал Вальдер.

В знак приветствия с острова пальнули пушками.

Когда шлюпка пристала-таки к острову, мы с Вальдером и губернатором пошли встречать гостей.

Делегация состояла их троих джентльменов – один из них мне показался знакомым, и я не ошибся, знаете ли.

– Добро пожаловать на Горее, господа! Я губернатор острова ван Гульд, это – мои помощники: геер Вальдер и геер Джонсон, – сказал по-английски губернатор.

– Мы тоже рады приветствовать вас от лица Королевской Африканской Компании, – сказал главный англичанин. – Я – сэр Холмс, мистер Дженкс и мистер Уизли.

– Прошу вас за стол, господа. Обсудим дела за стаканчиком доброго рома.

Мы сели за стол, а негритянки принесли блюда и бутыли с ромом. Уизли смотрел на меня, но я старался на него не смотреть.

– Господа, ваше здоровье! И надеюсь, мы заключим сегодня пару- тройку выгодных сделок, а? Ведь вы за этим и приехали, джентльмены? – сказал ван Гульд.

– Именно, – сказал главный англичанин.

Мы выпили. Англичане похвалили губернаторский ром.

Ван Гульд предложил отведать оболтуса, которого, по его словам, поймали только что лучшие ловцы оболтусов на глубине трёх сотен футов. Гости до сих пор не видели такого чудесного обитателя океанских глубин и, конечно, были удивлены. Все, кроме Уизли, – он был увлечён мною и не чувствовал интереса к оболтусам.

Англичанам достались лучшие части чудовища.

– Пальчики оближите! – пообещал губернатор.

Гости сначала не поверили и отнеслись к словам ван Гульда с недоверием, но распробовали угощение и свои пальцы облизали-таки.

– Господин ван Гульд, я никогда не ел ничего подобного. Это восхитительно! И где же водится такое чудо? – спросил Холмс.

– В местных водах. Горее – отличное место не только для торговли, но и для чревоугодия, как видите, – сказал губернатор.

– Я возьму на заметку, мистер ван Гульд, – сказал Холмс.

– Возьмите. Но примите и скромный подарок лично от меня.

Привели огромного негра. Того самого, что пялился на мою рыжую шевелюру несколько дней назад и получил пинка под зад от моего друга Вальдера.

– Это для Вас, сэр Холмс. Лучший негр на всём побережье! Силён, как Геракл, вынослив, и предан, как преторианец.

– Мистер ван Гульд, я тронут.

– Вы посмотрите на его зубы! Это не зубы – это произведение искусства! Как будто итальянские мастера ваяли!

– Я верю Вам, господин губернатор.

– Я настаиваю на осмотре зубов, сэр Холмс. Я не хочу, чтобы Вы сомневались в моей искренности. Вальдер, покажите зубы сэру Холмсу.

Вальдер подвёл негра к главному англичанину и показал негритянские зубы.

– В самом деле, они безупречны, – сказал Холмс.

Англичанин был так поражён, что даже привстал и раздвинул челюсти негра пошире.

– Почему у меня не такие зубы? Какая несправедливость! – сказал Холмс и хлопнул негра по щеке. – Уизли, он будет прислуживать мне в английском замке.

Уизли кивнул, а Холмс сел на своё место.

– Вы меня порадовали и удивили, мистер ван Гульд.

– Вы удивитесь ещё больше, когда через несколько месяцев мы представим наш эксклюзивный товар.

– Что за товар?

– Это будут негритосы, каких Вы ещё не видели. Они выше, крепче и выносливее этого негра.

– И зубы у них хорошие?

– Лучшие зубы во всей Африке!

– Они будут дороже, надо полагать?

– Ненамного. О цене мы с Вами, я уверен, договоримся. Это будет выгодной сделкой для обеих сторон. Давайте выпьем за наш успех!

Выпили за успех – англичане захмелели, повеселели и забыли о своей врождённой чопорности.

Губернатор рассказывал Холмсу о своих планах, Вальдер налаживал деловые связи с Дженксом и заставлял его пить ром, а скотина Уизли подсел ко мне и пнул меня под столом своей ногой.

– Ну что, еврейская морда, я же говорил, что найду тебя!

– Полегче, Уизли. Я служу в Вест-индской компании. Ты приехал за неграми – забирай и проваливай! – сказал я.

– Прежде, я сделаю в тебе десяток дырок и отправлю твою дырявую задницу на морское днище.

– Это мы ещё посмотрим.

– Сэндлер, я слов на ветер не бросаю – ты уже в этом убедился!

Я воспользовался английским f-word и пожелал виконту всего хорошего, а сам пересел к Вальдеру и включился в деловые переговоры.

Уизли раскраснелся – то ли от злости, то ли от жары. Я чувствовал, что он был готов вцепиться мне в горло, и лишь присутствие уважаемых господ сдерживало его добрый порыв.

Встреча с виконтом не входила в мои планы – он был опасным малым, и мог выкинуть любой фортель, как вы, наверное, понимаете.

– А вот позвольте представить, господа. Моя дочь – Скайлер. Красавица и умница! – сказал губернатор.

Дочь губернатора смотрела из дома в окно.

Англичане оживились.

– Выйди к нам, детка! Я представлю тебе дорогих гостей.

Скайлер вышла, конечно, но без большой охоты.

Её папаша по очереди представлял ей гостей, а англичане целовали её руку.

– Ваша красота пьянит сильнее рома, и Вы прекрасны как сама любовь! – сказал Уизли.

Было заметно, что он решил приударить за молодой голландкой и подкатить к ней на своих полусдутых.

Виконт с преданностью заглядывал в её глаза и ждал от милой девушки ответной симпатии.

Но девушка придумала какой-то повод и удалилась.

Губернатор извинился и последовал за ней, а сэр Холмс отлучился по малой нужде.

– К сожалению, мефрау ван Гульд вряд ли ответит Вам взаимностью – у неё к англичанам предвзятое отношение, – сказал Вальдер виконту. – Я бы посоветовал Вам оставить Ваши надежды в покое.

– Спасибо, мистер Вальдер, за Вашу заботу, но я не нуждаюсь в советах. Тем более, если эти советы даёт голландец.

Вальдер подошёл вплотную к Уизли.

– А если голландец заденет Вас шпагой? Как Вы на это смотрите?

– Пусть только попробует!

Господа не успели схватиться за оружие, потому что вернулся весёлый сэр Холмс и предложил заняться, наконец, делом.

– Она всё равно будет моей! – прошипел скотина Уизли в сторону Вальдера.

Вальдер показал виконту один из своих длинных пальцев.

Впятером мы пошли к складу торговать добрых невольников. Нас качало, но мы стояли на ногах, поэтому захватили с собой ещё бутылочку рома, на всякий случай.

– Английская собака много о себе возомнила, – сказал Вальдер мне. – Заплатит вдвойне!

Негров выстроили перед англичанами – невольников было больше сотни. Пугало стоял со своей плёткой и был готов наказывать непослушных негров.

– А вот и товар! Все как на подбор! Смотрите какие красавцы, господа! – сказал Вальдер.

– А это что за старички? – спросил Холмс.

– Этих отдам со скидкой! Дети на пятнадцать процентов дешевле взрослых и на двадцать дороже потрёпанных. Есть женщины с приятными рожами – они идут наравне с крепкими мужчинами. Есть пять беременных – они на треть дороже обычных.

Англичане попытались сообразить что к чему, но Вальдер не унимался.

– Те, что справа, – с отличными белыми зубами. Те, что слева, – с зубами похуже. Посередине – без зубов. Им не нужно много есть, поэтому брать их выгодно – экономия на провианте.

– У многих зубы повылетают в пути, – сказал Дженкс.

– Этого лучше не допускать – с каждым потерянным зубом уменьшается цена. Американцы любят белые зубы и готовы за них платить! Возьмите неграм фруктов в дорогу и не бейте слишком сильно по мордам.

– Что-то пятерых беременных не вижу. У одной только живот круглый, – сказал Уизли. – Уж не пытаетесь ли Вы нас надуть, Вальдер?

– Эти тоже беременные, только ещё не успели вздуться.

– Почему мы должны Вам верить? Мы же не можем этого проверить!

– Отчего же? Выбирайте любую – мы её вскроем и проверим. Но это за Ваш счёт, господа!

Холмс поморщился.

– Избавьте меня от таких проверок! – сказал он.

– А я бы проверил, сэр Холмс, – сказал Уизли. – Потому что не верю!

– Виконт, иногда Вы меня удивляете. Хотите – проверяйте за свой счёт. За казённый – не дам! Сегодня мы поверим на слово.

– Джонсон, налейте гостям рома, – сказал мне Вальдер.

Я налил всем по стаканчику, мы выпили и закусили фруктами.

– Хорошая партия, господа. Но скоро я приведу для Вас лучших из лучших!

– Да-да, мы помним. Эксклюзивное предложение с лучшими зубами, – сказал Холмс. – Думаю, я даже для себя возьму парочку. Так что, Вальдер, прошу Вас, подберите мне самых из самых-самых.

– Обещаю, сэр Холмс. Только самых пре-самых!

Потом мы выпили ещё по стаканчику и скалькулировали сделку. Вальдер вписал в счёт даже самых убогих, старых и слабых негров, которые, скорее всего, не дожили до конца вояжа.

Количество беременных возросло – их было уже штук десять, а половина детей ушла покупателям взрослыми. Уизли пытался помешать Вальдеру в его бизнесе, но чувствовал некоторую слабость и с трудом стоял на ногах.

– За удачную сделку! – сказал Холмс.

Выпили ещё раз.

– С вами приятно иметь дело, джентльмены, – сказал Вальдер.

– Заплатите, Дженкс, – сказал главный англичанин.

Вальдер выручил тогда больше тысячи фунтов.

Кое-как оформили бумаги, англичан погрузили на шлюпку и отправили на их чудесное судно. Туда же переправили товар на негритянских лодках, которые прислал Чудила, и гости отправились к американскому берегу.

Мы с Вальдером сели за стол, потому что стоять на ногах уже не могли, и провожали корабль своим взглядом.

– Отличная сделка! Мы забираем десятую часть – остальное достаётся нашей компании. Половину нашей доли отдадим губернатору, остальное поделим с тобой, брат, – сказал Вальдер.

Я не возражал, знаете ли.

Так я впервые увидел как люди торгуют людьми. Правда, мы много выпили тогда, и мне могло казаться, что мы торгуем рыбой, деревом, или пивом. Может, оно и к лучшему. Если честно, большой разницы нет. Торговля – она и в Африке – торговля, скажу я вам.

10

На следующий день какой-то тёмный негр принёс мне записку, в которой говорилось, что со мной хотят увидеться, но мне нужно держать язык за своими зубами и ни с кем не делиться содержимым письма. Я догадывался, кто автор, тем более, что почерк был женским, но не хотел в это верить.

Мне предлагалось прибыть около полуночи к старому пирсу – старый пирс был заброшен и там можно было уединиться, в особенности ночью.

Честно говоря, мне уже надоело пить ром и плясать с Вальдером по ночам, поэтому я захотел разнообразить свою жизнь и убить двух зайцев в один день – сделать перерыв в пьянстве и сходить на рандеву. Из любопытства, конечно – никаких дурных мыслей я тогда не имел.

Вечером, под каким-то предлогом, я расстался с добрым Вальдером.

Голландец же не стал изменять своим чудесным привычкам и пустился в ночной загул.

В назначенное время я пришёл к старому пирсу.

Хоть луна, по привычке, и освещала океан и наш уютный островок, я никого не увидел.

Потом я заметил-таки, что какой-то одинокий морячок сидел на камнях и курил трубку. Я подумал, что, возможно, меня разыграли и собирался уже уходить, но услышал низкий голос.

– Куда собрался, малыш? – сказал морячок и затянулся.

Я подошёл к нему.

– Кто ты? – спросил я.

– Вы не узнаёте меня? – спросил морячок уже женским голосом.

– Скайлер?

Матрос встал, и я разглядел дочку губернатора – женщину всегда выдают округлые формы, даже если спрятать её в моряцкое полосатое платье.

Но это если присмотреться, а если бы встретил на улице ночью, я бы, наверное, не обратил внимания и не заметил бы подмены.

– Вы догадливы, геер Джонсон.

– К чему маскарад?

– А Вы полагаете, что дочь губернатора может себе позволить болтаться по острову ночью, как дешёвая шлюшка?

– Я этого не сказал. Но Вам идёт костюм морячка.

– Вы мне льстите.

Она сняла морской головной убор и распустила волосы.

– Геер Джонсон, у Вас есть имя?

– Да, конечно. Меня зовут Уильям, – сказал я.

– Уильям, давайте выпьем вина.

Я согласился, а красавица Скайлер протянула мне бутылку.

– Это французское. Привозят отцу из Бордо. Открывайте! Бокалы на камнях.

Я открыл бутылку и разлил вино по бокалам, а один протянул Скайлер.

Мы сели на тёплые африканские камни, и девушка затянулась своей трубкой.

– Никогда бы не подумал, что Вы курите.

– Да, уже пять лет. Втайне от отца, конечно. Он убьёт меня, если узнает. Хожу курить сюда по вечерам. И пить вино. Об этом знает только служанка.

Она сделала глоток, ну и я тоже.

– Хотите попробовать трубку?

– Я не курю… и никогда не курил.

– Попробуйте! Отличный американский табак!

Я не смог отказать прекрасной мефрау, поставил свой бокал, затянулся и закашлялся, разумеется.

– Запейте!

Я запил вином и затянулся ещё раз. Табак оказался ароматным и до жути приятным.

– Мне нравится, – сказал я. – Но где Вы берёте табак? Геер Гульд, вроде, не курит.

– Уильям, на Горее можно купить не только негров.

Она посмотрела мне в глаза. Луна блеснула на её крупных зрачках и я почувствовал, что невидимая сила тянет меня к прекрасной девушке.

Я поцеловал её в губы, и наш поцелуй был долгим и страстным.

Трубка выпала из моей руки, но свой бокал Скайлер не выпускала – вот что значит аристократическая выдержка.

А потом… Честно сказать, я не хочу отнимать ваше время на рассказ о том, о чём и так все знают. Или догадываются, если совсем юны. Да и зачем ставить в неловкое положение дочь губернатора?

Скажу лишь, что поначалу моряцкое платье на Скайлер смущало меня. Близость с морячком могла скомпрометировать Джонсона – на небольшом островке в океане слухи разносятся с космической скоростью, знаете ли. Но в какой-то момент я забылся и перестал-таки думать о пустяках.

Иначе я поступить тогда не мог. Или-таки мог?

А потом мы сидели на камне, молчали, смотрели вдаль, пили вино и курили трубку. И, не поверите, я почувствовал себя счастливым. И даже на какое-то время забыл о Патриции.

На горизонте показался корабль.

– Корабль, – сказал я.

– Он хочет на мне жениться.

– Кто?

– Вальдер, конечно. Об этом все знают.

– Ну… Он достойный джентльмен. И хороший друг.

– Но я не хочу выходить за него.

– Почему?

– Запах. Мне не нравится его запах.

Я не принюхивался к Вальдеру, но запах голландца, как мне казалось, ничем не отличался от запаха других приличных людей в эпоху потрошения и работорговли. Встречались, конечно, и совсем невыносимые запахи, но и к ним можно привыкнуть, знаете ли.

Я читал, когда ещё учился в университете, что запахи имеют особенное значение для людей. Человек может недолюбливать другого человека из-за его запаха, но сам может даже не догадываться о причине своей неприязни.

А Скайлер знала, поэтому я посочувствовал Скайлер. И Вальдеру, пожалуй, тоже.

– Я понимаю, – сказал я.

– Мне уже почти двадцать пять, а я ещё не замужем! Мне здесь скучно и одиноко.

– А что отец?

– Отец это понимает. Предлагал выйти за какого-нибудь военного, но все они – недалёкие упыри.

– Но почему он не отправит тебя в Европу?

– Боится отпускать от себя. Да и денег нет. Мы бедны для Европы. Теперь вот Вальдер…

Скайлер загрустила, а мне было жаль девчонку.

Но что я мог сделать? Если мы с Вальдером найдём и продадим матимба, то ван Гульд отдаст Скайлер за Вальдера, и она задохнётся в его объятиях.

Или привыкнет?

Я утешил-таки себя мыслью, что мефрау привыкнет и всё со временем устаканится. Эта мысль мне так понравилась, что я решил не думать о неприятностях доброй девушки.

– Всё будет хорошо, – сказал я.

– Почему ты так думаешь?

– Мы продадим матимба, и твой отец сможет отправить тебя в Европу.

Скайлер приободрилась и отдалась мне ещё раз.

11

Мы встречались со Скайлер через день, чтобы не вызвать подозрений моего друга Вальдера.

Потом мы с голландцем продали ещё одну партию негров и засобирались в поход за матимба.

Губернатор оплатил покупку снаряжения и провизии, но лошадей решили не брать, так как посчитали, что в джунглях с ними возиться будет не с руки.

Настал долгожданный момент прощания с Горее.

Нас вышли провожать все обитатели острова. Губернатор угостил всех своим ромом, потом выступил с речью и сказал, что все, как один, будут ждать нас обратно, и, в особенности, он сам.

Скайлер пустила женскую слезу и ушла домой. Возможно, она привыкла к Сэндлеру, и наше расставание было ей в тягость. А может, она плакала от ощущения собственного одиночества.

Зато я был весёлым и предвкушал новое приключение. Я верил в Вальдера и в его мечту о матимбе. А сам Вальдер выглядел самым счастливым человеком во Вселенной.

Мы поблагодарили собравшихся горейцев за их внимание и отплыли на шлюпке к «Юному голландцу».

Чудила со своей командой из тридцати самых надёжных и крепких негров уже ждали нас на судне.

Ветер усиливался – он подхватил наш флейт и понёс по океану, через Гвинейский залив к Западному побережью Африки. Тогда он почему-то назывался Эфиопским.

Морской поход занял более двух недель, но прошёл без каких-либо значимых событий. Один раз попали в шторм, но Сэндлер уже переболел морской болезнью, и его не тошнило.

Зато негры из команды Чудилы заблевали весь трюм, а один из них не выдержал испытания стихией и выбросился за борт.

Когда шторм закончился, и все вздохнули с облегчением, Вальдер отчитал Чудилу за неудовлетворительную выносливость его отборных негров.

Вскоре мы высадились на пустынный берег.

Мы договорились с капитаном о том, что «Юный голландец» будет ждать нас с добычей в миле от земли.

Лес начинался от самого берега и был плотным – деревья стояли стеной, с которой свешивались лианы, а густой кустарник пугал нас своей непроходимостью.

– Пустяки! – сказал бесстрашный Вальдер. – Нас ждут матимба, слава и много денег! Вперёд!

Негров нагрузили провизией, тюками с водой, порохом, пулями и разным скарбом, который может пригодиться в экспедиции.

Мы с Вальдером вооружились ножами, шпагами, пистолетами и ружьями. Каждый негр получил по ножу в дополнение к своему деревянному копью.

Чудила, как самый опытный и знающий африканец, выступил нашим проводником.

Шли целый день, но с короткими остановками. Передвигались с небольшой скоростью, и я уже начинал думать, что не поспею в Англию вовремя.

Все мысли мои опять заняла Патриция, ну и фазаны под правильным соусом, конечно.

Когда начало темнеть, Вальдер дал команду на отдых.

Африканцы разбили лагерь и устроили кострища, а мы с Вальдером соорудили для себя палатку из веток и разожгли перед ней огонь.

Ужинали мы ароматными сухарями и сочной солониной. Голландец достал бутылку рома и пригласил Чудилу к нашему «столу».

– Сколько дней будем идти? – спросил Вальдер у Чудилы, пока разливал ром по стаканам.

– Неделю. Две. Три, – сказал точный Чудила.

– Четыре. Пять. Шесть. Ты обещал, что на всё уйдёт не больше месяца!

– Трудно ходить. Трудно нести. Медленно ходить. Негр устать.

Выпили рома.

– Послушай меня, Чудила. Мы должны идти быстрее! Подгоняй своих негритосов. Мы должны вернуться через два месяца – не позже! Если кто-то станет торговать матимбой раньше нас – я тебе этого не прощу!

Чудила захмелел и кивал своей чёрной головой. Думаю, он не понимал, о чём говорил ему Вальдер, но попросил ещё рома.

Вальдер налил в его стакан чудесный напиток и прогнал.

– Накачается ромом – завтра не проснётся. А ты что думаешь, брат?

– Прямо в точку, белке в глаз.

– Да я не про Чудилу! Как нам ускориться? Идти далеко, а неграм тяжело тащить на себе груз – не привыкли они, видите ли.

– Я думаю…

Я не успел высказаться, потому что меня перебил истошный крик, а с ветвей деревьев взлетели испуганные птицы.

Мы вскочили, схватили горящие ветки и побежали на крик. Негры раскричались и в панике бегали по лагерю.

– Чудила! Кто кричал? Чудила! Где ты? – кричал Вальдер.

Но наш проводник не находился.

Зато нашёлся виновник ночного беспокойства – он лежал в кустах на краю стоянки и хрипел, потому что красная кровь шла у него горлом, а ног не было по колено. Вместо ног, он болтал чёрными культями с торчащими белыми костями и надорванными кусками негритянского мяса.

– Что за мясо? – крикнул Вальдер. – Где долбаные ноги?

Но негр не мог ответить, даже если бы владел голландским, – он стонал и умирал.

Подбежал Чудила и уставился на безногого человека.

– Чего молчишь? Где его ноги? – спросил Вальдер.

Но Чудила как будто язык проглотил – он был удивлён более, чем мы сами.

– Ищите ноги! Кто это сделал, Чудила?

Но главный негр молчал.

Потом он проткнул несчастного своим копьём, и безногий африканец перестал хрипеть и испустил свой дух.

Той ночью мы не спали. Чудила клялся, что не знал, кто мог это сделать.

Мы с Вальдером тем более не представляли, кому понадобилось откусывать негру его ноги. Приятели чёрного везунчика рассказали, что в кусты он пошёл по малой нужде, и отсутствовал всего пару-тройку минут.

Ног тогда не нашли.

– Вероятно, тот, кто это сделал, не успел утащить добычу и бросил, но успел утащить ноги, – предположил я.

– Очень может быть. Кроме того, что негру откусили ноги, его ударили с огромной силой, раз пошла кровь горлом, – сказал Вальдер.

С этим утверждением я не мог не согласиться.

Мы гадали, какое животное может нанести такое увечье за такое короткое время, но ничего не придумали.

Но зато негритянская часть нашей экспедиции тут же вспомнила про злого духа по имени, которое я не решусь повторить в своём рассказе из-за чрезмерного сходства с неприличным в обществе словом, которое означает скорый конец.

Этот дух, по мнению негров, вознамерился нам за что-то мстить.

Утром мы двинулись в путь.

Добрый Вальдер пообещал разбить следующий лагерь до наступления сумерек, чтобы все смогли отдохнуть.

Всю дорогу и на привалах мы молчали – случай с вероломным нападением и лишением ног портил нам настроение, знаете ли.

Но ещё более настроение портилось от того, что мы не знали нашего коварного врага в его лицо. Лишь к вечеру Вальдер решил заговорить.

– Ничего. Одним негром больше – одним меньше. У нас ещё больше двух десятков надёжных бойцов.

Я, конечно, согласился с другом, но тревога меня не покидала, а мой оптимизм приглушался дурным предчувствием.

Когда разбили лагерь, Вальдер приказал Чудиле выставить посты, которые сменялись бы каждые два часа, и разжечь больше костров.

Мы поужинали и легли спать.

– Надеюсь, сегодня обойдётся, – сказал Вальдер и зевнул.

Но не обошлось – нас разбудил всё тот же болезненный вопль. Птицы так же перепугались и взлетели, а мы вскочили на свои ноги, зажгли свечные фонари, и принялись искать новое тело.

И нашли его, конечно, – оно было подвешено за ноги на дереве. Тот, кто подвесил несчастного, пользовался лианой как верёвкой.

– Ноги целы! – сказал я.

– Да, но нет головы!

Вальдер посветил фонарём внизу и мы рассмотрели, что голова была отделена от тела таким же диким способом, что и ноги у предыдущей жертвы. Красная кровь капала на землю, а лохмотья из кожи украшали африканскую шею.

– Оно охотится, Вальдер, – сказал я.

– Похоже на то.

Во мне проснулся мистер Сэндлер и потребовал повернуть обратно —он стал подёргиваться и стонать.

В экстремальных условиях бороться с Kewpie тяжелее, скажу я вам, но я справился-таки с мерзавцем. Впрочем, как всегда.

Но среди негров паника усилилась. И хотя нам тоже было не по себе, мы взяли свои неприятные чувства в свои крепкие руки и не поддавались паническому настроению.

К утру половина надёжных негров чудесным образом испарилась. Чудила сказал, что они сбежали, но оставили нам свою нелёгкую ношу.

– Хорошо, что не все. Если ты, Чудила, тоже сбежишь, то я плюну на матимба и найду тебя, чтобы подвесить за ноги и откусить твою чёрную голову, как та тварь! Даже если мне придётся облазить для этого всю Африку! Я достану твою чёрную задницу! Ты понимаешь?

Чудила кивал, но, думаю, он снова не понимал, в особенности, про Африку и задницу.

– Как мы будем добывать матимба без негров, если все разбегутся? – спросил я Вальдера.

– Что-нибудь придумается! У нас ведь есть две светлые европейские головы! Придёт вдохновение, а с ним и идеи!

Я не понял тогда Вальдера, потому что был уверен – на этот случай он уже что-нибудь придумал. Вероятно, он доверял своей интуиции более, чем чёткому плану.

Остатки нашей экспедиции продолжили путь.

Вальдер не мог отступить от своей цели, а я не мог бросить Вальдера. Мы сдружились, и мне казалось, что я готов был отдать за него жизнь, знаете ли.

В середине дня Вальдер объявил отдых со сном, чтобы ночью не спать и встретить охотника на отдыхающих негров во всеоружии.

Голландец сам расставил охранение по периметру лагеря и приказал Чудиле сменить караул через два часа.

В этот раз выспались на славу – никто не помешал нам почивать на сухих листьях своими дикими воплями.

Настроение тут же улучшилось, и Вальдер на радостях налил всем по глотку рома, а сам сделал два или три.

Когда мы уже выстроились в колонну, чтобы уходить, один из негров что-то говорил Чудиле и показывал на валявшийся на земле тюк.

– О чём он гнусавит? – спросил Вальдер.

– Негр говорить – негр пропадать, – ответил Чудила.

– Сбежал, небось, как и те трусливые скоты, – предположил я.

– Конечно, сбежал. Вряд ли тварь напала днём, да ещё так, что мы не услышали.

Вальдер опять отчитал Чудилу и пообещал откусить чёрную чудилову голову, если сбежит хотя бы один отважный воин.

Не прошло и пары-тройки минут с того момента, как наш отряд тронулся, головной негр закричал, бросил свой груз и побежал прочь. Остальные тоже повалили врассыпную – не разбежались лишь мы с Вальдером и Чудила.

Мы подошли к тому месту, откуда побежал первый надёжный негр. Перед нами лежала половина другого негра, причём нижняя его часть – верхнюю часть снова унесли. Это была часть того воина, что пропал последним.

Мы осмотрелись и засели в зарослях. Наше волнение достигло всех мыслимых пределов, и я уже сам был готовым бежать без остановки обратно к «Юному голландцу».

– Чёртов ублюдок! – ругался Вальдер, но вполголоса. – И ты думаешь, что тебе удастся своими идиотскими шутками заставить меня отказаться от моих матимба? Хрен тебе в щель, мерзкий урод! Меня не запугаешь!

Вот что значит, когда у человека есть цель, от которой зависит его жизнь – он готов пожертвовать этой самой жизнью ради этой самой цели! Такой вот забавный парадокс.

Я решил не бросать своего друга ни при каких обстоятельствах, какими бы ужасными и опасными они не были.

Иначе я поступить не мог. Или-таки мог?

Нет, что ни говорите, а дружба – великая штука, скажу я вам!

12

Мы сидели в засаде или, скорее, в укрытии, часа три, не менее.

Выходить не хотелось, но всё время прятаться мы тоже не могли, как вы, наверное, понимаете – нас ведь ждали матимба, почёт, слава и большие деньги.

С осторожностью мы выбрались из кустов, собрали необходимые нам вещи, и побежали подальше от того чудесного места.

Через пару-тройку миль мы перешли на быстрый шаг.

Чудила шёл быстрее нас – мы едва поспевали за ним, и вскоре запыхались – жара и влажный воздух мешали нам, и мы не могли добиться выдающихся результатов в скоростной ходьбе по джунглям.

– Чудила, куда разогнался? Сбавь обороты! – крикнул Вальдер удаляющемуся негру.

– Чудила хотеть находить матимба. Чудила хочет жить! – заявил нам проводник.

– Мы тоже хотим жить! Поэтому нам нужен привал! Стой, чёрный дьявол!

Чернокожий человек остановился, бросил вещи на землю и сел на них. Всем своим видом он изображал своё африканское неудовольствие.

Вальдер же сел под огромное дерево и закрыл свои глаза. Я пошёл к голландцу, но земля ушла из-под ног, и я даже не понял, что со мной произошло.

Я очутился в яме, которую кто-то вырыл посреди джунглей своими заботливыми руками. Она была прикрыта ветками и листвой, поэтому заметить её я не мог.

Наверху показалась голова Вальдера, а потом появился и Чудила.

– Что, брат, попался?

Они с Чудилой рассмеялись. Им было веселее, чем мне, но я поддержал их в маленькой радости и улыбнулся.

– А что, Чудила, может оставим англичанина здесь? Яма хорошая, светлая. Оставим ему харчей и воды. А если будем возвращаться с матимбой, может, заберём с собой на Горее. А?

– Оставлять нельзя – негр убивать и кушать! – сказал Чудила.

– Да шучу я, шучу! Шуток совсем не понимаешь, безухий чудак! – сказал Вальдер.

Меня достали-таки из ямы, и мы решили свалить подальше от ловушек, чтобы не встретиться с добрыми охотниками.

Но когда мы собрались идти дальше, то заметили, что в лесу мы не одни. В зарослях сидели едва различимые силуэты негров с луками и копьями, которые были направлены в нашу сторону – мы были окружены.

– Не успели! Чудила, скажи им что-нибудь! Видишь, джентльмены встревожены, – сказал Вальдер.

Чудила что-то сказал, негры вышли и опустили своё нехитрое оружие.

– Этот – банту. Он наш друг, – сказал наш безухий проводник.

Мы тут же обрадовались, и нас пригласили в гости.

Деревня была большой – она была выстроена у маленького озера и в ней было не менее полусотни хижин из веток.

Нас вышли встречать все жители: пузатые дети и женщины с грудями, которыми они прикрывали свои пупки, смотрели на нас с удивлением, но и с подозрением тоже. А воинственные мужчины что-то обсуждали между собой.

Потом они вынесли немолодого вождя – сморщенный старичок напоминал чёрного шарпея, был седым и худым.

Нам с африканской любезностью предложили сесть у костра вместе с вождём.

Угощали нас копчёными личинками и сырыми яйцами. Мы были не прочь заморить червячка, потому что проголодались, знаете ли, – прогулки по джунглям изматывают, так что на отсутствие аппетита жаловаться не приходилось.

Личинок я есть не стал, а решил полакомиться местными яйцами. Когда я вскрыл яйцо, там оказался червяк в желе, но побольше, чем его копчёные собратья, и, к тому же, полосатый. Я выронил чудесное яйцо, и меня подташнивало.

Негры посмеялись надо мной.

– Змея, – пояснил Чудила.

– Питон, не иначе, – сказал Вальдер. – Я уже видел таких. Наши негры на Горее их обожают. Это деликатес, дружище.

Вождь что-то нам сказал на своём красивом языке.

– Этот надо есть. Вождь любить гости, – перевёл Чудила.

– Любит гостей? Любит их есть, что ли? – спросил Вальдер.

– Не. Банту не есть негра. Вождь угощать.

– Брат, нам нужно съесть питонов. У меня на этих банту большие планы. Сделаем вождю приятное?

Вальдер достал флягу с ромом и протянул мне. Я сделал глоток, потом ещё один, да и Вальдер тоже выпил.

Затем он взял яйцо, вскрыл его, достал африканский деликатес и отправил в свой европейский рот. Пережёвывать питона Вальдер не стал – видать, торопился, и тут же проглотил яичную начинку. Голландец не поморщился, но запил-таки деликатес ромом.

Негры оживились и тут же зауважали Вальдера, а их вождь с одобрением кивнул ему своей седой головой.

Настала и моя очередь доказать своё дружелюбие.

– Не подведи, брат, – сказал мне мой друг Вальдер.

Я собрался с духом и последовал примеру друга – достал маленького питона и положил в рот мистера Сэндлера. Но…

Но я оказался слабее своего друга, и мистера Сэндлера стошнило.

Негры тут же удручились и молчали.

Так я впервые подвёл своего друга, и до сих пор я вспоминаю об этом с сожалением.

Мне принесли какой-то напиток с запахом свежей мочи – постарались мне помочь, не иначе, но пить целительную настойку я тоже не смог, и меня ещё раз стошнило.

– Вальдер, мне нужно отдохнуть, – сказал я.

Меня отвели в хижину, и я лёг на солому, потому что и голова кружилась, и болел живот.

Я слышал, как Вальдер о чём-то говорил с вождём. Чудила был у них переводчиком, но запинался, и местами даже затруднялся.

Проснулся я утром – Вальдер лежал рядом со мной и что-то насвистывал.

– О. А вот и наш английский герой проснулся! Брат, всё идёт отлично!

– Ты о чём?

– Я напоил вождя ромом, и мы обо всём договорились. Он даёт нам негров, и мы идём дальше. Цена вопроса – пара квадрантов губернаторского рома по возвращении.

Обрадовался я или нет этой новости – не помню, но Вальдер был счастлив.

Негры также рассказали Вальдеру о том, что в тех лесах, которые мы проходили, и где растеряли свой надёжный и воинственный отряд, водится большая обезьяна-людоед – она-то и грызла наших негров как орехи.

Из-за неё гости с побережья захаживали к банту не часто – если кто и доходил, то обратно уже не возвращался.

Туземцы почитали, боялись, и называли чудесного зверя «белым духом смерти».

Дело в том, что кроме замечательной склонности животного к людоедству, обезьяна обладала ещё одной прекрасной чертой – она была белой и сверкала своими красными глазами. А обезьяна-альбинос с людоедскими наклонностями – персонаж, достойный пера лучших мастеров жанра, не так ли? Я уверен, что когда-нибудь про неё будут писать страшные, но увлекательные книги.

Что побудило обезьяну стать кровожадным зверем? Я не знаю наверняка, но думаю, что если сородичи не признавали её из-за другого цвета шерсти, и белая обезьяна стала для них «белой вороной», а люди боялись и хотели её убить, то это, конечно же, могло стать причиной агрессивного безумия. И с людьми такое бывает, скажу я вам.

С нами в путь вышло около сорока банту. Они были вооружены копьями, щитами и луками, и размалёваны разными красками для устрашения врагов. Вальдер назвал их – «цветные негры».

Шли мы три дня и попали под ливень – он смыл-таки краску с наших воинов, а они взяли и опечалились. Но долгий и нудный тропический ливень может вывести из себя кого угодно, знаете ли.

На третий день я уже проклинал Вальдера с его матимба, Каннингема с его аттракционами, и себя за жажду приключений и сопливых любовных отношений.

Но когда дождь закончился, солнце нагрело мокрый воздух, и он закипел, а я стал задыхаться. К Африке нужно привыкнуть, как её ни покрути.

В какой-то момент наша колонна остановилась, и к нам из леса вышел чернокожий ребёнок с детским луком. Он жестом поприветствовал наших проводников, и они о чём-то залепетали между собой.

Из кустов вышли ещё с десяток чёрных как смоль ребят – казалось, что они играют в успешных охотников.

– Матимба! – сказал нам с Вальдером Чудила и показал на детей.

– Где? – крикнул голландец и вскинул ружьё.

Я последовал примеру своего друга.

Мы подумали, что сейчас нас будут атаковать сильные и опасные негры матимба, потому что мы угрожаем их милым детям.

– Они – матимба, – сказал Чудила и ещё раз указал на детишек.

Вальдер понял, что опасности нет, и обрадовался.

– Отлично! – сказал он. – Но где взрослые? Где крепкие воины и сисястые тётки?

– Этот матимба – охотник, – сказал безухий негр.

Мы с Чудилой не понимали друг друга.

– Где он? Где большой и сильный матимба? – спросил Вальдер. – Чудила, хватит валять дурака! Пускай ведут нас в деревню!

Чудила представил нас чудесным малышам и перевёл им через банту нашу просьбу. Дети согласились, потому что мы были добрыми с ними, да и пообещали им еду.

Мне показалось странным, что дети у матимба с морщинами, и тащили они в деревню небольшую убитую птицу.

– Если у них мелкие дети охотятся, то можно представить, на что способны взрослые, – сказал Вальдер.

Я тоже удивился охотничьим способностям малышей, но начал было сомневаться в правильности нашего восприятия действительности.

Нас привели в деревню матимба. Она была небольшой – не более десятка хлипких хижин, но деревню населяли маленькие жители – никого из рослых африканцев мы не увидели. Даже седые и морщинистые старички были не выше обычного ребёнка.

И женщины со скромными грудями тоже были малышами! А их дети – те, вообще, были лилипутами – чуть ли не по колено Вальдеру ростом. Все они были худосочными и выглядели слабыми и болезненными.

Даже у молодых малышей зубы были в дефиците. Вероятно, они голодали и их рацион был до боли скудным. А может, сами себя лишали зубов по какой-нибудь религиозной причине – кто их знает… Религия – штука коварная, скажу я вам.

И тут до меня дошло, что Вальдер допустил трагическую ошибку. Я понял, что «выносливые, крепкие, рослые» матимба – это пигмеи, о которых я читал ещё в своём детстве. Да, как вы, наверное, понимаете, Вальдера обвели вокруг долбаных пальцев!

Но он недоумевал.

– Что за хрень, брат? Где матимба?

– Вальдер, это и есть матимба.

– Что ты мелешь, брат? Эти убогие – и есть матимба? Ты издеваешься, Джонсон?

– Нет, Вальдер. Тебя обманули, друг мой.

Голландец понял, что я прав, и сел на землю. Я не мог смотреть на него без слёз – мне было жаль моего лучшего друга – этот весёлый и сильный человек сломался в одно мгновение. Я попытался его приободрить, но он не сказал ни слова и махнул своей рукой. Вальдер ушёл в себя и самоустранился от нашего дела.

Я же решил схватить инициативу, и приказал Чудиле забирать матимба с собой, чтобы двигаться обратно в деревню банту. Безухий африканец передал мой приказ нашим добрым неграм, и те стали хватать и скручивать пигмеев – связывать им руки.

Малыши были слабыми и не могли оказать достойного сопротивления. Двое пытались стрелять из своих детских луков, но банту их тут же закололи копьями.

Всех пигмеев собрали вместе и связали одной верёвкой из лиан – получилась длинная вереница из маленьких чёрных тел – они с необыкновенным смирением ожидали своей участи. Их набралось не более полусотни.

Детей и совсем старых пигмеев решили с собой не брать, чтобы они не мешались под нашими ногами. Банту хотели их перебить, но я им запретил это делать, чтобы не гневить богов линий раз, не иначе.

Пигмейские дети какое-то время бежали за нашей колонной и плакали, но банту отогнали их пинками и страшными воплями.

Вальдер молчал и делал то, что я ему говорил делать, но он не захотел тащить своё оружие, и мне пришлось взять его на себя. А Вальдеру стало всё равно – он перешёл в прострацию и ни на что более не реагировал.

Через три дня мы вернулись к банту – нас встречали всей деревней.

Пленников развязывать не стали, и разместили их под деревьями на краю посёлка. Им дали воды и немного сырых личинок, чтобы они не отдали свои концы. Развязали лишь одного, самого маленького, чтобы он кормил и поил всех остальных матимба.

Все три дня нашего похода им приходилось справлять нужду на ходу и со связанными руками, но они не жаловались – они молчали, и даже между собой не разговаривали.

Негры банту обращались с пигмеями так, как белые обращались с неграми – маленьких людей они, по какой-то причине, за людей не считали.

Вождь пригласил нас за «стол» – на этот раз зажарили дикого кабана – видимо, хотели задобрить нас с Вальдером. Свин был небольшим, но для нас от него отрезали лучшие куски, а остальные части вождь отдал своему чудесному племени.

Вальдер достал свою большую флягу с ромом и налил три стакана. Мы выпили с вождём, и тот заулыбался во весь свой рот – зубов у пожилого человека уже не было, поэтому его улыбка кому-то могла показаться комичной.

Начались переговоры, и Вальдер опять ошибся, но на этот раз его ошибка оказалась роковой, к моему величайшему сожалению.

Голландец зачем-то заявил вождю, что матимба ему не нужны, и что он оставит их вождю, а мы уйдём туда, откуда пришли.

Старику заявление гостя не понравилось – он перестал улыбаться и нахмурил свои седые брови, а глаза его закрылись.

Я почувствовал неладное и одёрнул-таки Вальдера, а он посмотрел на Чудилу – тот продолжал есть кабана, как ни в чём не бывало.

Вождь сидел с закрытыми глазами и молчал. Мы тоже молчали и ждали его ответа.

Старый негр тянул время и этим нервировал нас – я уже начал подумывать о побеге.

Вождь поднял свою руку и вытянул два чёрных пальца. К нам подскочили его воины и скрутили нам руки, но Чудилу они, почему-то, не тронули.

– Ты чего? Вождь! Давай договоримся! – кричал Вальдер.

Старик что-то сказал.

Чудила не сразу перевёл нам смысл сказанного – он посмотрел на нас то ли с недоумением, то ли с сожалением. Вождь хотел, чтобы Вальдер принёс ему обещанного рома, а меня он решил оставить как заложника.

В общем, Вальдер был поставлен перед жутким выбором. Он, конечно, попытался предложить вождю вернуться к первоначальному плану с сопровождением матимба до побережья и обмена их на ром, но старичок уже не верил честному голландцу.

Вальдера отпустили, отобрали оружие, оставили лишь нож, и вытолкали из деревни. Чудила, как верный слуга, пошёл за ним.

Вальдер пару-тройку раз обернулся, но ничего мне не сказал, а я готовился к худшему из поворотов своей судьбы.

Я верил Вальдеру, но в тот момент я не знал наверняка, захочет ли он за мной вернуться. Ведь ему нужно было не только дважды пересечь владения «белого духа смерти», и остаться при этом живым, но и снова попасть в руки безумного негра с алкогольным пристрастием. А что можно ожидать от престарелого алкоголика? Ведь никто не знает, что у него на уме, скажу я вам.

Меня посадили в долбаную яму, которую банту использовали для содержания пленников. Там было засохшее дерьмо – и ничего более. Яма была глубокой – когда я стоял, то не мог дотянуться рукой до поверхности земли.

Следующие дни я мучился от жары – яму ничем не прикрывали, и когда солнце было в зените, а в тропиках такое случается, зной выпаривал мою заблудшую в Африке душу.

Я пытался зарываться в землю с дерьмом, но этот простой способ не помогал мне в моей борьбе за комфорт.

Мне давали немного воды в скорлупе какого-то большого ореха и скидывали аппетитных личинок, но я пил лишь воду, и решил-таки голодать до возвращения Вальдера – я всё ещё надеялся на него, потому что бесславная смерть в плену у добрых негров претила моим жизненным принципам и портила репутацию мистеру Сэндлеру.

По ночам, когда жара спадала, я лежал, смотрел на звёзды, вспоминал Патрицию и нашу последнюю встречу в прекрасном ресторане.

От меня стал исходить дурной запах – я уже и не помнил когда мылся и менял своё бельё, но тогда мне было плевать на эти мелочи. У меня выросла борода, но я плевал и на бороду.

Первые дни я ещё считал, а потом счёт времени куда-то потерялся – день сменялся ночью, ночь – днём, и всё.

Я не видел, что происходило в деревне – я мог лишь слышать голоса и те редкие звуки, которые напоминали удары по человеческому телу.

Бывало, африканцы кричали с завидной громкостью, чем и возвращали меня в сознание. Я думаю, банту пигмеев избивали и унижали – люди любят обижать своих пленников, как их ни покрути.

Как-то раз в мою чудесную яму залетела маленькая пигмейская головка. Она как будто улыбалась мне страшной и неживой улыбкой, один глаз был открыт, другой закрыт – малыш как-будто подмигивал мне. Этот знак я воспринял с болезненной нервозностью.

Оказалось, что это дети играли головой как мячом, и она по неосторожности залетела в мою яму. Детишки попросили меня вернуть игрушку – я без колебаний выбросил чёрную голову наверх.

В одну из ночей проснулся Сэндлер – он принялся бить по щекам рукой и паниковать. Поначалу я решил ему не мешать, потому что силы мои были на исходе, да и желания, честно сказать, не было, но я вовремя одумался и подавил глупую выходку милого ростовщика. Надо сказать, что, к счастью, я всегда находил в себе силы противостоять своему Kewpie, иначе я не имел бы возможности рассказать вам свою невероятную историю.

Прошло какое-то время и я начал-таки умирать. Нет, не от голода, а, скорее, от тоски и безысходности. Я сдался, знаете ли.

Я поверил в то, что Вальдер не вернётся, и сдался.

Сейчас мне кажется, что люди зачастую умирают, когда они сдаются. Без еды человек может прожить в течение нескольких месяцев, но если он не сдастся, если сможет победить своё смертельное настроение и не потеряет свою долбаную надежду. Те, кто сдаются, кончаются намного быстрее, можете мне поверить.

Я уже приготовился встретиться с богами, когда услышал вдалеке голос моего друга Вальдера.

– Джонсон, брат, где ты? Неужели успел позабыть обо мне? Каков проказник!

В тот день я был самым счастливым человеком во Вселенной, не иначе!

13

Вальдер вернулся в сопровождении двух морячков с «Юного голландца».

Меня вытащили из ямы, и мы с Вальдером снова предстали перед пожилым уже человеком, который полюбил ром более всего на свете.

– Я выполнил твои условия. Мы хотим уйти, – сказал голландец.

Вождь не понимал ни слова, но он видел в руках Вальдера амфору и протянул к ней свои старческие ручонки.

Голландец отдал ему сосуд и похлопал меня по плечу – я чуть не свалился, потому что еле стоял на ногах, но мой друг вовремя схватил меня за руку.

– Рад видеть тебя в добром здравии, брат! Как настроение? Вижу, что прекрасное! Сейчас пойдём домой!

Я молчал, потому что ничего сказать не мог.

Вальдер выглядел свежим и сиял от удовольствия – он был без бороды и от него не воняло дерьмом, как от меня.

Негры вскрыли амфору, а вождь понюхал её содержимое и не поморщился.

Затем он показал знак своим храбрым воинам, и те привели маленького пигмея, налили ром в чашку из ореха и влили ему в рот. Малыш не сопротивлялся, но закашлялся, и лицо его скривилось. Конечно, ром был ему в диковинку, и он его не распробовал.

Пигмея посадили напротив вождя. Старчок сидел и смотрел на него, а мы глядели на старика. Видимо, вождь боялся коварного отравления, и его можно понять, полагаю.

А пигмей взял и выжил, и тут же повеселел – он стал о чём-то с выражением рассказывать и жестикулировать, но старик его не слушал.

Он дал попробовать ром одному из своих банту. Чёрное лицо счастливчика было украшено лиловым шрамом, но когда он сделал глоток, то тоже скривился, а потом ещё и чихнул. Вождь не выдержал и выпил сам.

Мы ожидали, что он расслабится, и мы расстанемся добрыми друзьями. Но ром лишь разгневал вождя – он принялся ругаться, махать своими руками и топать своими худыми стариковскими ножками. Мы не понимали, в чём дело.

Нас схватили, а двух морячков, которые пришли с Вальдером, тут же проткнули копьями.

– Что не так? Старый мудень! Что не так? Я же принёс тебе ром! – кричал Вальдер.

Старик не хотел его слушать, да и голландского языка не понимал.

Нас с Вальдером бросили в мою яму.

– Что не так, брат? Что он хочет?

Я пожал плечами, потому что не знал ответа на вопрос своего друга.

Ночью мы лежали в яме с Вальдером, и не знали, что нам делать.

– Старая морда не даст нам уйти! Сука! – сказал Вальдер. – Почему нам не везёт?!

– Что ты ему принёс?

– Ром, конечно. А что ему нужно было принести? Палермского вина?

– Какой ром?

– Само собой – моряцкий. Какой я смог найти на «Юном голландце», тот и принёс, брат.

– Тебя так долго не было. Я думал, что ты сгонял на Горее за губернаторским.

– Ты с ума сошёл! Капитан никогда бы не стал мотаться по заливу впустую. Даже ради тебя, брат. Я долго упрашивал его дать мне людей, чтобы мы разнесли эту негритянскую «малину» и продали всех негров англичанам. Но дядя не пожелал рисковать своими долбаными морячками. Они ему, видите ли, дороги. Оторвал от сердца лишь двоих.

Африканский старичок, дикарь, а почувствовал-таки разницу между моряцким ромом и губернаторским. Как это можно объяснить?

– А где Чудила? Сбежал?

– Нет, что ты. Безухий негр оказался вернее, чем я думал. Верный негр – самый дорогой негр, брат. Чудила был со мной до последнего.

– До последнего чего?

– До последнего негритянского вздоха. Белая обезьяна прикончила бедного Чудилу по пути сюда – откусила ему руки и ноги. Мне даже жаль его. Кстати, похоже на то, что белая обезьяна не охотится на белых людей, а питается только неграми. Видимо, негры вкуснее, как ни странно.

– Что мы будем делать?

– Бежать, конечно. Иначе эта сморщенная задница прикончит нас. Завтра осмотримся и придумаем план.

– Хорошо.

– А знаешь, я и вправду хотел оставить тебя тогда в охотничьей яме.

Я посмотрел Вальдеру в глаза, а он лишь улыбнулся.

– Да, брат. Не удивляйся, а лучше спроси почему.

– Почему?

– Я знаю, что ты встречался со Скайлер.

Мне было нечего сказать своему доброму другу.

– Если нам удастся выбраться отсюда, я, пожалуй, вызову тебя на дуэль. Ты славный малый, но мне обидно, брат.

– Откуда ты узнал?

– Служанка Скайлер рассказала моим негритянкам, а те нашептали мне.

Вот так раскрываются страшные тайны. Языки у людей длинные, и, зачастую, их необдуманное использование приводит к дурным последствиям, скажу я вам.

Если бы голландец вызвал меня на дуэль, он убил бы Сэндлера, как пить выдать.

Возможно, он вернулся за мной для того, чтобы потом рассчитаться. А может, и нет. Я не знаю этого наверняка, да и не узнаю, пожалуй, уже никогда.

Наступило завтра, но плана побега мы придумать не успели.

Нас вытащили из ямы и повели за деревню. Там была выкопана ещё одна яма, а в ней лежала огромная змея, и это был питон.

Вероятно, банту держали питонов, чтобы питаться их яйцами, как другие народности держат кур. А может, и нет.

Мне связали руки, но Вальдеру вязать руки не стали – применили грубую негритянскую силу и раздели донага, а потом столкнули в яму к питону.

– Джонсон, что они творят? Грязные негры! Вытащи меня, брат!

Я тоже начал кричать и рваться к яме, но у меня были связаны руки и двое негров меня держали. Вождь смотрел на нас с радостью, и даже улыбался своей беззубой, но зловещей улыбкой.

Змея, видно, была голодной – она подползла к Вальдеру и приняла его в свои смертельные объятия. Вальдер задыхался, но я не мог ему помочь. Крик голландца ослабел, а потом и вовсе перешел в хрип.

Вальдер посмотрел мне в глаза, и у меня навернулись слёзы – я был в отчаянии от своего бессилия.

– Белая обезьяна не охотится на белых…, – прохрипел мой друг.

Последнее слово я не расслышал, но это было слово «людей» – я уверен.

Вальдер не улыбался, а потерял своё сознание. Питон отпустил хватку и начал заглатывать голландца – сначала в пасти чудовища исчезла его голова, потом плечи, а потом я отвернулся.

Но вождь сам подскочил ко мне и повернул мою голову, чтобы я продолжил наслаждаться его чудесным представлением. Тогда я закрыл свои глаза, но они сами открылись – наверное, это Сэндлер их открыл.

Через полчаса ноги Вальдера исчезли в пасти, а змея стала толстой и неповоротливой.

Воистину, бывает, ты ешь питона, а бывает, питон ест тебя – таков закон, скажу я вам.

Банту улюлюкали и танцевали. Появился разрисованный всеми цветами шаман и начал выстукивать чёткий ритм в свой чудесный бубен.

Думаю, развлечения у людей одни и те же – что у европейцев, что у африканцев, что у папуасов где-нибудь в Океании – они тоже не прочь кого-нибудь умертвить для своего сиюминутного удовольствия.

Так я потерял друга, и это тяготит меня до сих пор.

Я вспоминаю Вальдера и чувствую, что виноват перед ним – я не смог спасти его в тот день. Он был хорошим другом, хоть и собирался убить меня на дуэли.

Вождь что-то мне сказал, но я не понял его, да и не слушал, пожалуй.

Мне развязали руки и спихнули в яму.

Я тут же уснул, потому что тяжёлые переживания меня утомили, как вы, наверное, понимаете.

Когда я проснулся и вспомнил о вчерашнем ужасе, меня стошнило. Нужно было бежать – медлить было нельзя, иначе мерзкий старикашка скормил бы меня питону, как Вальдера.

Весь день я пытался выдумать план своего побега от банту, а вечером меня, наконец, осенило.

Деревья стояли не далеко от моей «тюрьмы», и я начал искать в стенках ямы их корни. Я рыл землю руками – пытался нащупать спасительные корешки. И что вы думаете? Я нашёл сначала один, потом ещё один, и ещё.

Была тёмная ночь и светил лишь полумесяц. Я воспользовался корнями как ступенями, огляделся, и с осторожностью выбрался наружу.

Вокруг не было ни души, но вдали горел костёр и пара африканцев сидели рядом с ним.

Тихими шагами я выбрался из деревни и скрылся в лесу.

Я опасался, что утром, когда банту заметят моё исчезновение из ямы, они пустятся в погоню, поэтому не мешкал и припустил, как антилопа.

Бежать по джунглям ночью – удовольствие не для слабонервных, но мне нужно было спасаться, поэтому я старался не думать об опасностях, которые подстерегают меня. А они подстерегали на каждом шагу, как вы, наверное, догадываетесь.

Направление я выбрал примерное – опирался на интуицию, которая если когда и подводила меня, то я этого не помнил.

Всю ночь я бежал или шёл быстрыми шагами, но силы оставляли меня, и когда рассвело, я прилёг в зарослях, и даже не заметил как уснул.

Меня разбудили голоса. Это были голоса моих преследователей – банту. Хоть они и казались мне все одноликими, но одно лицо я всё же запомнил. Это самое чёрное лицо с лиловым шрамом, в сопровождении других чёрных лиц, неслось по лесу со скоростью, которой может позавидовать любой белый спортсмен.

На бегу негры переговаривались короткими фразами, но я не понимал их. Вероятно, они крыли меня своим негритянским чёрным матом и собирались выпустить мне кишки, когда настигнут мою белую задницу.

Я подумал, что не ошибся в направлении своего побега, раз мои преследователи побежали туда же. А до побережья было рукой подать – всего три дня пути.

Меня негры не заметили, и когда шум и голоса стихли, я выдохнул и успокоился.

Я решил подождать, пока они вернутся, чтобы продолжить идти навстречу свободе и «Юному голландцу».

Я рассчитывал, что капитан не решится уйти на Горее без Вальдера и дождётся-таки меня.

Мне не пришлось томиться – через час банту бежали в обратном направлении, причём возвращались они с такой же космической скоростью, но уже без слов. Это меня удивило.

Когда они, наконец, скрылись, я встал и побрёл дальше.

К вечеру я устал и сел у дерева перекусить – нашёл какой-то рыжий плод и захотел его употребить, потому что нуждался в силах и воде. Правда, я не ел этих плодов до тех пор, но видел, что их ели добрые африканцы.

Я жевал сочный, но безвкусный фрукт, когда кусты передо мной зашевелились.

Я, конечно, насторожился и приготовился было бежать.

Из-за веток показались большой красный глаз и белая морда. Это была она – та самая белая обезьяна. Гроза чёрных аборигенов сидела напротив меня и смотрела мне в глаза.

Судя по всему, она была размером с взрослого человека, или даже превосходила его – скорее всего, это была горилла.

Я не знал, что мне делать. Бежать я не решился, но и засиживаться, как вы понимаете, тоже не хотелось. Африканский плод тут же застрял в моём горле.

Какое-то время мы смотрели друг на друга, но обезьяна не нападала, а я нервничал.

А потом «белый дух» чем-то в меня швырнул. Я не успел увернуться, и тот предмет оказался у меня на коленях – это была негритянская ступня.

Я понял, почему банту убежали в деревню – они встретились с белой обезьяной, а одного из них она оставила себе на память о встрече. Полагаю, обезьяна поделилась со мной своей добычей.

Вот такая бывает солидарность белых обезьян и белых людей. Интересно, а симпатизируют ли чёрные обезьяны чёрным людям?

Я боялся выбросить подарок, но и съедать его тоже не торопился. Обезьяна, по-видимому, ждала, что я буду рвать ступню зубами и с жадностью глотать негритянское мясо и глодать негритянские кости.

Пришлось сделать вид, что я откусил часть ступни, прожевал её и проглотил. Потом я кивнул обезьяне и жестом показал ей свою благодарность.

Обезьяна издала звук, который напоминал полоскание больного горла, ударила себя кулаком в белую грудь и исчезла в густом кустарнике.

Я убедился, что «белый дух» более не смотрит на меня, и закопал-таки ту подарочную ступню, потому что выбросить её побоялся – не хотел обижать нового друга.

Затем я набрал съедобных плодов и двинулся к побережью.

Я был доволен собой и радовался тому, что подружился с кровожадным зверем, который на поверку оказался милым другом. Всё в мире имеет неоднозначность и неоднородность, скажу я вам.

Два-три дня мучительного похода по африканскому лесу и фруктовый понос я перенёс с завидной стойкостью.

А потом я стоял на побережье и махал руками «Юному голландцу».

Глазастые голландские морячки меня заметили, и через неделю-другую я прибыл на Горее.

14

Я, наконец, отмылся, побрился и переоделся, и было мне счастье.

Потом был праздничный обед у губернатора в честь моего возвращения. За свежим оболтусом я рассказал о гибели Вальдера в пасти питона и своём побеге от банту.

Съедение Вальдера питоном расстроила старика ван Гульда, но обрадовала его дочку, хоть она и не показывала вида.

Губернатор же потерял не только свои деньги, которые вложил в нашу экспедицию за матимба, но вместе с ними он потерял и надежду на скорое обогащение.

Я попытался подсластить горькую стариковскую пилюлю и рассказал ван Гульду о вожде, который распробовал губернаторский ром и отказывался пить после него моряцкий, и, в некоторой степени, старика это утешило.

– Что ж, если матимба оказались непригодными для продажи, будем поставлять добрый ром, раз его полюбили даже дикари.

Мы выпили.

– А всё-таки жаль Вальдера. Славный был человек!

Я согласился с губернатором.

– Живите в его доме, Джонсон. Уверен, Вы сможете заменить Вальдера в делах Компании. Скайлер, а твоё замужество опять откладывается.

– Я не против, папа.

Скайлер подмигнула мне, а я понял её намёк.

Вечером мы снова были вместе, и та ночь была, пожалуй, самой чувственной в моей жизни – надо признаться, я тогда расчувствовался до самых слёз. Да и Скайлер была отличной любовницей, знаете ли.

Потом мы сидели на камнях, курили трубку и пили вино.

– Ты женишься на мне?

Этот вопрос поставил меня в тупик.

– Если твой отец не будет против, – сказал я и затянулся. – А Вальдер знал, что мы с тобой встречались.

Скайлер посмотрела на меня.

– Твоя чёрная служанка рассказала его негритоскам, а они сдали нас Вальдеру.

– Она пожалеет о том, что не научилась держать язык за своими кривыми зубами. Давай откроем ещё бутылочку! – сказала девушка и поцеловала меня.

А утром я проходил мимо губернаторского дома и услышал крики.

Я зашёл за дворец и увидел неожиданную картину: голая служанка Скайлер была подвешена за руки к ветке дерева, а молодая хозяйка стегала её кнутом. Незатейливый узор из красных полос украшал чёрную спину и ноги, а красная кровь, которая каплями стекала по ногам, пачкала белый песок.

Скайлер была одета в простое платье и походила на обыкновенную голландскую крестьянку.

– Сучка неблагодарная! Уж не я ли была добра к тебе? Разве ты не получала оболтусов с нашего стола? Разве я не позволяла тебе отдаваться твоим любимым неграм и мыться каждый день? – говорила Скайлер.

Служанка плакала и кричала, что она больше не будет – как правило, так говорят все, кого подвергают экзекуции.

– Я не сомневаюсь, чёрная мразь!

Скайлер подозвала негра, который перекапывал губернаторские грядки, и дала ему нож.

– Отрежь ей язык!

Негр колебался, и его нерешительность вывела Скайлер из себя.

– Дай сюда!

Она забрала нож у слуги и со всего размаха двинула ему в лицо.

– Открой рот, шлюха!

Негритянка помотала головой и рта не открыла.

– Или ты откроешь рот, или я отрежу тебе грудь! – сказала Скайлер и надрезала служанке сосок.

Надо признаться, я уже не первый день находился в этом чудесном туре, но человеческие нравы всё ещё ужасали меня. Полагаю, животные привычки людей никуда не исчезают – они могут лишь подтапливаться свежими культурными веяниями, но они всегда готовы к всплытию на поверхность.

Я решил не раскрывать своего присутствия, чтобы не смущать Скайлер, и отправился по своим делам.

Иначе я тогда поступить не мог. Или-таки мог?

Когда я уходил, я услышал крик той подвешенной служанки милой Скайлер, и мне было жаль её.

Я подумал, что она предпочла лишиться языка, нежели потерять грудь – вероятно, она приняла верное решение. Всё же грудь для женщины имеет важнейшее значение, а без языка можно и обойтись. Тем более, что женский язык обладает коварным и ядовитым свойством.

Вечером мы, как всегда, встретились со Скайлер, но она ни словом не обмолвилась о своих утренних занятиях со слугами. Скорее всего, она стеснялась, но её выдержке можно и позавидовать, скажу я вам.

Я постарался забыть про тот случай с подвешенной негритянкой, но раз я пишу про него, сделать этого у меня не получилось.

На наших со Скайлер отношениях он не отразился, правда, теперь она стала напоминать мне о женитьбе каждый день. Есть ли какая-нибудь связь между экзекуциями и женитьбой? Я не знаю.

Прошло некоторое время.

Я заменил Вальдера и продавал невольников англичанам, французам, португальцам, и всем желающим, кто готов был заплатить за чёрное дерево хорошую цену.

Негров поставляли мне другие негры, с которыми я заключал устные договоры.

Я расплачивался со своими поставщиками блестящими безделушками, ножами, зеркалами и предметами нехитрого быта – выгодный обмен, скажу я вам.

Дела шли в гору, и я был отмечен руководством Голландской Вест-Индской Компании – получил грамоту, а ван Гульд – денежную премию.

По этому поводу губернатор даже дал обед. Он пригласил двух представителей Компании, которые прибыли на остров, и меня.

– Господа, я хочу выпить за виновника нашего праздника. Геер Джонсон хоть и наполовину голландец, но работает получше многих цельных!

Мы выпили, а гости оценили губернаторский ром и свежего оболтуса.

– Геер ван Гульд, ваш ром великолепен!

– Геер Рютте, я польщён! Могу поставлять мой «Африканский Гульден» в любых количествах. Я получаю лучшую патоку из Вест-Индии, и мои негры отлично работают, чего греха таить.

– Что Вы говорите! У меня в Голландии как раз есть несколько трактиров. Уверен, Ваш ром станет бестселлером! Буду благодарен за сотню ящиков ежемесячно.

– Полагаю, о размерах Вашей благодарности мы поговорим позже, геер Рютте.

Надо сказать, этот самый Рютте положил свой глаз на мою Скайлер. Ему было не менее пятидесяти, он смотрел на неё и улыбался.

Скайлер молчала и не поднимала своих милых глаз.

– Детка, а что ты молчишь сегодня? Уж не заболела ли? – спросил заботливый отец.

– Геер Джонсон сделал мне предложение, папа.

Я, как вы понимаете, не делал ей предложения, так как не хотел обременяться, и всё же ещё надеялся вернуться к Патриции и фазанам. Меня устраивали наши отношения со Скайлер, но мефрау пошла-таки ва-банк.

Я не ожидал такого поворота и промолчал.

– Вот как? Геер Джонсон не говорил мне о своих планах жениться, – сказал губернатор.

– Извините, геер ван Гульд, я....

– Детка, но мистер Джонсон, при всём уважении к нему, не голландец, и не знатного происхождения, к тому же. Ты же прекрасно знаешь, что я обещал твоей матери отдать тебя за благородного человека.

– Знаю, но…

– Никаких «но» быть не может, Скайлер. Геер Джонсон – достойный человек, но не знатный. Я прошу прощения, господа, но иногда семейные дела приходится решать за столом в присутствии гостей.

Скайлер по-женски расстроилась и удалилась от нас со слезами. А всё-таки удивительное создание – человек, что ни говорите, – беспощадность и жестокость с лёгкостью уживаются в нём с наивной ранимостью.

– Давайте выпьем за мистера Джонсона – ведь именно он вывел Горее на первое место по продажам чёрного дерева!

Выпили за меня, а потом ещё раз. А потом за чёрное дерево.

Гости захмелели, мы с губернатором тоже, и разговор вышел за рамки официальной болтовни. Язык у всех заплетался и, порой, нить беседы ускользала от нашего внимания.

– Геер ван Гульд, а вы знаете, что я очень знатный геер?

– Это видно по Вашим манерам, дорогой Рютте.

– Мой род несколько столетий состоял при дворе. Покуда двор… имел место быть.

– Это похвально. Но к чему Вы это говорите, любезный Рютте?

– Мне нравится Ваша дочь.

– Скажу Вам по секрету, она нравится всем.

– Но не все, возможно, хотят на ней жениться? – сказал Рютте и посмотрел на меня.

– Что я слышу, милый Рютте? Уж не предлагаете ли Вы руку и сердце моей детке?

– Именно это я и делаю.

– Тогда нам стоит пересмотреть условия нашего сотрудничества. Всё-таки мой «Африканский Гульден» – лучший ром на всей земле! Я утру сопливые рыла этим самонадеянным англичашкам! Простите, Джонсон.

В тот вечер губернатор сторговался с Рютте и выдал дочь замуж. Не получилось с матимба – получилось с ромом.

Скайлер обиделась на меня за то, что я не настаивал на нашем браке, и с нарочитой покорностью вышла замуж за геера Рютте.

Через неделю муж увёз Скайлер в Новый Амстердам, куда направлялся служить, и мы даже не попрощались с ней – об этом я, пожалуй, сожалел.

Через пару-тройку месяцев на Горее узнали, что Скайлер с мужем не добрались до Нового Света – их корабль затонул у берегов Америки. Похоже, боги не одобрили-таки этот чудесный союз.

15

Прошла пара-тройка лет.

Я заработал в Компании кое-какие деньги и уже собирался возвращаться в Англию. Я надеялся, что про меня там уже забыли, да и время поджимало.

Путь предстоял не близкий, а приключения на мою туристическую задницу всё время находились сами, – так что выдвигаться мне следовало загодя. Так я думал тогда.

Но мои планы скорректировал английский Королевский флот.

Одним ранним утром я проснулся от пушечного залпа. Ядро со свистом пронеслось над моей головой, пробило стену соседнего дома и уткнулось во что-то мягкое. Я накинул на себя одежду и полетел к губернатору.

После известия о гибели дочери, Ван Гульд пил свой ром как сапожник, и тем самым довёл-таки себя до свинского состояния. Я пытался с ним поддерживать добрые отношения, но старик стал злобным, раздражительным и нетерпимым.

Вся его любезность осталась в прошлом, и наше с ним общение свелось к тихому недовольству друг другом. Возможно, он считал меня виновным в его семейной драме, но ни разу не сказал мне об этом.

Я влетел во дворец – ван Гульд в одежде спал крепким губернаторским сном в атриуме. Слуги-негры метались по дворцу, но хозяина, по какой-то причине, не будили. Вероятно, потому, что боялись его более, чем пушечных ядер.

Пальнули ещё раз, а ван Гульд не повёл и бровью.

Я принялся тормошить растёкшееся по дивану губернаторское тело.

– Геер ван Гульд, нас обстреляли! Проснитесь!

Губернатор продрал-таки свои глаза, потянулся и зевнул – повеяло удушливым перегаром, и я прикрыл свой нос.

– Что Вы несёте, Джонсон? Кто нас может обстрелять? Что за долбаная нелепость?

– Какие-то упыри выпускают в нас свои долбаные ядра, геер Гульд!

Послышался ещё один залп. На этот раз ядро попало в губернаторский дом – посыпалась штукатурка и завопили негритянки.

– И правда, стреляют. Но кто посмел?

– По-моему, англичане!

Появился начальник гарнизона – усатый статный голландец с красивой шпагой.

– Геер губернатор, что будем делать? Отвечать? – спросил он.

– Подождём, – сказал решительный геер ван Гульд.

Через минуту нам доложили, что к острову идёт шлюпка.

– Переговоры? Сейчас я им покажу, мерзавцам, что такое голландский губернатор! – сказал ван Гульд и выпил стакан рома.

Начальник стражи последовал его примеру, а я воздержался.

Мы втроём вышли на берег, чтобы встретить парламентёров.

Лодка причалила, и из неё выгрузился не кто иной, как виконт Уизли.

– Мистер ван Гульд! Малыш Сэндлер! Какая удача! Я думал, тебя давно повесили! Или съели дикари!

– Вы с ума сошли! Какого чёрта вы нас обстреляли? – спросил губернатор. – Это же война!

– Не драматизируйте! Сэр Холмс приглашает Вас на корабль, господин губернатор.

– Зачем?

– Ему есть-таки, что Вам сказать.

– Тогда пусть сам и приходит!

– Делай, как тебе говорят, красномордая свинья, или мы разнесём вас в хлопья! У меня нет времени тебя упрашивать!

Губернатор не ожидал внезапного амикошонства со стороны англичанина, но испугался. Надо признать, Уизли в тот день был убедительным.

– Джонсон, прошу Вас сопровождать меня, – сказал губернатор.

– Да, да. Это хорошая идея, – поддержал Уизли, – Нам давно пора поговорить с… Джонсоном.

Я захотел избежать участия в дипломатической миссии, но путной отговорки придумать не получилось. Мне пришлось нацепить долбаную шпагу и согласиться.

Мы сели в лодку и отплыли к сэру Холмсу.

Англичане прибыли на трёх кораблях, и мы пристали к самому большому фрегату.

Холмс даже не вышел к нам навстречу – нас проводили в его каюту. Англичанин сидел за столом, изучал карту и курил красную трубку. Он даже не поднял своих адмиральских глаз, когда мы вошли.

Уизли зашёл следом и встал у меня за спиной. На всякий случай, я положил руку на рукоять своей шпаги – от этого милорда всего можно было ожидать, знаете ли.

Губернатор прокашлялся, чтобы привлечь внимание английского сэра.

– Проходите, не стесняйтесь, – сказал Холмс, но сесть не предложил.

– Зачем Вы пригласили нас, сэр Холмс? – спросил губернатор.

Англичанин, наконец, посмотрел на него и затянулся едким дымом.

– Я пригласил Вас, чтобы попросить убраться с Горее. Убраться с Горее, да поскорее. Как Вам?

– Всего навсего? Из-за такого пустяка вы разбудили меня в такую рань?

– Я не шучу, мистер ван Гульд. Мне нравится Горее. Здесь приятный климат и прекрасные оболтусы. Но ещё больше он нравится Британской короне. Скажу Вам по секрету, намечается небольшая война. В знак моего расположения к Вам и вашей семье, я предупреждаю, что если голландские подданные не покинут остров, все выжившие будут развешаны на деревьях и смогут вдоволь насладиться африканским солнцем. У Вас не хватит сил противостоять мне. Давайте обойдёмся без орошения чудесного острова голландской кровью. Даю Вам времени до утра!

– Дайте лучше выпить, – сказал губернатор.

Сэр Холмс кивнул Уизли, и тот наполнил стакан коньяком.

Ван Гульд выпил коньяк двумя глотками и поморщился.

– Что за дерьмо?

– Я понимаю, что после Вашего рома добрый коньяк кажется Вам «дерьмом», но ром у нас пьют лишь морячки.

Старик обиделся.

– Я Вас понял, сэр Холмс, – сказал он.

– Тогда не смею задерживать, господа. Утром жду Вас здесь, геер ван Гульд. Если Вы не явитесь, я буду вынужден примирить Вас с Британской короной в принудительном порядке.

Мы с губернатором вышли из каюты и направились к шлюпке, а Уизли сопровождал нас.

– Эй, Сэндлер! Мне кажется, ты не прочь задержаться, – сказал Уизли мне вслед.

Я не обернулся.

– Нет, Уизли. У меня дела.

– Всё же, я настаиваю, – сказал англичанин, схватил меня за плечо и развернул.

– Что Вы себе позволяете? – спросил губернатор. – У нас есть сутки.

– У Вас есть, у него – нет! Вас я не держу. Убирайтесь!

Ван Гульд подчинился, а мне тоже пришлось уступить настойчивости Уизли.

Виконт привёл меня в каюту и предложил сесть в кресло. Сам он сел напротив, налил нам джина и закурил красную трубку.

– Ты, неверное, удивился, когда увидел меня? – спросил он.

– Отчего же?

– Но я удивился, что ты ещё жив. Мелкий лондонский ростовщик стал крупным дельцом. А я обещал, что доберусь до тебя.

Я выпил джина и ждал развязки.

– Чего ты хочешь? – спросил я.

– А знаешь, Сэндлер, я не хочу убивать тебя. Ты, наверное, ждёшь, что я скормлю тебя оболтусам, или засуну шпагу в твой еврейский зад, или вызову на дуэль. Нет, Сэндлер. Я передумал. Я приготовил для тебя кое-что другое. Ты будешь доволен.

– Я рад.

Уизли усмехнулся, достал ещё одну трубку, но жёлтого цвета, и протянул её мне.

– Кури! Ты ведь любишь покурить.

– С чего ты взял? Я не курю.

– Не куришь с мужчинами, хочешь сказать? А с какой-нибудь долбаной мефрау при луне?

Я удивился такой осведомлённости старого знакомца о моей личной жизни, но промолчал.

– Ты даже не спросишь, откуда я это знаю? Ну, Сэндлер. Неужели тебе не интересно?

Конечно, мне было интересно, но я хотел поскорее закончить неприятный разговор и вернуться на Горее.

– Нет, Уизли.

– А где же твой долбаный приятель? Его, кажется, звали Вальдером, – виконт Уизли решил задеть меня печальными воспоминаниями о моём добром друге.

– Не твоё дело!

– Его скормили полосатому змею, кажется. На твоих глазах. А ты его не спас. Отвратительная история! Выпей, Сэндлер!

Уизли наполнил мой стакан.

Проснулся мой Kewpie и задёргал ногой. Я нервничал, и внутри меня шла борьба.

Сэндлер хотел двинуть Уизли по черепу и бежать, но я понимал, что если я решусь сейчас на побег, мои шансы на спасение окажутся ничтожными, и решил-таки остаться.

– Не тебе судить! – сказал я и выпил ещё.

– Хорошо, я помогу тебе понять. Знаешь, почему сэр Холмс дал шанс ван Гульду и всем вашим убогим горейцам свалить, а не перевешал всех к чертям собачьим? Это я его попросил.

– Я не верю в твою гуманность.

– Ты правильно делаешь, Сэндлер! Но я пообещал не проливать долбаную голландскую кровь на Горее, и привезти старика, и тебя, в Америку живыми. А я привык выполнять свои обещания, как ты знаешь.

– Обещал?

– Да. Это было её условием.

– Скайлер?

– Догадливый сукин сын!

– Она в Америке?

– Да. И она моя жена. Жаль, что Вальдер не дожил – он бы порадовался за нас. Я же ему обещал, что она будет моей.

– Как ты нашёл её?

– Всё просто, Сэндлер. Приватиры потопили их долбаный корабль недалеко от американского берега. Они выловили Скайлер, а я её выкупил. И теперь она хочет отмщения. Ты обидел её, Сэндлер! Или Джонсон? И я тебе не завидую.

Я и сам себе не завидовал, потому что моё возвращение в Англию, в ресторан к Патриции и фазанам, накрывалось медным тазом.

Я подумал, что пора сменить тему нашей трогательной беседы.

– Надо полагать, миссис Сэндлер обвела тебя вокруг пальцев, раз ты до сих пор путешествуешь?

– Твоя миссис Сэндлер оказалась безумной тварью!

Я ухмыльнулся от удовольствия.

– Кинула-таки?

– Это не твоё дело, Сэндлер! Но клянусь, что выпущу толстухе долбаные кишки при встрече!

Слова Уизли легли бальзамом на моё доброе сердце.

– Подождём утра. А ты отправляйся на своё место!

– И где же моё место?

– В трюме, конечно. Поедешь в Америку с комфортом!

Меня перевели на корабль, который был скромнее флагманского фрегата, и поместили в трюм – он был пустым и вонял дерьмом. Обычно здесь размещали негров или какой-нибудь другой товар.

Я лёг на доски и тут же уснул.

Проснулся я от духоты. Корабль качало, а с палубы были слышны шаги и ругань.

Через какое-то время ко мне спустился виконт Уизли.

– Ну что, Сэндлер? Как тебе на новом месте?

– Уютно. Но темно.

– Ну вот и ладно. А Ван Гульд не опоздал – припёрся, собака, в стельку пьяным.

– Вы пленили его?

– Это было несложно – его пленил старый добрый ром! Хе-хе. Пускай отсыпается. Долбаные голландцы сваливают, так что, Сэндлер, оставим на Горее гарнизон, заполним трюмы, и в путь. Не скучай!

– Дайте воды!

– Получишь вместе со всеми! – сказал Уизли и скрылся наверху.

Я снова остался один и целый день отгонял мрачные мысли, которые то и дело у меня появлялись. Слова Уизли «получишь вместе со всеми» не прибавляли мне долбаного оптимизма.

Я не ошибся в своих ожиданиях – вечером мне подселили соседей.

– Сэндлер, принимай пополнение! – крикнул мне Уизли с палубы.

В трюм спустили больше двух сотен потных и грязных разновозрастных негров, а я запаниковал.

– Уизли, брось! Подними меня наверх! Я могу пожить в гальюне! Не оставляй меня здесь! – кричал я.

– Не оставлять, говоришь? А не ты ли оставил меня без гроша, да ещё с этой паскудиной – твоей толстожопой жёнушкой? Я не прощаю подлости, Сэндлер! Это только долбаные цветочки, поверь!

– Я дам тебе денег и порежу на куски толстозадую суку! Только подними меня наверх! Я не хочу с долбаными неграми!

– Сиди смирно, Сэндлер! Будешь вести себя тихо – тогда подумаю.

Это было ударом в междуножие, не иначе.

Долбаный Уизли оказался ещё большей скотиной, чем я предполагал, и следующие пару-тройку недель я проклинал его, Каннингема, и свои мелкие страстишки.

Так я покинул гостеприимную Африку. Корабль взял курс на Америку, и надежда вернуться в ресторан таяла с каждым днём.

16

«В тесноте – да не в обиде» – это не про наш случай, пожалуй. Теснота в трюме была такой, что сидеть приходилось вплотную к потным и грязным негритянским телам. Да и моё тело, полагаю, находилось не в лучшем состоянии, и источало не менее удушливую вонь. Но я её не слышал, потому что негритянские запахи сводили меня с ума.

Я успел занять место в углу – это добавило мне комфорта, но лежать не получалось.

Наверное, мне повезло, что невольники не знали, кто я такой – вероятно, иначе меня бы убили. А может, и нет.

Негры мало разговаривали между собой – поначалу они недоумевали, почему белый человек сидит вместе с ними в трюме, а не в красивой кают-компании, – это читалось в удивлённых взглядах, которые они то и дело кидали в мою сторону.

Они были запуганы до смерти белыми людьми, поэтому относились ко мне с некоторым почтением.

В трюмной темноте я различал лишь силуэты, а лица, тем более чёрные, сливались в одно. Зато я видел множество белых глаз.

Яркий свечной свет слепил меня, когда открывался люк и нам бросали еду или опускали амфоры с водой.

Воды давали в малом количестве – пить хотелось всё время и за неё приходилось бороться – когда открывали люк, я вскакивал и с криком прорывался к нему, распихивал негров и бил их без пощады своими руками и ногами.

Мне было всё равно кого и куда я бью – я должен был пить, чтобы выжить, как вы, наверное понимаете. Надо сказать, мне повезло, что я был в лучшей физической форме, чем остальные, поэтому пил всегда.

Со временем негры сами расступались и пропускали меня, потому что не хотели лишний раз получать по морде.

У люка, вместе со мной, собирались самые крепкие африканцы. Они тоже не гнушались бить своих соплеменников – вероятно, потому что тоже хотели выжить.

Я узнал одного из них – при свете свечи я разглядел знакомое лицо с лиловым шрамом – это был тот самый негр, что гонялся за мной по лесу.

Он узнал меня и, видимо, испытывал чувство вины передо мной, потому что опускал глаза всякий раз, когда я пинками отталкивал его от люка. Наверное, он думал, что я буду мстить, и прикончу его здесь, но мне было не до него, знаете ли.

Потом вместо воды стали давать ром, причём самый дешёвый – моряцкий. А так как еды давали ещё меньше, чем питья, то я пил ром – меня тошнило, но я всё равно пил ром, чтобы не пить мочу, а многие африканцы пили мочу.

Нужду приходилось справлять на том же месте, на котором сидели. Это самая скверная штука, которая может случится с человеком, скажу я вам. Потому что теснота – теснотой, но дерьмо всегда остаётся дерьмом.

Поначалу я старался раскидать своё и чужое дерьмо подальше, а потом плюнул, потому что негры пользовались темнотой и норовили вернуть мне всё дерьмо обратно, да ещё со своим в придачу.

Смрад от пота и нечистот удушал, но деваться было некуда.

Это непростые воспоминания, и пожалуй, самые тяжёлые для меня.

Бывало, невольники ссорились из-за воды или еды, или докучали мне своим стоном, поносом или другой неприятностью. Это меня раздражало и, в некоторой степени, обижало.

Тогда я находил в себе силы добраться до обидчика и пустить ему красную кровь. В общем, через пару-тройку недель я заставил негров уважать себя и бояться пуще прежнего. Пожалуй, потому, что тогда я был сильнее их.

Ко мне даже стали обращаться за помощью в улаживании негритянских конфликтов. Я не понимал, что они мне говорили, но кивал, а потом бил одного из спорщиков по морде, и спор тут же разрешался. Это всех устраивало, скажу я вам.

Я потерял счёт времени, лицо моё осунулось и заросло бородой, тело Сэндлера покрылось язвами, и выпал один зуб. А может, два – я не помню.

Я стал видеть галлюцинации – я видел то Патрицию, которая сидела рядом и была негритянкой, то мать, то мерзкого отчима, и даже Элвиса Пресли с полковником Сандерсом я тоже видел. Последний, вероятно, явился из-за мучительного голода, который не давал мне покоя. Со всеми ними я вдоволь пообщался.

Надо сказать, что эти галлюцинации скрашивали моё одиночество в те нелёгкие дни.

А потом негры начали помирать один за другим. Их можно понять – невыносимые условия нашего трюмного быта могли свести в могилу кого угодно – это дело времени. Сэндлер, конечно, тоже предпочёл бы умереть, но я держался. И я не сошёл с ума, как ни странно.

Расплодились мухи – целый день приходилось отмахиваться от надоедливых тварей, но силы убывали, и я их экономил – позволял насекомым посидеть на мне подольше.

Мёртвые тела разлагались с невероятной скоростью – раз в день их забирали наверх и выбрасывали в океан. Уизли был недоволен трюмным мором, и почему-то считал виновным в смертности негров меня.

– Сэндлер, почему долбаные негры мрут? Сегодня уже двое улетели за борт! – кричал мне Уизли. – Это мои долбаные деньги летят за долбаный борт, Сэндлер!

Надо сказать, длительное общение с морячками обогатило словарный запас виконта, и теперь всё вокруг английского аристократа было «долбаным».

Я прервал очередную беседу с полковником о фазаньих грудках, потому что претензия виконта возмутила меня своей нелепостью.

– Накорми их! И смой с них дерьмо! – ответил я.

Уизли такой ответ разозлил.

– А я всё ждал, когда ты выведешь меня из себя. Сегодня у тебя получилось, долбаный неудачник! Пожалуй, я смою сначала твоё дерьмо, чтобы ты не сдох раньше времени!

Меня вытащили на палубу. Дул слабый ветер – корабль шёл на небольшой скорости. Солнце ослепило меня и я пустил скупую слезу – то ли от счастья, то ли от яркого света.

Вокруг меня собралась команда во главе с виконтом.

– Ну что, парни, протащим голландского ублюдка? – спросил он.

Команда загудела в одобрении, а Уизли обратился к двум офицерам, которые стояли на мостике.

– Делайте ставки, господа! Ставлю два долбаных фунта, что он не скопытится!

– Он слаб, Уизли! Посмотри на него! Он еле стоит на ногах! – сказал капитан.

– Сэр, он не сдохнет! Моя ставка вырастает до трёх фунтов!

Виконт повернулся ко мне.

– Попробуй только откинуть свои долбаные копыта!

Я не знал о чём они говорят, но подозревал, что меня ждёт что-то необычное, но и малоприятное.

– Хорошо, виконт. Ставлю пять фунтов, что он не выживет! – сказал капитан.

Второй офицер тоже поставил пятёрку против меня. Уизли потёр свои ладони.

– Начнём! Парни, вяжите! Сегодня всех угощаю долбаным ромом!

Морячки обрадовались и выразили виконту своё почтение.

Похоже, Уизли чувствовал, что моё желание жить сильнее всех обстоятельств, и я буду цепляться за жизнь руками, ногами и даже ушами, если потребуется.

– Ну, Сэндлер, если сегодня выживешь – заберу из трюма и дам джина! Сойдёшь на берег долбаным белым человеком!

– Было бы неплохо, – сказал я.

Я понадеялся на то, что виконт сдержит слово – возвращаться в трюмный ад не хотелось до мучительных колик.

Меня обвязали длинной верёвкой, которую сначала пустили под килем корабля.

Уизли посмотрел на капитана, офицер махнул рукой и меня подняли на рею.

– Не дрейфь, Сэндлер! Долбаное днище почти чистое! – сказал Уизли.

Я не понял про какое днище говорил аристократ, но напрягся в ожидании неприятностей.

Потом меня опустили на верёвке в океан и потащили под водой к другому борту.

Полагаю, килевание – это не только морская забава, но и серьёзное испытание для тела вкупе с духом.

Сначала я начал захлёбываться, и хотя я успел заглотнуть воздуха, но страх и паника делали-таки своё дело. Kewpie задёргался в жалких попытках освободиться, но узлы были крепкими, и Сэндлер смирился со своей участью.

У меня была цель, а у Сэндлера её не было. В трудные минуты я вспоминал о ресторане и фазанах, и боролся, а Сэндлер лишь паниковал и смирялся без всякой меры.

А я не унывал. У меня был не самый большой выбор: либо оказать любезность капитану с его помощником и скончаться под водой, либо сделать приятное виконту и всплыть живым, чтобы он смог продолжить издеваться над нами с Сэндлером. Ни того, ни другого я, конечно, не желал, но всё же решил не сдаваться.

В какой-то момент я почувствовал резкую боль – как будто моё тело резали ножами. Я не сообразил откуда под водой ножи, но боль была невыносимой, скажу я вам.

Я даже закричал, но тут же пожалел об этом – воздух вышел из меня пузырями и дышать стало нечем. В эту секунду я понял, что пришёл конец – мне оставалось уповать на милость богов. И боги не оставили меня – я потерял сознание, но сохранил долбаную жизнь!

Я очнулся от боли и прохлады. Смеркалось, и между парусов уже показались звёзды. Корабль покачивался на волнах, а корабельные доски поскрипывали в такт качке.

– Эй, Виттерс, он оклемался! – крикнул кто-то. – Гони мои пять пенсов!

– Вот живучий ушлёпок! Зови виконта!

Я попытался пошевелиться, но не смог – боль усиливалась при каждом моём движении.

Пришёл Уизли и склонился надо мной.

– Ну, Сэндлер, я в тебе не ошибся. Долбаный молодец! Если сможешь ходить, что-нибудь ещё придумаем! А если даже не сможешь – всё равно придумаем!

– Сука, – простонал я и плюнул в аристократу в морду.

Виконту это не понравилось и он замахнулся, чтобы раскроить мне лицо, но вспомнил, что на него смотрят морячки, и тут же передумал бить. Полагаю, избиение беспомощного тела считалось неприличным для представителя высшего общества.

– Я запомню, Сэндлер. Слава Господу, память у меня хорошая. Если бы не мои обещания – болтаться бы тебе на долбаной рее.

Мне нравились в Уизли его обязательность, верность данному слову, и способность раздавать обещания направо и налево. При всех явных недостатках виконта, мудозвоном он не был.

Остаток пути я провёл не с неграми в трюме, а в небольшой каюте вместе с больными морячками – морские волки страдали лихорадкой, некоторые не брезговали и цингой, но алкоголиками, по-моему, были все.

Дешёвый моряцкий ром лился рекой и заменял людям воду. Надо отдать им должное – в сложных и неблагоприятных обстоятельствах они с достоинством несли службу и исполняли свои обязанности с относительной безупречностью.

Так что через какое-то время мы добрались-таки до Америки.

17

Наше судно прибыло в какой-то английский порт – я не помню как он назывался. Городок был небольшим, но уютным.

Я уже кое-как мог передвигаться без чьей-либо помощи, и надежда на возвращение снова овладела мной.

Кроме того, меня одели в чистую одежду, и я снова почувствовал себя человеком.

– Шевелись, Сэндлер! – сказал Уизли и пнул меня ногой.

Я кое-как спустился с корабля на землю.

В порту, под палящим летним солнцем, одетые в лохмотья негры разгружали и загружали корабли, а вокруг бродили подвыпившие морячки и голодные собаки.

Уизли позвал двоих негров, и те донесли меня на руках до его дома.

Дом стоял особняком на холме и был богатым – по всей видимости, делам виконта можно было позавидовать.

Нас встретила Скайлер – она была в дорогом и модном белом платье с кружевами, а волосы её были уложены в добром пуританском стиле. А ещё дочь бывшего губернатора прибавила в весе – полагаю, если бы я не знал, что это Скайлер, то не узнал бы её.

– Дорогая, я выполнил своё обещание. Вот он, скотина Сэндлер! Долбаный мудень! Можешь делать с ним всё, что захочешь, – сказал Уизли.

Скайлер посмотрела мне в глаза, но я не увидел в них ни тени ненависти, ни даже лёгкого озлобления – скорее, взгляд её был печальным.

– Почему он еле стоит на ногах? – спросила Скайлер.

– Познакомился с моллюсками. Эти долбаные твари живого места на нём не оставили. Но где же наш доблестный геер Гульд? Он сегодня тоже еле стоял на ногах – накачался ромом с морячками, а те его взяли и избили! Если бы он не был твоим долбаным родителем, я бы продал его к чертям собачьим! Сейчас к голландцам много вопросов накопилось. Из Лондона пришёл указ, разрешающий захватывать их корабли и бить им морды. Морячки теперь чистят голландские рыла при каждом удобном случае.

– Но я тоже голландка! И на меня здесь косо смотрят! Губернатор говорит всем, что голландцы – свиньи и европейские макаки! Как это мерзко! Голландцы ничем не хуже англичан! А может, даже лучше!

– Ты моя жена, Скайлер! Если кто-нибудь поднимет на тебя руку… Если какая-нибудь долбаная обезьяна позволит себе хоть грубое слово в твой адрес – клянусь, я выпотрошу урода и скормлю его долбаным оболтусам!

– Здесь не водятся оболтусы!

– Зато здесь полно индейцев! И эти долбаные дикари порядком меня достали! Может отдадим Сэндлера краснокожим? Они снимут с него скальп! А может, и всю кожу целиком! Это же замечательная идея, Скайлер! Сэндлер без долбаной кожи – картина маслом!

– Запри его в подвале.

– Что ты задумала?

– Я хочу, чтобы он долго мучился! – сказала Скайлер и с размаху влепила мне пощёчину. – От него воняет! Я придумаю для него что-нибудь особенное!

Удар был такой силы, что у меня потемнело в глазах, и носом пошла красная кровь.

– Дорогая, у тебя было несколько месяцев, чтобы придумывать! Или ты не верила, что я привезу его?

– У меня были другие заботы.

– Ладно. Будь по-твоему! Пускай пока посидит в подвале. Но недолго. От него нужно избавиться!

Негры меня отмыли и отвели в подвал – он был каменным и по этой причине – прохладным. На улице скромное американское солнце жарило колонистов и их чёрных помощников, а я дрожал от холода, знаете ли.

Но мне было всё равно – я не мог стоять, сидеть, лежать – раны были глубокими и не позволяли мне расслабиться.

Ночью ко мне спустилась Скайлер. Она не открыла дверь в мою темницу, потому что ключ Уизли никому не давал – боялся, что я сбегу. Глупец не понимал, что я передвигался с трудом и бегать не мог.

Мы разговаривали со Скайлер через дверь, но она тоже предложила мне побег.

– Нам нужно бежать! – сказала она.

– Куда?

– В Новый Амстердам, конечно! Я всё узнала – это немногим более ста миль на юг!

– Но, Скайлер, я даже сидеть не могу! Лежать не могу без боли! А ты хочешь, чтобы я бегал?!

– Тише! Уизли спит! Я подожду, пока ты встанешь на ноги. Я принесла тебе поесть.

Она передала через окошко в двери кусок хлеба и масло, жареное крылышко фазана и воду.

Я с жадностью набросился на еду.

– Но как ты оказалась с Уизли? – спросил я.

– Уизли выкупил меня у каперов. Они захватили наш корабль – мы даже не успели доплыть до Америки. Мужа убили. Ты не представляешь, через что мне пришлось пройти!

Она заплакала, а я представил, и следующий кусок застрял у меня в горле. Мне было жаль её, скажу я вам.

– Скайлер, мы убежим! Даю тебе слово! Но что будет с твоим отцом?

Девушка вытерла слёзы и посмотрела на меня.

– Папа оскотинился. Я не хочу его видеть!

Да, геер Гульд спился и потерял человеческий облик. Позже Уизли выгнал его, и бывший губернатор острова Горее побирался и жил подаянием, пока его не приютили индейцы. Они сделали из него шута – накачивали дешёвым ромом и возили показывать соседним племенам как настоящего белого человека, который мало чем отличается от свиньи. Это индейцев веселило.

– Я беременна. Но я не хочу этого ребёнка. Я не люблю Уизли. Понимаешь?

– Я вытащу тебя отсюда! Только приноси мне еду.

– Я буду приходить каждую ночь!

Прошло около месяца.

Скайлер всё это время кормила меня фазаньими крыльями, и раны мои зажили. Правда, на теле Сэндлера осталось-таки не менее сотни рубцов, но это пустяки!

Я уже был готовым к побегу, но Уизли снова поломал все мои планы. Всё-таки виконт был редкой скотиной, скажу я вам!

Он спустился ко мне в подвал в сопровождении двух рослых англичан.

– Сэндлер, я думаю, что от тебя должна быть какая-то польза. Снять с тебя долбаную кожу Скайлер не позволяет, но и придумать сама ничего не может. Поэтому я решил сдать тебя в аренду. За тебя заплатили хорошие деньги, Сэндлер! Поработаешь на ферме у одного долбаного джентльмена. Негров он брать не хочет – брезгливый мистер. Говорит, что не потерпит чёрных задниц на своей плантации. Предпочитает брать долбаных белых. Там уже есть дюжина убогих ирландцев, так что скучать не будешь!

Уизли засмеялся, а амбалы его поддержали. Их противные хари с маленькими злобными глазками испугали Kewpie. Да чего греха таить, я тоже почувствовал приближение нового ада для нас с Сэндлером.

– Парни отвезут тебя новому хозяину, Сэндлер, и присмотрят за тобой. Если выживешь, то через год я всё-таки отдам тебя долбаным дикарям и они снимут-таки твою узорчатую кожу.

Меня вывели из дома и усадили в повозку. Огромная собака виконта провожала меня громким лаем.

Из сада выбежала Скайлер.

– Куда они увозят его?

– На отдых. Мистеру Сэндлеру нужно отдохнуть! Но он вернётся! Не правда ли, Сэндлер?

– Я обязательно вернусь!

Но наше трогательное расставание было прервано неожиданным событием.

К дому подъехала карета, и с ней – четыре солдата верхом на упитанных лошадях. Собака тут же прекратила свой лай и спряталась в кустах.

Всадники спешились, а из кареты вышел важный господин.

– Мистер Джойс! Чем обязан? Я же назначил обед на субботу, а сегодня только среда! – сказал Уизли.

– Сегодня я по долгу службы, так сказать. И боюсь, обед может не состояться. Но это на Ваше усмотрение, виконт.

– Что случилось, мистер Джойс? Какой-нибудь клеветник снова замарал моё честное имя? Или я забыл заплатить долбаный налог?

– Нет, милорд. Всё намного… сложнее.

– Ну, говорите же! У меня много дел, мистер Джойс!

– Право, я не знаю как начать… Всю дорогу думал, но так ничего красивого в голову не пришло. Стар стал, наверное.

– Говорите как можете! Не томите!

– Хорошо. Ваша жена арестована! С Вашего позволения, она будет взята под стражу.

Солдаты двинулись к Скайлер, но Уизли заслонил её своим телом.

– Вы в своём уме, Джойс? Никакого позволения я не дам!

– Виконт, не нужно вставать у нас на пути. Этим Вы только навредите себе.

– Я не понимаю! Потрудитесь с пояснениями!

– Ваша жена обвиняется в греховных делах. Она нарушила святые заветы. Она настроена против нашей веры и Господа нашего.

– Что Вы говорите? Вы бредите? Скайлер ничего нарушить не может, даже если захочет! Она же голландка!

– Виконт, она ни разу не была в церкви, пока Вы гонялись за неграми в Африке. Её часто видят одну. Она ни с кем не общается. Кроме того, люди в городе стали чаще болеть, причём неизвестными доселе болезнями. Горожане мрут, как мухи, а наши лекари бессильны! Тут без колдовства не обошлось! А колдовство запрещено королевским указом, как Вам известно! Скажу Вам по секрету, она уже не первая ведьма, которую нам удалось обнаружить в нашем добром городе. Всех их ждёт праведный суд и достойное наказание – верьте мне!

– Ведьма? Скайлер? Это долбаная клевета!

Уизли колебался. Он посмотрел на жену – Скайлер глядела ему в глаза, но в её взгляде не было страха.

– Кроме того, она – голландка. А голландцы не достойны ни сочувствия, ни доброго отношения. Так говорит наш губернатор. И Отец Лав с ним согласен. Так что отойдите в сторону, виконт.

И виконт отошёл.

Солдаты схватили Скайлер за руки и повели в карету, а она успела-таки плюнуть в виконта.

– Ненавижу тебя! Ничтожество! – бросила она уже из кареты.

– Так увидимся в субботу на обеде, виконт! – сказал Джойс. – Не принимайте близко к сердцу! Так будет лучше, поверьте.

Уизли молчал.

Мистер Джойс залез в экипаж и Скайлер увезли.

Я и мои охранники от удивления раскрыли свои рты. Наверное, потому, что сцена, которую мы наблюдали, была достойной пера какого-нибудь драматического писателя.

Но я первым пришёл в себя, и решил действовать. Медлить я не мог – нужно было спасаться самому и спасать Скайлер.

Я изо всей силы дал в бубен сначала одному мордовороту, затем в табло другому, спрыгнул с повозки и побежал к лесу.

Я с огромной скоростью пролетел пару-тройку миль и ни разу не обернулся.

Мне вслед что-то кричали, но это меня не беспокоило. Я бежал, и поначалу не чувствовал усталости, но потом я свалился.

Очнулся я ночью от холода и в кромешной темноте. Я решил дожидаться утра, чтобы понять, куда мне идти.

Ночь прошла в борьбе с неприятными ощущениями сильного подмерзания моих конечностей, но когда взошло солнце, я двинулся дальше.

Я не представлял, куда иду, но полагал, что двигаюсь от побережья вглубь материка.

Я надеялся выйти на какую-нибудь дорогу и найти людей. План был опасным – я не знал, что затеял старина Уизли. Если он гнался за мной, то мне следовало поторапливаться – встреча с англичанами была нежелательной для меня, как вы, наверное, понимаете.

Бросить Скайлер я не мог. Во всяком случае, тогда мне так казалось.

Она была сильной, но несчастной женщиной, которую, вдобавок к её незавидному положению, бросили в тюрьму. Кроме меня, никто не мог, да и не хотел ей помочь.

Мне понравилось, как она повела себя при аресте – без сомнений, я испытывал к Скайлер симпатию, как её ни покрути.

А может, чувство вины управляло мной тогда? Или желание отомстить виконту? Как бы то ни было, думаю, что даже сейчас я не оставил бы её. Кстати, Сэндлер, мой милый Kewpie, настаивал на нашем побеге в Новый Амстердам, скотина. Но я был сильнее него! Впрочем, как всегда.

За весь день я не встретил ни одной живой души – пару-тройку раз валялись трупы индейцев, и к вечеру я решил-таки отдохнуть.

Хотелось есть, и я увидел белку – она ползала по дереву и, казалось, не замечала меня.

Изловить хитрое и быстрое животное было делом хлопотным, но если нужно выжить, то любые трудности преодолеваются, знаете ли, и через пару-тройку часов я держал-таки зверя в своих крепких объятиях.

И тут кто-то свалился мне на голову, а я упал на землю. Меня подмяли и тут же обездвижили, а белка сбежала, собака, и мой ужин отменился.

Я, наконец, рассмотрел подлеца, который помешал мне восстановить силы, – это был индеец. Длинные чёрные волосы свисали с сидящего на мне туземца и щекотали моё лицо.

Индеец связал мои руки верёвкой и встал на свои туземные ноги.

Он был небольшого роста, но крепкого телосложения. Его лицо было на совесть разукрашено разными красками, и он мог бы с лёгкостью представляться цирковым артистом.

Я испугался, что он снимет с Сэндлера скальп, но индеец не спешил этого делать. Он заметил на моём теле рубцы и посмотрел мне в глаза. Изобилие моих ран, по-видимому, его озадачило, и он усадил меня к дереву.

– Кто? – спросил меня индеец, но почему-то на голландском языке.

Я удивился и ответил ему тоже по-голландски.

– Голландец. Меня зовут – Вальдер.

Индеец улыбнулся и развязал мне руки.

– Меня зовут Питер, – сказал незнакомец и протянул мне свою руку.

Я не ожидал увидеть индейца с таким именем. Я читал про индейцев, но в книгах они именовались иначе: Большой Змей, или Красный Медведь, например. Или Старый Хрыч, на худой конец. Это настораживало, конечно, но индейскую руку, на всякий случай, я пожал.

Я заинтересовался несоответствием моего представления с реальностью.

– Но почему у тебя европейское имя? Ты же индеец… И почему говоришь по-голландски?

– Голландцы – наши друзья. Англичане – наши враги. В нашем племени все с голландскими именами. Ты хочешь есть?

Я ответил, что хочу.

Индеец попросил меня подождать, и ушёл, но через пару-тройку минут вернулся со змеёй в каждой индейской руке. Всё-таки равных индейцам в охоте нету, можете мне поверить!

Уже смеркалось, и Питер разжёг огонь. Затем он разделал змею, пожарил мясо на костре, и мы принялись ужинать.

Индеец рассказал мне, что его племя тамагочи уже долгие годы дружит с голландцами – они выменивают дичь на сукно, оружие и соль. А ещё индейцы помогают вылавливать в лесах беглых негров – голландцам это нравится, и они не нападают на племя Питера. Такая вот дипломатия, знаете ли.

А в последнее время голландцы враждуют с англичанами, и тамагочи встали на сторону своих друзей. Но есть другие племена, которые поддержали англичан, и теперь у них война, а Питер – самый главный разведчик тамагочи.

Надо сказать, что этот Питер был симпатичным малым с отличным чувством юмора. В тот вечер моё представление об индейцах как об угрюмых, жестоких и кровожадных дикарях полностью изменилось.

Я, в свою очередь, рассказал индейцу свою замечательную историю. Не всю, конечно, но начал с моих горейских приключений. Вальдера в своём рассказе я переименовал в Джонсона – думаю, мой друг не обиделся бы на меня.

Всю ночь мы с Питером чесали языками и смеялись, потому что истории, которые рассказывал мой новый знакомец, были комичными и не всегда пристойными. Индейца почему-то развеселила моя история с африканским питоном, хотя мне она смешной не казалась.

Утром мы двинулись в деревню тамагочи – Питер хотел познакомить меня со своим племенем и своим отцом – вождём. И сказал, что они помогут мне вызволить Скайлер из английского плена. Я тут же воодушевился и согласился знакомиться с добрыми индейцами.

Шли целый день, а к вечеру пришли-таки в индейскую деревню. Она была большой и шумной – множество вигвамов, играющих детей, собак и лошадей радовали глаз.

Питер привёл меня в центр деревни к шатру вождя племени. Вождь не был старым – полагаю, они с Сэндлером были примерными ровесниками, но лицо было разукрашено ещё шикарнее, чем у Питера. Вождь есть вождь, знаете ли.

– Это Вальдер. Голландец. Англичане пытали его, – сказал Питер и задрал мне рубаху, чтобы вождь мог разглядеть мои шрамы.

– Суки! – сказал вождь по-голландски.

Отмечу, что при мне индейцы, вероятно, из деликатности, говорили на европейском языке.

– А это вождь тамагочи – Даан. Он мой отец.

– Приветствую тебя, Вальдер, – сказал Даан. – Окажи нам честь – раздели с нами нашу скромную трапезу.

То, что вождь называл «скромной трапезой» не умещалось на огромном индейском столе. Тут была и оленина, и бельчатина, и глухари, и бобровые мозги, виноград, и даже грибы.

За стол сели самые уважаемые индейцы.

Перед этим каждого знатного индейца представили мне, и мы пожали друг другу руки.

По центру сел сам вождь, его жена Вайона, сын Питер, и дочь Скайлер. Да-да, дочь вождя тамагочи носила такое же имя, как и дочь губернатора Горее. Вот такие бывают удивительные совпадения.

Ей было лет двадцать, и, в сравнении с другими индейками, она была красавицей.

Индейцы, как ни странно, пили бренди – они получили его от голландцев за пойманных беглых негров. Я тоже не отказывался выпить, а Сэндлер всё время требовал добавки, и мне приходилось идти ему навстречу.

Весь ужин я рассказывал индейцам свою историю. Тамагочи веселились и гоготали на весь лес.

Каждый раз, при взрыве туземного хохота, лесные птицы срывались с деревьев и устремлялись к небу – этим пользовались самые ушлые, но не авторитетные тамагочи, которых не пригласили за стол, – они стреляли в птиц из своих луков и сбивали напуганную дичь. Из каждой неприятности можно извлекать выгоду, как видите.

– Расскажи ещё раз, как питон проглотил Джонсона, – просил меня Питер.

И я рассказывал, а весёлые индейцы надрывали свои животы.

Я заметил, что Скайлер, дочь вождя, смотрит на меня и не отрывает своего милого взгляда. Видать, я ей приглянулся тогда, хоть и был уставшим, небритым и нестриженым. Но последний пункт индейцев смущать не мог – они, похоже, и сами не стриглись, а на их лицах растительность вовсе не водилась.

– Ты хорошо рассказываешь, Вальдер! Мы поможем тебе освободить ту женщину, – сказал Даан.

Я уже опьянел, и на радостях полез к вождю обниматься. Питер меня остановил и объяснил, что обниматься с вождём могут только его родственники и геер Стейвесант. Я не знал, кто такой Стейвесант, но на конфликт не пошёл и поблагодарил вождя в устной форме.

Вечер удался, и мы со Сэндлером кое-как добрались до выделенного нам вигвама.

Я уже засыпал, когда ко мне пришёл Питер и зажёг свечу.

– Ты нравишься Скайлер.

Я сначала не понял индейца.

– Какой Скайлер?

– Моей безумной сестре, конечно.

– Я рад. Но прости меня, Питер, – я хочу спать, – сказал я.

– Ей восемнадцать, но она до сих пор не замужем. Это позор. Всё веселится и ждёт своего героя.

– Но я-то при чём? И я не герой.

– А ты женись на ней!

– Ты с ума сошёл! А как же та Скайлер, которая другая Скайлер? Когда мы освободим её, она тоже захочет, чтобы я на ней женился. Меня не хватит на всех Скайлер!

– Ты меня обидишь, Вальдер. Я не стану помогать тебе, если ты не поможешь мне.

Я оказался в непростом положении, но решил пойти-таки навстречу молодому индейцу. Полагаю, бренди вскружило мне голову, и я не смог отказать новому другу.

Я согласился.

И тогда Питер вышел, а внутрь вошла индейская Скайлер. При скудном освещении она показалась мне ещё красивее, чем при дневном свете. Мой милый Kewpie молчал, а я сдался индейке, но, правда, ничего не запомнил.

Утром я протрезвел, конечно, но все уже готовились к моей свадьбе – слабый пол наряжался в лучшие платья и красил свои женские лица, мужчины ушли на охоту за праздничными молочными кабанчиками, а детям было всё равно – они играли в индейцев, как ни в чём не бывало.

Я умылся, и ко мне подошли Питер с Дааном. Вождь обнял меня.

– Я счастлив, друг мой! – сказал он и пустил знатную индейскую слезу.

– Я тоже, – сказал я, но обошёлся без слёз.

– Свадьба будет великой! Уже приглашены соседи. Вожди хитачей и мачуситов обещали прибыть. Это наши лучшие друзья и союзники. Верю, моя добрая дочь станет счастливой! А мы породнимся, наконец, с голландцами!

Я подумал, что нужно спасать голландскую Скайлер, а не гулять на своей свадьбе, и отвёл Питера в сторону.

– Питер, нужно спасать Скайлер! Ту, голландскую. Может, не будем терять времени? Свадьбу можно отложить, не так ли?

Питер посмотрел на меня, как иной раз морячок смотрит на вошку.

– Будем считать, что ты этого не говорил, а я этого не слышал, – сказал он и пошёл к отцу.

Я чувствовал, что нужно торопиться, но ничего не мог поделать – вождь упёрся рогом и желал праздновать свадьбу своей дочери. Его отцовские чувства можно понять, но нужно понять и то, что в одиночку я спасти Скайлер не мог. Или-таки мог?

В тот день я пошёл на поводу у индейцев, скажу я вам.

А свадьба была устроена с размахом!

Для начала меня объявили индейцем, а потом французский бренди, молочные кабанчики, индейские гости – всё смешалось, и я проснулся в объятиях индейской супруги. Но эту радость притупляло одно обстоятельство – я не любил молодую индейку, и всё время думал о голландской Скайлер.

Я оделся и вышел на улицу – повсюду валялись спящие гуляки, и ко мне подошёл Даан.

– Ты теперь один из нас, – сказал он. – Настоящий индеец!

– Я помню и горжусь, вождь! Но когда мы будем спасать ту женщину?

– Не торопись, друг мой. Придёт время, – сказал Даан и ушёл.

Я расстроился, и ещё пару-тройку недель играл роль индейского мужа. Но, по правде говоря, молодую жену вниманием не жаловал и никакими излишествами не баловал.

Меня научили охотится на оленей и сворачивать головы змеям, но каждый день я напоминал индейцам о Скайлер и их обещании помочь мне.

Наконец, я им надоел, и вождём было назначено совещание по моему вопросу. Но оно было в тот же день отложено по причине болезни одного из местных старейшин – на его шее вылез фурункул.

Я опечалился, посворачивал головы всем пойманным змеям, и накачался французским бренди.

Вечером я стоял у дерева, которое поддержало меня в трудной жизненной ситуации, и ко мне подошла моя индейская Скайлер.

– Я помогу тебе, если ты станешь ко мне добрее, – сказала она и погладила мою руку.

– Как ты можешь мне помочь, женщина?

– Есть один способ. Но пообещай сначала, что я стану твоей самой любимой Скайлер, и ты будешь всегда ласков со мной!

Я снова оказался перед сложным выбором, но обещание дал.

Иначе я поступить не мог. Или-таки мог?

Индейская Скайлер потребовала немедленных доказательств моей верности обещаниям, и мне пришлось тут же доставить ей ласковое удовольствие.

18

Скайлер осталась удовлетворённой моими доказательствами, и рассказала мне о своём чудесном плане по спасению другой Скайлер.

– У меня есть чудодейственное средство, о котором мне рассказала моя мать. Это секрет. Понимаешь? О нём знает только она и я. А ей рассказала её голландская подруга, которая недавно ушла в вечность. Она же и поделилась рожками с нами.

– Говори быстрее!

– Тише! Никто не должен нас слышать!

Скайлер отвела меня подальше в лес.

– Мы заправим это средство в еду англичанам! И тогда сможем забрать ту женщину!

– Как? Ты отравишь весь город?

– Нет! Я не могу травить людей. Просто им станет очень весело.

– Весело? Мы повеселим англичан? Это прекрасная идея! Но как же мы увезём Скайлер?

– Им будет не до неё. Доверься мне.

Я тогда стоял на пороге отчаяния, поэтому был готов довериться всем, и каждому в отдельности.

– Но как мы проникнем к англичанам? Меня узнают и убьют! Или сначала сдерут кожу, а потом убьют! Или…

Индейка рассмеялась.

– Они не смогут, даже если захотят!

– Что это за средство?

– Мы находим его в полях, где бледномордые выращивают свою еду. Женщинам не дают бренди, и если нам с мамой становится скучно, или нас что-то печалит, мы перемалываем чёрные рожки и едим понемножку. И нам становится весело. Очень весело. Некоторые считают нас безумными. Но это всё рожки.

Тогда мне показалось, что Скайлер и в самом деле на грани безумия – её глаза светились счастьем, и говорила она с придыханием, какое зачастую вызывается чрезмерным восхищением. Я не знал, о чём она говорила.

– А бледномордые их не едят?

– Нет. Они почему-то считают рожки заразой и сжигают.

Девушка посмотрела на меня.

– Ты мне не веришь?

Я решил поверить, потому что времени на сомнения у меня не было.

– Верю. Но как мы проберёмся в город незамеченными?

– Нам поможет Питер. Он мне должен, поэтому не откажет. Вы переоденетесь суварами, – это союзники англичан – они продают англичанам дичь. Вы залезете ночью в пекарню и подмешаете порошок в тесто. Англичане любят булки. Я тоже люблю, но отец не позволяет их есть – он считает, что у меня и так большая задница. Но ведь это не так? Скажи!

– Нет. Ты очень красивая. И задница у тебя аппетитная! Даже лучше английских булок!

Для убедительности, я схватил Скайлер за задницу и притянул к себе. Индейка растаяла в моих объятиях. Ну, а я был на высоте.

Потом мы поговорили с Питером. Он сидел один у костра и точил свой нож с костяной рукоятью.

– Я ещё не рассказала отцу о тебе, – сказала Скайлер Питеру.

Индеец раскраснелся и стал ещё более краснокожим – то ли от злости, то ли от стыда.

– Но нужна твоя помощь. Вальдер пойдёт к англичанам сам.

– Один?

– С тобой. Переоденетесь суварами. Отцу не скажем.

– Когда?

– Нужно торопиться, – сказал я. – Пойдём сегодня!

– Лучше утром – придём как раз к вечеру.

Ночью мы перевоплотились в суваров – мне пришлось побриться наголо, измазаться чёрной краской и нацепить какие-то дешёвые шмотки.

Питер посмеялся над моим «луком», как он, почему-то, называл мой новый образ. При чём тут лук? Но зеркала не было, поэтому я не разделил с индейцем его радости. Кроме того, мне было плевать на то, как я выгляжу.

А Питер снял свой длинноволосый парик, чем меня удивил и тоже повеселил – я тут же вспомнил о Каннингеме, а потом и о Патриции.

Так как моя жизнь тогда изобиловала событиями и впечатлениями, то я стал забывать о другой своей жизни – о жизни Якоба Гроота. Годы, проведённые в шкуре Сэндлера, позволили мне по-настоящему вжиться в роль еврея-ростовщика, которого судьба-злодейка потрепала и перебросила через океан.

Но, хвала богам, индейский парик и неожиданные воспоминания вернули мне долгосрочную память. В ином случае, всё могло бы повернуться менее благополучным образом, и я никогда бы не записал рассказ о своих невероятных, но имевших своё место в действительности, приключениях.

Мы выходили с рассветом, чтобы остаться незамеченными. Скайлер провожала нас – она дала мне мешочек с чудесным порошком.

– Высыпь его в тесто. Я буду ждать тебя! И не забывай о своём обещании!

Я пообещал не забывать об обещании, хотя мой Kewpie был против. Девушка поцеловала меня, но плакать не стала, хотя возможность такую имела.

– Если кто остановит – молчи. Притворись немым. Говорить буду я, – сказал Питер.

– А бывают немые индейцы?

– Бывают индейцы с отрезанными языками. Обычное дело. Так что лучше молчи!

По дороге молчали оба – каждый из нас думал о своём.

А к вечеру мы вышли-таки к английскому поселению.

– Нам нужна дичь, чтобы ни у кого не возникало лишних вопросов, – сказал Питер.

Мы охотились не более часа – Питер был мастером охотного дела, а нашей добычей стал кабанчик, который весил не более таланта. Мы закрепили его на жерди, взяли её с обеих сторон и понесли.

На нас никто не обращал внимания – англичане были заняты своими делами, а дел у них было в достаточном для переселенцев количестве.

Морячки болтались по городу пьяными и пытались задеть индейское самолюбие – они выкрикивали какие-то ругательства в наш адрес.

Мы не обращали на них внимания – морской шовинизм казался мне смешным и несерьёзным. Кроме того, я был ненастоящим индейцем, а лишь играл чудесную роль.

Правда, Питер разволновался, и пару-тройку раз хватался за свой красивый нож с костяной рукоятью – он был готовым перерезать английские глотки, но я жестами отговорил его – незапланированное кровопролитие посреди города могло провалить наше предприятие, а я бы никогда не простил себе такого смешного провала.

Пару раз встретились с настоящими суварами – Питер перекинулся с ними несколькими фразами так, что лысые индейцы ничего не заподозрили. Они как будто знали его в лицо. Но наши физиономии были спрятаны под толстым слоем чёрной краски, так что меня это не удивило.

Питер знал где находится пекарня, тюрьма и мясная лавка – мне показалось, что молодой тамагочи уже был здесь. А городок был небольшим – всё располагалось рядом.

В мясную лавку мы продали нашего прелестного кабанчика.

Потом мы зашли в пекарню и купили вкусный хлеб, а заодно прикинули план здания.

Пекарня была двухэтажной – на первом этаже пекари лепили свои булки, а на втором этаже они жили.

Мы решили, что проникать в пекарню будем через склад с мукой.

Затем мы наведались к тюрьме – она была тоже двухэтажной, но убогой – даже Ньюгейт с её оранжевыми стенами, по сравнению с ней, выглядел шикарным казино.

У входа в тюрьму стоял солдат. На ломаном английском Питер попросил его пустить нас внутрь, чтобы посмотреть, – индейцы умели удивлять своей наивностью и пользовались этим, знаете ли.

Солдат выругался и не пустил нас, потому что мы – индейцы, и, по его словам, должны целовать ему задницу. Он даже пнул меня ногой и приказал убираться.

Я разозлился, и уже открыл рот, чтобы опробовать на военном человеке лондонские нецензурные обороты, но Питер одёрнул меня, и тем самым спас наши индейские задницы от разоблачения.

В этот момент из тюрьмы выходил мой старый друг – Уизли. Эта долбаная скотина навещала Скайлер, не иначе.

Мне показалось, что его бельма увлажнились-таки слезами, но уверен, что мне показалось, потому что такая скотина, как Уизли, прослезиться никак не может.

Меня виконт не узнал, но тоже пнул. Я подумал, что, наверное, для суваров быть союзниками англичан выгоднее, чем воевать с ними.

Мы зашли в трактир, но нас оттуда выгнали – указали на непристойный внешний вид и наше индейское происхождение.

Питер не привык к такому уничижительному отношению и поскандалил. Надо признать, ругательства тамагочи отличаются от европейских – они имеют лаконичную, даже сдержанную форму, но понять их можно без знания индейского языка – смысл своих коротких но, вероятно, ёмких выражений Питер показывал на пальцах.

Я стал сомневаться в том, что виконт был в тюрьме у Скайлер, а не по каким-то иным делам – ведь его с таким вздорным характером тоже могли арестовать, чтобы потом отпустить.

– Сходим к дому Уизли. Нужно убедиться, что Скайлер ещё не вернулась туда, что она ещё в тюрьме, – предложил я Питеру.

Мы пришли к дому Виконта и засели в кустарнике неподалёку. Огромная собака виконта надрывалась, но крепкая цепь не позволяла ей приблизиться к нам и пощекотать наши нервы.

Перед домом разгуливал аппетитный фазан – он приковал мой взгляд, и мои тревожные мысли в одно мгновение переключились на гастрономию. Но я справился с искушением с такой же лёгкостью, с какой справлялся с вредными повадками моего милого Kewpie.

Мы с Питером решили понаблюдать за особняком, пока не стемнеет. Вышел пожилой негр-слуга и выдал собаке кусок фазаньего мяса. Псина увлеклась негритянской подачкой и успокоилась.

– А почему ты согласился помочь мне? – спросил я. – Скайлер сказала, что она чего-то не рассказала отцу.

– Да. Я пошёл, потому что она попросила. Я не могу отказать.

– Она что-то знает?

Питер засмущался, взял паузу и не отпускал её, а я не торопил доброго индейца.

– Я встречаюсь с сувару, – сказал он через пару-тройку минут.

– С девушкой?

Питер повернулся и посмотрел на меня с укором.

– Тамагочи встречаются только с девушками! Это закон наших предков! И каким бы он не был, никто из нас не в праве его нарушить!

Мой невинный вопрос задел доброго индейца, и я извинился за свою бестактность.

Через какое-то время к дому подъехал экипаж, и я надеялся, что в нём приехала Скайлер.

Но из кареты вышел Уизли, а за ним какой-то сувару. Я тут же взгрустнул.

– Это не она, – сказал я.

Питер отчего-то напрягся и принялся нервничать.

– Нет! Это она! – крикнул он.

Залаял пёс, а индеец встал и направился к экипажу. Я ничего не понимал, но за Питером не пошёл.

– Ата-та! Ата-та! – кричал Питер.

Издалека я слышал как индейцы ругаются между собой на туземном языке. Сувару говорил женским голосом и я, наконец, понял, что это и была девушка Питера. Оказалось, что женщины из племени сувару тоже бреются наголо и тоже перекрашивают лица в чёрный цвет. И одежда их не отличалась от мужской.

Я понял, для чего Питеру нужен был парик – он снимал его, когда ходил на свидание со своей сувару, и надевал, когда возвращался домой. Таким образом, соплеменники не могли догадаться о двойной жизни молодого человека и его любовных отношениях с врагами. И сувару знали Питера, и его появление в английском городе их не удивило.

Уизли тоже опешил, когда увидел решительного индейца, который направлялся в его сторону. Но виконт опомнился и жестом приказал выскочившему из дома негру-слуге спустить собаку с цепи.

Я дёрнулся на помощь, но что-то меня остановило. Скорее всего, это был мой Kewpie. Или, может, я вовремя вспомнил о своих Скайлер? Я не знаю.

Знаю, что иначе я тогда поступить не мог. Или-таки мог?

Негр отцепил собаку, и она повалила Питера на землю. Девушка кинулась к виконту и умоляла его отогнать пса, но Уизли не был бы аристократом в седьмом колене, если бы позволил себе уступить какой-то разукрашенной индейке – не такое было у виконта воспитание, знаете ли.

Уизли ударил девушку в лицо, и та свалилась наземь. Потом он что-то сказал негру, тот взвалил молодую индейку на своё плечо и уволок её в дом.

Пыль стояла столбом, а зверь рычал – мёртвой хваткой он вцепился Питеру в горло и норовил растерзать влюблённого юношу. Индеец боролся до последнего, а последним для него стал выстрел в сердце из пистолета, который, с аристократической театральностью, сделал Уизли.

Полагаю, Питер даже не успел улыбнуться перед своей смертью.

А виконт засунул пистолет за пояс и скрылся в доме, чтобы развлечься с индейкой.

Я не слышал, но думаю, Уизли сказал: «долбаный индеец», или «долбаные сувару», или «долбаные дикари».

Я хотел выбежать из своего укрытия и проверить, жив ли Питер. Но из особняка вышел всё тот же негр, взвалил индейское тело себе на спину и потащил в сарай.

Я пробрался к сараю и стал подглядывать через щель. Старый слуга взял топор и принялся разделывать тело индейца.

У меня перехватило дыхание, я отвернулся и представил себе встречу с отцом Питера и его сестрой. Что я мог сказать им?

Нелепость развязки меня тогда поразила и удручила. Смерть, порой, удивляет своей внезапностью, скажу я вам.

Негр закончил и вышел из сарая с большими кусками мяса в руках. Он подошёл к собаке и кинул ей сначала один, потом другой. Та принялась с удовольствием уплетать свежий деликатес, а старый слуга погладил пса, вернулся, сложил останки в мешок и куда-то делся, но мне было уже всё равно.

Так как я симпатизировал Питеру, у меня снова появилось горячее желание отомстить мерзкой гниде Уизли, которая доставляла людям одни неприятности. Но я решил не выдавать себя и довести до конца дело, ради которого мы с риском и бедным Питером явились в тот вражеский городок, ради которого я дал несбыточное обещание своей новой жене, и ради которого погиб славный индеец.

Я дождался, пока стемнеет, и направился к пекарне. На первом этаже свет уже не горел, а через полчаса его потушили и на втором. Ещё полчаса я дал хлебопёкам на то, чтобы они уснули.

Луна светила на полной своей мощности, и город не смог погрузиться во тьму.

Дверь мучного склада освещалась луной с особенной тщательностью, и мне пришлось скорректировать первоначальный план.

Я решил лезть в пекарню с противоположной, тёмной её стороны. Там было небольшое окно, а у меня уже был опыт проникновения в окна такого малого размера, поэтому я не сомневался в своих силах.

Я с аккуратностью выломал рамный замок, открыл окно и пролез внутрь.

Я попал в сортир и, когда слезал, чуть было не угодил в яму с пекарским дерьмом. Честно сказать, я не ожидал обнаружить в пекарне, где лепят вкуснейшие английские булки, которые обожают даже индейцы, такой примитивный туалет. Я задержал дыхание и нашёл дверь.

Из сортира я попал в зал, где готовилось тесто. Через мутное оконное стекло луна кое-как освещала четыре больших чана с поднимающимся, но ещё жидким, тестом.

Я достал свой чудесный мешочек и разделил чёрный порошок на пять равных частей. Затем я засыпал четыре части в чаны – одну я решил оставить себе, как говорится, на всякий случай.

Я перемешал смесь рукой, чтобы порошка в чанах не было видно.

Меня тоже не заметили, и я вылез из пекарни тем же путём, что и проник в неё.

За день я так устал, что направился в лес, чтобы поспать, потому что следующий день обещал быть тяжёлым. Хотя я даже не представлял, что будет происходить, и как я буду спасать Скайлер. Но я чувствовал сильное волнение, как вы, наверное, понимаете.

19

Меня разбудили первые лучи солнца, и я вернулся в город.

Булки уже были испечены, и их развозили по трактирам и лавкам.

Я сел у тюрьмы и с удовольствием наблюдал как сонные солдаты употребляют хлеб с индейским сюрпризом. Они съели все булки, но ничего не происходило.

Через какое-то время у площади перед тюрьмой стали собираться горожане. Я заподозрил неладное – оно было явным и бросалось в мои глаза.

Пришли даже индейцы сувару – их было около полусотни, но на площадь их не пускали, и они расположились вокруг.

Торговцы разносили по площади пирожки и булки, а женщины и дети с радостью покупали сдобное лакомство и с аппетитом тут же его поедали. Да и взрослые мужчины, пожалуй, не брезговали мучными изделиями. Полагаю, англичане любят английские булки более всего на свете.

После непродолжительного ожидания, к людям вышел чиновник, который арестовал Скайлер, и объявил, что губернатор и судья задерживаются. А ещё он попросил людей не расходиться.

Народ возмутился, но заиграла музыка и горожане развеселились. Популярные английские мелодии, которые исполняли музыканты на своих нехитрых инструментах, завели толпу. Или, может, это сделали булки со снадобьем?

Из тюрьмы послышался громкий смех – солдаты гоготали как гуси и что-то кричали. Потом они вместе с остроумными солдатскими шутками вывели из здания Скайлер и ещё одну молодую девушку. Узницы выглядели уставшими.

Они были одеты в самые простые платья. Было заметным, что они обе беременны и удивлены происходящим, а происходящее напоминало праздник, не иначе.

Я попытался подать Скайлер знак, чтобы она заметила меня, но она его не увидела. Да и не могла видеть, потому что в тот день я был индейцем. И подходить ближе я опасался по той же причине – я мог пострадать от британского шовинизма.

Через пару-тройку минут прибыли губернатор и судья. Они были весёлыми и пританцовывали.

Губернатор взошёл на трибуну для спикеров, которая находилась на возвышении рядом с тюрьмой.

Он открыл рот, но засмеялся, и толпа поддержала его. Чиновник подождал, пока буря народной радости стихнет, и продолжил.

– Друзья! Братья и сёстры! Подданные Его Величества! Мы собрались здесь по случаю приговора, который… который вынес наш… самый справедливый и королевский суд! Ха-ха-ха!

Горожане танцевали, пели, и, казалось, не слушали своего губернатора. Но чиновника это не смущало, и он продолжал. Ему приходилось даже кричать.

– Приговор, я уверен, не менее справедливый, чем наш суд! Ха-ха-ха! Судья, идите сюда – огласите!

На трибуну поднялся смеющийся судья со слезами на глазах. Он был небольшого роста и худой, и находился в возрасте, который некоторые называют преддеменционным.

Дети со смехом носились по площади и задирали танцующим женщинам их пуританские юбки. Отовсюду слышался весёлый смех.

Правда, некоторые горожане, по какой то причине, рыдали. Веселье набирало обороты и превращалось в истерику. Кто-то смелый уже катался по земле и кричал, что он вертел-таки короля и весь его двор.

Судья что-то говорил, но толпа и музыка заглушали доброго старичка. Тогда к музыкантам подошёл священник и заехал в ухо одному из них большим железным крестом.

Музыканты прекратили извлекать звуки из нехитрых инструментов – по всей видимости, авторитет церкви и её служителей, имел немалый вес, как и тот крест, которым они напоминали своим прихожанам об этом самом авторитете.

Послышались недовольные крики из толпы, но люди продолжали танцевать и без музыки.

–… помилованы именем Короля нашего Карла Второго… и приговорены к условному сроку заключения, – говорил судья и посмеивался.

Послышался свист, и на трибуну снова влез губернатор. Он оттолкнул судью и тот скатился на землю.

– А где же справедливость? Зачем портить людям праздник?! Даёшь смертный приговор!

Чиновник три раза ударился лбом о трибуну, чем и вызвал восторг у публики – толпа взревела.

Всё это походило на безумие, а индейцы сидели с раскрытыми ртами, потому что такого зрелищного представления они ещё никогда не видели. И увидели ли когда-нибудь потом?

– Даёшь смерть! Смерть! Смерть колдуньям! – кричала толпа.

Женщины начали прорываться к арестанткам, чтобы вырвать им волосы и выдавить глаза. А у некоторых из-за чрезмерного желания расправиться с подсудимыми изо рта пошла пена.

Солдат это веселило, но они отпихивали ретивых зрительниц толчками в лицо и стряхивали ротовую пену со своих рукавов.

Я не знал, что делать – средство индейской Скайлер действовало самым неожиданным образом.

– Колдуньи приговариваются к сожжению! Музыка! – крикнул губернатор.

Музыканты заиграли под всеобщее одобрение, и танцы продолжались.

К столбам, которые были заранее установлены рядом с трибуной, принесли хворост.

Я готов был кинуться к Скайлер, но почему-то не сделал этого.

Приговорённых губернатором «ведьм» со смехом и ругательствами привязали к столбам.

Некоторые горожанки плевались и швыряли в них камни, а дети последовали примеру своих мамаш. Камни попадали в лицо, грудь и живот привязанных женщин – они не могли уворачиваться и плакали.

Я так взволновался, что моё сердце сжалось в комок. Мне и самому хотелось рыдать!

Я снова порывался кинуться на помощь, но мой Kewpie отговорил меня, и, к тому же, я вовремя вспомнил о Патриции в ресторане.

Я решил бежать из города, чтобы не видеть этой печальной картины, но откуда-то появился старина Уизли.

Он начал прорываться к Скайлер, и кричать, что она беременна и что её нужно отпустить. Но танцующие люди смеялись в его аристократическое лицо – их глаза помутнели и, казалось, они и сами не понимали что происходит.

Уизли выдернул из-за пояса свой чудесный пистолет и выстрелил в воздух. Полагаю, толпа расценила выстрел как угрозу – один сухонький мужичонка схватил виконта и повис на нём, как ребёнок виснет на своём родителе, если ему не покупают нужную игрушку.

К повисшему человеку присоединились другие добрые горожане – они повалили виконта на землю и стали прыгать на нём, как на батуте. При этом, они продолжали смеяться, и даже умудрялись танцевать. Хоть я и ненавидел виконта всей своей душой, но в тот день я ему посочувствовал.

Какая-то женщина подняла руку, которая держала оторванное от виконта ухо. Толпу это, конечно, возбудило, и Уизли стали рвать на куски. Индейцы, хоть и привыкли к кровавым ритуалам, но в тот день они недоумевали – сильное недоумение читалось на их прекрасных лицах.

Я жалею о том, что Уизли принял смерть не от моей руки и в честном поединке, и не с улыбкой на лице. Но каждому – свой конец. Может, такую смерть он и заслуживал? Кто знает…

Священник спел какую-то молитву, но его никто не слышал, да и не слушал, пожалуй.

Хворост подожгли и огонь разгорался с мучительной неспешностью. Несчастные «ведьмы» кричали и умоляли их пощадить, но толпа смеялась, дети передразнивали орущих от боли и ужаса женщин, а пламя пожирало-таки своих жертв.

Я не буду описывать как лопаются животы беременных, которых сжигают заживо, потому что не хочу – даже мне такие воспоминания могут испортить настроение. Скажу лишь, что «ведьм» в человеческой истории сжигали чаще, чем вы, возможно, думаете.

В тот день я убежал-таки с той злополучной площади и два дня не мог прийти в себя.

Получалось, что если бы я не влез в ход событий со своим долбаным порошком, Скайлер бы не сгорела в костре, а отделалась бы лёгким испугом и королевским помилованием, и родила бы виконту наследника.

А я смог бы сам разделаться с Уизли, как того сам желал. Но кто же знал, что случится так, как случилось? Такие дела.

Но муки совести и чувство вины какое-то время не давали мне покоя.

Я успокаивал себя и думал, что я не мог тогда поступить иначе. Или всё-таки мог?

Как я потом узнал, тем чудесным средством, которым я спровоцировал помутнение английского разума и сжигание «ведьм», была обычная спорынья, какая паразитирует на злаках. И эпидемия «танцевальной чумы» не раз накрывала целые города. Но это всё – весёлые пустяки!

К тамагочи я уже не вернулся. Вероятнее всего, мне не простили бы нелепую потерю Питера и сняли бы с Сэндлера скальп, а то и всю кожу разом – этого я допустить не мог, как вы, наверное, понимаете.

Я посчитал это излишним и решил пробираться к голландцам. А потом и в Европу, потому что время поджимало – до открытия дырки оставалось не более нескольких лет.

А до Нового Амстердама было около ста миль на юг.

Я смыл свой индейский макияж и отправился в путь.

В дороге мне пригодились охотничьи навыки, которые я получил в гостях у тамагочи, поэтому пропитанием я себя обеспечивал сам. Потом я прибился к голландскому обозу, который направлялся туда же, куда и я, и через пару-тройку дней въехал в город.

Новый Амстердам был более крупным поселением, нежели английская деревня.

Первым делом я пришел к губернаторскому дому, заявил, что я голландский подданный, которого пленили англичане, и потребовал встречи с главным чиновником.

Я сказал охранникам, что имею ценные сведения, которые могут заинтересовать их начальника, и мне назначили аудиенцию на вечер.

Я дождался вечера и явился на приём к голландскому губернатору.

Генерал-губернатор Стейвесант оказался высоким, приятным и умным человеком, но одну его ногу заменял протез.

Когда я узнал его имя, то сразу вспомнил тамагочи и их вождя Даана, которого мог обнимать один лишь Стейвесант. Союз тамагочи с голландцами был самым надёжным союзом, как его ни покрути.

– Как Ваше имя? – спросил меня генерал-губернатор.

– Вальдер, геер Стейвесант.

– Уж не тот ли Вальдер, что поставлял нам шикарных негров с Горее?

– Тот самый.

– Ооо! Но почему Вы здесь и в таком виде? Вы плохо выглядите, геер Вальдер.

– Я знаю, господин генерал-губернатор. Но англичане…

– Эти собаки не дают нам покоя! На прошлой неделе увели у нас сотню негров. Я чувствую, что нам придётся скрестить с негодяями шпаги.

– Вы, наверное, не знаете, но они захватили Горее и готовятся к войне.

– Суки! Я так и думал! Одной войны им мало! Но что с ван Гульдом, моим другом? Жив ли он? Я слышал, его дочь была похищена англичанами здесь, в Америке.

– Он жив. Но уже вряд ли сможет быть полезным Голландской республике. Его дочь погибла – англичане сожгли её на костре, потому что она голландка!

– И они ещё называют индейцев дикарями! Долбаные плебеи!

Стейвесант задумался и закурил свою чёрную трубку. Он предложил закурить и мне, но я отказался.

Тогда он предложил мне рома, и мой Kewpie, конечно, не устоял перед искушением.

– «Африканский Гульден»! Его прислал мне старина ван Гульд. Честно говоря, я предпочитаю вино, но лучше этого рома нет за земле!

Я согласился, потому что это была чистая правда.

Стейвесант налил мне рома.

– Но что Вы собираетесь делать, дорогой Вальдер?

– Я хочу вернуться в Нидерланды.

– А что с Африкой? Вы полагаете…

– Я твёрдо знаю, что в случае войны с Англией, а она неизбежна, я буду полезным Родине в Европе.

– Похвально. Ну что ж, я могу помочь Вам и отправить в Европу ближайшим рейсом.

– Буду весьма признателен, геер Стейвесант.

Генерал-губернатор открыл резную шкатулку и достал из неё кошелёк.

– Вот Вам на первое время, геер Вальдер. Я напишу письмо одному моему другу в Амстердаме, и он зачислит Вас в гвардию.

Стейвесант написал письмо и приказал определить мне место на судне, которое уходило в Роттердам следующим утром. Я поблагодарил любезного губернатора, и мы расстались.

Я купил себе новую одежду и обувь, и шляпу с большим фазаньим пером, прогулялся по городу, которому в будущем суждено было стать одним из крупнейших в мире, но до утра нужно было себя чем-то занять.

Время я решил скоротать в баре «Весёлый голландец» – все столы были заняты новыми амстердамцами, и я сел у стойки бармена.

Я заказал пива с фазаном и предался мечтам о предстоящей встрече с Патрицией. Что я ей скажу, когда вернусь? Что я ей расскажу, а о чём промолчу?

Ко мне пришло успокоение и я уже видел себя в Европе. От Голландии до Лондона – руками подать, как вы, наверное, знаете. Так что завершение моего тура казалось мне делом верным и несложным. Я даже расслабился, знаете ли.

Но, как оказалось, с расслаблением я поторопился, потому что в бар завалились тамагочи.

Голландцы позволяли своим туземным союзникам посещать любые заведения и, в отличие от англичан, относились к индейцам с лёгким уважением. Тем не менее, появление индейцев в попине стало для меня неожиданностью.

Но ещё большим сюрпризом стал сам Даан – предводитель свирепых аборигенов.

Я отвернулся, и у меня тут же появилась новая мечта – остаться незамеченным, потому что одной ногой я был уже в Европе.

Даан оставил своих людей у входа, а сам подошёл к стойке и заказал себе выпивку. Я нагнул голову к бокалу и надвинул шляпу на глаза. Волнительный момент затянулся – Даан не спешил и пил свой бренди малыми глотками.

Потом он заказал себе ещё один стакан, а я боялся пошевелиться.

Наконец, он закончил и стал рассчитываться за бренди. Но у него не оказалось денег – индейцы вообще не имеют привычки носить с собой деньги, скажу я вам.

– Друг, заплати за меня, – услышал я голос Даана. – А я пришлю тебе скальп сувару. Завтра.

Я молчал и не поднимал головы.

– Друг, заплати за меня. А я пришлю тебе скальп сувару. Завтра, – повторил настойчивый индеец.

Вероятно, тамагочи предпочитали брать доверчивых голландцев измором. Я нащупал в кармане пару-тройку монет и выложил их на стол, но индеец не торопился сваливать.

– Спасибо, брат. Как тебя зовут?

– Джонсон, – прохрипел я тихим голосом первое имя, что пришло на ум, после «Вальдера».

– Англичанин? – спросил Даан с такой громкостью, что заглушил все остальные разговоры.

Тут я понял, что это провал. Я почувствовал на себе пару-тройку десятков любопытных взглядов и вспотел.

– Англичанам тут не место! – заявил вождь и хлопнул меня по плечу. – А может, ты шпион?

Kewpie готов был бежать, но это бы лишь подтвердило версию туземца о шпионаже и могло привести меня на виселицу. Так что я решил не рисковать, встал и поднял свою голову. Будь что будет, думал я.

Индеец удивился.

– Вальдер?

– Да, это я!

– Где мой сын? Где Питер? Отвечай, сукин ты сын! Или я сниму с тебя скальп прямо здесь!

Он схватил меня за грудки. Два других индейца пришли на помощь своему вождю и схватили меня за ноги.

Но европейская солидарность спасла меня от расправы и сохранила Сэндлеру его скальп.

Голландцы, которые стали невольными свидетелями нашей милой разборки, повскакивали со своих мест и напали на индейцев – они оторвали Даана от меня и вышвырнули туземцев из паба.

– Совсем уже страх потеряли, индейские морды! – сказал один из моих спасителей.

– Слишком много свободы мы им дали! – сказал другой. – Англичане с ними не церемонятся, как мы!

– Это всё Стейвесант! Если бы не он, давно бы всех красномордых на плантации отправили!

– Точно! Нужно потребовать от губернатора, чтобы он закрыл город для индейцев. Новая Голландия – для голландцев!

– Так в чём же дело? Ай-да прямо сейчас!

Подогретые напитками горожане, а вместе с ними и морячки, решили устроить бузу. Я же не имел желания участвовать в беспорядках, так как утром собирался без проблем отплыть в Европу.

– А ты, брат? Ты с нами? – спросил меня зачинщик-бузотёр, высокий голландец с большими усами.

Я хотел отмазаться и принялся придумывать подходящие причины для отказа.

– Они же чуть не отрезали тебе яйца, брат! Ты хочешь, чтобы в следующий раз эти обезьяны съели тебя живьём?

Я, конечно, не хотел быть съеденным живьём, тем более, что уже наблюдал такую жуткую сцену и мог себе представить Даана, который заглатывает Сэндлера, как питон. Пришлось идти вместе со всеми к дому генерал-губернатора.

По дороге делегация выросла раза в два или в три. Добрые голландские поселенцы набили морды нескольким попавшимся на пути тамагочи, так что тем пришлось в спешке уносить свои индейские ноги. Заодно досталось и какому-то слуге-негру.

У дома Стейвесанта толпу встретила охрана. Люди начали выкрикивать анти-индейские лозунги и звать губернатора.

Через считанные минуты чиновник вышел к своему народу. Но вышел он не один – с ним были и трое индейцев, которые пытались снять с Сэндлера скальп – видимо, Даан пришёл жаловаться своему могучему покровителю.

Высокий голландец с большими усами вышел вперёд.

– Геер Стейвесант, мы требуем выдворения индейцев из нашего города!

– В чём дело? Что случилось, уважаемые господа?

– Индейцы нападают на людей, господин генерал-губернатор. Вот его мы с трудом отбили у дикарей!

Меня выпихнули из толпы.

– Вальдер?

Я кивнул.

– Господа, я во всём разберусь. Не будем горячиться! – сказал губернатор.

– Если мы не будем горячиться сегодня, то завтра эти долбаные обезьяны перережут нам глотки во сне! – не унимался активный усач.

– Я приказываю разойтись! Пошли вон!

Стейвесант посмотрел на усача с такой убедительностью, что тот замялся. Надо сказать, что генерал-губернатор был «с яйцами» и его уважали, и даже побаивались.

Так что через пару-тройку минут толпы и след простыл. Что ни говорите, а Стейвесант умел разговаривать со своим народом.

Нас с Дааном он пригласил к себе в дом, а другие индейцы остались у входа.

Мы сели за стол, и слуга принёс нам вина.

– Геер Стейвесант, я пью только бренди, – заявил краснокожий.

– А вы попробуйте вина, любезный Даан, – сказал губернатор. – Быть может, вы, наконец, распробуете его вкус.

Индеец сделал глоток.

– Вы тоже не хотите вина, Вальдер?

– Ну что Вы, геер Стейвесант, я обожаю вино! – сказал я и осушил пол-бокала.

Губернатор закурил свою чёрную трубку.

Даан тоже достал трубку и мешочек с табаком, но Стейвесант жестом показал ему, что закуривать не следует.

– Геер Даан, от Вашего табака меня тошнит.

Индеец убрал трубку и опустил глаза в пол. Он, вероятно, даже раскраснелся, но, из-за особенности цвета кожи, этого не было видно.

– Я недоволен, господа! И недоволен я вами!

Я тут же испугался за свой утренний рейс.

– Что это было? Почему ко мне приходит толпа и что-то там требует! У нас с Вами какой был договор, геер Даан? Не припомните? А я Вам напомню! Мы договаривались, что тамагочи ведут себя тихо и не лезут в бутылку! Что они ловят негров, поставляют дичь в Новый Амстердам, почаще снимают скальпы с сувару и грабят английские обозы. А им за это – наше великодушие и бренди с оружием. Был такой договор?

– Да, геер Стейвесант. Но…

– Но кто же первым нарушает его? Сам вождь тамагочи! Сам Даан!

– Я прошу Вас выслушать меня.

Стейвесант затянулся и жестом позволил индейцу высказаться – губернатор придерживался либеральных взглядов.

– Этот бледномордый шакал убил моего сына Питера! – заявил Даан. – И женился на моей дочери Скайлер.

– Это правда? – спросил меня губернатор.

– Я не убивал Питера. Но женился на Скайлер.

– Как не убивал, когда убил?! – сказал индеец, привстал и потянулся ко мне, чтобы схватить за горло.

– Сидеть! – сказал Стейвесант.

Даан успокоился.

– Вальдер, что с Питером? – спросил губернатор.

– Его убили англичане.

– Где и как?

– Мы были в их городе… по делам.

– Какие дела могут быть с англичанами? Геер Стейвесант, Вы же видите, что он лжёт! Позвольте мне снять с него скальп!

Индеец снова потянул свои ручонки ко мне, но я с силой ударил по ним.

– Геер Стейвесант, поверьте, я не убивал Питера! Его убил англичанин по имени Уизли!

– Уизли? Если это тот Уизли, которого я знавал, то ничего удивительного в этом нет – этот английский мудень от всей души ненавидит индейцев, – сказал губернатор и посмотрел на Даана.

– Не верьте ему! Питер никогда бы не сунулся к англичанам без моего согласия! У него не могло быть там дел!

– Плохо Вы знали своего сына! – сказал я.

– Молчать! – сказал Стейвесант. – Так или иначе, Питер мёртв. Чего Вы хотите, Даан? Отомстить? Кому? Вальдеру? Но я верю ему. Если он расскажет нам какие дела были у них с Питером у англичан, то, полагаю, мы сможем снять с него все подозрения, не так ли? Тем более, что французский бренди, о котором мы с Вами договаривались, уже в пути.

Индеец колебался. Было видно, что у него чесались руки, и он хотел лишить-таки Сэндлера его скальпа.

– Именно так, геер Стейвесант, – сказал Даан.

– Вальдер расскажите нам о делах у англичан.

Я решил, что скрывать мне нечего и выложил губернатору всю правду.

– Питер встречался с сувару, – сказал я. – У него был роман.

– Что? – крикнул Даан и брызнул своей слюной.

– С женщиной? – спросил Стейвесант и отряхнулся.

– С девицей, судя по голосу, – сказал я.

– Это меняет дело. Женщины – это… Да. Вот если бы он встречался с англичанкой, было бы… Да.

Губернатор затянулся ароматным дымом и задумался.

Индейские губы задрожали, а на индейских глазах появились слёзы.

– Я не верю! Он не мог меня…

– И мы спасали голландку, которую англичане держали в плену! Из-за этого долбаного индейца мы опоздали! Хотел на свадьбе погулять, индейская морда! А её сожгли! На костре! Как ведьму!

Я разволновался и схватил Даана за горло. В тот день в смерти Скайлер я винил лишь индейца.

– Бросьте, Вальдер! – сказал губернатор. – Ваш поступок заслуживает уважения. Если Питер помогал Вам, то он погиб во имя благой цели. Спасение голландцев по всему миру – это наш долг! Вы слышите, Даан?

Я отпустил индейца – он выглядел жалким и подавленным.

Даан кивнул.

– Полагаю, мы можем и впредь считать друг друга друзьями? – спросил нас Стейвесант.

Индеец снова кивнул.

– Только пускай он не бросает мою дочь, – сказал Даан.

– Ах да, Вальдер… Вы же сказали, что женились на дочери разумного вождя.

Я не отпирался, потому что считал себя честным человеком.

– Так точно, геер Стейвесант! Женился!

– Тогда забирайте свою жену и живите счастливо! Что Вам ещё нужно?

– Но, геер Стейвесант, нельзя ли как-то иначе уладить этот вопрос? Я бы хотел отбыть в Европу, – сказал я.

– Уважаемый Даан, курите! – сказал Стейвесант. – Что скажете?

Индеец закурил свою нехитрую туземную трубку.

– Поймите меня, геер Стейвесант. Для тамагочи брачный союз священен. Тем более, что на свадьбе были наши друзья и союзники. Они перестанут уважать тамагочи, когда узнают, что дочь вождя бросил европеец. Сами тамагочи перестанут уважать и меня, и Вас, если станет известно, что мы с Вами отпустили Вальдера без его жены – моей дочери. Они не станут ловить для вас негров в лесах и снимать скальпы с сувару. Если Вы позволите, я выпью ещё вина.

Стейвесант позволил и задумался.

– Да. Вальдер, это дело политическое. Я вынужден просить Вас остаться. Я выделю для Вашей семьи лучший в Новом Амстердаме дом. Самый большой! После моего, конечно. Живите, рожайте детей! Вы получите должность на негритянской бирже! Вы же большой специалист в торговле! И пускай наш союз с тамагочи крепнет!

– Но это невозможно, геер Стейвесант, – запротестовал я.

– Вы сомневаетесь в крепости тамагочи-голландского союза?

– Нет. Я уверен в его крепости, и готов сам укреплять его всеми силами, но мне нужно в Европу! Я вынужден отказаться от Вашего предложения, геер Стейвесант.

– А я вынужден отказать Вам в возможности отказа. Для меня укрепление голландских колоний в Америке важнее Ваших личных дел, Вальдер. Это мой долг! Что я скажу Генеральным нашим Штатам? Извините, мол, мы рассорились со всеми нашими союзниками, потому что Вальдеру приспичило в Европу? Так?

Стейвесант выпил вина и встал на свою ногу.

– Англичане наступают нам на пятку! Не сегодня – завтра вспыхнет война за Новый Свет! Нам, как никогда, нужны союзники! А Вы? Вы бросаете своих соотечественников на съедение долбаному английскому льву, чёрт бы его побрал!

Я почувствовал стыд и неловкость, и, возможно, даже раскраснелся, как Даан. Хотя никого я тогда бросать не хотел, а хотел лишь вернуться к Патриции.

– Я запрещаю Вам покидать пределы Новых Нидерландов, Вальдер! Если ослушаетесь, я Вас повешу, ей богу.

Стейвесант был из тех, кому можно и нужно было верить.

А вот Даан повеселел и налил себе вина.

Мне нечем было возражать – Стейвесант был, как всегда, убедительным, что и говорить.

Мне пришлось подчиниться уважаемому губернатору.

Но не всё ещё было потеряно, и у меня было ещё время для побега. Нужно было что-то придумать, как вы, наверное, понимаете.

На следующий день Даан привёз Скайлер в город. Она была счастливой от того, что судьба не разлучила нас, а я играл роль счастливого мужа.

Стейвесант, как и обещал, поселил нас в большом доме. Он выделил нам пару-тройку слуг-негров и выдал мне грамоту для работы на негритянской бирже – я стал главным брокером по продаже чёрного дерева с увеличенным жалованием.

Надо сказать, что вражда с англичанами никоим образом не сказывалась на нашей с ними торговле – негры были нарасхват, а в Новом Амстердаме продавались вкуснейшие английские булки.

Начались мои семейные и трудовые будни, но каждый день, каждую минуту я думал о том, как мне пересечь океан и добраться-таки до Лондона.

В течение долгого времени обстоятельства не желали благоприятствовать мне.

Индейская Скайлер успела забеременеть и уже носила для Сэндлера ребёнка, а я всё ещё сидел в Новом Амстердаме.

Я уже собирался нарушить приказ Стейвесанта и рискнуть бежать, когда англичане, наконец, нарушили покой Нового Амстердама, чем и помогли мне.

Они не изменили своей тактике – на этот раз они решили отжать у голландцев Новые Нидерланды.

В начале осени в городскую бухту вошли четыре больших военных корабля.

Мы в тот день обедали у губернатора и как раз обсуждали предстоящую новую войну с мутным Альбионом, когда англичане пальнули из своих пушек.

– Что за чёрт?! – сказал Стейвесант. – Неужто англичане пожаловали?

Мы вышли на балкон, а губернатор посмотрел в свою подзорную трубу.

– Да. Легки на помине. К нам направляется парламентёр. Интересно, что они задумали?…

– Они задумали оккупировать Новые Нидерланды, – сказал я.

– Что за чушь? Кто ж им позволит?

Я промолчал.

В дом провели английского парламентёра. Он сообщил, что адмирал Ричард Николсон желает поговорить с геером Стейвесантом.

Договорились встретиться утром на нейтральной территории – на воде между кораблями и городом.

– Кто такой этот Николсон? Впервые слышу о нём, – сказал Стейвесант.

– Знал я одного Николсона, но, полагаю, это не он, – сказал я.

Губернатор кинул в мою сторону многозначительный и серьёзный взгляд.

– Вы пойдёте со мной, Вальдер, – сказал он и положил руку на моё плечо. Это было выражением огромного доверия, и я вытянулся.

– Как прикажете, геер Стейвесант!

Я возрадовался, ибо это был он, мой шанс, которого я ждал.

Я полагал, что если англичане начали мутить воду, то у меня будет возможность слиться под шумок войны в Европу.

Утренние переговоры были сорваны внезапным штормом – штормило три дня, а я набрался терпением и вином, и ждал.

На четвёртый день пришёл, наконец, штиль. Мы со Стейвесантом оделись в парадные мундиры, и наша шлюпка отплыла на встречу с англичанами.

Мы сидели на корме и молчали, потому что неизвестность волновала и пугала – дипломатия не терпит лишних слов, скажу я вам.

Лодки связали в корме, и мы, наконец, разглядели, друг друга.

Ричард Николсон оказался приятным джентльменом. Ему было за сорок, он был одет по последней английской моде и вызывал наше доверие.

Мы договорились вести переговоры по-английски, потому что тогда это тоже стало модным.

– Я – адмирал Королевского флота Николсон. Сэр Ричард Николсон. Я выполняю приказ герцога Йоркского и Олбанского, – сказал англичанин.

– Я – Питер Стейвесант, генерал-губернатор Новых Нидерландов. Мои приказы выполняют все, кто находится на территории Новых Нидерландов.

– А этот джентльмен?

– Это управляющий нашей чёрной биржей – геер Вальдер.

– Вальдер? Я где-то слышал это имя.

– Вальдер долгое время служил в Африке и поставлял лучших негров на американский континент.

– Да-да. Я помню. Сэр Роберт Холмс, мой друг, который удалял голландцев из Африки, отзывался о Вас и Вашем товаре самыми лестными словами, мистер Вальдер.

– Мне приятно это слышать, мистер Николсон.

– Но он сказал, что Вы погибли какой-то нелепой и смешной смертью. Об этом говорят даже в Лондоне. Вас проглотил питон, если я правильно помню. Или это байка, или он выплюнул Вас?

Николсон усмехнулся и застал меня врасплох, но я тут же нашёлся.

– Слухи о моей смерти преувеличены, как видите. Но если эта история с питоном забавляет Лондон, то я рад.

– Давайте о деле, геер Николсон, – сказал Стейвесант. – Про питонов и смешные смерти мы можем поговорить позже.

– Вы правы, мистер Стейвесант. Но позвольте сначала угостить Вас отличным вином – оно из Франции. Я, знаете ли, когда-то жил там долгое время. Поверьте, это от чистого сердца. Я ничего не имею против голландцев. У меня было много друзей в Амстердаме в своё время.

Николсон откупорил бутылку и разлил по бокалам.

Мы выпили. Надо признать, вино и в самом деле было прекрасным, близким по вкусу к палермскому красному.

– Видите ли, джентльмены… Английской короне… Владения Англии… Карл Второй…

– Вы здесь для того, чтобы очистить Новые Нидерланды от голландцев, не так ли? – помог я Николсону.

– Прямо в точку! Белке в глаз! Так оно и есть! Я получил приказ присоединить Новые Нидерланды к английским владениям. Надеюсь, вы не будете против, господа.

Знакомая поговорка сработала с безупречностью, и я рефлексировал на неё воспоминаниями о Каннингеме и ждущей меня Патриции.

Я тут же начал подозревать в адмирале ещё одного туриста. Или это было совпадением? Но я не верил в совпадения. У кого он мог понабраться глупых поговорок, как не у Каннингема? Или эта поговорка была в ходу у всех англичан? Или хотя бы у половины? Но я слышал её лишь от профессора.

Если я не ошибался в своих подозрениях, то туристу, несомненно, повезло с Kewpie – английский адмирал – это вам не еврейский ростовщик с мерзкой жёнушкой в придачу. Хотя, кто знает какая жена у адмирала? Завидный чин и высокое положение не даёт никаких гарантий, полагаю.

А вероятность нашей встречи с другим туристом была до такой степени небольшой, что это событие можно было без ошибки внести в список чудес, скажу я вам.

Тем временем адмирал достал новую бутылку вина.

Стейвесант всё ещё думал, что ответить Николсону – откровенность и простота англичанина сбила его с толку.

И тут адмирал сделал то, что развеяло все мои сомнения – адмирал Николсон поправил парик, хотя парика на нём не было – он был в шляпе, а из под шляпы торчали редкие волосы. Этот жест ни с чем нельзя спутать – он надёжнее любой визитной карточки, как его ни покрути.

Передо мной сидел Каннингем, и я был в этом уверен. Похоже, теория Патриции о невозможности нашей встречи оказалась ошибочной.

Но я решил-таки проверить мою уверенность, на всякий случай.

Адмирал разлил вино и предложил выпить за дружбу.

– Пока война не объявлена официальным образом, то, полагаю, такие тосты вполне приемлемы, – сказал он. – Как вы считаете, джентльмены?

Мы согласились и выпили.

– Ну так на чём порешим? Сколько времени Вам нужно, чтобы собраться и съехать с Нового Амстердама, мистер Стейвесант?

– Но почему Вы решили, что мы собираемся съезжать? Честно говоря, наш город нас вполне устраивает. Скажу больше – мы планируем увеличить территорию Новых Нидерландов за счёт западных земель. Сейчас там живут индейцы, но уверен, они не будут против.

– Мистер Стейвесант, Вам нужно сдать город и отдать мне ключ от него.

– Какой ключ? Вы о чём, геер Николсон?

– От города. По-моему, я ясно выразился. Должен быть ключ.

– У меня нет ключа от города. Я даже не представлял, что он может быть.

– Напрасно. Если его нет, то нужно будет его сделать. Из золота.

Каннингема нельзя было не узнать – страсть к театральности и позёрству выдавала его с головой. И ключ, я полагаю, был нужен ему для его же коллекции артефактов.

Он достал ещё одну бутылку.

Стейвесант был в замешательстве – с такой наглостью генерал губернатор встречался впервые, не иначе.

Мы выпили ещё вина и все трое захмелели.

– Качает. Должно быть, волна пошла, – сказал Стейвесант.

– Чёрт с ней, с волной! Ключ должен весить не меньше мины!

– А не будет Вам? – спросил генерал губернатор.

– Ну что Вы! У меня пять тысяч солдат и четыре мощных корабля! Завтра подойдёт ещё одна эскадра. Так что готовьте лучше ключ! Думаю, двух дней Вам хватит, чтобы сделать эту безделицу.

Меня эта наглая самоуверенность стала раздражать, хотя я знал, что голландцам, в конечном итоге, придётся уступить настойчивости британцев, но всё же…

– А почему Вы думаете, что мы не надерём вам ваши английские задницы, мистер… Каннингем? – спросил я.

Адмирал посмотрел на меня с любопытством.

– Удивительно. Мда. Не ожидал. Хотя предполагал. Мы с Вами знакомы?

– Да. Я имею честь знать Вас.

– Боюсь, Я Вас не узнаю. Здесь никого быть не должно!

– Тем не менее, Вы меня видите. Или Вы не верите своим глазам?

– Вы о чём, господа? – спросил Стейвесант. – Я тоже Вас вижу! И Вас вижу!

– Заткнись! – сказал адмирал. – Но, кажется, я понял в чём дело. Не будем тянуть резину дальше! Чтобы у вас не было сомнений относительно моих намерений, я приготовил для вас небольшой спектакль, господа.

Николсон подал знак – три раза поправил свою адмиральскую шляпу – и морячки, которые сидели на вёслах его шлюпки, достали с днища лодки пистолеты и тут же постреляли наших голландских вёсельных людей.

Адмирал тоже достал пистолет и направил его на нас.

– Полагаю, это Вас образумит.

– Вы подонок, Николсон! – сказал деликатный Стейвесант.

Но британский дипломатический стиль всегда выходил за рамки принятых норм, и, вероятно, поэтому англичан считают лучшими дипломатами.

– Одноногий останется с нами, а ты, Вальдер, или кто ты там на самом деле, вернёшься в город и сделаешь ключ! Через два дня я должен его получить! Получу ключ – верну вам этого красавца и дам уйти! Тебе же нужно вернуться, не так ли, Вальдер?!

Каннингем всё рассчитал – он вычислил где и когда можно влезть в Николсона и получить ценный для него артефакт, но просчитался лишь в одном – не знал, что встретит здесь меня.

Дело в том, что, скорее всего, я встретил Каннингема до того, как он познакомился с Якобом Гроотом. Этот забавный парадокс возможен лишь при чрезмерном увлечении экспериментами с «кротовыми норами», не иначе. А может, и нет.

Уверен, что и Каннингем тогда тоже догадался о том же самом – учёный, как-никак.

Но он не собирался отказываться от своего плана, потому что Каннингем страдает патологическим тщеславием.

И он, наверняка, чувствовал опасность, которую я для него представлял – ему тоже нужно было вернуться в какое-то место вовремя, а я мог ему помешать.

Вероятнее всего, я, если бы встретил случайного и незнакомого туриста, поступил бы так же – постарался бы расстаться с ним поскорее. И убивать бы не стал ни в коем случае – ведь я бы не знал какая у него роль в той жизни, из которой мы пришли.

– Не меньше мины! Свалите из города и оставьте корабли! – бросил адмирал на прощанье.

Мы расстались, и я на вёслах вернулся в город один.

На прощание Стейвесант приказал, чтобы мы не сдавали Новый Амстердам англичанам, даже если его убьют. Я уважал позицию Стейвесанта, он был мне симпатичен, и я пообещал спасти его. Да и бесцеремонность Каннингема, пожалуй, разозлила меня.

Я обиделся за голландских поселенцев и решил вступиться за них. Мало того, что их с беспардонностью выселили с чудного африканского Горее, откуда они поставляли лучших негров для заморских колоний, так ещё и прогоняли из Новых Нидерландов. Это казалось мне полнейшим безобразием и мешало смириться с несправедливостью.

Вообще-то, личная симпатия, эмоции и собственное понятие о справедливости иногда мешают здравому взгляду на вещи, и могут толкать на поступки, о которых некоторые люди потом жалеют.

Я решил рискнуть и бросить вызов самому Каннингему! Тем более, что он не знал, кто я такой.

В городе я встретился с самыми уважаемыми голландцами и высказал им своё мнение о необходимости спасения Стейвесанта. Горожане поддержали меня, потому что уважали и, где-то в глубине своих голландских душ, любили своего губернатора. Но и город сдавать англичанам они отказались.

В тот же день мы начали сбор золота для выкупа Стейвесанта. Горожане сдавали кто что мог, и к утру мы насобирали необходимое количество колец, серег и монет.

Всё собранное золото я отнёс к местному умельцу и он вылил из него ключ. Вещица получилась большой и весила более мины, а меня это устраивало.

В назначенный день я отправил к Николсону-Каннингему негра с письмом, в котором сообщил, что ключ готов, и что мы ждём адмирала в городе вместе со Стейвесантом для обмена. А также написал, что голландцы, чтобы избежать кровопролития, готовы сдать город без боя.

Все горожане-мужчины вооружились и имитировали оставление Нового Амстердама – это было нашей военной хитростью.

Женщин с детьми и неграми увели к тамагочи, туда же я отправил беременную Скайлер, а наше народное ополчение вкупе с небольшим гарнизоном спряталось в лесу неподалёку от города.

Потом мы подкрепились сотней дружественных индейцев во главе с Дааном и решили дать англичанам бой, потому что мои уговоры на мирное разрешение конфликта на добрых голландцев не действовали.

Мы договорились, что, когда я приведу Стейвесанта и наступит ночь, мы войдём в город и перережем захватчиков к чертям собачьим, когда они будут праздновать свою победу и перестанут вязать лыко. Мы были уверены в успехе, потому что с нами были правда и боги.

Я стоял на берегу с золотым ключом, когда шлюпки с англичанами пристали к Новому Амстердаму.

Из них вылезла сотня-другая английских солдат в металлических шлемах и с мушкетами в руках.

Я искал своими глазами адмирала и генерал-губернатора, но не нашёл их в галдящей английской толпе.

Вместо Николсона ко мне подошёл какой-то капитан и сказал, что меня ждут с ключом на судне.

По-видимому, Каннингем испугался сам высаживаться, потому что ожидал подвоха с нашей стороны. Надо признать, что его опасения не были напрасными, но, честно говоря, я ожидал от Каннингема какой-нибудь отваги – всё-таки Патриция считала его смелым человеком, а я ей верил.

На шлюпке меня доставили на корабль.

Николсон и Стейвесант сидели на палубе и выпивали, а их стол украшали вазы с фруктами и сырами.

– А вот и наш Вальдер! Или как там тебя? Ты принёс ключ? – спросил Николсон.

– Вот он, – сказал я и протянул Каннингему золотую вещицу.

– Позвольте посмотреть, – сказал Стейвесант. – Неплохо сделано. Реер делал?

– Да. Он.

– Он славный мастер, геер Николсон.

– Да, пожалуй.

Каннингем вертел ключ в руках и присматривался к его деталям.

– А что, «От Нового Амстерадама» не могли написать?

Я пожал плечами.

– Не придирайтесь к мелочам, геер Николсон. Не нужно, – сказал губернатор.

Язык его заплетался.

– Лучше налейте нам ещё вина! И Вальдеру тоже! Он неплохо справился.

Я сел с ними за стол и выпил вина, но ситуация показалась мне нелепой.

– Вас ждут на берегу, геер Стейвесант, – сказал я.

– Кто?

– Ваши люди.

– Да пёс с ними!

Я не знал, что ещё сказать.

– Знаете, Вальдер, я решил не возвращаться на берег. Геер Николсон столько мне всего рассказал! В Европе многое изменилось! Эх, я так давно там не был, что очень заскучал, – сказал Стейвесант и на глазах его появились слёзы.

– Бросьте, мистер Стейвесант. Утром погрузим Вас на «Быстрого британца» – кстати, самое быстроходное британское судно в этих водах, – и не успеете протрезветь, как будете гулять по Лондону в окружении английских красоток!

– Да, с англичанами протрезветь невозможно, по-моему! Хе-хе! – сказал Стейвесант и повернулся ко мне. – Геер Николсон был так любезен, что обещал доставить меня в Европу. Надоела мне Америка! Ну её в жопу, Вальдер! Скучно, дико, и индейцы! Хочу вернуться в цивилизацию! Вы меня понимаете?

Я кивнул, а сам пытался сообразить, что мне делать дальше.

С одной стороны, на берегу нас с губернатором ждали голландцы, которые намеревались под нашим началом вступить в неравный и праведный бой за свой город с англичанами, а также индейская Скайлер с ребёнком от Сэндлера, с другой – у меня появилась возможность вернуться в Лондон.

Я посчитал лирическое настроение подвыпившего Стейвесанта единственным шансом и выбрал возвращение, потому что, как вы знаете, в ресторане меня ждала Патриция и фазаны.

Иначе я поступить не мог! Или-таки мог?

Мой Kewpie какое-то время взывал к моей совести, но я, как всегда, прищучил надоедливого засранца.

Николсон уже похрапывал, а я открыл ещё одну бутылку вина, и у меня в голове родилась идея.

Мы пили вино до полуночи, но я старался пить вполсилы, чтобы сохранить своё понимание событийных процессов.

Когда всё было кончено, я кое-как я дотащил спящих губернатора и адмирала до кают – пришлось звать на помощь нетрезвых уже морячков, потому что Стейвесант весил как слон, несмотря на отсутствие у него одной ноги.

Сам я спать не лёг, а отправился на палубу, потому что боялся уснуть в каюте.

Ночная тишина порадовала меня – с берега не было слышно ни выстрелов, ни диких воплей – видимо, поселенцы не осмелились атаковать неприятеля без нас со Стейвесантом.

Я подумал, что это к лучшему, ведь англичане перебили бы голландцев, и на этом всё бы закончилось.

А теперь была вероятность мирного исхода этого конфликтного дела, и если суждено голландцам лишиться Новых Нидерландов, то они смогут выторговать что-нибудь взамен – приятные территории где-нибудь в Южной Америке, например.

С рассветом я заметил, что к нашему кораблю на большой скорости подходит ещё один корабль. На его борту я прочитал «Быстрый британец» и побежал в каюту к Николсону. Тот храпел и постанывал – наверное, Каннингему снилось его триумфальное возвращение домой с золотым ключом от Нового Амстердама.

Я решил лишить его этой радости, потому что мне захотелось самому захватить этот трофей и передать его Якобу Грооту – он его, несомненно, заслужил.

Жаль, что судне не оказалось гравёра, иначе я бы заказал памятную надпись: «На память от Сэндлера и геера Вальдера с мистером Джонсоном». Отличный был бы подарок для Гроота, я полагаю.

Искать ключ не пришлось – пьяный Каннингем засунул его себе под подушку. Я с аккуратностью достал сувенир, а заодно одолжил у Каннингема деньги – кошелёк тоже почему-то лежал под подушкой. Видимо, подушку Каннингем использовал как надёжный сейф.

Я вернулся на палубу, а на «Быстрого британца» уже перегружали какие-то сундуки. Один сундук умудрились утопить и капитан отчитывал криворуких морячков. По акценту и оригинальным речевым оборотам я узнал в капитане настоящего лондонца.

Я перешёл по перекидному мостику на другой корабль.

– Мистер Стейвесант? – спросил меня капитан. – Мне передали распоряжение адмирала Николсона доставить мистера Стейвесанта в Бристоль.

– Да, я – Стейвесант, – сказал я.

Вскоре большой фрегат, на котором я оставил спящих Каннингема и Стейвесанта, скрылся из виду, а с ним и Америка.

Я вздохнул с облегчением и, наконец, уснул.

20

Мы подружились с капитаном «Быстрого британца» – всю дорогу я слушал его правдивые рассказы, которые с лёгким сердцем можно было принять за вымысел, о его приключениях и походах в разных морях.

А «Быстрый британец» и вправду оказался быстрым флейтом. Да и с ветром повезло, так что через пару-тройку недель я ступил на британскую землю.

Мне нужно было пересидеть какое-то время, и я поселился в деревне под именем Джонсон, и даже нанялся на работу к одному фермеру – он был славным малым.

Я убирал дерьмо за коровами, подстилал им сено и поил их, но дойку мне почему-то добрый фермер не доверял.

Поначалу я уставал работать по пятнадцать часов каждый день, а потом привык. За работу я получал еду, кров и какие-то мелкие деньги. Но деньги у меня и так были, поэтому я не чувствовал дискомфорта от чрезмерной нищеты.

Я был в относительной безопасности, – если Сэндлера ещё искали, то вряд ли нашли бы в жопной глубинке, – и меня это устраивало, знаете ли.

И несмотря на тяжёлую крестьянскую работу, я отдыхал после убийственных во всех смыслах заморских приключений.

Так прошёл год. Или два – я не помню.

Англичане объявили-таки голландцам войну, а я и считал каждый день и ждал своего часа. И он пробил, наконец!

За неделю до заветного дня я объявил фермеру, что вынужден покинуть его самого и его прекрасных коров. Фермер пытался меня отговорить – вероятно, я ему нравился, но лишь как работник.

Он сказал, что в городах люди начали болеть и помирать в большом количестве, но я был непреклонен, получил скудный расчёт и отправился сначала в Бристоль, а потом в Лондон.

Фермер оказался правым – в Англии началась эпидемия чумы.

Я не узнал Бристоль – мрачный, тёмный город встретил меня парой десятков трупов, которые загружали на небольшой корабль, чтобы затопить в ближайшей бухте. Мёртвые тела были упакованы в полотно и напоминали египетских мумий.

Тут были и большие упаковки, и совсем маленькие. Да и грузчики сами были завёрнуты в длинные кожаные макинтоши, а их головы забинтованы белыми тряпками, которые контрастировали с тёмными головными уборами. Они были похожими на человека-невидимку из известной истории одного английского фантазёра.

Честно говоря, я испугался тогда сильнее, чем в тот день, когда Уизли оставил меня в трюме одного в обществе сотни негров.

Не хватало мне склеить ласты от чумы в самом конце моего чудесного тура! Я ведь был в шаге от победы – до перехода домой оставалась лишь неделя! Но этой чёртовой недели хватило бы, чтобы Сэндлер сдох.

А Стейвесанту я, пожалуй, спас жизнь – прогулки с лондонскими чумными красотками могли кончится для него жуткими гнойными язвами по всему телу, лихорадкой и быстрым, но мучительным концом!

Отступать было некуда – я купил себе закрытую шляпу, которая напоминала простенький рыцарский шлем, и красивый кожаный макинтош.

Плащи, которые были сшиты таким образом, что в них не было открытых мест, стали тогда популярными и, несмотря на высокую цену, разлетались как горячие пирожки. Портные и ушлые торговцы в тот год заработали хорошие деньги, надо полагать.

Я не стал перебинтовывать голову, а купил себе маскарадную маску с большим клювом. Мне показалось, что в ней я буду выглядеть повеселее, да и Сэндлера не узнают в лицо.

До Лондона меня подбросили попутные телеги, хотя остаток пути всё же пришлось добить на своих двоих.

Но Лондон меня ужаснул – то и дело по пустым улицам двигались безликие и недлинные траурные процессии, или санитары тащили мёртвых на носилках без всяких ритуальных излишеств.

Казалось, у лондонцев не было других дел, кроме как хоронить умерших или сидеть по домам.

Люди носили маски и укутывались в нелепые одежды, а страх и печаль поглотили-таки большой город.

Но я грустить не собирался.

Я снял за бесценок комнату в трактире «Пьяный британец» – из-за эпидемии цены на жильё на порядок упали – и первым делом отправился искать место для ключа.

Мне нужно было где-то спрятать артефакт до того момента, как Якоб Гроот сможет достать его, но в течение четырёх столетий его никто не должен был найти. Задача не самая простая, скажу я вам.

Куда бы вы спрятали артефакт на моём месте? Ведь за четыре сотни лет Лондон перестраивали, достраивали, отстраивали и надстраивали огромное количество раз.

Я не нашёл лучшего решения, чем спрятать свой трофей на новом кладбище. Конечно, был риск, что оно не сохранится до моего возвращения, но другая идея ко мне так и не пришла.

Я дождался, когда по улице пойдёт очередная похоронная процессия и присоединился к ней.

Мы пришли на Банхилл к уже вырытой глубокой яме.

Хоронили какую-то богатую даму – резной и позолоченный гроб был заколочен и усопшую было не рассмотреть.

Я встал рядом со священником и склонил голову, как это принято делать на таких скорбных мероприятиях.

Святой отец читал молитву, а я думал как мне влезть в дом Сэндлеров, чтобы толстожопая хозяйка не помешала моему возвращению в ресторан.

Но мысли мои прервались, потому что я услышал знакомое имя – я не ожидал его услышать на Банхилле, потому что оно было еврейским. Как вы думаете, кого хоронили?

Да-да, вы угадали, надеюсь, – эту богатую даму, которую зарыли в землю на моих глазах, звали миссис Сэндлер.

По всей видимости, она даже сменила веру на христианскую, чтобы быть ближе к титульной нации и насладиться прелестями богатой жизни в полной мере. Но наслаждение у жены Сэндлера получилось недолгим, хоть и богатым.

Всё-таки бывает на свете справедливость! Я порадовался, что жуткие гнойные язвы с лихорадкой и мучительным концом достались не доброму и отважному гееру Стейвесанту, а этой мерзкой стерве. Жаль, что её приятелю виконту не удалось дожить – он бы разделил мои чувства перед тем, как я проткнул бы его своей шпагой в смертельной схватке.

Кому достались деньги Сэндлера после кончины его жены, я не знаю. Может, его детям, если они выжили, но на похоронах их не было. А может, ему самому?

Я решил спрятать ключ в могиле миссис Сэндлер, а мой милый Kewpie не протестовал в тот чудесный день.

Могильщики засыпали гроб землёй, и немногочисленные провожающие в последний путь люди разошлись по домам.

– До завтра! – сказали они друг другу напоследок.

Вероятно, они ходили хоронить каждый день, как на работу. А может, это и была их работа?

Могильщики выпили джина за упокой души миссис Сэндлер и ушли обедать.

А я воспользовался удобным моментом, взял лопату, вырыл ямку где-то в градус глубиной, и зарыл ключ.

«Если мымре поставят памятник, то ключ, скорее всего, дождётся Гроота», – думал я.

Рядом стояли модные каменные памятники в виде гробов каких-то вельмож, или аристократов, или богатых купцов. Я постарался запомнить их, чтобы в будущем найти это место.

Сложности не было – одного звали мистер Хайд, другого Уилсон, третьего – Йорк. Я запомнил по начальным буквам, из которых можно выложить короткое, но крепкое и задорное слово.

На обратном пути я зашёл к дому Сэндлеров, чтобы узнать, как я смогу в него попасть, когда настанет тот самый день.

Дверь была заперта, и я постучал по ней своей рукой.

– Хто тама? – спросил меня старческий голос.

– Я хочу видеть миссис Сэндлер, – сказал я.

– Эта драная сучка давно съехала! Убирайся, морда! Я всё равно не открою!

Все мы съедем когда-нибудь, скажу я вам.

Я побрёл в гостиницу, чтобы поразмыслить над кружкой пива.

Но пока я думал и пил своё пятое пиво, кому-то срочно понадобился доктор.

– Зови доктора! Кэмерон свалился! – завопила горничная со второго этажа.

– Эка чудо! – сказал бармен. – Всё равно сдохнет! Зачем доктора напрасно беспокоить?!

– Не твоё дело! Доктор с нами всегда делится! Кэмерон раскошелится по полной!

Я захмелел и почему-то решил, что я – доктор и мне не страшно. Мне казалось, что даже если Сэндлера прихватит чума, то он не успеет откинуть свои копыта до того, как я вернусь в ресторан к Патриции. Сейчас я понимаю, что рисковал, но тогда я хотел лишь как-то развлечься после выпитого пива.

Я встал, надел свою маску с клювом и вышел на середину зала.

– Я доктор! Я лечу людей! – сказал я. – Где больной? Дам третью часть!

Бармен посмотрел на меня, ухмыльнулся и указал на лестницу.

Я поднялся наверх, а служанка проводила меня в комнату к больному, но сама осталась у двери.

Молодой мужчина лежал на кровати под одеялом, потел и стонал. Его лицо было покрыто красными язвами и потеряло всякую привлекательность.

Я представился доктором Момом.

– Доктор, помогите! – выдавил мужчина. – Я хорошо заплачу!

– Деньги вперёд! – сказал я.

Больной достал кошелёк и протянул мне. Я побоялся взять его в руки, хоть и был в перчатках.

– Положите под подушку!

Больной послушался.

Я сдёрнул с него одеяло – жуткие гнойные язвы покрыли тело несчастного до самых пят.

– Я умираю, доктор? – сказал мужчина и заплакал.

– Нет. Ты будешь жить! – заявил я по какой-то неизвестной причине.

Больной вытер слёзы, закашлялся и посмотрел на меня с надеждой.

Я повернулся к служанке и взмахнул рукой.

– Он кашляет – это хороший знак. Будем лечить! Принеси воды! И пива!

– Но я боюсь заходить!

– Я дам тебе треть!

Служанка помчалась вниз за водой и пивом.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хуже и хуже! – выдохнул больной.

– Сейчас я дам тебе лекарство и тебе станет лучше! А потом ещё лучше!

– Скорее, доктор! Помираю! – взвизгнул мужчина.

Пришла служанка и принесла мой заказ, и я выпил-таки ещё кружку пива.

Затем я высыпал чёрный порошок, который достался мне от индейцев, в кружку с водой.

– Пей! Пей до дна!

– Что это?

– Это спасёт тебя!

Мне кажется, я был тогда убедительным, потому что больной взял и выпил моё лекарство.

– Сейчас ему станет лучше. Принеси мне ещё пива! – сказал я служанке. – Пожалуй, я успею выпить два!

Больной успокоился, я сел рядом, и мы стали беседовать. Говорили обо всём подряд, смеялись и шутили. Больной забыл о своём недуге, а я пил пиво и был довольным собой.

В какой-то момент мужчина так развеселился, что вскочил с кровати, начал петь и танцевать передо мной голым.

Я хлопал в такт его танцу, потому что мне тоже хотелось веселиться. Что ни говорите, а тот порошок обладал чудодейственной силой!

Так продолжалось до середины ночи.

В отличие от моего пациента, я почувствовал усталость, да и пиво в меня более не лезло.

Я заметил, что язвы на теле мужчины исчезли и поздравил его с этим замечательным событием.

А голый пациент на радостях перевозбудился и принялся гоняться по трактиру за служанкой с недвусмысленной целью, а она визжала и звала на помощь. Бармен попытался остановить обнажённого шалуна, но мой пациент взял и пнул его своей головой в задницу, и бармен кубарем слетел с лестницы.

Мы с Кэмероном посмеялись, а я спустился вниз, надел чудесный макинтош, и отправился прогуляться перед сном, чтобы протрезветь.

Прогулка по пустынным лондонским улицам доставила мне удовольствие, но пора было отдыхать.

Я повернул к трактиру и уже предвкушал сладкий сон, когда увидел яркое зарево.

Я ускорил шаг, а когда вернулся к «Пьяному британцу», тот уже полыхал мощным жёлтым пламенем.

Но лондонцы не спешили на помощь и тушить гостиницу никто и не собирался. Думаю, люди боялись выходить из домов из-за чумы.

Я протрезвел и начал звать людей – я стучался в двери домов и кричал.

Моего пациента видно не было, но я чувствовал, что это дело его прекрасных рук.

Потом пламя перекинулось на ближайший дом. Из него выбежали люди и тоже стали звать на помощь.

Затем пламя перекинулось на ближайший дом. Из него выбежали люди и тоже стали звать на помощь.

Потом пламя перекинулось на ближайший дом. Из него выбежали люди и тоже стали звать на помощь.

Все погорельцы звали на помощь, но поднялся ветер, и дома горели как спички. К утру выгорел весь наш квартал и уже занялись соседние.

Я смотрел за эту огненную картину и думал о том, что через пару-тройку дней все эти кошмары для меня закончатся и я, наконец, проведу вечер со своей любимой женщиной, лучшим вином и фазанами под правильным соусом.

Напоследок, я решил сделать для лондонцев что-нибудь хорошее и был, наверное, самым активным пожарным человеком – в огонь я, конечно не лез, но взрывать дома для того, чтобы остановить пламя, помогал с огоньком.

Через пару-тройку дней ветер стих и наши взрывы принесли, наконец, плоды. И, хотя выгорела значительная часть города, с Собором Святого Павла во главе, кое-что спасти удалось-таки.

Лондонцы, которые остались без крова, винили в своих бедах короля, адмирала Николсона, и голландцев вкупе с французами, которых подозревали в поджоге.

Король предложил погорельцам выехать из Лондона в другие города, чтобы не мозолить ему глаза и не мешать реконструкции столицы.

А голландцы и французы промолчали.

Зато чума покинула Лондон, а затем и Англию. Хочется думать, что пожар, который устроил мой первый и последний пациент, сыграл в этом богоугодном деле наиважнейшую роль.

А мне пожар облегчил возвращение в ресторан, потому что дом Сэндлера тоже сгорел дотла.

Надеюсь, бывший ростовщик Kewpie нашёл себе занятие в Лондоне без меня, и прожил долгую и счастливую жизнь без миссис Сэндлер. Впрочем, и без денег тоже. Но если у человека есть голова, а у Сэндлера она, без сомнений, была, – ведь смог же он наполнить свой долбаный сундучок монетами, – то и деньги будут.

5-го сентября 1666-го года я пришёл к дому беглого ростовщика. Вокруг бродили добрые искатели ценностей, но я не обращал на них своего внимания.

Я сел на пепелище и закрыл глаза.

Пахло горелым деревом и ещё чем-то.

В своих мыслях я попрощался с Сэндлером, и со всеми замечательными персонажами, с которыми свела меня судьба туриста. Я гордился собой и считал, что выдержал испытание с достоинством, и мне не стыдно будет смотреть в глаза Патриции. Да и всем остальным, пожалуй, тоже.

Я ощутил уже знакомую мне неземную лёгкость.

Потом Сэндлер выругался на неизвестном мне языке, и запах гари сменился запахом жареного фазана под лучшим соусом во Вселенной!

## Часть 3

01

Я открыл глаза.

Патриция смотрела на меня, а молодой слуга уже нёсся к нашему столику с вином, фазаном и чем-то менее значительным.

– Боже, какой запах! – сказал я.

Патриция улыбнулась и сжала мою руку.

– Поздравляю тебя, Якоб! – сказала она.

Второй раз в жизни я почувствовал себя счастливым.

Блюда и бутылки с вином расставили на столе. Слуга получил от меня заказ на дополнительную порцию фазана и удалился.

– Я хочу есть! Я очень голоден, Патриция!

Она засмеялась.

– Я тебя понимаю! Но давай сперва выпьем! За твой успех!

Мне показалось, что она по-другому смотрела на меня, чем до моего чудесного вояжа. Но подумал, что показалось – и не более.

– Я очень скучал по тебе, Патриция, – сказал я и почувствовал как накатились слёзы.

Тут я понял, что устал. Всё-таки годы, которые я провёл в чужом мире, вымотали и выжали меня как красную губку. Но в то же время я чувствовал, что приобрёл такой опыт, который библиотекарь Якоб Гроот не получил бы даже за пару-тройку своих унылых жизней. Так что усталость моя была, скорее, приятной.

Каннингем, без сомнений, был прав, когда говорил, что я вернусь другим человеком. Я как будто начинал новую жизнь. Даже к старому библиотекарскому телу пришлось снова привыкать – после скромных габаритов ростовщика все члены казались мне длинными и неудобными для использования, кроме, пожалуй, одного.

– Ты права! Давай выпьем! – сказал я и поднял бокал.

В тот день мне всё казалось изумительным и прекрасным, в особенности – Патриция и фазаны.

Я не отводил от Патриции своего взгляда, а она тоже смотрела на меня.

Я с жадностью уплетал сочных фазанов, а Патриция предпочла молчание.

– Расскажи, – сказала Патриция, когда последний кусок фазаньего мяса, который я смочил в лучшем соусе, отправился в библиотекарскую глотку.

Мы сидели, пили прекрасное вино, а я рассказывал Патриции о своих приключениях.

Мы смеялись, бодрые едоки за соседними столиками оборачивались, а слуга просил нас веселиться с умеренной громкостью, чтобы не нарушать ресторанной чопорности.

Но как же можно было уменьшить громкость, если эмоции переполняли нас? И ведь это были настоящие эмоции! Этот смех я выстрадал, в конце концов, – многое становится смешным, когда остаётся в прошлом.

Правда, порой, Патриция прикрывала свой чудесный рот, как это делают женщины, когда видят или слышат что-нибудь безобразное или страшное. Да, конечно, были в моей истории сцены, которые способны потеребить слабую женскую психику. Но, я уверен, у Патриции нервы были железными, и эти жесты в её исполнении – не более чем игра.

Я уложился в два-три часа, в течение которых мы прикончили-таки пару-тройку бутылок лучшего вина – их нам вынес сам хозяин заведения, потому что их стоимость не оставила его равнодушным к нашей скромной и шумной компании.

Мы разговорились – он оказался славным малым с отличным чувством юмора – полагаю, весёлая жизнь на бескрайних русских просторах располагает к тонкому, но местами циничному, и даже чёрному юмору.

Потом мы вспомнили, что нас ждёт Каннингем, распрощались с любезным хозяином, и на таксомоторе поехали к особняку нашего дорогого профессора. Всю дорогу Патриция держала меня за руку, а я гордился собой.

Профессор был в добром расположении духа, но мы и сами не уступали ему в душевности.

– О-о-о! Я приветствую победителя! Сегодня твой день, Якоб! – кричал Каннингем из окна своего кабинета, когда мы вылезали из повозки.

Мне было приятно – я и вправду чувствовал себя победителем в смертельной, но приятной схватке.

Профессор усадил нас в мягкие кресла и разлил чудесный коньяк.

– Я вижу, вы уже отметили нашу удачу! Но хороший коньяк никогда не бывает лишним, господа! Я хочу, чтобы вы запомнили этот «закон Каннингема». Я как учёный вам говорю – тысячи экспериментов на лучших представителях нашего вида доказывают справедливость моего закона!

Мы согласились, профессор поправил парик, а я тут же вспомнил про золотой ключ.

– Якоб, ты хорошо выглядишь! И сутулость твою как рукой сняло! Ходил вопросительным знаком и с нелепым выражением лица, а теперь – уверенный взгляд, чёткий шаг, прямая линия плеча – обожаю такой стиль! Выпьем за наше дело! И за прибавление в нашем скромном коллективе! Надеюсь, ты не забыл про артефакт?

– Как можно, профессор? Он не со мной, конечно же, – я только что из дырки – не успел забрать Ваш подарок.

– Не беда! Завтра, полагаю, у тебя найдется время, чтобы побаловать старика.

– Несомненно.

– Только не говори мне что это! Пускай будет сюрпризом!

– Поверьте, это будет отличным сюрпризом! Вам и не снилось…

– Я верю тебе, Якоб. Верю! Ведь ты мне теперь как сын.

Мы выпили за нас, и за меня в частности.

– Ну, раз ты вернулся, чему я очень рад, и вернулся, как мы видим, мужчиной с яйцами – если быть по-научному точным в определениях, мы можем обсудить и дела наши скорбные. А? Патриция? Я имею в виду наши сложные отношения с Мадам.

Якоб Гроот уже успел позабыть об этой Мадам, пока спасал свою жизнь в чудесном туре. Возвращение обещало новые приключения, и, честно говоря, мне это нравилось – меня стало тянуть на подвиги, знаете ли.

– Сложные отношения мы непременно упростим! – сказал я.

– Неплохое начало, Якоб, – сказал профессор и встал на свои ноги. – Честно говоря, я не верил в твоё возвращение, но теперь… Теперь я вижу, что нас ждут великие дела!

– Прямо в точку! Белке в глаз! – сказала Патриция.

Каннингем засмеялся. Он поднял нас с кресел, обнял и прослезился.

– Вы – моя опора. В моём возрасте уже полагается опора. Как мне повезло!

Профессор умел быть трогательным и сентиментальным.

– Якоб, завтра ты отдохнёшь, а послезавтра вы встретитесь с мадемуазель… как её там? Ли! Она обозначит вам задачу. Вы с ней будьте аккуратнее – она та ещё штучка! Вполне достойна своей Мадам! Проглотит – имени не спросит!

Мы, конечно, пообещали старику быть аккуратными. От себя я пообещал завтра же доставить профессору артефакт, и мы с Патрицией отчалили в гостиницу.

Надо ли пояснять, что ночь мы провели в одном номере? Для тех, кто, возможно, не сразу сообразит что к чему, я приоткрою интимную завесу – мы провели ночь на одной кровати, и даже под одним одеялом. Такие вот дела.

Как видите, я добился-таки расположения Патриции! Я поставил себе цель, справился с многочисленными смертельными преградами в моих опасных приключениях – и она стала моей! Раз плюнуть! В этом деле главное – не испугаться, скажу я вам, а идти до конца.

До рассвета, пока Лондон и Патриция спали, я отправился к Банхиллу, чтобы достать артефакт для Каннингема.

Пришлось попросить маленькую сапёрную лопатку у доброго гостиничного портье – он когда-то служил в армии, но никак не мог расстаться с армейскими привычками и, в особенности, с милитарным снаряжением, как ребёнок не может оставить свои лопатки и ведёрки и таскает их с собой. Военная служба ставит несмываемую печать на сознании человека, как её ни покрути. Зато лопатка портье с лёгкостью уместилась в моём рюкзачке.

Какое-то время пришлось побродить по кладбищу, которое, как ни странно, сохранилось со времён Сэндлера. Да и сохранилось в прекрасном состоянии – надо отдать англичанам должного!

А самое замечательное то, что ориентировочные могилы трёх джентльменов всё так же стояли на своих местах – они как будто ждали Якоба Гроота, эти самые мистеры Хайд, Уилсон и Йорк.

Я прочитал, но на месте могилы нашей с Сэндлером чудаковатой жёнушки стоял памятник, на котором было высечено имя Джокер. Я уже слышал его от Вальдера в Африке, и оно тут же навеяло мне приятных воспоминаний.

Но я забеспокоился о ключе, как вы, наверное, понимаете. Если стоял памятник с иным именем, то останки миссис Сэндлер могли заменить на тело африканского проповедника, или чьи-то не менее замечательные. В таком случае, могилу рыли ещё раз, а это грозило проваленным экзаменом у профессора Каннингема.

Я убедился, что мои могильные изыскания не станут достоянием столичной общественности, и начал раскопки. Я работал с максимальной для Якоба Гроота скоростью, но опасался, что монумент обрушится мне на голову, и на этом всё закончится. А ведь меня ждали новые приключения и подвиги, как вы уже знаете. Найти свой конец в чужой могиле – это дурной тон – я в этом уверен.

Я копал и копал, но ключа всё не было и не было. Я занервничал, нашёл нательный крестик, половину чашки, золотую серьгу, собачью челюсть, ногу от деревянной куклы, но ключа снова не было.

Потом я наткнулся на гроб, но доски были гнилыми, и рассыпались от ударов моей лопаты.

Я нащупал чей-то череп, и он без труда отделился от тела. Я узнал его, а точнее, – её. Это был череп миссис Сэндлер, не иначе. Череп этой курвы я отличил бы от сотни других черепов даже в состоянии жуткого похмелья от хвалёного палермского вина.

Череп миссис Сэндлер имел особенные надбровные дуги и другие оригинальные черты – его ни с чем не спутать! Я обрадовался и взял женский череп в свою правую руку.

– Где ключ, стерва? – спросил я.

Но череп не ответил, а взял и выскользнул из моей руки.

Стерва и в могиле остаётся стервой, скажу я вам.

Я решил обыскать гроб. И что вы думаете? Ключ лежал в гробу миссис Сэндлер и выглядел так, как будто его вчера туда положили. Даже после смерти эта женщина прибирала к своим мерзким ручонкам чужое золото!

Вот кто бы высказался в адрес миссис Сэндлер со всей душевностью, так это мистер Сэндлер – уж он-то знал, что сказать. В тот момент я пожалел, что со мной не было моего милого Kewpie, к которому я успел привыкнуть. Или-таки был?

Но нужно было торопиться. Я схватил ключ, спрятал его в рюкзачок и засыпал могилу землёй.

– Прощай, сучка! Теперь уже навсегда! – сказал я доброй миссис Сэндлер на прощанье.

Почему на монументе высекли «Джокер», а не «Сэндлер» – до сих пор загадка для меня. Может, вы знаете разгадку?

02

С кладбища я поехал к Каннингему. Он ещё спал, но всё же не стал отказывать мне в приёме, а проснулся и вышел ко мне в дорогом халате, на котором были вышиты золотыми нитями две чудесные буквы «PK».

Вероятно, профессор хотел поскорее увидеть новый экспонат своей коллекции, но и свой чёрный как смоль парик нацепить тоже не забыл.

– Тебе не спится, Якоб? Почему так рано?

– Взял вещицу, и сразу к Вам!

– Это правильно! Ну, показывай! Удиви меня!

Я достал ключ из рюкзака и стряхнул с него землю.

– Золото? Это хорошо, это я люблю.

Профессор повертел ключ в руках.

– Не узнаёте? – спросил я.

– Как будто где-то видел.

Каннингем посмотрел на меня.

– Ты?

Я кивнул, а профессор рассмеялся так, как никогда до сих пор не смеялся. Некоторые называют такое весёлое состояние истерикой, но, в любом случае, я не видел более весёлого Каннингема ни до, ни после того дня.

– Ну, и вправду удивил! – сказал он после того как, наконец, успокоился. – И порадовал! Этого уж никак не ожидал! Я уж думал, что моя коллекция без него не будет полной. Не мог смириться – думал сойду с ума! Это удача, и за неё нужно выпить!

Он налил нам коньяку, и мы выпили, а потом сели в кресла и профессор закурил ароматную сигару.

– Профессор, как мы смогли встретиться? Ведь Вы были там до меня.

– Не нужно измерять время привычными величинами, друг мой. Я и сам не всё понимаю. Да и никто не понимает! Пока что наука не может дать нам чёткого ответа. Тем более, что дырки открыты мной совсем недавно.

– Но почему Вы храните в тайне своё открытие? Ведь Вы не даёте изучать феномен дырок другим учёным!

– Боюсь за судьбу человечества. Да-да, именно так! Если моё открытие станет всеобщим достоянием, то, во-первых, оно обесценится, а во-вторых, его смогут использовать все, кому ни лень. А что у них там в головах? К чему это может привести? Нельзя пускать всё на самотёк, друг мой! Как с той бактерией! Я имею в виду эшехерию. Изучили малютку, а потом начали смешивать гены – создавать химер! Природа не потерпит вмешательства в свои дела, Якоб! Мы с тобой в этом ещё убедимся!

Каннингем налил ещё коньяка и выпил.

– Да и премия мистера Нобеля меньше моих нынешних доходов! – сказал он.

В этом он, пожалуй, был прав. Я не знал, что двигало профессором – забота ли о человечестве, или честолюбие вкупе с жаждой наживы – вероятно, и то, и другое. А может, и нет.

Потом я вернулся в гостиницу – Патриция уже хомячила в своём номере.

Я присоединился к ней, и тот день мы провели в чудесных утехах вкупе с чревоугодием.

А вечером Патриция заявила, что у неё есть сюрприз для меня.

– У меня есть сюрприз для тебя, Якоб, – сказала она.

Я любил сюрпризы.

– Поехали! – сказала Патриция.

Мы оделись, купили таксомотор и поехали куда-то за город.

Мы высадились у парка и пошли по тёмной дорожке вдоль пруда. Кроме нас, никто не гулял – место казалось безлюдным.

– Тебе понравится, – сказала Патриция.

Я не сомневался и предвкушал приятное – настроение моё улучшалось с каждой секундой.

Мы подходили к месту, где под фонарём на скамейке сидел человек.

– Спрячься! Я позову тебя! – сказала Патриция.

Я спрятался в кустах, а Патриция подошла к человеку и села с ним рядом.

Потом она взяла его за руку.

Я вскипел как чугунный чайник, потому что ревновал девушку, знаете ли.

Наконец, Патриция знаком позвала меня.

– Иди! – крикнула она.

Я вышел из кустов и направился к скамейке.

Пока я шёл, я узнал человека, которого Патриция держала за руку. Как вы думаете, кто это был?

Это был мой отчим! Эта свинья каким-то образом пересекла пролив и сидела на скамейке в предместьях Лондона!

– Что за шутки? Патриция! – завопил мясник и вскочил на свои ноги.

– Это не шутки, это – сюрприз! – сказала Патриция.

Я не ожидал такого сюрприза, и не знал что делать.

Я, по какой-то причине, не мог обрадоваться встрече со скотиной, которую ненавидел.

– Ну, Якоб! Вот он! И ты можешь покончить с ним и отомстить за свою мать!

Было заметно, что моей подруге нравилась эта идея с сюрпризом, потому что она сияла.

Мясник попятился, но уткнулся в лавку и сел.

– Покончить? Что за бред? Ты пригласила меня сюда, чтобы я встретился с этим долбаным упырём?

– А ты на что надеялся, тупой мясник? А? – спросила Патриция как школьная учительница у неразумного ученика.

Отчим не нашёлся с ответом.

Патриция же сунула в мою руку пузырёк с растворителем.

– Ну же, Якоб! Сделай это! Вспомни как ты любил мать, и что эта жирная скотина с ней сделала!

– Она убила её! – сказал я и шагнул к скамейке.

– Я убил? Вы спятили! Ведь ты сам столкнул её! Сам! Патриция! Это он! Я видел! Он убил её!

Патриция смотрела на Якоба, а он одним движением своей руки приставил флакон к лоснящейся шее ублюдка и нажал на кнопку.

Послышался знакомый щелчок, а Якоб схватил мясника за горло и не отпускал. Мясник хрипел, но сказать ничего не мог.

Патриция набрала код на своих чудо-часах и отчим тут же начал исчезать, а в глазах его появилась тоска.

Якоб сжимал толстую шею своей рукой, пока мясник не исчез.

Несомненно, у них с Якобом были свои счёты, но я предпочёл не вмешиваться в интимные дела двух взрослых мужчин.

Иначе я поступить не мог. Или-таки мог?

Я собрал мясницкую одежонку, засунул её в пакет, который выдала мне Патриция, утяжелил его камнем, и утопил в пруду.

– А что он там болтал, Якоб? – спросила Патриция.

– Нёс какую-то чушь! Это же скотина!

И в самом деле, какая разница, кто из них столкнул ту женщину с лестницы?

Я обнял Патрицию и мы пошли к дороге.

– Отличный сюрприз! – сказал я. – Спасибо!

– Я рада, что тебе понравилось!

Я поцеловал девушку, и она порадовалась, как ребёнок радуется новой игрушке.

03

А на следующий день мы прибыли к мадемуазель Ли.

Она принимала нас в своём доме, который находился на одной улице с тем самым рестораном гостеприимного русского человека, который знает толк в фазанах и соусах.

Но дом Ли был, вероятно, самым дорогим и одним из самых красивых в этой части Лондона.

Нас встретил огромный охранник и проводил на второй этаж, в гостиную.

Гостиная была тоже огромной – оформлена в азиатском стиле с бамбуковыми палками и панно с иероглифами. Запах благовоний щекотал носы и мог успокоить нервы, если чьё-то психическое здоровье вдруг пошатнулось.

Я ожидал увидеть страшную китаянку, старую деву, которой не удавалось выйти замуж и заняться, наконец, семейными делами.

Но я ошибался в своих ожиданиях – к нам вышла молодая и красивая девушка невысокого роста, но стройная, и одетая в строгий деловой костюм. Она жестом предложила нам сесть в кресла.

Мы сели, а нам принесли вина.

Девушка закурила трубку – её трубка стоила как лимузин Каннингема, не иначе.

– Вы не курите? – спросила девица без малейшего акцента.

– Нет. Не имеем такой привычки, к сожалению. Говорят, это вредно для здоровья, – сказал я.

– Кто говорит? – спросила китаянка.

– Лекари.

– К чёрту лекарей! Как, впрочем, и всех остальных.

Мы выпили вина.

Китаянка смотрела на меня – как будто изучала, но курила и молчала.

– Быть может, Вы изложите нам суть нашего дела, мадемуазель Ли? – спросила Патриция.

– А Вас как зовут, мадам…?

– Зовите меня Патрицией.

– Ах, да, Патриция. Спасибо, что напомнили. Профессор что-то говорил мне о Вас.

– Пожалуйста.

Мадемуазель сделала глоток вина.

– Вам будет поручена одна миссия. Полагаю, вы уже знаете о её характере. Мадам желает, чтобы один человек исчез. Он мешает её бизнесу. Ваш профессор Каннингем уверил Мадам, что вы сможете справиться с задачей лучше других.

– Профессор Каннингем всегда знает, что говорит. Мы – лучшие из лучших! Не сомневайтесь! – сказал я.

Китаянка посмотрела мне в глаза. Конечно, Якоб Гроот засмущался бы, но я не стал этого делать. Я смотрел в выразительные китайские зенки и думал о том, что понравился-таки этой красотке.

– Вы поедете в Южную Америку как семейная пара.

Китаянка перевела взгляд на Патрицию.

– Он искал лучших учителей для своих детей, и ему выслали ваши резюме. Он вас ждёт.

Мадемуазель снова посмотрела на меня.

– Вы, мистер Гроот, будете преподавать историю и латынь. Ну а Вам, Патриция, придётся заняться английским.

Патриция ухмыльнулась, но промолчала.

Мадемуазель указала на разложенные на столе листки бумаги.

– Вот ваши резюме. Изучите свою биографию. Клиент не должен заподозрить вас в связи с Мадам.

Я прочитал своё резюме – там было указано, что у меня пара-тройка научных степеней, завидный опыт преподавания в лучших заведениях мира, и что мне 28 лет.

– А разве я выгляжу на 28 лет? – спросил я.

– Вы очень хорошо выглядите, мистер Гроот, – сказала китаянка.

Патриция ещё раз ухмыльнулась, но снова промолчала.

– Как его зовут? – спросил я.

– Дон Карлос Де ла Пальма Де ла Коста.

– Кто он?

– Крупный наркоторговец, но при этом – враг Мадам. Один из крупнейших поставщиков кокаинуса в Штаты и Европу.

– Его, вероятно, хорошо охраняют?

– А вот вы и проверите. Если бы дело было простым, то Мадам не приглашала бы вас. Докажите, что вы – те, кем себя называете. Тела остаться не должно!

– Докажем! Не сомневайтесь, мадемуазель Ли! Останется без тела ваш красавец! – сказал я.

– Вылет завтра в полдень. Выбираться будете сами.

Когда мы с Патрицией были уже в дверях, китаянка окликнула нас.

– Если провалите задание, физик избавится от вас, – сказала она.

Мы расстались-таки с восточной красавицей и поехали к профессору.

Патриция сказала, что китаянка – дешёвая шлюшка и размалёванная китайская кукла. Я этого мнения, как вы, наверное, понимаете, не разделял, но промолчал и покивал головой в знак согласия.

Каннингем в тот день выглядел встревоженным и поправлял парик с удвоенной частотой.

– Эта Мадам доканает меня!

– Что случилось?

– Она требует… Но это… Давайте выпьем!

Каннингем налил коньяк в свой бокал и сделал глоток.

– На вас – огромная ответственность, дети мои. Растворите этого латинского негодяя и скорее возвращайтесь! Кстати, на днях эта самая мадемуазель Ли отправляется в свой первый тур. Мадам настояла! Полагаю, хочет проверить её. Мне придётся самому сопровождать эту куклу.

– Сучка не вернётся, – сказал Патриция.

Я подумал, что если китаянка не вернётся, то я опечалюсь. Почему? Потому, что она мне понравилась тогда. Но, возможно, она понравилась мне потому, что ей понравился я? Я не знаю.

– Я не могу подвести Мадам! Если эта Ли сгинет… Только не сейчас! Я выберу для её протеже дырку попроще!

Добрый профессор благословил нас, снабдил флаконом с чудесным растворителем и проводил до повозки.

А утром мы с Патрицией вылетели в Южную Америку.

В железной птице нас кормили вкуснейшими фазанами, но Патриция почему-то есть их не стала, а отдала свою порцию мне.

Я съел за двоих и пил вино.

– Вино здесь кислое, – сказала Патриция.

– А по-моему, в самый раз. А вот соус к фазанам подкачал.

– Как бы нам не подкачать!

– Патриция, я тебя не узнаю! Брось! Что за настроение? Растворим клиента и…

– И что потом?

– Потом покончим с Мадам!

Патриция молчала. Но я видел, что её что-то гложет – она заказала себе вина покислее.

– Что с тобой, Патриция? Где та уверенная в себе американка, которую Гроот когда-то встретил, а я полюбил?

– Она здесь. Прости!

– И всё же что-то не так! Что?

– Я до сих пор не сделала того, ради чего я… я здесь.

– Но чего же ты не сделала? Всё, что ты делаешь – прекрасно!

– Я не нашла отца!

Я, конечно же, не понимал, о чём она говорит.

– Но что с отцом?

– Помнишь, я рассказывала, что Каннингем не один открыл дырки, а был ещё один учёный, с которым они вместе изучали временное пространство?

– Это твой отец?

– Да. Профессор Фридриксен. Так его звали. Он жил в Европе, а мы с матерью – в Америке, потому что мать – долбаная американка. Когда отец исчез, я приехала в Англию и нанялась к Каннингему, чтобы узнать что-нибудь об отце. Все считают, что он просто исчез без вести, но я не верю.

– А Каннингем знает, что ты дочь его приятеля?

– Нет. Я так думаю, что не знает. Отец не любил рассказывать о своей семье. Тем более, что с матерью они не ладили – отец называл её «лабрадором», а она его – «очковым дрищем». Отец обижался.

– А что Каннингем говорил о профессоре Фридриксене?

– Почти ничего. Открытие дырок он приписал себе, и заявил о таинственной пропаже компаньона. Полиция искала отца, но не нашла. Суки! Я уверена, что Каннингем знает больше, чем говорит. Я чувствую это!

– Но почему ты не откроешься ему?

– Если он причастен к исчезновению отца, то это лишь навредит делу. Он и от меня может избавиться, ты так не думаешь?

Я ответил, что от Каннингема, несомненно, можно ожидать чего угодно.

Сюжет нашей истории закручивался в спираль и обещал побаловать интересными подробностями из жизни талантливых учёных.

– Ты ведь поможешь мне, Якоб? Я должна узнать правду о его судьбе! Какой бы она ни была!

Привязанность Патриции к дорогому родителю делала ей честь, а я жалел бедную девушку.

– Патриция, если он жив, то мы найдём его! Правда, я пока не знаю как, но мы это сделаем!

Я надавал Патриции обещаний, от которых уже не мог отказаться. Или-таки мог?

Но в тот момент мои обещания пришлись кстати, потому что глаза у Патриции заблестели надеждой, и она развеселилась.

– Спасибо, Якоб. Я знала, что могу довериться тебе! А давай накачаемся кислым вином!

– А по-моему, оно здесь в самый раз! И фазаны превосходные!

Остаток пути мы принесли в жертву вину – оно, хоть и не было палермским, но зашло в самый раз.

04

Нас разбудили, когда железная птица уже присаживалась на землю. Мы высадились на южный континент уставшими, но весёлыми.

Встречающий нас латинский американец был невысокого роста, показался мне невзрачным, хоть и был обладателем чёрных как египетская ночь бакенбардов и красной футболки с эмблемой спортивного клуба, и был к тому же в потрёпанной фуражке извозчика.

– Вы к господину Де ла Пальма Де ла Коста? – спросил он по-английски, но с занятным акцентом.

Мы кивнули.

Мужчина погрузил наши чемоданы во внедорожный экипаж, усадил нас на заднее сиденье, и мы полетели по пыльным дорогам в американскую неизвестность.

Водитель не был болтливым, и мы уснули, несмотря на наше волнение перед встречей с крупнейшим наркодилером и врагом самой Мадам – одно это звание должно было внушать нам страх, не иначе.

Мы проснулись, когда подъезжали к шикарному белому особняку в горах. Он был огорожен высоким забором и напоминал замок времён весёлой Французской революции.

Этот замок был окружён тропическим лесом, а за высокой стеной его были видны лесистые горы и водопад, который стекал из-под облаков.

Мы с Патрицией вылезли из повозки и принялись восхищаться местными красотами.

– Тут ещё и не такое можно увидеть! – сказал водитель, но уже без акцента, снял фуражку и бросил на водительское сиденье.

Мы удивились такому чудесному превращению.

– Меня зовут Дон Карлос Де ла Пальма Де ла Коста, – сказал бакенбардовый мужчина. – Но зовите меня просто Доном Карлосом.

– Экономите на водителях? – спросил я.

Дон Карлос посмеялся.

– Я предпочитаю понаблюдать за незнакомыми людьми, прежде чем представиться. Диего, чего стоишь? Тащи чемоданы наших гостей!

К нам подошёл ещё один латинский американец, но без бакенбардов и ростом выше Якоба Гроота. Он схватил наши тяжёлые чемоданы и с невероятной лёгкостью куда-то их потащил. Он шёл с большой скоростью, и из-за его пазухи вывалился пистолет.

– Диего! Пушка дёрнулась! – крикнул Дон Карлос.

Диего не услышал своего патрона и продолжил путь.

– Хороший парень, но слишком уж рассеянный, – сказал невысокий наркобарон.

Нас разместили в шикарных комнатах на втором этаже корпуса, в котором жили слуги. Он был в паре-тройке актусов от хозяйского дома.

Я заметил, что по периметру высокого забора стояли вооружённые охранники с собаками.

Дон Карлос, как и положено уважаемому наркобарону, жил на широкую ногу – у него было множество слуг, парк древних и современных повозок, белый геликоптер, а бассейн не уступал по размеру полю для игры в мяч ногами.

Потом нас пригласили на обед, чтобы мы смогли познакомиться с семьёй, а она смогла оценить нас.

Мы с Патрицией приоделись в нарядные костюмы, но, как оказалось, это было лишним – все сидящие за столом были в обычной, но повседневной одежде.

Стол накрыли в патио – в тени огромного дерева.

– Это моя жена – Сильвия, – Дон Карлос начал представлять семью с супруги.

Она была красивой, с правильными чертами лица, но по-моему, это может быть скучным. Ей было не более тридцати, и она была беременна – большой живот мешал ей двигаться.

Она что-то прощебетала на испанском. Вообще-то, она говорила без остановок, чем и напрягала наши с Патрицией нервы. Говорила обо всём подряд, и каждое своё действие подкрепляла словами.

– Была моделью и снималась в порнушке, сейчас рожает и растит мне детей. По-английски не говорит. Честно говоря, на моделях лучше не жениться. А это мои дети! Рональдо Первый!

Наркодилер кивнул в сторону паренька лет десяти – он был похожим на отца, но без бакенбардов.

– Рональдо Второй!

Второй сын был младше первого на пару-тройку лет. Но на отца не был похожим вовсе – у него были рыжие волосы и нос в веснушках.

– Он на меня не очень похож, как вы, наверное, заметили, но учёные говорят, что гены передаются и через поколения. А я верю учёным! Это Рональдина! Люблю игру в мяч, знаете ли!

Дон Карлос показал на девчушку лет шести – она была с куклой в руках и взгляд её был наивным и добрым. Девочка стеснялась нас и старалась не смотреть в нашу с Патрицией сторону.

На обед подали местную рыбу в кляре, и без него, супы на любой вкус, говядину на пару, свинину жареную, и кучу овощей с фруктами. Стол ломился под тяжестью разнообразной и вкусной еды, но я был удручён. Знаете почему? Вероятно, вы догадались, что на столе не было моих любимых фазанов?

– Вы чем-то расстроены? – Дон Карлос заметил мою удручённость.

– Да не то, чтобы… Просто я привык есть фазанов в это время суток.

– Что вы говорите! А мы не знали! Просим нас простить! Фазаны будут на завтрашнем обеде! Диего, ты слышал?

Диего, который тоже сидел за столом, кивнул.

– Ну, Диего вы уже знаете. Добрый, но нелепый. Теперь ваша очередь представиться.

Я встал, окинул всех взглядом.

– Меня зовут Якоб Гроот. Я преподаю историю и латынь.

– Обожаю латынь! – вставил Дон Карлос.

– А это Патриция Гроот – учитель английского.

Патриция тоже привстала.

– Ну вставать вовсе не обязательно, тем более дамам! Мы тут поддерживаем непринуждённую обстановку, – сказал Дон Карлос. – Ну их к чертям собачьим эти условности! Я за простоту в общении!

Мы кивнули и сели.

– Приступим! Якоб, Патриция, я настаиваю, чтобы вы попробовали моё любимое блюдо!

К нам подошёл официант в белом костюме и с блюдом в своих руках.

– А что это? – спросил я.

– Это мозги горных обезьян, которые никогда не спускались с гор, пили только дождевую воду и дышали чистейшим горным воздухом. Под соусом чили. Пальчики оближите! Клянусь! Бросьте вилки – берите пальцами – так вкуснее!

Нам положили деликатес, и мы приступили к трапезе.

– С белым вином, пожалуйста. Оно выращено на моих виноградниках и нигде не продаётся.

Вкус мозгов, и вправду, был великолепным, и хотелось облизать свои пальцы, но я, несмотря на непринуждённость обстановки, этого делать не стал, а вытер их салфеткой и решил поддержать разговор, чтобы нас не посчитали вялыми «ботаниками» и не выгнали взашей.

– Но Вы сказали, что обожаете латынь. Вы изучали этот язык?

– Да, было дело. В далёкой юности я учился в Штатах, в Беркли. Отличное место! Там-то я и понял, что кокаинус – прекрасный товар. Студенты просто с ума по нему сходили. Я бросил учёбу, вернулся домой и организовал свой маленький бизнес. Надеюсь, вас это не смущает?

– Нет, наоборот, – сказала Патриция.

– Я хотел доучиться, но родился Рональдо Первый, потом Второй – не до учёбы! Да и бизнес у меня хлопотный! Эй, Че, ну-ка пальни!

Охранник, который стоял на стене, выстрелил в воздух.

Мы с Патрицией вздрогнули от неожиданности, но остальные не сделали этого – казалось, для них обеденные выстрелы уже стали обыденными.

– Приходится охраняться. Там где есть деньги – там есть и опасность. Нужно быть начеку! Но вы не беспокойтесь – сюда мышь не проскочит. И не выскочит!

А вот как раз выскочить нам с Патрицией и предстояло в ближайшем будущем. Нужно было что-то придумывать.

Наелись мы тогда до отвала, да и вино было прекрасным, знаете ли.

– Благодарим Вас, Дон Карлос, за изумительный обед!

– Такой обед у нас каждый день! А теперь полчаса на отдых, потом будем гонять мяч! Заниматься с детьми начнёте с завтрашнего дня! Да, и сдайте свои телефонные машины Диего!

Мы с Патрицией прогулялись по территории хозяйства Дона Карлоса, чтобы изучить пути нашего предстоящего отхода. Но изучить пути не удалось, потому что мы их не нашли.

А потом мне выдали майку, трусы и обувь, и погнали на зелёное поле, которое было тут же. Играли все мужчины – сам наркобарон, оба Рональдо, Диего и ещё пара-тройка помощников. Ну и я, разумеется. Патриция с Сильвией сидели на трибуне под навесом, пили коктейли и беседовали, а точнее, Патриции пришлось слушать говорливую клушу.

Матч удался, несмотря на то, что я играл в мяч ногами впервые в жизни. Мне понравилось, а все повеселились – неуклюжая игра Якоба Гроота выглядела смешной, и ему дали забавную кличку – она хоть и на испанском языке, но я не осмелюсь записать её здесь из-за чрезмерной задорности. Но она не была обидной, и Якоб не обиделся.

Вечером мы с Патрицией сидели на веранде и пили вкуснейшие латиноамериканские коктейли.

– А мне здесь нравится! – сказал я.

– Якоб, у нас здесь дело – не забывай!

– Да я помню. Но как-то всё… слишком хорошо. Я не испытываю к наркобарону ни ненависти, ни даже неприязни. Наоборот, он мне симпатичен. И дети у него замечательные.

– Тебе не нужно об этом думать. Думай о том, как нам справиться с делом и свалить.

Я покивал, потому что понимал, что Патриция права – личные привязанности, порой, мешают делать добрые дела. Это всё равно, что завести цыплёнка, дать ему имя, выгуливать его как собачонку, вырастить из него милого сердцу фазана, а потом отрубить ему голову и бросить тушку в суп! Не заводите себе цыплёнка, потому что суп рано или поздно всё равно нужно будет сварить, как его ни покрути!

– Если это поможет задушить свои сентименты – у него глупая жена! – сказала Патриция. – Якоб, я не встречала мухера глупее этого! Пока ты в трусах бегал за мячом, я вынуждена была слушать её рассказы о подгузниках и сосках, зелёном дерьме и отвислых сиськах! Она меня достала!

– А ты ищи во всём и что-то хорошее. Зато теперь ты знаешь всё о детях, и можешь смело идти и рожать! – сказал я и притянул Патрицию к себе.

Якобу Грооту почему-то захотелось делать детей. Вероятно, общение с прекрасными детьми Дона Карлоса навеяло на него желание настругать и себе пару-тройку мелких красавцев.

– Рожать? Они все морщинистые и синие уродцы! Я боюсь!

– Не бойся – я с тобой! Морщинистые уродцы, при должном уходе, становятся изящными красавицами и умницами, такими как ты! И потом, я люблю тебя! – сказал Якоб Гроот и ночь, конечно, была посвящена детям.

05

А на следующий день мы начали преподавать детям наркобарона весёлые дисциплины. Детишки оказались смышлёными и жизнерадостными – нам с Патрицией они нравились всё более и более.

Патриция вошла во вкус и перерабатывала – вместо одного урока давала два.

У неё это был первый опыт общения с малышами, и этот опыт доставлял ей удовольствие.

– А знаешь, пожалуй, ты прав! Я про детей! – сказала она мне как-то.

А Якоб Гроот порадовался этим словам Патриции.

Мы ели за одним столом с хозяевами, я играл в мяч с Доном Карлосом и его парнями, а Патриция научилась с интересом выслушивать женские трели супруги наркобарона про детские дела, и играла с Рональдиной в куклы.

Через неделю мы прикипели к этой семье так, что даже позабыли о цели нашего вояжа в Южную Америку.

Память нам вернул один замечательный случай.

Вечером, когда мы пили наш традиционный вечерний коктейль, к Дону Карлосу привели какого-то мужичка в майке и шортиках, но в широкополой шляпе, какие любят носить латинские американцы. Он был невысоким и с бородкой, но до боли невзрачным, и если бы я встретил его на улице, то, наверное, не заметил бы.

– Владимир, ты меня утомил! – сказал Дон Карлос мужичонке.

А тот смотрел на свои босые ноги и молчал.

– Может, скажешь что-нибудь?

Мужичок с завидным упорством продолжал своё молчание.

– Я удивляюсь твоей скромности, Владимир. Ты стесняешься наших гостей? Так ты не стесняйся – им всё равно!

Но Владимир продолжал стесняться.

– А почему Владимир? Это же какое-то славянское имя, – сказал я, чтобы помочь мужичку разговориться.

– Его отец был первым или вторым коммунистом в этой стране. Плохо кончил, но сына назвал в честь вождя мировой красной революции, – сказал Дон Карлос. – Если бы папа знал, кем вырастит его сынок…

– Я не виноват! – буркнул, наконец, скромный бородач.

– Это я уже слышал. В прошлый раз. И в позапрошлый тоже. Ворует у меня, собака!

– Ворует? – спросил я. – Но как?

– Пускает товар налево. Уже на миллион-другой меня нагрел! У-у, морда! – сказал Дон Карлос и поднёс к носу Владимира свой кулак, но в нос-таки не ударил.

Я посочувствовал Дону Карлосу, но не мог поверить, что передо мной стоит бородатый миллионер. Он, скорее, был похожим на парижского клошара из-под того самого моста.

– Кто купил яхту и целую неделю провёл там со шлюхами? – спросил наркобарон бородатого миллионера в дешёвой майке.

– Они не шлюхи!

– Моё терпение лопнуло, Владимир! И сегодня ты ответишь за всё!

Мы с Патрицией подумали, что мужичка скормят живьём каким-нибудь плотоядным обезьянам, или заставят есть бананы до тех пор, пока живот несчастного не откроется, а из его задницы не начнёт вытекать банановый джем – говорили, что такие казни практиковались тогда в Южной Америке.

– Но у меня есть правило – давать чудилам последний шанс. По-моему, это справедливо.

Обучение в светском университете пошло наркобарону на пользу, скажу я вам.

– Раз твой папа был поклонником русского коммунизма, и дал тебе русское имя, то и шанс у тебя тоже будет русским. Угадай какой?

– Рулетка?

– Конечно, Владимир! Сегодня будем играть в русскую рулетку! Это нас взбодрит! Господа, прошу делать ставки! Кто сколько может!

Мы пособирали по карманам какие-то деньги.

– Пузатая, гони монету! – обратился Дон Карлос к своей супруге, которая наблюдала за нами из окна второго этажа.

– Ты же мне не даёшь даже половины песо!

– Тебе, может, и не даю! А кто на прошлой неделе перевёл на счёт твоего упоротого братца пятьдесят тысяч? Или больше не нужно переводить? Забыть номер того счёта? А? Я не слышу!

– Хорошо, – сказала Сильвия и бросила на стол золотой перстень. – Выживет!

– Вот, это другое дело! На десятку потянет!

Диего бросил деньги на стол, и даже охранники на стенах решили поучаствовать в этой игре. Детишки дона Карлоса не остались равнодушными и тоже принесли какие-то монетки.

– Ставлю двадцать тысяч на то, что своими уникальными мозгами Владимир прибавит работы уборщикам! – сказал Дон Карлос. – Если проиграю – разделите деньги!

И мнения в отношении дальнейшей судьбы Владимира разделились в равной пропорции. Мы с Патрицией поставили на продолжение его весёлой жизни.

– Владимир, на кону твоя жизнь! Но что поделать – ты сам сделал свой выбор. Посмотрим, что скажут небеса, – сказал добрый наркоделец.

Затем он достал револьвер с длинным стволом и разрядил барабан.

– Я заряжу три патрона. Твои шансы – один к одному! По-моему, это справедливо.

Владимир переживал и его затрясло.

– Если небеса удивят меня, и твои мозги останутся при тебе, то мы найдём им применение. В общем, если выживешь – продашь яхту, дом, все цацки, и переведёшь деньги в фонд помощи наркозависимым людям. А также выучишь латынь и полюбишь игру в мяч так, как люблю её я! Это моё последнее слово!

Все захлопали мудрому и справедливому Дону Карлосу.

Он поклонился публике и зарядил револьвер тремя патронами.

Владимир побелел и затрясся так, что Диего подошел к нему и дал оплеуху, чтобы привести игрока в чувство.

– Будь мужчиной! А то со шлюхами кувыркаться – все мужчины, а как доходит до дела, то коленки трясутся, – сказал Дон Карлос. – Смелее!

Он пару-тройку раз прокрутил барабан, сунул револьвер в руку Владимиру и поставил его не у стола, а у дерева, под которым мы каждый день обедали.

– Так меньше загадит. Тьфу! Ты же у нас левша! Почему не напомнил? – сказал наркобарон, сунул револьвер в левую руку рулетчика, и развернул его в другую сторону. – И давай не тяни! У меня, кроме твоих игр, ещё куча дел!

Все зажмурились в ожидании громкого выстрела, а Сильвия даже прикрыла окно.

Владимир приставил пистолет к своей бородатой голове, перекрестился свободной рукой и нажал-таки на спусковой крючок.

Но небеса были благосклонны к сыну видного коммуниста, и у меня прибавилось работы в преподавании латыни, а в нашей команде по ножному мячу мяч появился игрок, который играл смешнее, чем Якоб Гроот.

Мне не нравилось давать Владимиру латынь – он был туповатым и способностей к изучению языков не имел, поэтому я решил, что нам пора действовать.

– Нужно что-то решать, – сказал я Патриции за вечернем коктейлем. – Тебе нужно искать отца.

– Да, но… но мне здесь нравится.

– Мне тоже. Они милые люди. Да и места здесь красивые. Но нас ждёт Каннингем! И твой отец, возможно.

– Что ты предлагаешь?

– Я предлагаю никого не растворять и сбежать.

– Если мы не выполним задание, то нас просто уничтожат, и на этом всё закончится.

– Я понимаю. Но будем защищаться. Как-нибудь отобьёмся! Я не хочу оставлять этих прекрасных малюток без отца и средств к существованию только потому, что так захотела Мадам.

– Каннингем не оценит твоего человеколюбия.

– Пёс с ним! И я вылил растворитель!

– Ты сошёл с ума!

– Давай сбежим и всё! Или раскроемся Дону Карлосу!

– Это исключено! Будешь тогда сам с ним в рулетку играть! Я лучше возьму на себя полный школьный курс и останусь здесь до конца дней!

В тот вечер мы так ни на что не решились, и взяли тайм-аут.

Мне показалось, что Патриция растеряла в Южной Америке свою чудесную решительность и стала другой. А чего же тогда можно было ожидать от Якоба Гроота?

Через пару-тройку дней Дон Карлос сделал всем приятное и вывез семью, и нас с Патрицией, полюбоваться тем самым водопадом, который, казалось, вытекал из небес.

Мы ехали на внедорожных повозках, потом карабкались по скалам, пока, наконец, не забрались на ту долбаную гору.

Мы стояли на краю и смотрели вниз – вода шумела, и нам приходилось повышать свой голос, чтобы рассказать всем о своих впечатлениях.

– Здесь очень высокая влажность, поэтому у водопада есть своё облако, – сказал Дон Карлос.

Из-за этого облака не было видно земли внизу.

– А как он называется? – спросила Патриция.

– Катакульпа, что на языке местных индейцев означает «могила». Раньше они приносили здесь свои жертвоприношения – сбрасывали юных девственниц в водопад. Диего, доставай фазанов и вино – будем устраивать пикник – это будет нашим жертво…!

В этот момент Патриция сделала шаг и толкнула Дона Карлоса. Вот так, лёгким движением своей нежной и красивой ручки, взяла и толкнула успешного предпринимателя со скалы. Наркоделец полетел в облако, но не кричал, и все замешкались – наверное, не могли поверить, что это происходит наяву.

Люди смотрели вслед растворившемуся в облаке Дону Карлосу – казалось, что время для зрителей остановилось.

Даже если ты дельный и зажиточный делец, всегда найдётся кто-нибудь, кто столкнёт тебя со скалы – можете мне поверить.

06

Патриция нарушила всеобщее замешательство.

– Беги, Якоб, беги! – крикнула она и поскакала, как молодая коза, по горной тропе вниз.

Я полетел за ней и думал о том, какую жирную свинью Патриция подложила нам своим вульгарным поступком. А не ошибался ли я насчёт её нерешительности? Но её решительность с лёгкостью можно было спутать с безумием, не правда ли?

Мы мчались по горному лесу, перепрыгивали с одного камня на другой, разбивали колени в кровь, а ветки тропических деревьев отвешивали нам смачные оплеухи.

Наглые и истошные крики с требованием остановиться, которые отпускал в наш адрес Диего, мы игнорировали. Уверен, если бы мы остановились, детишки не простили бы нам потерю отца, хоть мы и обучали их гуманитарным наукам.

Послышались выстрелы и пули свистели рядом с ушами, но одна из них отколола-таки от скалы пару-тройку камней, и они поранили мне лицо.

Мы углублялись в лес и распугивали цветастых птиц и местных капуцинов.

Патриция бегала как резвый гепард, да и я не отставал – опыт быстрого джоггинга, который я накопил за годы вояжа, пригодился мне в тот день. Правда, на гроотовских ходулях удобнее было бегать по равнине, чем по горам, и я даже пожалел, что, по возвращении из дырки, лишился сэндлеровских коротышек.

Когда силы начали покидать Якооба Гроота, мы остановились и прислушались – орали птицы, и был слышен шум водопада, а погони не было.

Мы решили отдохнуть – сели на камни.

– Зачем ты это сделала? – спросил я.

– Когда он сказал про девственниц в водопаде, я решила поставить точку в этом деле, чтобы не думать больше о пустяках. Честно говоря, это получилось само собой. Нам нужно возвращаться, Якоб, – мы должны найти моего отца, – сказала Патриция.

– Как? Как мы теперь вернёмся?

– Как-нибудь вернёмся. Доверься мне.

– Мы даже не знаем куда идти!

– Без паники! Ты же выжил в весёлом туре Каннингема – выкарабкаешься и здесь. Обожаю приключения!

А Якоб Гроот, и правда, зачастую склонялся к панике.

– У тебя есть деньги? – спросила Патриция – Я не взяла с собой ни денег, ни паспорта.

– Есть. Я всегда ношу с собой пару-тройку тысяч.

– Попробуем выйти к дороге и добраться на попутных до аэродрома. Ну или до моря – как повезёт. Я думаю, что Дон Карлос жил не в самой лютой глуши. От аэродрома мы ехали не более двух часов.

– Нас будут искать! И все местные у них на крючке – к бабке не ходи.

– Это так. Но что ты предлагаешь?

– Скорее всего, нас будут искать псы, – сказал я. – Мы можем купить лодку и по реке выйти к океану. Думаю, это займёт не более трёх дней – большая вода не далеко от аэродрома. Псина не найдёт наши следы!

– Отличная идея, Якоб! Но у кого купим лодку? У этих макак?

Патриция показала пальцем на обезьян, которые сидели на ветках над нами, тоже показывали на нас пальцами и ржали, как кони.

– Это капуцины, и у них нет лодок. Спустимся к реке – там обитают местные рыбачки. Они всегда водятся на реках.

На спуск с горы у нас ушла вторая половина дня, потому что у меня были разбиты и болели ноги, да и морда, пожалуй, тоже, – к реке мы вышли, когда уже стемнело.

Пока мы спускались, пару-тройку раз пролетал белый геликоптер Дона Карлоса. Тогда мы прятались под деревьями – лес был густым и скрываться от летающих преследователей не составляло труда.

Мы заночевали на берегу, но костёр решили не разжигать, потому что не было ни огнива, ни спичек, да и огонь мог привлечь внимание Диего и его подручных.

Я обнял Патрицию, потому что иначе поступить не мог. Или-таки мог?

Джунгли умолкли – птицы, и другая галдящая дичь, заткнулись, наконец, – был слышен лишь шелест водопада. Пухлая луна повисла над рекой и отражалась в воде ярким жёлтым светом.

– А всё же хорошо здесь, – сказала Патриция.

Я согласился.

– Но что-то плывёт, – сказала Патриция.

Тёмный силуэт плыл по реке со стороны водопада.

– Коряга, – предположил я.

Но этот предмет наткнулся на камень и изменил направление – он плыл к нам.

Через какое-то время коряга уткнулась в берег у наших ног.

– Это человек, Якоб, – сказала Патриция.

Я вытащил его на берег и перевернул на спину лицом к луне.

– Это Дон Карлос. Его тело, чёрт его подери! – сказал я. – Полагаю, душа его уже на небесах.

Наркобарон как будто знал о нашем задании – вероятно, он решил помочь нам, и вернулся, чтобы мы доделали свою работу – припрятали его тело, которого не должно было остаться! Каково! Любезность Дона Карлоса удивила нас и обрадовала. Как вы понимаете, даже в жестоком преступном мире встречаются добрые и отзывчивые люди, которые готовы придти на помощь!

– Всё же он был приятным мужчиной, хоть и не тонет, – сказала Патриция.

– И с чувством юмора, – добавил я. – И дети у него получились умные – латынь изучают!

– Несмотря на то, что жена глупа, как шмонька.

– Да, заменить Дона Карлоса на посту президента компании ей вряд ли удастся.

– В Штатах начнутся перебои с кокаинусом. Так что мы сделали доброе дело, Якоб!

– Повысили цену?

Мы вырыли яму на самом берегу под большим камнем и захоронили предпринимателя, а для верности заложили могилу мелкими камнями. Не думаю, что тело Дона Карлоса когда-нибудь найдут.

Утром мы шли по берегу реки и надеялись встретиться с добрым рыбачком, который захочет расстаться со своей любимой лодкой. Солнце разогрелось и жарило землю, а нам хотелось пить и есть.

И удача улыбнулась нам – какие-то два загорелых мужичка в широкополых шляпах выбирали сети из мутной, но широкой речушки.

– Эй, сеньоры, мы голодны! Продайте нам немного рыбы! – крикнул я на преломленном испанском.

Рыбачки посмотрели на нас с недоверием и подозрением – один из них был добрым стариком.

– Вы кто? – спросил он.

– Туристы. Отбились от группы, заблудились и проголодались.

Старый хрен схватился за телефонный аппаратус и стал кому-то названивать и ругаться.

Его молодой товарищ достал винтовку и зарядил её большими патронами. Мы смекнули, что наш план по спасению при помощи местного населения был не самым удачным в мире, и побежали в лес, а подлец пальнул-таки нам вслед из своей долбаной винтовки.

Мы отбежали на безопасное расстояние от гостеприимных аборигенов.

– Что теперь? Суки! Я просто попросил рыбы!

– Не нужно лишних слов! Придётся общаться с ними по-другому.

Патриция закатала рукава своей блузки.

– Но… – начал я.

– Держи себя в руках, иначе мы отсюда не выберемся.

Она была, как всегда, права. Мне хотелось вернуться в Лондон, поэтому я придушил-таки в себе деликатного библиотекаря.

– Эй, туристы долбаные! Выходите, …вашу мать! Всё равно вам не уйти!

Это кричал тот всё тот же добрый старикан, который отказался делиться с нами своим уловом. Мы прилегли за землю, которая поросла когда-то папоротником, молчали и не двигались.

Рыбачки появились из-за деревьев, но нас не видели – хорошее зрение рыбачкам, видимо, ни к чему, и оно с успехом регулируется эволюционными процессами.

Аборигены были в паре-тройке актусов от нас, и оба были вооружены винтовками.

– Скоро сюда причалят злые парни и скормят вас кайманам! Вам лучше договориться с нами! – не унимался пожилой уже человек.

Мы ждали, а мужчины в шляпах двигались в нашу сторону.

Нужно было что-то делать, чтобы добрые, но слеповатые рыбачки не споткнулись об нас и не расшиблись.

И тут я заметил змею, которая висела на ветке и тоже не замечала нас – вероятно, ей было плевать на заблудившихся туристов, в отличие от любителей рыбы. Я бы тоже не заметил её при иных обстоятельствах, но нужно было действовать, как вы, наверное, понимаете.

Я тут же вспомнил про тамагочи, и схватил змею за нежную, но короткую шею. Змея не ожидала такого хамства от туриста, но отхлестать меня хвостом по лицу не успела – я швырнул её под ноги нашим добрым преследователям.

Рыбачки перепугались и стали стрелять в чешуйчатую и скользкую штуку.

Мне даже не нужно было говорить Патриции что-либо – она была из тех, кто понимает без слов и принимает мгновенные решения.

Патриция вскочила, подлетела сзади и засадила своей ножкой в междуножие пожилому уже человеку.

Я тоже не мешкал – подбежал, вырвал винтовку у скорчившегося от удара судьбы рыбачка и двинул ею по морде второму мерзавцу – он тут же свалился на землю.

Я повалил и старичка, навёл на него винтовку и приказал лежать, а Патриция взяла вторую винтовку в свои прелестные женские ручки.

– Вяжи их! – сказала она мне.

Я заставил рыбачков снять ремни и связал им руки, да и привязал их к друг другу. Затем я посадил мужчин у дерева и надел на них слетевшие в нашей борьбе шляпы.

– Всё равно вам конец! – сказал старичок. – Но если отпустите нас – я отдам Вам свою лодку!

– Но это лодка – моя, Педро! – сказал молодой рыбачок с разбитой мордой.

– Заткнись! Забирайте лодку и проваливайте!

Молодой рыбачок пустил слезу, а мы с Патрицией переглянулись и поспешили на берег.

– Эй, развяжите нас! – кричали связанные аборигены, но нам было не до них.

Мы опоздали – на берегу из большой лодки уже высаживался Диего, а вместе с ним десяток вооружённых головорезов.

Патриция выругалась, а Якоб Гроот был на полу-градусе от паники.

Мы вернулись к орущим рыбачкам и заткнули им хлебала их же рукавами.

Не прошло и получаса, как со стороны реки появились мордовороты Дона Карлоса во главе с Диего.

Мы с Патрицией расположились между деревьев.

Патриция пальнула в сторону Диего и его людей – я не знал, что она умела стрелять и удивился.

– Стой! У нас ваши долбаные обосрыши! И оружие! – крикнула она на испанском языке.

Наши противники прилегли в папоротники.

– Эти два мудозвона нам не нужны! – крикнул Диего. – Эй, Педро! Ты опять влип? Ты меня достал, в натуре! Каждый раз – одно и тоже!

Педро в ответ промычал что-то невнятное. Вероятно, выругался. Но, может, умолял спасти его? Кто его знает, этого Педро…

– Можете пристрелить их! – разрешил Диего.

– Он хочет, чтобы мы расстреляли патроны впустую! – сказала мне Патриция.

– Но мы же можем уложить их одним выстрелом! Просто…

Со стороны добрых наёмников прилетела-таки пара-тройка пуль, но наступать храбрецы не решались.

– Эй, Педро, ты живой? – крикнул Диего. – Захотел получить лимон сам? Но как всегда облажался, плешивая скотина! Ха-ха! Думал, твой братец не позвонит мне? Сука! На этот раз тебя точно пристрелят! Им терять нечего! А деньги-то всё равно получу я! Ха-ха! Тебе лимон всё равно никто бы не дал! Где лимоны, а где ты?! Кинула бы тебя Сильвия – как пить дать!

Педро начал мычать, и я вытащил кляп из его ротового отверстия, чтобы уважаемые сеньоры смогли пообщаться.

– А почему всегда всё только тебе? Ты у Дона Карлоса лизал, упокой его душу, и всегда намазывал масло на свою чимичангу! А я чем хуже? Мне тоже деньги нужны! Да вертел я тебя, Диего! И всю твою долбаную семейку! И старую корову Хуаниту тоже! – крикнул старый Педро.

Послышался выстрел – пуля просвистела между нами и снесла ветку с дерева, а заодно и четверть, или даже треть головы молодого рыбачка. Его приятель был обрызган тёплой красной кровью и плевался.

– Заткнись, долбаный скотопас! Тётушку Хуаниту ты зря приплёл, жополикий нищеброд! Она мне всё про тебя рассказала! Как ты семь лет за ней ходил, а оказалось, что твой скользкий коротыш не стоит! Ха-ха!

Головорезы поддержали своего начальника смехом, как и следует делать правильным подчинённым людям.

– Будь у меня развязаны руки, я бы показал тебе, как у меня не стоит!

– Да что ты можешь показать, старый осёл? Тебе уже давно пора покинуть свет божий! Отпоказывал ты своё! Смирись и прими смерть как мужчина! Да какой ты мужчина? Баба ты, Педро! Долбаный плешивый мухер!

Таких оскорблений старина Педро вынести уже не мог – он попытался вскочить на свои ноги и броситься на обидчика, но был связан обязательствами и ремнями. Да и его ещё молодой, но уже подстреленный, приятель висел на Педро мёртвым грузом.

– Как он тебя умыл, Педро! – сказала Патриция. – А мы думали, что разговариваем с мужчиной!

– Да, – поддержал я свою прекрасную подругу. – А теперь нам неприятно находится с тобой рядом! Если бы мы сразу знали о тебе правду, то не стали бы к тебе обращаться! Ты же ни на что не способен!

– У тебя даже не стоит…

– Я всё могу! Я хочу замочить того долбаного ублюдка!

Педро ещё раз попытался вскочить на свои ноги – он затрясся, а глаза его налились его же красной кровью.

– Чего молчишь, долбаная рожа? – крикнул Диего. – Опять обоссался?

– Развяжи его, – сказала Патриция.

Я развязал рыбачка, а Патриция сунула ему в руки винтовку – тот вскочил на ноги и прицелился.

– Я убью тебя, убогий мудень! – крикнул Педро и пальнул в сторону своего обидчика.

Головорезы ответили залпом – ветки посыпались на наши головы, а в уже и без того потрёпанную голову молодого рыбачка снова попали, и она повисла как перезрелый плод инжира, который надкусили, но доедать не стали. Я называю это невезением, знаете ли.

Педро выругался и ещё раз пальнул – он был готовым перестрелять всех, кто с критикой относился к нему и его взглядам на жизнь.

– Нам пора! Этот мужчина сможет постоять за себя и свою честь! – сказала Патриция так, чтобы Педро расслышал её слова.

Мы оставили рыбачка наедине с судьбой и дюжиной несчастных боевиков, оставили ему патроны, чтобы ему было чем дырявить человеческие тела, и свалили.

Пули свистели, а выстрелы и ругательства нарушали лесную гармонию.

Мы с аккуратностью вылезли из-под обстрела и побежали по лесу в надежде кого-нибудь встретить – у нас оставалась одна винтовка и пара-тройка патронов для эффективного общения с местным населением.

Было слышно, что удачливый рыбачок защищал свою честь с завидным упорством – он не сдавался и, вероятно, даже попадал в свои цели – выстрелы становились редкими и неуверенными.

Когда мы отошли на приличное расстояние, пальбы слышно уже не было. Надеюсь, Педро доказал-таки свою правоту добрым оппонентам.

А к вечеру мы проголодались. Я попытался отыскать какого-нибудь жирного кабанчика и свернуть ему шею, но не нашёл даже следов животного.

В итоге, один патрон всё же пришлось пустить на дичь – Патриция подстрелила зазевавшегося капуцина со словами, что мозги, которыми нас угощал Дон Карлос, ей понравились.

– И вообще мозг – самая подходящая еда для таких случаев, – сказала она.

Я не спорил с Патрицией, потому что доверял ей.

Мы пожалели о том, что не взяли у доброго Педро огнива, потому что нам хотелось разжечь костёр.

Но делать было нечего – не возвращаться же к боевому рыбачку – пришлось обходиться без огня.

Становилось прохладно, но луна кое-как освещала южноамериканский лес.

Мы залезли на ветку большого дерева, чтобы не стать жертвами какого-нибудь местного гада – на дереве чувствуешь себя спокойнее, скажу я вам.

Патриция попала зверушке в голову, поэтому вскрывать череп скудными подручными средствами до самого утра нам не пришлось.

– Ты будешь есть его сырым? – спросил я.

– А какие у тебя предложения? Мы не можем позволить себе откинуть копыта в долбаном лесу. В нашем деле брезгливость неуместна, – сказала Патриция и открыла черепную коробку обезьянки.

Я тоже уже ничем не брезговал после тура с мистером Сэндлером, но Якоб Гроот ещё имел-таки определённые предрассудки.

Патриция достала рукой содержимое нашей «консервы» и отправила себе в рот. Я не стал жеманничать и последовал её примеру.

Мозг оказался вкусной штукой, даже в сыром виде. А может, это голод добавляет вкуса еде? Не фазан, конечно, но в лесу без костра можно обойтись и сырым обезьяньим мозгом – можете мне поверить, и даже проверить, если хотите.

Хотя капуцин был не самой большой обезьяной во Вселенной, а его мозг весил менее мины, мы наелись. Поверьте, человеку для жизни надо не так много еды, как это принято считать. Не жрите, как свиньи, и будет вам большое, но человеческое счастье – таков закон природы!

– Что это там? Не огонь ли? – сказала Патриция.

Я всмотрелся в лесную темноту – где-то вдалеке виднелся огонёк с дымком.

– Это костёр, – сказал я. – Там люди!

– Так нанесём же доходягам неожиданный визит!

– Может, дождёмся утра? – предложил осторожный Якоб Гроот. – у нас всего пара патронов.

– До утра здесь можно не дожить, Якоб! Как говорит профессор, действие лучше долбаного бездействия!

Я не слышал, чтобы Каннингем так говорил, но мы слезли на землю и пошли по направлению к огню.

Оказалось, что костёр жгли индейцы – мы увидели небольшую деревеньку с парой-тройкой соломенных хижин.

– Нам повезло! – сказала Патриция. – Эти голыши вряд ли имеют дело с кокаинусом. Иначе они давно купили бы себе штаны.

У костра сидело пять или семь человек разного пола и возраста – они молчали, жарили и поедали какую-то мелкую дичь.

Но, помню, запах той жареной дичи вызывал у меня рвотный рефлекс. Вероятно, после употребления сырого мозга примата, всё жареное кажется отвратительным и вредным для здоровья.

Маленькие дикари в скромных набедренных повязочках, которые питались чем-то несъедобным, не выглядели опасными – мы с Патрицией тут же осмелели, подошли к костру и сели рядом.

Индейцы испугались нас и разбежались с хриплым визгом – остался сидеть лишь один их них – старенький голый мужичок с хитрыми глазками и смешной причёской.

Маленький и тщедушный житель леса свои глазёнки не поднимал, и на нас не смотрел, а продолжал разглядывать костёр. Правда, жевать он всё же перестал.

Я подумал, что это вождь голозадых красавцев – он не мог позволить себе испугаться и сбежать из-за такого пустяка, как появление вооружённых пришельцев. И я уважаю его позицию!

– Ты вождь? – спросил я мужичка по-испански.

Он промолчал, а я повторил вопрос на всех языках, которые знал, но старикан упорствовал.

Я снова перешёл на испанский.

– Если будешь молчать, мы сожжём ваши холупы, а она отрежет тебе язык, – сказал я индейцу и показал на Патрицию.

Старичок оторвался-таки от огня и поглядел на мою боевую подругу, а Патриция сдвинула брови и повернулась к индейцу.

– Чего пялишься? Хватит валять дурака! Нам нужно к морю! Если проведёшь – получишь вот это! – сказала Патриция и показала индейцу винтовку.

– Может ему деньги предложить?

– Вряд ли он знает им цену.

– Я тебе денег дам! Много денег! Слышишь? – сказал я старичку на всякий случай.

– Отведёшь нас к морю? – спросила Патриция.

Индеец ещё раз посмотрел на винтовку и кивнул.

– Понимает, собака.

– Утром пойдём, – сказал индеец на чистом, но португальском языке.

07

Мы вышли с рассветом и шли весь день.

Индеец всю дорогу молчал, а мы еле за ним поспевали.

К вечеру голенький, но бодрый старичок вывел нас к порту.

Патриция вытащила из винтовки магазин с двумя оставшимися патронами, чтобы дикарь не поранился по дороге домой, и отдала оружие старичку. А я отсчитал купюру из своей пачки денег и вручил нашему доброму проводнику.

Мы уже думали, что провернули удачную сделку, но тут индеец швырнул винтовку мне на ногу, выхватил деньги из моей же руки и пустился бежать.

– Стой, хитрожопая скотина! – крикнула Патриция и подняла винтовку. – Я сейчас подстрелю этого клоуна!

Но, пока она заряжала винтовку, индейца и след простыл – старичок скрылся в лесу, и цену деньгам он, похоже, знал.

Но зачем ему в лесу деньги? Этот вопрос остался без ответа. Но что ни говорите, а даже старенькие и потрёпанные нелёгкой жизнью дикари бегают быстрее лошади. Вероятно, потому что им не мешает одежда и лишний вес, и живут они в диких, но всё же природных условиях, и дышат чистым воздухом.

Я до сих пор удивляюсь с какой наивной простотой хитрая индейская морда оставила нас без средств к существованию.

Но я не унывал – когда рядом Патриция, не унывает даже вялый очковый библиотекарь.

– Что будем делать?

– Винтовку оставим – в город соваться с оружием незачем – граждане не поймут нелепого милитаризма, – сказала Патриция.

– Но мы выглядим как грязные оборванцы. У меня одно очко разбито – одним глазом почти не вижу. Куда пойдём? В консульство?

– В порт, конечно. Нам нельзя светиться у дипломатов. В консульстве у Дона Карлоса и его весёлой компании наверняка есть свои люди. Они везде. Нас сдадут Диего, а он продаст наши головы глупой клуше за миллион.

– Недорого нас оценили. Сраный миллион…

– И не говори. Когда будем докладывать Каннингему, скажем, что десятка.

Патриция бросила винтовку в кусты, и мы пошли в порт.

Город был чистым и приятным для прогулок.

Наша грязная и рваная одежонка вкупе с синяками и моими разбитыми очками привлекали внимание прохожих, но мы не смущались, а любовались местными достопримечательностями и вели себя как нормальные иностранные туристы – вертели головами и восхищались. Эта роль нам, пожалуй, удалась.

Мы пришли-таки в порт – он был небольшим, а у его причалов стояла пара-тройка круизных баркасов.

– Поедем с комфортом, – сказала Патриция.

– Но как мы купим билет? Нам придётся кого-нибудь ограбить.

– Якоб, разве по морям болтаются только те, кто покупает долбаные билеты?

– Станем морячками? Но почему мы не можем ограбить каких-нибудь зажиточных туристов и занять их каюту? Мне нравится комфорт.

– Потому, что риск слишком велик. А вдруг они путешествуют не одни, а с друзьями, или с долбаными родственниками? Нас вмиг раскусят и отправят на морское дно. Лучше заделаемся какими-нибудь работягами – я могу вытряхивать вошек из постелей в каютах, а ты можешь готовить похлёбки для туристов на уютной кухоньке с кукарачами.

– Я думаю, что слуг на этих кораблях уже набрали.

– Слуги имеют свойство сменяться, как настроение нормального мухера – внезапно и быстротечно. Вообще, течка слуг – обычное дело на таких океанских шхунах.

– Нам нужно кого-то заменить.

– Прямо в точку!

– Белке в глаз! Но кто захочет сменяться с таких прекрасных должностей на белоснежных пароходах?

– Нам придётся сменить слуг без их долбаного согласия.

– Я бы не хотел убивать людей в это время суток.

– Никто никого убивать не будет. Сменимся по-тихому – и баста.

Патриция всегда доносила свои мысли с особенной ясностью.

Проход на причал, где стояли белоснежные пароходы, охранялся бдительными мужичками с пистолетами – вероятно, их называли «пограничной стражей», или как-нибудь в этом духе.

– Когда стемнеет, поплывём. Ты плавать-то умеешь?

– Немного, – сказал я и не соврал. – Но куда будем плыть?

– Вон курилка – там слуги дымят. Она закрытая – не видно, что внутри. Вырубим парочку.

– Как вырубим?

– Дадим в морды, конечно. А как ещё?

– И что?

– Заберём шмотки и пропуски.

– А тела? Куда денем тела? Тем более, что они будут живыми.

– Спрячем в какое-нибудь тёмное место.

– Они нас сдадут, Патриция. Никому не нравится, когда ему портят морду!

– Чёрт! Я об этом не подумала…

Как вы уже, наверное, заметили, Якоб Гроот был противником грубого стиля в общении с другими людьми, в особенности с женщинами.

– Знаешь, я читал, что на шее есть специальная точка J – если на неё нажать, то человек теряет сознание. Это лучше, чем бить в бубен. Тем более в женский. Я против.

– Ладно, я не настаиваю на мордах. Давай давить точки. Где она?

– Я точно не помню, но нащупаю.

Патриция согласилась считать мой план более гуманным и чистоплотным.

Когда стемнело, мы сняли обувь, залезли в воду и поплыли к закрытой курилке.

На белоснежные баркасы что-то загружали, поэтому шум моторов глушил мои неуклюжие и громкие шлепки по воде.

Мы подплыли к причалу и прислушались.

В курилке говорили двое. Мне показалось, что говоруны использовали для общения русский язык. Я не знаю его, но некоторые яркие ругательные выражения я слышал от добрых иммигрантов ещё в родном городе.

Какой-то парень домогался девицы. Она его называла «Ваней», а он её «Ксюней». Или наоборот – я не помню.

– Они вдвоём. Нам повезло. Вылезаем, нащупываешь точки – и валим по-тихому. Тела придётся спрятать под водой – тут больше негде. У нас нет иного выхода, Якоб! И не спорь!

Я не спорил, но в душе Якоб, конечно, противился жестокому обхождению с людьми. Тем более, что их тела могли найти.

Патрицию же уже ничего не останавливало – она спешила искать любимого родителя, не иначе.

Мы вылезли из воды и вошли в курилку.

Невысокого роста паренёк зажимал рыжую девицу в углу, а она держала в руке сигарету и хихикала. Они обернулись в нашу сторону и застыли в удивлении и испуге. Я их понимаю – наше с Патрицией внезапное появление в мокрых и рваных нарядах, а тем более наши недвусмысленные взгляды могли забеспокоить кого угодно.

Я подошёл к парню и схватил его за шею двумя руками. То же самое сделала и Патриция, но с девицей.

– Где точка, Якоб?

Я давил на разные точки, но парень упорствовал и сознания не терял. Он схватился за мои руки, шипел и пытался высвободиться из моих крепких объятий.

Девица у Патриции начала задыхаться и выпустила-таки сигарету из руки.

– Где долбаная точка? – кричала Патриция

– Я не знаю! Не могу нащупать!

– Она сейчас сдохнет!

– Не надо, не души её! Патриция! Не надо!

Патриция отпустила нежную девичью шею и с размахом ударила кулаком в размалёванную физиономию девицы. Та свалилась наземь.

– Дай сюда!

Патриция оттолкнула меня от парня и тоже с размахом приложилась к его морде. Молодой ловелас последовал за своей подружкой. Всё-таки экспериментировать с точками J, наверное, нужно в более спокойной обстановке. А когда тебе некогда – бей в морду!

– Переодевайся! – скомандовала Патриция.

– Подожди!

– Чего ждать? Ты с ума сошёл!

– Патриция, я тебя обманул!

Патриция бросила на меня грозный, но в то же время трогательный взгляд – мне нравились нестандартные взгляды Патриции.

– Ты меня не любишь? – спросила она.

– Нет. Я не про это. Я не выливал растворитель – он со мной!

Я достал пузырёк из потайного кармана своих мокрых и драных штанов и протянул Патриции.

Она взяла флакон.

– Тут как раз на двоих!

Потом она подошла к парню и закачала в него растворитель нашего доброго профессора.

Затем Патриция набрала код на чудо-часах и отправила остаток растворителя в девицу. Через минуту на месте паренька остались лишь форма корабельного слуги.

– Что за долбаная хрень?! – услышали мы голос сзади, когда наблюдали за исчезновением служанки.

Мы обернулись. У входа стоял ещё один слуга со шхуны. Он был с не зажжённой сигаретой в зубах и выглядел пожилым.

Патриция без слов подскочила к случайному зрителю нашего доброго шоу и выполнила свой коронный трюк – неожиданный, но сильный удар в междуножие. Сигарета вывалилась изо рта незваного гостя, он схватился за пах, а потом корчился на земле.

– А с этим что? – спросил я. – Будем всю команду мочить в курилке?

– Надеюсь, среди них есть некурящие. Извини, дружок, но ты не вовремя устроил себе перекур!

Патриция вырубила и этого случайного человека.

– Его на дно!

Я не противился. Хоть Якоб Гроот и был против спускания людей на дно, но обстоятельства в тот день были сильнее десятка библиотекарей. Иначе я поступить тогда не мог. А если кто решит, что мог, то он лжец, и лжёт он самому себе!

Не нужно оказываться в ненужном месте и в ненужное время – мой вам совет. Да и курить бросайте! Как видите, курение может приводить к нежелательными последствиям, и даже к летальному исходу.

А потом моя боевая подруга встала на шухере, а я связал недотёпу с вредными привычками нашими драными шмотками и притопил курящего неудачника у причала. Потом заложил камнями, чтобы он не вздумал всплыть и погубить нас.

Слава богам, никому из команды не пришло в голову пойти покурить. Мы переоделись с такой скоростью, что нам позавидовали бы даже самые подготовленные военные спортсмены, и прошли на пароход.

Как и предсказывала Патриция, в удостоверении паренька значилась кухня, а в девичьем – обслуживание кают.

– Иди на кухню и скажи, что Ваня или Ксюня заболел и тебя срочно прислали на подмену. Корабль большой – можем не увидеться до самых Штатов. И выбрось эти очки!

– Понял. А что в Штатах?

– В Майами сваливай с баркаса, переоденься, и жди меня у причала. Там уже можно будет расслабиться. Но нас не должны запалить на шхуне! Постарайся, Якоб. Прошу тебя!

Я обещал постараться, вышвырнул битые очки, поцеловал Патрицию и мы с ней расстались.

Пароход был огромным и найти камбуз было делом непростым.

Но добрые люди подсказали мне путь, и через пару-тройку часов я разговаривал с шефом корабельной кухни. Я, как и учила Патриция, объяснил ему, что Ваня в госпитале, а я прислан на замену. Как ни странно, я угадал с Ваней, и мне тут же доверили ощипывание фазанов. Вот это была удача! От счастья я даже не заметил, как наш баркас вышел в море.

Всю ночь я обесперивал птиц и думал лишь о Патриции и фазанах. Сумела ли она устроиться служанкой в каюты? И под каким соусом подадут ощипанных мною красавцев?

Без очков Якоб Гроот видел с трудом и получил выговор за некачественную работу. Пришлось напрячь глаза и всматриваться в тушки фазанов изо всей силы – до боли в голове. Зато я высушил свой подмоченный паспорт.

Утром меня отпустили отдыхать и проводили в каюту для слуг. Кроме меня, там жил один чернокожий человек.

Но я его не видел – он спал голым и расплывался в большое чёрное пятно. Я лёг на ванину койку и тоже уснул.

Меня разбудили крики и громкая суета в коридоре.

– Что за долбаный шум? – крикнул чернокожий мужчина-сосед по-английски. – Дайте спать! Мне на смену скоро! Суки недоделанные! А ты кто такой? Где Ваня?

– Он в больнице.

– А я его вчера видел!

– У него разжижение организма. Решили госпитализировать.

– Как звать?

– Якобом.

– Я – большой Билл.

Мою руку сжали как в тисках.

– А ты чего щуришься? Презираешь негров?

– Нет. Зрение ни к чёрту! А негров я уважаю и ценю.

– Купи очки! А то…

Большой Билл не успел договорить – дверь нашей каюты распахнулась и в неё влетел военный человек в зелёной форме и с большим автоматом наперевес.

– Какого чёрта? Ты кто? – спросил Билл.

Солдат сказал по-испански, чтобы мы выметались на палубу, а я перевёл просьбу военного человека своему соседу. Большой Билл возразил, но получил прикладом в чёрное табло, после чего мы с ним оделись и вышли-таки в коридор.

Всех слуг выводили из кают и вели по узкому проходу на палубу. Ни один человек не знал, что происходит, но все боялись военных людей с оружием, потому что послышались выстрелы.

Зрела паника, и я подумал, что в случае чего, я не смогу спасаться с таким дерьмовым зрением.

Всех, наконец, вывели на палубу и построили в один или два ряда. Я встал во второй.

Пассажиров с билетами тоже выгоняли с насиженных мест, но на верхние палубы.

– Мы ищем опасных преступников! Они из наркологического картеля и способны на всё! Все, кто видел эти наглые рожи, должны сообщить об их местонахождении властям, то есть нам! – проорал какой-то авторитетный и важный военный чин в смешной попугайской униформе.

Капитан парохода в своей получасовой речи подтвердил полномочия военных и попросил пойти им навстречу, чтобы избежать конфликта и возможных жертв со стороны мирного населения.

Якоб Гроот запаниковал, но я не подавал вида, что начал нервничать. Как вы, наверное, догадались, искали нас с Патрицией. Она была права – у Дона Карлоса даже в армии были чёткие и прочные, но в то же время до боли порочные связи.

По рядам начали передавать снимки наших с Патрицией юных и прекрасных лиц.

Я подумал тогда, что Якоба Гроота без очков не опознают, и начал было успокаиваться, но получил пинка под зад и вылетел из строя.

– Так вот же он! Только без очков!

Этим добрым человеком, который помог мне выйти из толпы, был не кто иной, как мой сосед по каюте Билл.

– А я смотрю – щурится! Сука недоделанная! Мало того, что негров ненавидит, так ещё и наркоту гонит!

Якоба Гроота сдали! Вот так плохое зрение может подвести в самый неподходящий момент.

Ко мне подошёл Диего. Да-да, тот самый Диего, который поспорил в лесу с добрым рыбачком, и который посвятил последние дни своей жизни погоне за нами, чтобы получить грязные деньги за наши с патрицией светлые головы.

– Ола, скотина! Думал, от Диего можно уйти? Где твоя подружка, морда?

Я, конечно, прикинулся дурачком и сказал, что понятия не имею, о чём говорит уважаемый сеньор. Но меня схватили под руки и потащили в белый геликоптер.

Патрицию они тогда не нашли – впрочем, я этому не удивился.

Меня со связанными руками привезли на ранчо покойного Дона Карлоса и показали Сильвии – клуше, но по совместительству вдове и наследнице наркобарона. Она была в чёрном, но свободном платье и придерживала руками выпирающий вперёд живот.

– Вот он, сеньора! Вспороть ему брюхо?

– Где девка?

– Её не нашли.

– Что? Кто не нашёл?

– Мои люди, сеньора. Вождь сказал, что отвёл их в порт. Мы обыскали три парохода, но нашли только этого чудилу! Вспороть ему брюхо?

– У нас какой был уговор, Диего?

– Сеньора…

– Ты хочешь получить деньги?

– Хочу, сеньора.

– Тогда ищи девку!

– Но я уже заработал половину, сеньора!

– Нужна девка! Или не получишь ничего!

Диего растерялся и не знал, что ему ответить доброй хозяйке. Но и разозлился, пожалуй, тоже. Думаю, он чувствовал, что найти Патрицию у него не получится ни при каких условиях.

Диего посмотрел на меня и рука его потянулась к пистолету, который висел у него на ремне.

Я решил, что нужно встрять в разговор этих двух людей, иначе кого-то могут пришить – возможно, меня.

– Сеньора, вы её не найдёте, потому что она уже в Штатах. Но я здесь, и вы можете сделать со мной что захотите. Но я предлагаю сделку.

– Дай револьвер! – сказала Сильвия.

Диего отдал вдове свой пистолет.

– А теперь иди! Проветрись, Диего!

Жадный мордоворот ушёл от нас с недовольной гримасой на своём лице.

Сильвия села в кресло. Она поглаживала пистолет и смотрела в слеповатые глаза библиотекаря.

– Зачем ты щуришься? Думаешь, что хитрее меня?

– Нет, сеньора. Потерял очки и теперь почти ничего не вижу.

Сильвия что-то выпила и причмокнула.

– Кто вас прислал?

– Если я расскажу Вам всё, на что я могу рассчитывать?

– Что тебе не вспорют брюхо.

– Но… Вы отпустите меня?

Вдова задумалась.

– Если поможешь мне, то получишь и свободу, и деньги!

– Пообещайте, что не будете искать Патрицию.

– Хорошо. Сучки меня давно не интересуют.

– Я верю Вам, – сказал я.

Я и вправду верил Сильвии. Когда у женщины на руках четверо детей, ей приходится кому-то довериться, знаете ли. А я подходил на эту роль как никто другой, пожалуй.

И когда у тебя связаны руки, и тебе обещают вспороть брюхо, тоже возникает желание довериться кому-нибудь. В общем, Сильвия оказалась умнее, чем я думал.

Я рассказал ей всё, что знал о Мадам, но умолчал о Каннингеме, так как не хотел впутывать доброго учёного в мафиозные разборки.

– Будем считать, что мы заключили сделку. Ты разделаешь китаянку, а я не буду мстить Патриции и награжу тебя пятёркой.

Такая сумма казалась мне недурной в то время, и я был готовым рискнуть.

Кроме того, намерения Сильвии насчёт Мадам удачным образом совпадали с желаниями профессора. Мне хотелось убить двух зайцев за один раз и угодить обоим сеньорам. Полагаю, вы меня понимаете.

– Но меня беспокоит Диего, – сказал я. – Как бы он не наломал дров и не помешал нашим добрым планам.

Его навязчивое желание вспороть мне брюхо не могло не волновать меня.

– А вот как раз с Диего нет никаких проблем!

Я засомневался.

– Эй, Че, позови Диего! – крикнула Сильвия охраннику на стене.

Диего пришёл с початой бутылкой виски в одной руке и сигарой в другой – он выглядел не самым трезвым человеком на земле, но встал-таки рядом со мной.

– Хорошо, что пришёл, – сказала Сильвия.

Она не стала вставать с кресла, а взвела курок и выстрелила из револьвера мерзавцу в голову. Но что самое интересное в этой истории, – она попала! Остерегайтесь многодетных клуш с подмоченной репутацией – мой вам совет. Эти – самые опасные!

От неожиданности такого поворота событий я вздрогнул. В тот вечер я был обрызган и тёплой красной кровью, и вонючим виски, потому что Диего вскинул руки и бутылка вылетела в мою сторону. Он, и вправду, был растяпой, этот Диего, как и предупреждал нас Дон Карлос.

– Вот и получилось сэкономить миллион-другой! Эй, Че! Заменишь Диего – принимай дела! – сказала Сильвия и погладила свой мячистый живот.

Думаю, у неё всё получится. А может, и нет. Кто ж её знает, эту Сильвию…

08

Как вы понимаете, в Штаты я прилетел первым классом и в модном костюме, который сшил какой-то итальянский портняжка.

Патриция ещё болталась в море, а я уже поселился в самом дорогом отеле города Майами и купил себе лучшие в мире очки.

В назначенный день я стоял у причала с пышным букетом цветов, а Патриция сошла с парохода в сопровождении строгого капитана с ораторскими способностями. Они беседовали в такой непринуждённой манере, что я тут же вспыхнул ревностью. Ведь старый пердун был в два раза старше её!

– Якоб? Живой! – крикнула Патриция и бросилась мне на шею. – Как тебе идут эти очки!

Я был сдержанным и не показывал своих чувств, хотя библиотекарь приобнял девушку и вручил ей дорогой букетик.

– Мистер Смит, это тот самый Якоб, которого бандиты утащили с собой!

Помню, этого мистера Смита я хотел придушить, и если бы не толпы глупых туристов, которые заполнили собой всё портовое пространство, то, думаю, я бы так и сделал.

– Очень приятно познакомиться, сэр! Патриция рассказывала мне о Вас! – сказал капитан с фальшивой улыбкой на своей морде и протянул мне руку.

– Простите, но долбаные латиносы повредили мне связки, а заодно и сухожилия, – сказал я и руки протягивать не стал.

Тогда капитан протянул мне другую руку.

– Якоб, – сказала Патриция.

Я послушался её и протянул капитану свою вторую руку. Мы, конечно, обменялись с капитаном рукопожатием, но я был на пределе своих ревностных чувств. Мне даже казалось, что Патриции нравилось наблюдать мои терзания.

– Капитан Смит был очень добр ко мне и спас меня, – сказала она. – Я обещала поужинать с ним. Теперь мы можем сделать это вместе. Вы не против, мистер Смит?

– Если это доставит Вам удовольствие, любезная Патриция!

– Вот и отлично! Мистер Смит, мы в Майами впервые – ведите нас в лучшее заведение!

– С радостью!

Я бы заехал капитану в ухо за такие радости, но Патриция встала между нами.

На таксомоторе мы доехали до какой-то ресторации, названия которой я не запомнил, потому что был занят ненавистью к капитану белоснежного баркаса.

Помню, заведение было скромным и маленьким. Я тогда подумал, что это дешёвая термополия, а мистер Смит хотел сэкономить на ужине с Патрицией. Такая мысль согревала меня даже в жарком Майами, потому что экономия на Патриции казалась мне дикой, а морской волк виделся дикарём.

Капитан сдал свою белую фуражку ресторанному слуге как особую ценность – это тоже показалось мне глупым и дешёвым жестом.

Я заказал себе фазана под каким-то мерзким соусом, Патриция захотела отведать какое-то морское чудовище, а капитан решил полакомиться пастой и свининой. Заказали ещё вина, но мистер Смит, как отважный морячок, захотел выпить рома.

– Отличное место! – сказала Патриция.

– Да, оно сейчас самое модное в Майами, после того как получило звезду мистера Мишлена.

– А по-моему, дерьмовая харчевня, – сказал я. – Мы с Патрицией бывали в лучших.

– Перестань, Якоб. Этот ресторан заслуживает похвалы.

Я не был согласен со своей боевой подругой, но мы всё же выпили.

Теперь мистер Смит смотрел на меня как на врага, и это мне нравилось.

– Скажите, Якоб, а как вы сумели покинуть Южную Америку? – спросил капитан. – Ведь Вас же схватили бандиты! Вероятно, Вы сумели бежать?

– Я их всех убил.

– Шутите?

– Вы полагаете, что я не способен убить?

– Честно говоря, вы не похожи на убийцу. Скорее на…

– Библиотекаря?

– Что-то в этом роде. Или учителя. Да и вино пьёте…

– А, по-вашему, убийцы пьют что-то другое?

– Ну, вино пьют чаще женщины. А убийцы, я полагаю, более хладнокровные… люди, и могут пить крепкие напитки.

– Мистер Смит, – сказал я, – Ваше представление о мире весьма ограничено, чтобы делать какие-либо выводы. Но извольте, я могу пить ром ровно так же, как и вино. И я даже Вам это продемонстрирую. Я предлагаю пари.

– Какое?

– Если Вы сможете выпить больше рома, чем я, то я свалю отсюда навсегда.

– Я согласен, – поспешил мистер Смит.

Но я был уверен в себе, как и в том, что в своём недавнем вояже я преуспел в культуре злоупотребления ромом как никто другой.

– Не надо, Якоб, – сказала Патриция.

Но меня было не остановить даже ей – хотелось проучить наглого америкашку и, наконец, избавиться от него.

Но я не знал, что Патриция наплела ему о нас и наших приключениях в Южной Америке.

И я не знал, чем они там занимались на баркасе без меня. Вероятно, следовало сначала расспросить Патрицию, а потом браться за капитана, но ревность может быть сильным чувством – можете мне поверить. А вкупе с алкоголем она теряет меру и становится невыносимой. Но, как правило, несёт она лишь конфузы и нелепые огорчения. Так что гоните ревность вон, друзья мои, – мои вам совет! Плюньте слюной и разотрите! Пока вас не растёрли в порошок, или не вытерли об вас ноги, или не подтёрлись вами, в конце концов.

– Если же я выпью больше, то уберётесь Вы.

Конечно, капитан согласился.

– Якоб, мне нужно тебе кое-что сказать, – сказала Патриция.

– Скажешь позже. Когда этот хмырь будет валяться обоссанным под этим столом, – сказал я, но уже на латыни.

Мы заказали две бутылки самого лучшего рома, который та термополия предлагала своим добрым гостям. Американский ром, конечно, уступал легендарному «Африканскому гульдену», но его можно было пить без ущерба для настроения.

Я разлил ром по бокалам и мы выпили. Потом ещё. А потом и ещё.

Патриция пила вино и наблюдала за нашим поединком – вероятно, ей льстило, что два самца борются за неё, хоть и таким рафинированным и современным способом – без острых ножей в зубах и красной крови в горле.

Многое из того дня удалось восстановить в моей памяти с помощью Патриции.

А наивный мистер Смит закусывал свиньёй и полагал, что она поможет ему свалить противника. Но свинья никогда никому не помогала!

Я лишь занюхивал ром пером фазана, а потом и волосами Патриции – слава богам, они были длинными.

Бедняга мистер Смит окосел после десятого или двенадцатого бокала. Но он не знал, с кем имел дело – думаю, Патриция не успела рассказать ему.

Он не знал, что в теле простого, но умного библиотекаря спрятался настоящий мужчина с яйцами, который не отдаст свою добычу какому-то долбаному янки.

Признаться, я тоже охмелел и разговор наш зашёл в самое простое русло без лишних стеснений и фальшивых, но культурных выражений наших чувств.

– Что, ковбой? Ты думаешь, что если водишь долбаные баркасы по долбаным морям, то сможешь увести у меня девушку? Вот тебе!

Я показал мистеру Смиту фигу. Конечно же, та фига была не в виде плода инжира, а в виде нехитрого жеста.

– Браво! – сказала Патриция и хлопнула в ладоши.

Но капитану мой жест не понравился.

– Да кто ты такой, чтобы совать мне в морду свои грязные пальцы? Библиотекарь? Учитель младших классов? Кто ты? Ты же вонючий очкарик! Мурло! Библи… Библи…

Капитан начал икать.

– Библиотечная вошь! Сраная! – закончил он.

А вот это уже не понравилось мне, ведь Якоб Гроот не раз признавался лучшим библиотекарем города, и я решил встать на его защиту, потому что сам Якоб Гроот постоять за себя не мог. Или-таки мог?

– А ну-ка, пойдём – выйдем! – предложил я бравому капитану.

– Ха! – ответил янки.

Он встал на свои ноги, но покачнулся, опрокинул посуду с нашего стола, и та с дребезгом обрушилась на пол. Капитан ухватился за стол, но на ногах-таки устоял.

Подскочил слуга и что-то говорил о приличии и полиции, но я кинул на стол пачку денег, и счастливый слуга удалился.

А капитан потребовал свою белую фуражку.

– Капитан не может без фуражки! – сказал он.

– Идите в сортир! На улицу нельзя – там может быть полиция, – сказала мне Патриция.

Капитану принесли его головной убор, он его натянул себе на уши, и мы пошли беседовать в сортир.

Я запер дверь и прижал мистера Смита к стене.

– Значит, говоришь, что мистер Гроот – библиотечная вошь?

– Так точно! Вошь библи… библи…

И тут капитан, с невероятной внезапностью, какой оперируют лишь уверенные в себе люди, запачкал мой дорогой костюм от модного, но итальянского портняжки. Это меня вывело из себя – я стянул капитанскую фуражку с капитанских же ушей и заткнул ею рот мистера Смита, чтобы он не напакостил ещё раз.

День начинался в другом настроении, и я не планировал пачкать свой красивый костюм капитанскими неприятностями. Иной раз утром не знаешь, что случится вечером. А вечером какой-нибудь капитан из солидной и уважаемой богадельни, или иного ведомства, может взять и попортить твой дорогой костюм. Так устроена жизнь, друзья мои. Но не нужно отчаиваться! Я, например, с того дня не отчаиваюсь даже в самых суровых и безнадёжных обстоятельствах.

Но в тот вечер я был вне себя от расстроенных капитаном чувств.

– Очкарик, говоришь? Вот тебе мои очки! Подавись!

Я снял свои дорогие очки и засунул их капитану в глотку. Я, конечно, погорячился, но у мистера Смита глотка оказалась глубокой, и мои очки туда провалились. А капитан взял и подавился, да так, что тут же помер. Это была нелепая случайность, скажу я вам.

Вот вам и плоды ревности – безмерный ром, нелепый поединок, капитанские неприятности на дорогом костюме, и, наконец, очки в глотке.

Не ревнуйте людей, друзья мои, не надо!

Я усадил капитана на сортирный пол и прислонил его к стенке. Затем нацепил на него мятую и грязную белую фуражку, снял свой пиджак, прикрыл им доброго морячка, как одеялом, и прикрыл мистеру Смиту глаза – мне казалось, – из-за чрезмерного опьянения и отрыва от реальности, конечно, – что так его могут принять за спящего человека. Сейчас это может кому-то показаться смешным. А может, и нет.

Я вернулся к Патриции и всё ей рассказал. Как ни странно, она восприняла новость о капитанской кончине с завидной лёгкостью.

– Это нужно было сделать, но не здесь! Он всё равно бы нас сдал после твоего эффектного появления и из-за твоей долбаной ревности. Ты спутал карты, Якоб. Не нужно давать волю чувствам, – сказала она.

Оказалось, что она на ходу придумала, как использовать мою ревность во благо и исправить положение, но не ожидала, что капитаны, морские волки, которые привыкли к длительной качке и рому, могут портить дорогие костюмы таким варварским способом. Такого поворота она, конечно, предвидеть не могла – Патриция рассчитывала, что мы набьём друг другу морды и уедем. Но, как говорится, человек полагает, а боги располагают.

Но что нам было делать? Бежать из ресторации мы не могли, потому что я еле стоял на ногах, и бег меня самого убил бы. Пришлось довериться Патриции и её изобретательности, потому что изобретать я тоже в тот день не мог.

Пока я засыпал с вилкой в руке, Патриция вызвала слугу к нашему столу.

– У вас в сортире человек скончался, – сказала она.

Слуга сам чуть не отдал концы от доброй вести.

Вызвали полицию – всё как полагается в таких нелепых, а порой и смешных, случаях.

Приехал десяток полицейских – они всё оградили и всех допросили. Потом удивились такой необычной смерти в сортире термополии со звездой мистера Мишлена. Про самые дорогие в мире очки, которые застряли в глотке мистера Смита, мы умолчали, потому что не хотели придавать смерти отважного капитана комического привкуса.

Я тогда верил в то, что ничего весёлого в чужой смерти нет, и быть не может.

Полицейские люди попросили нас не покидать города до выяснения всех шокирующих обстоятельств и возможных причин ухода из жизни уважаемого гражданина. С нас даже не поленились взять расписку в том, что мы не свалим из Майами.

Мы подписали бумаги и отправились на таксомоторе из порта на аэродром. Патриция была крепкой женщиной – в тот день ей пришлось ей пришлось тащить Якоба Гроота на себе. А тот, хоть и был субтильным, но полторы сотни фунтов живого веса всё же имел.

Я привёз Патриции из Южной Америки её паспорт, который она забыла в гостях у доброго наркобарона, а мне его с любезностью отдала вдова Дона Карлоса, когда выдавала мне крупную сумму денег на непредвиденные расходы. Если бы Сильвия не отдала документ, то мы не смогли бы вернуться в Лондон, полагаю, – нам бы пришлось бегать по Америке от копов, которые уже нашли бы в глотке капитана мои самые дорогие очки, и скупать у преступного мира оружие и поддельные документы. А это, знаете ли, дело хлопотное и опасное.

Мой же паспорт был при мне – я с ним не расставался ни на минуту. Берегите документы и носите их с собой, иначе ваш побег может усложниться, а вы сами можете попасть в трудную жизненную ситуацию.

09

Мы прилетели в Лондон, купили мне новые очки и костюм.

Потом мы поехали к Каннингему, чтобы рассказать ему о наших приключениях в Америке.

Профессор встретил нас с особенным радушием, и даже расцеловал. Он предложил нам коньяк, а мы сказали ему, что Дон Карлос уже не представляет опасности для Мадам, и что она может быть спокойной.

Профессор же рассказал нам, что он знает про наши успехи, и что мадемуазель Ли побывала в туре, как того желала сама Мадам.

– Я хотел подобрать ей что-нибудь попроще, но Мадам настояла на глубокой древности. Не зря, говорит, мадемуазель Ли выучила египетский язык. Посетила наша красавица Древний Египет, и что интересно – вернулась живой и здоровой. А это, знаете ли…

– Сучка! – заключила Патриция.

Мы выпили коньяку.

Когда Каннингем узнал об истории с мистером Смитом, которую мы решили не скрывать от него, он расстроился.

– Вас теперь могут искать через интернациональную полицию, друзья мои! Опять наследили! На пустом месте наследили! Как вам можно что-либо доверить?! Не хватало ещё, чтобы они вышли на меня!

– Он вёл себя как дикарь! Поверьте! Грязно приставал к Патриции! Джентльмены так себя не ведут! – попытался я оправдаться.

– Ах! Джентльмены не ведут, говорите? Так надо было дать ему в морду! Ну или затопить в каком-нибудь омуте! Но не толкать же дорогие очки в глотку в общественном месте! Зачем? Зачем ты это сделал, Якоб?

– Честно говоря, я много выпил в тот день. И он испачкал мой дорогой костюм. Я же рассказывал Вам.

– А ты представь, что будет, если каждый очкарик начнёт совать свои очки в глотку каждому, кто на него… кто испачкает ему костюм?

Я пожал плечами, а профессор поправил свой парик.

– Не знаешь? Так я скажу! Начнётся беспредел! Думай о последствиях, Якоб! Так что вставь себе линзы, сынок. Их хотя бы можно проглотить, в случае чего.

Я не знал, что на это ответить – профессор был убедительным. Впрочем, как всегда.

Научный склад ума – хорошая штука, скажу я вам. Но променять изящные очки на долбаные линзы мне всё же не хотелось.

– Теперь придётся сделать вам новые документы. Перестрахуемся, пожалуй. Хорошо, что у меня есть связи в старом, добром, но преступном мире. Дайте мне свои паспорта!

Мы отдали Каннингему документы, а он взял и сжёг их в своей пепельнице. Вот так, лёгким движением руки, Каннингем прикончил Якоба Гроота вместе с Патрицией Фридриксен. Но ходить под чужими именами было для нас делом привычным, так что дискомфорта от возмутительного фортеля профессора мы не почувствовали.

– А теперь отдыхайте! Мне нужно готовиться к конференции. Я там буду выступать! Соберутся сливки научного мира! Самые жирные сливки! Я не могу пропустить такое событие! Придётся, правда, пересекать океан, а я этого не люблю. Но что поделать… Жду вас завтра в полдень – обсудим наши дела. Бартон, неси ещё коньяка, дружок!

Мы оставили учёного наедине с коньяком и научными мыслями, а сами поехали расслабляться в нашу гостиницу.

Там мы взяли вина и сели на закрытой веранде – с неё была видна Темза и пароходы, которые без опаски бороздили её мутные воды, несмотря на дождливую погоду. Мне нравилось сочетание пароходов и дождя.

– Я чувствую, что скоро всё разрешится, – сказала Патриция.

– Ты о чём?

– Я об отце. Только что-то предчувствия грустные.

Я посмотрел на Патрицию и в первый раз я увидел на её глазах слёзы.

Я обнял свою боевую подругу.

– Ну что ты? Не унывай! Мы порвём всех, кто встанет у нас на пути! Даже нашего учёного потреплем за уши, если будет нужно.

– Знаешь, Якоб, я устала. Никогда ещё я не чувствовала такую усталость.

– От чего устала?

– От жизни. Наверное, слишком быстрый выбран темп. Хочется остановиться и заняться чем-то очень важным.

– Мы будем искать твоего отца – что может быть важнее?

Патриция посмотрела на меня и улыбнулась. А потом укусила за нос. В тот момент я в очередной раз понял, что люблю эту женщину. Сами понимаете, что всю ночь я посвятил либо своей любимой подруге, либо своим добрым инстинктам.

На следующий день мы снова приехали к профессору. Он сидел в своём кресле и курил сигару. Выглядел Каннингем задумчивым и что-то читал.

Он жестом предложил нам сесть, но отрываться от своего занимательного чтива не стал.

Мы сели в кресла и принялись ждать, потому что профессор не любил, когда его отрывали от важного дела, и начинал беситься.

Патриция занялась ревизией своего скромного макияжа, а я нашёл на столике какой-то научный журнал со странным названием – то ли «Panthouse», то ли «Penhouse» – я не помню, и стал рассматривать цветные картинки, потому что строгие научные тексты я не понимал.

Наконец, Каннингем оторвался от своего чтива, затушил сигару, поднял глаза и поправил парик.

– Да! Будет непросто! Мне предстоит серьёзное дело! Или даже научная битва за мою теорию. Эти мордатые академики думают, что они умнее меня! Ха! Придётся доказать им обратное!

Я отложил журнал.

– Полагаю, Вы говорите о предстоящей конференции? – спросил я.

– Да! Я умою этих снобов! И умоются они своими же слезами! Мой доклад утрёт этим соплякам их учёные сопли!

Профессор встал и разлил коньяк по бокалам. Я решил сделать профессору приятное и спросил о его докладе.

– Я, конечно, далёк от физики, да и от точной науки вообще, и вряд ли пойму Вас… Но как называется Ваш доклад, мистер Каннингем?

– Критический анализ теории струн на примере теории пространственно-временных дырок Каннингема.

– Вы хотите, наконец, рассказать им о своём открытии?

– Боже упаси! Этим бездарям я никогда ничего не открою! Даже бутылку коньяка! Буду оперировать теориями! А теории – это… сами понимаете! Выпьем за мой предстоящий успех!

Мы встали на свои ноги, ударились бокалами и сделали по глотку.

– Да, наука будет передо мной в большом долгу, друзья мои, который она никогда не сможет мне отдать, к моему величайшему сожалению. А эту старую жабу будем кончать! Она мешает мне заниматься наукой! Сучка! Я не преувеличу, если скажу, что она – враг всего человечества! А я стану, пожалуй, его спасителем и избавлю нашу несчастную планету от этой китайской хабалки!

– Вы, конечно, говорите о Мадам, сэр? – спросила Патриция.

– А о ком же ещё? Кто ещё хочет разорить меня и унизить в глазах цивилизованного мира?

– У Вас уже есть план?

– Есть кое-какие мыслишки. Но мне интересно, что думают мои верные соратники и друзья, то есть – вы.

– Я с Вами совершенно согласен, мистер Каннингем, – сказал я. – Эти китайцы совсем распоясались. Нужно покончить с Мадам, и как можно скорее.

– А что думаешь ты, Патриция?

– Полагаю, что такие дела с кондачка не решаются. Нужно как следует подготовиться и составить подробный план, если…

– Если? Что если? Ну, договаривай, дорогая.

– Если нельзя решить дело миром.

– Так. В наших рядах завелись миротворцы! Патриция, я тебя не узнаю! Что за пацифистские заявления на пороге большой войны? Что на тебя так влияет?

Патриция замялась.

– Ничего. Мадам располагает большими деньгами и связями. Кроме того, у неё наверняка есть целая армия кровавых головорезов.

– Да плевать на её головорезов! Наши головы им не отрезать! Потому что наши головы – это умные головы! Да, у нас скромные финансовые возможности, и армии нет, и связи в правительстве ненадёжные, но за нами – интеллект! Будем бить врага своим интеллектом! И будет битва не на жизнь, а насмерть! Или мы её, или она нас! Иного варианта нет!

Патриция промолчала, глотнула коньяка и отошла к окну. А за окном снова шёл дождь, и деревья прогибались под напором северного ветра.

– Всё! Я не позволю раскалывать наши ряды! Завтра же поедете к мадемуазель Ли – она хочет вас видеть.

– Но Вы же сказали, что у нас война, – заметил я. – Или я чего-то не понимаю.

– Конечно, никого растворять по указке Мадам вы больше не будете – только по моему личному распоряжению. Это такой манёвр.

Я сказал, что понимаю.

– Патриция, ты слышишь? – спросил профессор.

Патриция всё так же смотрела на растрёпанные деревья, но кивнула.

– Нужные указания вы получите позже. А сейчас извольте получить новые паспорта. Урождённых британцев сделать из вас не получилось – вмиг раскусят, поэтому побудете пришельцами с видом на жительство.

Профессор взял со своего стола две карточки и две книжки.

– Ты, Якоб, становишься Амиром Ибн Синой. Это удостоверение о виде на жительство, а это паспорт чудесной арабской страны. А вот это – твоя биография.

Каннингем выдал мне бумагу с историей жизни этого Ибн Сины.

– Ну, а ты, Патриция, побудешь украинкой. Там тоже есть красавицы. Елизавета Сорокина – твоё новое имя. Что за манера у славян называть своих девиц в честь нашей королевы? Не понимаю. Счета в банке на эти имена уже открыты. А это биография. Биографии попрошу выучить наизусть и не путаться в показаниях, если на вас всё-таки выйдут.

Мы пообещали профессору выучить и не путаться.

Когда мы собирались оставить профессора одного, и были уже в дверях, он нас окликнул.

– Чуть не забыл! Молодые люди, задержитесь! Стариковская забывчивость иной раз может поставить в неловкое положение. У меня есть подарок для тебя, Патриция. Так, безделушка, но от чистого профессорского сердца.

Старик чуть было не пустил слезу, поправил парик и протянул Патриции небольшой футляр.

Мы вернулись, а Патриция приняла подарок.

– Благодарю, профессор. Но по какому случаю?

– По случаю моего глубокого удовлетворения твоей работой. Расценивай его как премию по итогам.

Патриция открыла футляр и замерла в счастливом смятении.

Она достала невероятной красоты ожерелье с огромными и драгоценными камнями.

Патриция выдохнула, но вдохнуть у неё не получалось. Она задыхалась от счастья, а Каннингем, со свойственной ему скромностью, смотрел то на Патрицию, то на меня. А я ждал – мне было интересно чем этот спектакль закончится.

Патриция тут же нацепила подарок на свою прекрасную шейку и отправилась к необъятному зеркальцу, которое висело на лестнице, а профессор взял меня под руку и отвёл к окну.

– Оно обошлось мне в триста тысяч по сезонной скидке…

Я посмотрел на профессора, но Каннингем посмотрел в окно.

– Да. Погода портится. А ещё совсем недавно светило солнце и ничто не предвещало…

Старик не договорил начатую им фразу и взглянул мне в глаза.

– Я хочу, чтобы ты соблазнил китаянку.

Я тут же испугался за свою жизнь.

– Мадам? Но это…

– Да при чём тут Мадам? Мадам не смог соблазнить даже я. Я говорю о мадемуазель Ли. Это будет несложно, если учесть её симпатию к тебе, мой мальчик.

– Симпатию? Почём Вы знаете, мистер Каннингем?

Да, молодая китайская мадемуазель показалась мне приятной и холодной, как сладкая кола из китайского холодильника.

– Я знаю, что ты ей нравишься. Старика не обманешь – у него за плечами – целая жизнь, а у носа – зоркий глаз. Даже два.

Каннингем поднял вверх два своих пальца.

– И вообще, взгляд и жесты человека говорят больше, чем его болтливый рот.

Он посмотрел на Патрицию и показал оригинальный жест, который говорил мне о том, что Патриция ни в коем случае не должна знать о моём задании.

Я так же жестом согласился держать язык за зубами, но мне показалось странным, что Каннингем был осведомлён о взглядах китаянки в отношении меня, ведь он не присутствовал на нашей с ней встрече. Но, в целом, его идея мне нравилась – что-то привлекательное в ней было, как её ни покрути.

С лестницы были слышны вздохи и междометия, которыми женщины привыкли выражать свой восторг.

– Не будем отвлекаться. Так вот. Соблазнишь, уложишь в кровать и вставишь ей вот это.

Профессор достал из кармана крохотный аппаратус, который не был похожим ни на что.

– Внутри микрочип. Его нужно засадить в её маленькую китайскую головку.

Я поинтересовался, зачем это нужно.

– Якоб, ты задаёшь слишком много вопросов. Я, как предприниматель, не одобряю сование чужого носа в мои скромные дела, но, как учёный, я приветствую вопросы. Потому что вопрос – это первый шаг к истине. Поэтому я пойду тебе навстречу и удовлетворю твой интерес. Этот чип – моё новое гениальное изобретение. Он не имеет чёткой молекулярной структуры и подстраивается под среду, в которой оказывается. Это новое слово в мире чипов, сред и структур, поверь!

Я поверил.

– Но для чего он? Дайте-ка угадаю… Вы хотите выкачать из её мозга всю информацию о Мадам?

– Близко, но не совсем то.

Каннингем наклонил Гроота и приставил его ухо к своим устам.

– Я хочу видеть её глазами, – прошептал он.

Я удивился, но промолчал. А профессор возбудился так, как он это делал всякий раз, когда рассказывал о своих гениальных открытиях и изобретениях.

– Чип подключится к зрительным и слуховым нервам китаянки и будет передавать данные, которые она получает из мира через свои узкие глазки и маленькие ушки. А мой компьютер будет их записывать и анализировать, то есть выполнять функцию её мозга, а заодно преобразовывать в изображение на экране. А я смогу просматривать запись, когда мне вздумается. И под музыку! А? Каково? Ну не замечательно ли?

– Вы будете видеть то, что видит или видела она?

– Видеть мы с ней будем одно и то же, но по-разному. Потому что её мозг преобразует увиденное глазами иначе, чем мой компьютер. Она видит не глазами, но сердцем. Информация искажается чувствами, эмоциями, а мой компьютер чувств не имеет, поэтому я буду видеть без искажения. Забавно, не так ли?

– Несомненно. Но как я должен поместить чип в голову? Она должна его проглотить?

– Нет. Если она его проглотит, он попадёт совсем в другое место.

Профессор поставил меня в тупик.

– Якоб, неужели у тебя нет иной мысли, кроме идеи с глотанием? Не перестаю удивляться людям, ей богу! Это история с мистером Смитом так повлияла на твоё мышление?

– Мистер Каннингем, я в затруднении.

– Я вижу. Но я помогу. Разве у человека в голове нету других отверстий, кроме ротовой полости?

– Уши, ноздри…

– Вот. Именно! Введёшь ей чип через её прелестный носик.

– Но как сделать это незаметно? Вырубить её?

– Якоб, всё должно пройти гладко и без лишнего шума. Чтобы она не заподозрила неладного. Засадишь ей во сне.

– Усыпить?

– Она может и сама уснуть. Даже китайцы иногда спят!

– Провести с ней ночь?

– Это уже на твоё усмотрение. Сообразишь сам. Вставишь ей в нос аппаратуру вот этим концом и нажмёшь вот здесь. Но предупреждаю: эта хреновина отваливается – никак не могу придумать, как её надёжнее закрепить.

Учёный задумался, но мысль не задержалась.

– Так что мелкую деталь не потеряй, иначе тебя начнут подозревать! Глупо погореть из-за мелкой детали! Хотя именно из-за мелочей все и горят. Не так ли?

И тут до меня дошло! Я вспомнил, что точь-в-точь такую деталь нашёл у Патриции в гостиничном номере ещё до моего увлекательного вояжа с мистером Сэндлером. И красная кровь шла тогда у неё носом, а не из ушей, или из какого-нибудь другого места!

Получалось, что Патриции тоже ввели новейшую разработку Каннингема, и он мог видеть её глазами и слышать её ушами!

И тот, кто вставил ей микрочип, а потом потерял-таки ненадёжную детальку, провёл с ней ночь? Эта умозаключение ударило по моему самолюбию с такой же силой, с какой Патриция била в междуножие другим людям в случае опасности! Якоб Гроот снова ревновал. Но я уже не поддавался этой слабости.

Я решил не говорить Патриции о чипе в её голове, чтобы не травмировать лишний раз хрупкую и ранимую девушку. Да и планы в отношении мадемуазель Ли не позволяли мне болтать лишнего – полагаю, вы меня понимаете.

Но вот кто был тем мерзавцем, который внедрил в девушку чудесный чип Каннингема? И провёл ли он с ней ночь тогда, когда мы ещё не стали с Патрицией близкими друзьями? Эти загадки мучили меня и не отпускали моего внимания.

Через какое-то время Патриция закончила восхищаться подарком, и мы засобирались восвояси. Нам предстояло подготовиться к предстоящей встрече с той самой мадемуазель Ли, которая, как нам с Каннингемом казалось, положила на меня свой китайский глаз. А может, сразу два.

10

Ночью я снова рассказывал Патриции о своей любви и попытался подкрепить свои слова добрыми делами. Но мысли о чипе, честно сказать, не давали мне расслабиться, и Патриция это заметила.

– Тебя что-то беспокоит?

– Нет. Я… Я… просто хочу пить.

Я выпил воды, но это мне не помогло.

– Якоб, я же вижу. Скажи мне! Не держи в себе!

Недержание в таких деликатных случаях может дорогого стоить – можете мне поверить. Бывает так, что лучше молчать, нежели трепать своим языком, так что я помалкивал.

Патриции моё молчание не понравилось, но ничего поделать с ним она не могла. Да и я, пожалуй, тоже – что уж говорить о библиотекаре…

На следующий день, в назначенный час, мы были в шикарном доме мадемуазель Ли – в этот раз нас встречала сама хозяйка.

Она была одета вызывающим образом – короткое платье с глубоким декольте подчёркивали восточную красоту её миниатюрного тела, но с макияжем, она, пожалуй, перетрудилась.

Хотя, конечно же, любой мужчина с традиционными ценностями по достоинству оценил бы её привлекательность и набросился бы на мадемуазель при первом удобном случае. Да и меня самого удерживали лишь придуманные культурные предрассудки и присутствие Патриции.

Китаянка пригласила нас в гостиную и налила нам вина. Мы расселись по креслам. Мадемуазель Ли смотрела на меня, а Патрицию она игнорировала, как будто её и не было. Это облегчало мне задачу, скажу я вам.

– Мадам осталась довольна вашей работой, – сказала восточная красавица.

– Мы польщены, – ответила Патриция, а я не успел даже открыть свой рот.

Китаянка посмотрела на мою подругу с осуждением, но снова перевела взгляд на меня.

– Если будете продолжать в таком же духе, сможете рассчитывать на головокружительную карьеру.

– Ох, у меня уже закружилась голова! Такие перспективы! – кинула Патриция.

Мадемуазель Ли сделала глоток вина, а Патриция сделала два.

– Напомните мне, как вас зовут, – сказала Ли.

– Елизавета Сорокина.

– В прошлый раз Вы представлялись другим именем, насколько я помню.

– В прошлый раз Вы тоже выглядели более… пристойно.

Я решил вмешаться, потому что дерзкая Патриция могла всё испортить.

– Мадемуазель Ли, мы вынуждены были изменить имена после несчастного случая с одним джентльменом, невольными свидетелями которого мы стали в Майами. Мы тогда как раз возвращались из Южной Америки. Теперь нас могут искать интернациональные полицейские, и нам бы не хотелось, чтобы нас нашли.

– Да-да. Я слышала. Какой-то джентльмен подавился очками в ресторане.

– В сортире. Сначала он испортил дорогой костюм другого джентльмена, а потом подавился и сдох, – уточнила Патриция.

– Бывает, знаете ли, – сказал я. – Я теперь тоже не Гроот, а Ибн Сина. Ничего страшного, полагаю. И под этим именем тоже можно делать добрые и полезные дела.

– Несомненно, – сказала китаянка и погладила свой бокал с вином.

– А Вы для чего нас пригласили? – спросила Патриция.

– Похвалить.

– Похвалили? Мы можем идти?

– Вас я не задерживаю. Если торопитесь, то идите. А мы с мистером Гроотом, простите, Ибн Синой, обсудим новое задание.

– Я, пожалуй, останусь. Ведь это задание для нас двоих, не так ли?

– А я полагаю, что он и один справится. Он уже доказал, что он – лучший, – сказала китаянка и посмотрела на меня так, что я почувствовал как по моей коже побежали мурашки.

– Да пошла ты! – сказала Патриция, встала и зашагала к двери.

У двери она остановилась и посмотрела на нас с мадемуазель Ли.

– Ибн Сина, я буду ждать тебя в гостинице! – сказала она и ушла.

Я почувствовал некоторую неловкость, но китаянка развеяла её с необыкновенной лёгкостью.

– Не берите в голову, – сказала она. – У неё месячные.

Я подумал, что раз так, то всё к лучшему.

– Я налью Вам ещё вина, – сказал я.

Я наполнил бокалы и осушил свой одним глотком.

– Любите вино?

– Да. И красивых, но умных женщин тоже.

– Неужели. А эта «красотка» не ревнует? Кто она Вам?

– Деловой партнёр. Работаем вместе. Сотрудница, стало быть.

Теперь уже мадемуазель Ли выпила своё вино одним глотком.

Это был знак, и я решил действовать.

Я встал на свои ноги и подошёл к китаянке, а она поставила свой бокал и тоже встала на ноги.

Я тогда разволновался, потому что опасался провала. Да и мысли о Патриции давили на Якоба Гроота.

– Вы самая красивая китаянка, каких я только видел. Нет, не китаянка. Вы самая прелестная из девушек, каких я только видел. И это платье Вам очень идёт!

– Значит, туфли ни к чёрту?

Мой бокал выпал из руки и тут же разбился.

Я притянул мадемуазель Ли к себе и поцеловал – она не сопротивлялась, а я перестал волноваться.

Я поднял девицу на руки и поинтересовался, где в доме спальня, потому что ничего другого мне в голову тогда не пришло.

Китаянка кивком головы указала мне путь и я, с мадемуазелью на руках, поспешил искать кровать.

Нужно сказать, китаянка старалась мне понравиться и местами превосходила других моих подруг в искусстве телесной близости. А строптивая Патриция могла бы кое-чему поучиться у мадемуазель Ли.

Китаянка уговорила меня остаться на ночь, и я не упорствовал, потому что она мне понравилась.

Да и нужно было выполнить задание Каннингема – встроить в девушку микрочип, наконец.

Кроме того, у меня были обязательства перед наркотической баронессой, которые я собирался выполнить, чтобы получить деньги, и чтобы в Южной Америке забыли о существовании Патриции. Я не хотел терять боевую подругу – она была мне самым близким человеком, и я верил ей, как самому себе.

Мадемуазель Ли имела привычку курить в постели сигареты, и мне это не нравилось, но я помалкивал в тряпку.

– Я тебе нравлюсь? – спросила меня китаянка и затянулась едким дымом.

– Да, – ответил я и не соврал.

– Ты хотел бы со мной встречаться?

– Я мечтаю об этом.

Мадемуазель затушила свою сигарету, залезла на меня, и в очередной раз убедила меня в своей женственности.

Что ни говори, но та ночь была одной из самых незабываемых в моей долгой жизни – я тогда устал, как загнанный конь.

Во время одного из перекуров, китаянка поинтересовалась у меня о делах Каннингема.

– А как дела у мистера Каннингема? – спросила она. – Не болеет?

– Нет, слава богам! Здоров, как бык!

– Я хочу, чтобы ты побольше рассказывал мне о Каннингеме.

– А что тебя интересует?

– Над чем он работает, с кем встречается, какие у него планы? Мне всё о нём интересно!

– Отчего такой интерес к простому учёному и скромному предпринимателю?

– Это не простой учёный! Это великий человек! И, как все великие люди, он не может не вызывать интереса, не так ли?

Или китайцы такие наивные, или я не знаю, как объяснить детскую непосредственность мадемуазель Ли, потому что тупой коровой она не была – можете мне поверить.

Вероятно, таким нетривиальным способом китаянка хотела перетянуть меня на сторону Мадам, чтобы я доносил на профессора и плясал под мадамову дуду, но я, конечно же, не пошёл на дешёвом китайском поводу. Вовремя раскусить замысел врага – половина победы, скажу я вам.

Но всё же я пообещал делиться с китаянкой информацией о Каннингеме в обмен на наши встречи, чтобы не вызвать лишних подозрений, и принялся ждать, пока она уснёт, чтобы завершить свою добрую миссию.

И мадемуазель Ли таки уснула. Прав был Каннингем – китайцы спят так же, как и все остальные люди.

Я выждал пару-тройку часов, чтобы сон китаянки окреп – не хотелось оконфузиться перед красивой девушкой, знаете ли.

Затем я достал чудесный аппаратус Каннингема, вставил в нос мадемуазель Ли и нажал туда, куда показывал профессор. Аппаратус щёлкнул, китаянка дёрнулась.

В полутьме я всё же заметил, как непослушная деталь отлетела-таки от прибора и скрылась в комнате. Как вы, вероятно, помните, оставлять её в доме было нельзя, поэтому я включил фонарик в своей телефонной машине и принялся ползать по полу с надеждой обнаружить маленькую, но дерзкую детальку.

Мои поиски затянулись, и я начал нервничать, потому что китаянка принялась ворочаться и постанывать. Она даже ворчала, но на китайском языке.

Не знаю, было ли это связано с подключением чипа к зрительным и слуховым нервам, или ей снился душераздирающий сон, но библиотекарь принялся паниковать. А вот мистер Ибн Сина сумел-таки сохранить своё спокойствие.

И когда я, наконец, нащупал потерянную деталь, мадемуазель Ли проснулась.

– Кто здесь? – спросила она басистым голосом.

Я принял было его за голос охранника, но китаянка включила лампу на прикроватной тумбе и заговорила в обычном для неё тембре.

– Якоб, что ты делаешь? – спросила она.

– Захотел в туалет и уронил телефонный аппаратус, а в темноте его сразу и не найти. Почему бы им не обрабатывать трубки фосфором, чтобы они светились?

– Ты куда-то хотел позвонить?

– Нет, хотел посветить себе, чтобы не…

– Ай! Якоб! Откуда кровь? Вчера её точно не было! – закричала мадемуазель Ли.

Она сидела на кровати и смотрела на красные кровавые пятна, которые появились на простыне и подушке.

– А, это пустяки! Кровь из носа. У тебя пошла кровь из носа, – сказал я и показал китаянке на свой нос.

Мадемуазель Ли вскочила на свои ноги и побежала в уборную. Пока она плескалась, я спрятал деталь и сам аппаратус в карман штанов и начал собираться.

Девица вышла в халате, со смытым напрочь макияжем и с ватой в ноздрях.

– У меня никогда не шла кровь носом, – сказала она уже знакомую мне фразу.

– Это бывает. Я уже такое видел. Ничего страшного. Пройдёт.

Я обнял мадемуазель, и она успокоилась.

– Я до сих пор не знаю твоего имени, – сказал я.

– Меня зовут Ниу.

– Мне пора, Ниу.

– Через неделю у тебя будет новое задание. Будь готов! Мадам нельзя огорчаться – у неё портится настроение и она начинает чихать на всех и отдавать людоедские приказы. Недавно она приказала отрезать хвостик одному из своих слуг и заставила его съесть своё сокровище на её глазах.

Меня передёрнуло от такой жестокости, и я пообещал как следует подготовиться.

– Я буду ждать тебя послезавтра, – сказала Ниу напоследок. – Приготовлю кое-какие игрушки для нас.

Мне нравилось играть ещё с детства, и я пообещал прибыть.

Когда я вернулся в гостиницу, Патриция не спала. Помню, это меня расстроило, потому что до завтрака была ещё пара-тройка часов.

– Ты переспал с этой китайской куклой? – спросила меня Патриция.

– Ничего не было, Патриция. Я был у профессора. Он срочно вызвал меня, чтобы обсудить наши манёвры. Мы же на войне – ты, надеюсь, не забыла?

– Я тебе не верю! Почему ты не хочешь сказать мне правду?

Я хотел сказать Патриции правду, но не мог. Или-таки мог? Или не хотел? Честно сказать, я уже не помню.

– Но почему ты не хочешь мне поверить? Разве я обманывал тебя когда-нибудь?

– Всегда приходит первый раз. А после него уже не остановиться!

Я подумал тогда, что это другие не останавливаются, а я-то остановлюсь.

– Я позвоню профессору.

– Патриция, мне кажется, мы должны доверять друг другу, – сказал я и отобрал у девушки телефонную машину.

– Ладно. Но если ты переспал с этой долбаной китайской шлюхой, то ей не жить!

Если Патриция отомстит Ниу и лишит-таки её жизни, то моя ночная работа уйдёт на смарку, подумал я тогда – ведь профессор не сможет воспользоваться своим изобретением. Зачем что-то изобретать, если потом этим не пользоваться?

– Что за шантаж? Она нужна нам, чтобы расправиться с Мадам.

– Плевать я хотела на вашу Мадам! И на тебя, и на профессора!

– Тише! Видимо, мадемуазель Ли права.

– Как раскрашенная сучка может быть права? В чём?

– Она сказала, что у тебя месячные. Это многое может объяснить.

Патриция успокоилась и села на кровать.

– У меня нет месячных. Потому… потому что у меня будет ребёнок.

Я тоже присел рядом со своей боевой подругой.

– От кого? – спросил я после недолгой, но всё же паузы.

– От тебя…

– Это точно?

– Точнее не бывает.

В тот момент я не знал радоваться мне или огорчаться – дети не входили в планы Якоба Гроота, но я любил Патрицию. На всякий случай, чтобы подбодрить девушку, я изобразил радость.

– Это прекрасная новость! Патриция, где шампанское?

– Мы его выпили.

– Не беда! Мы закажем ещё!

– Сейчас семь утра.

– А разве для счастья нужно какое-то определённое время? Я готов быть счастливым даже в семь утра! – сказал я и заказал три бутылки шампанского.

Патриции я позволил выпить не более пары-тройки бокалов, потому что девицам в её положении лекари, как правило, запрещают злоупотреблять всем подряд. И если же мне суждено было получить потомка, то пускай он родится здоровым, полагал я. Но сам не воздерживался, потому что «Мадам Клико» – лучшее шампанское вино во Вселенной.

Я поцеловал Патрицию.

– Ты самая красивая из всех, кого я встречал.

– Не льсти, засранец!

– Это правда! Нет! Это правда, помноженная надвое, то есть – истина!

– А сучку я всё равно прикончу!

Я знал, что у Патриции слова, зачастую, не расходились с делами, поэтому начал переживать – ведь этот необдуманный поступок мог привести нас к краху.

– Патриция, не нужно этого делать. Мадам выйдет из себя и мы можем пострадать. Подумай о ребёнке, наконец.

Патриция обещала подумать, но волноваться я всё же не перестал.

Весь день мы провели вместе. Мы гуляли, ужинали фазанами и строили планы для ребёнка. Я позабыл и о Мадам, и о мадемуазели, и даже о Каннингеме.

Но на следующий день он напомнил о себе звонком – профессор пригласил нас к себе, и мы не стали отказываться от очередного визита к выдающемуся учёному.

– А… друзья мои! Рад вас видеть! Проходите, садитесь!

Мы сели в мягкие профессорские кресла, а Каннингем закурил ароматную сигару.

– Патриция, ничего, если я покурю? Голова не закружится?

Такой вопрос удивил нас, но я-то догадался, в чём было дело.

– Курите, профессор. Зачем же из-за нас лишать себя удовольствия? – сказала Патриция.

– Да. Я без сигар не могу. Коньяка сегодня предлагать не буду – мне нужно быть в отличной форме – я ещё не закончил работу над докладом, а скоро конференция. Да и вам лучше воздержаться, не так ли?

Мы промолчали, а я взгрустнул.

– Я на несколько дней оставлю вас. Поместьем будет управлять Батлер. Я доверяю ему, так что… Ах, да! Чуть не забыл! У нас новый клиент! Я подумал, что война войной, а отказываться от пары миллионов не с руки. Тем более, что они сами плывут к нам, причём на всех парусах. Как вы считаете?

– Мистер Каннингем, вы как всегда правы! – сказал я.

– Не преувеличивайте. Так что, как вернусь – приступим. Вам придётся снова прокатиться в Италию. Сейчас это у нас модное направление, как видите. Но на этот раз – эпоха Ренессанса. Клиент мечтает познакомиться с Леонардо. Ну или с Микеланджело, на худой конец. Так дадим же ему такую возможность!

– Дадим. Отчего не дать?

Мы попрощались с профессором, а он поправил свой чёрный, как смоль, парик.

С лестницы мы услышали привычную фразу Каннингема.

– Батлер, неси коньяк, дружок! – крикнул он.

11

На следующее утро я проснулся один, и это меня удивило.

Я позвонил Патриции, но она не ответила. Профессору я звонить почему-то не стал.

Я заподозрил неладное и позвонил мадемуазель Ли, но она тоже отмалчивалась.

Тогда я позавтракал и засобирался на поиски своей боевой подруги. Я даже попросил богов, чтобы они ниспослали Патриции благоразумия и чем-нибудь отвлекли от необдуманных поступков.

Что-то подсказало мне, что начинать поиски следует с особняка Ниу.

Я приехал к дому китаянки на таксомоторе и позвонил в дверь. Но никто мне не открыл, и даже не ответил на мой звонок. Тогда я крикнул, но опять-таки остался без ответа.

Я подумал, что все спят, и поколотил в дверь своими руками, а потом и ногами.

Я предположил, что особняк либо пустой, либо все внутри него умерли. Второй вариант пугал меня не на шутку, потому что Патриция, хоть и выглядела хрупкой и женственной, но могла с лёгкостью устроить смертельную тишину.

Я обошёл особняк и заметил с обратной его стороны, на первом этаже, приоткрытое окно.

– Эй, есть кто в доме? – крикнул я в окно.

Так как никто не отозвался, я полез внутрь, но без приглашения.

Это было окно кухни – на стене я разглядел сковородки и засушенные травы.

Я спрыгнул на пол, но пол почему-то оказался мягким.

Я посмотрел под ноги и увидел тело человека в белом халате и в белом же колпаке. Я подумал, что, возможно, это повар мадемуазели Ли. Но почему он лежал? Не хотелось верить в то, что это Патриция помогла повару с незапланированным отдыхом на кухонном полу.

Возможно, он стряпал обед, но у него случился сердечный приступ. Такое тоже бывает – можете мне поверить. Один мой повар так и скончался. Причём, все приступы случались у него за приготовлением обедов на три персоны, пока последний, четвёртый, не отправил беднягу в глубокую могилу. А ведь я даже не повышал на него голоса! Потому что поваром он был превосходным, и фазанов жарил так, как никто не жарил ни до, ни после него.

Я проверил пульс лежащего слуги и выяснил, что тот повар был живым.

Я выдохнул с облегчением и решил проверить весь особняк.

Огромного, как скала, охранника я нашёл рядом с лестницей, но ему повезло не так, как слуге-повару, – было похоже, что ему перегрызли горло. Он сидел у стены, перестал дышать, и красной кровью уже истёк – перепачкал всё вокруг себя – и лестницу, и пол, и стены.

Я с аккуратностью, чтобы не испачкать дорогие туфли и брюки, обошёл красную кровавую лужу и начал подниматься по лестнице на второй этаж.

– Сучка! Шлюха! – услышал я сверху знакомый голос, но не обрадовался.

Это кричала Патриция! В этот момент все сомнения улетучились, я разозлился и поспешил с подъёмом.

Я вбежал в спальню мадемуазель и увидел неприятную для себя картину: Ниу болталась на верёвке, голая, с кляпом и вниз головой, а рядом с ней стояла Патриция со шваброй в руке. Этой шваброй она, как я понял, не вытирала пол, а побивала китаянку. А на губах Патриции, и правда, была кровь – мне это не понравилось, потому что выходило за наши рамки.

– Патриция, что ты делаешь? – крикнул я.

– Рассказываю этой сучке о тонкостях культурного поведения в Европе!

Я отобрал у Патриции швабру и швырнул её в дальний угол.

– Ты с ума сошла! Где ты взяла верёвку?

– Наш портье дал! У него много всякого полезного хлама.

Да, надо признать, что наш портье был славным малым, и выручал каждого, кто обращался к нему за помощью.

– Но зачем? Зачем этот цирк?

– Чтобы знала с кем имеет дело! Она заслужила!

Я решил попытаться примирить дам – снял китаянку и развязал верёвку, а Патриция мне не мешала.

– Кляп хоть оставь! Не хочу слышать её долбаного писка!

Я оставил кляп, но развязал мадемуазели руки, и она сама вытащила кляп из своего рта.

– Я урою тебя, лошадь! – крикнула китаянка, бросилась в атаку на Патрицию и вцепилась в её длинные светлые волосы.

Я поначалу пытался их разнять, но у меня ничего не вышло. Честно признаюсь, я не знал, что мне делать, и поэтому решил довериться судьбе.

Я отошёл к окну и принялся ждать окончания женского поединка.

А тем временем Лондон снова погрузился в мрачное состояние, которое принесли с собой чёрные, как парик Каннингема, тучи, и на стекле появились первые капли.

Прохожие боялись промочить свою нехитрую одежонку и спешили укрыться под навесами или деревьями. Водители повозок оповещали о непогоде звонкими сигналами, а я слушал звуки глухих ударов и трудной возни. А потом был хрип, и всё стихло.

Я обернулся и увидел то, что и ожидал увидеть. Патриция сидела рядом с телом китаянки, а у мадемуазели Ли с горлом случилась такая же беда, как и у грозного охранника на первом этаже.

Я подошёл к Патриции.

– Ты освоила новый приём?

Патриция посмотрела на меня.

– Почему ты мне не помог? – спросила она.

– Потому что я знал, что ты выживешь.

– Она не была самой слабой китаянкой на свете.

– Я знаю. Она была крепкой и выносливой, но она не носила под сердцем ребёнка, – сказал я и поцеловал Патрицию, но в щёку.

В поединке двух женщин всегда победит та, которая готовится стать матерью. И вообще, она перегрызёт горло любому, кто встанет у неё на пути. А вот в поединке двух беременных женщин исход известен лишь богам, и можно делать ставки.

– А почём ты знаешь, что она не носила? Может, и носила. И может, даже твоего! – сказала Патриция

Я в это не верил – вряд ли мадемуазель Ли захотела бы иметь ребёнка от первого встречного красавца.

Да и нужно ли было об этом думать тогда? Ведь всё обошлось, и мы были живы.

– Не говори долбаной ерунды! Смой кровь с губ, а то распугаешь добрых лондонцев, – сказал я.

Но тут мне позвонил Каннингем.

– Якоб, знаешь, кем оказалась наша милая мадемуазель Ли?

– Шлюхой?

– Нет, мой мальчик. Она – дочурка самой Мадам! Хотя, что лучше – я не знаю.

Я удивился и испугался.

– Но мы можем использовать это в своей игре, – продолжал профессор. – А всё-таки хорошо, что я придумал засадить девице свой микрочип!

– Профессор, боюсь, мы не сможем использовать новые знания с выгодой для себя.

– Что такое? Почему? Якоб! Якоб! Почему молчишь? Что случилось?

Я не знал, как сказать Каннингему о том, что произошло с китаянкой.

– Она… Она…

– Что с ней?

– Она скончалась, мистер Каннингем.

– Как скончалась?

– Скоропостижно, не иначе.

– Что ты мелешь, Якоб? Вы с ума там посходили, что ли?

– У неё пошла кровь горлом, и она умерла.

– Убили? Вы лишили жизни мадемуазель Ли? Якоб! Отвечай!

– Ну, как Вам сказать… В состоянии аффекта… Она заставила Патрицию выйти из себя.

– Что вы наделали? Как я посмотрю в глаза Мадам? Да и не будет у меня такой возможности! Мне конец! И вам тоже! А моя конференция?!

Профессор перешёл на крик и точную матерную ругань, искусством которой владеют лишь учёные мужи, а на кровати зазвонил китайский телефон. Я подошёл к кровати и прочитал на телефонной машине «Мать моя».

– Профессор, она звонит. Что делать?

Каннингем перестал ругаться.

– Как что делать? Сваливать! И подотрите за собой! Всему надо учить!

– Но куда сваливать? В гостиницу? Может, лучше избавиться от тел – выбросить их в Темзу и прикинуться дурачками?

– Якоб, как я смог нанять тебя на долбаную работу? Некогда возиться – вас наверняка видели там! Ты не у Стейвесанта на пирогах – сейчас везде понатыкали чёртовы камеры! Ты этого не знаешь? Ко мне! Езжайте ко мне! Срочно!

– Патриция, профессор приглашает нас к себе, – сказал я.

Мы засобирались – я протёр швабру, а Патриция всё остальное.

В спешке она забыла смыть кровь с губ, и водитель повозки поинтересовался странным видом моей спутницы.

– Что с Вашими губами? Пошла кровь горлом? – спросил он как опытный лекарь.

– Не у меня.

– Она шутит. Она – актриса из «Голубого глобуса». Это грим для спектакля про вампиров, – сказал я.

Водитель с пониманием закивал головой, а Патриция вытерла свой рот рукавом.

Остаток пути мы молчали.

Профессор был вне себя, и даже кричал, и не поправлял свой парик, а мы с Патрицией стояли перед ним и смотрели в пол, как нашкодившие кролики.

– Что вы наделали? Кто вам позволил, чёрт побери? Что за самодеятельность? Вы поставили под удар не только меня и себя, но что самое страшное – научный прогресс! В моём лице, конечно. Вы это понимаете?

Каннингем налил себе коньяка и выпил.

– Что теперь делать? Я вас спрашиваю! Теперь за мою жизнь никто не даст и ломаного биткойна!

– Может…

– Никаких «может» быть не может! Нужно бить в точку, белке в глаз! У нас больше нет права на ошибку!

Профессор подошёл к Патриции.

– Патриция, это в твоём-то положении! Я в очередной раз убеждаюсь, что человеком правит не разум, а его животные инстинкты и сиюминутные желания. К счастью, большой учёный, такой как я, может себе позволить управлять инстинктами и довериться холодному разуму.

Я тоже разволновался и попросил у профессора коньяку.

– Батлер, принеси коньяк этим маньякам! Но не наполеоновский, а долбаный «Энси»! Ви Эс! Я всё понимаю, но перегрызать горло зубами – это… Да, жуткое зрелище.

Я выпил коньяку, Патриция тоже, а Каннингем закурил свою вонючую сигару.

Повисла пауза.

– Мне нужно отдохнуть и подумать пару-тройку лет. К счастью, я вчера нашёл дырку на своём участке – далеко ходить не придётся. Что ни говорите, а девятнадцатый век – лучшее время для удачных идей! Пейте коньяк, я скоро вернусь!

Каннингем ушёл думать, а мы расселись в мягких креслах и попивали «Энси».

– Зачем ты пьёшь? Это может повредить эмбриону, – сказал я.

– Нас завтра может уже не быть. Мадам не оставит нас в живых, неужели ты не понимаешь? И эмбриона тоже прикончат вместе с его неразумной матерью. Так что пускай он узнает вкус хорошего коньяка.

– Что за настроение? Патриция!

В тот момент во мне пробудился родительский инстинкт, и я готов был до последнего защищать своего эмбриона, и даже перегрызть кому-нибудь горло, если будет нужно.

– Мы выживем! Я не позволю какой-то там китайской каракатице лишить нас нашего единственного эмбриона!

Патриция посмотрела на меня с восхищением.

– Отлично сказано! – сказал профессор.

Он входил в кабинет и улыбался.

– Мы будем сражаться, друзья мои! Да, Патриция оплошала – с кем не бывает? Она же человек, да к тому же женского пола! Но это не значит, что на нас можно ставить кресты!

Каннингем выпил коньяк из нашей бутылки и сплюнул.

– Тьфу! Как вы это можете пить? Батлер, дружок, принеси-ка нам наполеоновского, а эту бурду уноси!

Пришёл рыжий Батлер с коньяком и поменял бутылки.

– Я вот только что прожил четыре года как простой сапожник, и как будто заново родился! Нужно быть ближе к простому народу – это однозначно. Такая встряска просто необходима для трезвости ума и ярких впечатлений! Кстати, матерятся сапожники ровно так же, как и все остальные булочники, дояры и всякие там полотёры. Но так, как матерятся физики – не матерится никто, друзья мои! Лучше всех, по моему глубокому убеждению, заряжал Ньютон. Помню, как-то обсуждали мы с ним его прелестные законы, так он так распалился – не любил критику, хороняка, – что его мудрые и точные выражения до сих пор теребят моё скромное воображение. Вот так! А вы говорите – «ботаники». Физики – не «ботаники» – это лучшая часть многострадального человечества, поверьте!

Мы поверили.

Нужно сказать, у меня это не вызвало затруднений, потому что я всегда испытывал уважение и зависть к настоящим учёным, в особенности к физикам вкупе с добрыми математиками.

– Но как мы будем сражаться, мистер Каннингем? – спросил я. Мадемуазель Ли наверняка уже нашли.

– Ты прав, Якоб. Что-то я заболтался. Нам нельзя терять времени! Спрячемся, затаимся на моей яхте – она сейчас в Шотландии. И, по-моему, Мадам о ней не знает.

– И всё? Это Ваш план? – спросила Патриция.

– Тебе он не нравится? Но мне кажется, лучше провести время на яхте уважаемого джентльмена, чем получить свинец в лобную долю или съесть своего приятеля на глазах у старой пигалицы.

– Мадам заставляет есть людей? – спросила Патриция и ужаснулась.

Вопрос моей подруги поставил учёного в тупик.

– Дружить можно не только с людьми, – сказал он после того, как подумал. – Но сейчас не об этом. Нужно спрятаться! Эта мысль пришла сапожнику на третий год раздумий. Поверьте, я всё взвесил и произвёл необходимые математические расчёты.

Если учёный говорит, что всё просчитал и вычислил, то ему можно верить.

Настоящий физик зря трепаться не станет, и вводить других людей в заблуждение – не в его правилах, знаете ли.

– Но что будет с Вашим поместьем? Мадам камня на камне может не оставить! Или сжечь его вместе с Батлером!

– Я думал об этом. Знаете, сколько стоит этот дом? Вам лучше и не знать, а то будете завидовать старику. Лишиться его я не желаю. Я столько вложил в него и денег, и сил, что… Да и моя коллекция – она бесценна! И Батлер – верный слуга. Таких слуг днём и с огнём не найти!

Огненно рыжий Батлер казался мне тогда симпатичным малым.

– Можно взять Батлера с собой на яхту, – предложил я.

– И оставить дом без присмотра? Якоб, думай что говоришь!

– Но как же быть? Можно нанять охрану.

– Охрана Мадам не остановит – они перережут всех во сне. Я вот что придумал: я свяжусь со своим недвижимым агентом и скажу, чтобы он, как будто случайно, позвонил Мадам и предложил ей купить моё поместье за гигантскую сумму денег. Она, конечно, посчитает цену завышенной во много раз и бросит трубку. А он тогда перезвонит ей и скажет, что если бы дом не стоил столько, то Каннингем, то есть я, не стал бы страховать его на… ну, эта сумма ещё больше. Это легко проверить – дом застрахован. Мадам не станет сжигать Батлера, чтобы я не смог получить огромную страховку. Как вам моя идея?

– Она прекрасна! – сказал я.

– Да. Я тоже так считаю. Не зря я шил сапоги целых четыре года! Кстати, как у вас с обувью? Могу сшить вам уникальные штиблеты по индивидуальному заказу и в короткие сроки. Только кожу нужно подобрать подходящую.

Мы отказались от предложения профессора с вежливыми, но глупыми отговорками, потому что сомневались в способности Каннингема переплюнуть аппенинских обувщиков, к добротным поделкам которых мы успели привыкнуть за время сотрудничества с учёным предпринимателем.

– Напрасно. Туфли, которые смастерил талантливый учёный, лучше носятся. И дороже стоят, кстати! Русский Менделеев в свободное от своих реакций время не брезговал производством кожаных чемоданов! И его товар разлетался по миру горячими пирожками! Потому что учёный всегда использует научный подход в любом деле, будь то дойка коров, выпекание булок или вышивание крестиком…

– Мистер Каннингем, мы отвлекаемся от своего спасения. Если нужно бежать в Шотландию, то я почти готова, – сказала Патриция.

– Ты права, детка, как всегда. Несчастный случай с мадемуазель Ли не в счёт. Но почему «почти»?

– Я бы хотела привести себя в порядок.

– Патриция, ты всегда в порядке! У нас нету времени на запудривание носиков! Китайская стерва уже строит планы по нашему уничтожению! Хочет стереть нас в порошки, не иначе. Сучка! Уж я-то её знаю! Я сейчас улажу с агентом и проинструктирую Батлера, а вы спускайтесь к лимузину. Нет! Лучше вызовем таксомотор. Да, и возьмите в том шкафу растворитель Каннингема – он может нам пригодиться.

Я взял пузырьки с растворителем и пистолет для впрыскивания чудесной жидкости в плоть, а Патриция успела-таки принять холодный душ.

– Так. Я готов. Агент у меня высококлассный – сделает всё, как надо, и за долю малую, – сказал Каннингем. – Старуха не станет сжигать Батлера!

На таксомоторе мы доехали до вокзала и на поезде умчались в старую добрую Шотландию.

12

Когда мы прибыли к морю, стояла солнечная, но безветренная погода.

– Как хорошо! Люблю солнце и Шотландию! Жаль, приходится жить в обтуманенном Лондоне. И хорошо, что есть дырки – можно отвести душу! А здесь очень красиво! Сейчас увидите! – сказал Каннингем, когда мы садились в шотландский таксомотор.

Шотландские таксомоторы ничем не отличались от лондонских, но извозчики в них любили потрепаться своими языками.

– Вижу, что не местные. Надолго к нам? – спросил извозчик.

Он был маленького роста и едва доставал до педалей своего драндулета. И если я не считал его карликом, то лишь из-за его высокой кепки с нецензурной надписью, которую он натягивал на свои большие уши.

– Но почему это тебя интересует, мой маленький друг? – спросил ушана профессор.

– А недавно тоже подвозил одного. Оказался профессором, уважаемым джентльменом. А сам взял, да разделал своего голубого приятеля ржавой ножовкой. И выбросил по частям в море. Но пил джин – не просыхал – это его и спалило. Я тоже люблю джин, но знаю меру! А тот зенки залил и свалился с пирса в море, когда скидывал туда мешки с приятельскими руками. Или ногами – не помню. Но не с головой точно – он спрятал её в сливной бачок. Так вот. Свалился, значит, с пирса и начал вопить – требовать спасения. Его спасли, а мешки выловили. Жуткая история, не правда ли?

– Не правда, – сказал Каннингем. – Это поучительная история. Вероятнее всего, его приятель слишком много болтал своим долбаным языком и тем самым нервировал уважаемого джентльмена и профессора. А нервишки у профессоров шалят!

Каннингем достал фляжку с коньяком и отхлебнул из неё пару-тройку раз, а водитель заткнулся и варежку впоследствии не разевал. Зато у нас появилась возможность в тишине полюбоваться красотами древнего города и морскими пейзажами.

Мы подъехали к причалу, но большая яхта профессора качалась в полумиле от берега – море разволновалось и подмывало пирс солёной водой.

– Странно. Почему меня не встречают? Я же звонил Дрейку. Дрейк – капитан моей лодки, – сказал Каннингем. – Совсем расслабились на профессорских харчах! Бездельники!

Мы прошли к катеру, который стоял у пирса, но по дороге промокли. Каннингем сам управился с катером, и мы пришвартовались к яхте, а затем кое-как залезли на белоснежную посудину.

– Дрейк! Я здесь! Где ты, дружище? Мы промокли и хотим есть!

Каннингему не ответили.

Мы вошли в кают-компанию – за столом сидел человек в белой морской форме, но на голове его была чёрная треугольная шляпа – такие носили во времена Сэндлера. Это выглядело странным, но забавным.

– Дрейк, почему ты молчишь? Что такое? Я недоволен тобой!

Капитан с виноватым видом пожал своими плечами и снял шляпу. Он оказался лысым как колено и с огромной серьгой в правом ухе.

Я почувствовал, что за нашими спинами кто-то стоит и обернулся. Позади нас стоял человек с пистолетом, и не один. Я пересчитал злодеев – их было двое и оба обладали азиатской внешностью.

Я заподозрил неладное, а Каннингем, похоже, сделал то же самое.

Он отодвинул резной стул из массива какого-то тёмного дерева и сел за такой же стол, но напротив капитана.

– Ну выходи уже! Зачем в прятки играть? Чай не дети уж! – сказал профессор.

Из соседней комнаты выплыла… кто бы мог подумать… сама Мадам. Она была в любимой белой шубе, которую, видимо, не снимала, и в сопровождении тех же парней, которые привозили её в особняк к Каннингему. Один из них имел чёрный цвет своей кожи, а другой был ярким китайцем, но оба носили дорогие белые костюмы.

Негр приготовил для Мадам резной стул, и она села между Дрейком и профессором.

– Водка есть? – спросила Мадам капитана.

– Диккенс, принеси водки!

– Сам принеси! – приказала Мадам, достала мешочек с табачком и принялась набивать им свою трубку.

Дрейк посмотрел на Каннингема и получил от него немое позволение, затем встал, надел свою чудесную треугольную шляпу, и пошёл за водкой, в сопровождении головореза из мадамовой свиты.

– Ну, здравствуй, долбаный старикан! Думал свалить?

– Ну что ты! Разве можно от тебя свалить? Так, решил ребят на яхте покатать. Им уже скоро тридцать, а они моря не видели.

– Не бзди, старый хрен! Знаю я тебя!

У Каннингема тряслись руки, и он спрятал их под столом, а негр поднёс к Мадам золотую зажигалку, и она закурила.

Приятный запах её табака щекотал ноздри, и я вспомнил о Скайлер. Но тут подоспел Дрейк с холодным графином и налил водку в две стопки.

– Ты можешь идти к своим мореходам – без тебя управимся, – сказала Мадам Дрейку. – И сидите там смирно!

Капитан удалился с мерзкой гримасой на своём лице – вероятно, Мадам чем-то не понравилась доброму морячку.

– Где ты понабрал таких убогих мореходов? Их даже охранять не надо!

Каннингем промолчал, но отчего-то улыбнулся.

– Выпей, морда! – обратилась китаянка к уважаемому профессору. – Разговор обещает быть весёлым.

Каннингем выпил и сморщился.

Потом он поправил свой парик, и взгляд его повеселел.

Мадам тоже выпила и затянулась своей трубкой.

– Откуда ты узнала о моей яхте? – спросил Каннингем.

– О ней не знают только пигмеи! Ты же сам раструбил о своём корыте на весь мир! Глупый старикашка! Научись держать язык за своими долбаными зубами! Хотя… Поздно уже учиться в твоём возрасте. А тем более после того, что ты сделал. Да и зубов, наверное, уже нет.

– А что я сделал?

– Не прикидывайся идиотом! Ты убил мадемуазель Ли!

– Я не убивал никакую… бабу! Разве я похож на убийцу? Я скромный учёный, который…

– Хватит! Сам не убивал, но приказал своим недоноскам перегрызть ей глотку!

– Глотку? О какой глотке речь? О глубокой или нет?

– Каннингем, твоё словоблудие не уместно! Она была мне дочерью. Хоть и приёмной, но любила я её как родную.

– Но ты же не можешь любить. Не дано тебе! Не да-но!

– Заткнись! Не тебе, лысому, рассуждать о любви!

Профессор снова поправил свой чёрный парик.

– Если тебя всю жизнь отбривали, то не потому, что не умели любить. Но ты этого так и не понял! Ты как был мелким базарным торговцем, так им и остался!

Мадам кивком китайской головы показала на свою стопку, и её подручный налил туда водки.

– Этому тоже налей! – сказал Мадам. – Пускай насладится в последний раз.

Китаец налил и Каннингему. Тот схватил стопку и отправил вкусный напиток себе в рот, но на этот раз он и бровью не повёл.

– Ты собираешься меня уничтожить, надо полагать? Стереть в порошок и скормить медузам?

– Медузы тобой подавятся! Я жалею морских тварей. Думаю, что ты и твои тушканы заслуживаете иного.

Тушканами нас с Патрицией ещё никто не называл, поэтому я захотел вспылить, но профессор жестом посоветовал мне сохранять спокойствие, и я последовал совету учёного человека.

– Чего же мы заслуживаем? Талонов на усиленное питание?

Мадам выпила.

– Ты угадал. Вы будете поедать друг друга. И не исключаю, что усиленно.

– Я слышал о твоём новом увлечении скармливать людям их же собственные члены, но думал, что это завистники преувеличивают.

– Никаких преувеличений! Полагаю, я не смогу заставить вас съесть друг друга прямо сейчас?

– Вы правильно полагаете, Мадам, – сказала Патриция.

Мадам посмотрела на неё с презрением.

– Это ведь ты перегрызла горло моей Ниу? Не думаю, что это сделал этот очкарик.

– Я! И сделала бы это ещё раз без всяких угрызений!

– У тебя будет возможность грызть не только чужие глотки и свои грязные ногти. Уверена, это будет интересное представление! Как вы считаете, джентльмены?

Телохранители китаянки оживились и закивали своими головами.

– Мадам, мы будем делать ставки? – спросил негр.

– Конечно. Как всегда. Ставлю десятку, что сначала эти двое загрызут лысого, а потом белобрысая сучка съест долбаного очкарика.

– Что ты задумала? – спросил Каннингем.

Мадам снова затянулась и выпустила дым в немолодое профессорское лицо.

– Я задумала повеселиться, а заодно отомстить. В моём дворце в Макао есть клетка, которую я заказала специально для наших милых шоу. Вас поместят туда и не будут кормить. Воду будут давать, но морскую. И где-то через неделю начнётся самое интересное. Мы будем наблюдать, как ваши животные инстинкты победят ваш глупый гонор, как ваш европейский лоск сменится смердящим безобразием, и вы начнёте пожирать друг друга! Поверьте, на это стоит посмотреть!

– Ты всегда была мерзкой тварью. Удивляюсь, как я мог катать свои долбаные яйца в твою сторону.

– Твои раскатанные яйца тебе отрежут перед началом представления, пожалуй. Это будет справедливо.

– Не думаю, – процедил профессор.

Мадам засмеялась, а я прикинул наши шансы на побег – они показались мне тогда незначительными.

– Думать тебе больше не нужно, – продолжила китаянка. – Ты труп! Тебя больше нет! Тебя, старого, проглотит и переварит молодёжь. А потом она тебя вы…

– Ну хватит! Если едем в Макао, то зачем терять время? Никогда ещё не был в Макао. Это ж португальцы постарались? Я не путаю?

Профессор встал на свои ноги, и мне показалось, что он что-то задумал.

Я не ошибся.

– Дрейк! Пол-у-ундрра-а! На абордаж! – завопил Каннингем с такой громкостью, что мои уши мигом оказались заложенными. Вероятно, он оглушил всех, кто находился в кают-компании, потому что все присутствующие прикрыли свои уши руками. Руки – полезные штуки, скажу я вам.

Дальнейшие события развивались с такой скоростью, какой мог бы позавидовать любой уважающий себя спринтер.

В кают-компанию влетели морячки во главе со своим капитаном. У всех в руках были шпаги – да, да, я не ошибся – самые настоящие шпаги, какие я наблюдал в своём прошлом вояже.

Морячки в одно мгновение обезоружили мадамовых головорезов и скрутили их морскими канатами.

Мадам даже не шелохнулась, хотя яхту и покачивало на волнах.

– Что ты себе позволяешь, долбаный англичашка? Это бесполезно! Со мной тебе не справиться! Тебя найдут и обезглавят, а твой парик засунут тебе в задницу! Твою коллекцию древнего хлама распродадут на аукционе! Старый дурак!

Она рассмеялась, но как-то без задора.

– Очень может быть, что коллекцию ждёт распродажа, но зато никто больше не увидит твоей мерзкой хари, от которой всех давно тошнит! Я избавлю человечество от дерьма и войду в историю!

Мадам прекратила свой беззадорный смех, и лицо её исказилось до состояния полной неузнаваемости.

– Дерьмо не может войти в историю! Особенно такое низкопробное, как ты! Дешёвка! Шваль!

Мадам потеряла самообладание и была похожа на базарную бабу обыкновенную.

– Посмотрим! Но ты уже ничего не увидишь. Якоб, ты не забыл мой растворитель?

– Он со мной, профессор.

– Доставай-ка, да поскорее – не терпится разложить эту харю на атомы.

– Что ты задумал? Одумайся, Каннингем! Это не сойдёт тебе с рук!

– Заткнись!

– А с этими что делать, мистер Каннингем? Может, покормим Джаспера? – спросил капитан про телохранителей китаянки.

– А он ещё заплывает к нам?

– А то! Прикормили, ведь, бедолагу!

– Тогда конечно! Не оставлять же доброго Джаспера голодным!

Капитан обрадовался, как ребёнок, подмигнул своим морячкам и они утащили четырёх напуганных мордоворотов на палубу.

– Заряжай! – скомандовал профессор.

Я зарядил пузырёк в пистолет и отдал его Каннингему.

Мадам поняла-таки, что ей конец, и лёгким движением руки превратила свою трубку в острый, но короткий нож. Она размахнулась и попыталась всадить его в нежную профессорскую шею.

Но спас профессора не счастливый случай, и не косорукость старой китаянки – его спасла моя боевая подруга Патриция. Она использовала тот же приём, который не раз выручал нас в сложных жизненных ситуациях, но в этот раз она била ногой не в междуножие, а по руке наглой китайской старушки, и сумела-таки выбить из неё смертельное оружие.

– Сучка! – крикнула Мадам по-французски.

– Сучка! – ответила Патриция на языке великого Шекспира, и тут же скрутила старушкины ручонки.

Молодость, как правило, имеет некоторое преимущество в борьбе за жизнь, скажу я вам.

– Спасибо, Патриция. – сказал Каннингем. – Ну что, не будем тянуть. Прощай, старая грымза! Ты подарила мне множество незабываемых мгновений, правда, не всегда приятных. Полагаю, Вселенная примет тебя в свои объятия, потому как не знает зла, – сказал Каннингем сладким голосом священника и всадил в сморщенную шею китаянки пистолет с растворителем.

– Набери-ка заветный код, Патриция, – сказал профессор.

– С удовольствием!

И Патриция выполнила просьбу Каннингема.

Через мгновение Мадам стала исчезать – на её лице озлобление сменилась печалью, и я даже заметил пару-тройку прозрачных слёз, которые капнули на гладкий, но деревянный пол.

Я не жалел Мадам, потому что не мог представить, как я поедаю доброго профессора, а потом Патриция глотает и мои члены. Я знал, что если бы мы не растворили китаянку, то она, без всяких сомнений, устроила бы кровавое шоу с нашим участием на потеху себе и своим головорезам. Я в этом уверен. А прозрачные слёзы могут разжалобить лишь тщедушного библиотекаря.

Через минуту одна белая шуба и куча перстней вкупе с ожерельем, браслетом и мешочком с ароматным табаком напоминали нам о Мадам. Чудесный нож, который маскировался под трубку, я забрал себе в качестве трофея.

С палубы слышались всплески воды и смех добрых морячков.

А мы втроём сели за стол и выпили водки.

– Итак, – сказал профессор. – Леди и джентльмены! Мы победили! Наша война оказалась скоротечнее, чем я предполагал. Это какой-то блиц-криг! Вот что значит продумать план до мелочей за какие-то четыре года! Каннингем начинает и выигрывает! Якоб, наливай!

Я разлил нам водки, и мы снова выпили, потому что ощущали себя героями-победителями, и тяжёлый китайский камень упал, наконец, с наших плеч. Наше настроение приподнялось до самых небес.

– Мистер Каннингем, а мистер Дрейк… Он настоящий? Тот самый Фрэнсис? У Вас получился переход их прошлого в будущее? – спросил я с надеждой в юном голосе.

– Не совсем. Он считает себя Фрэнсисом Дрейком. Когда я купил яхту, то решил, что у меня будет самая лучшая команда во Вселенной. Что это будут самые надёжные люди, самые бодрые и верящие в свою исключительность. А где можно найти таких, как вы думаете?

– На морской бирже труда? – предположила Патриция.

Каннингем рассмеялся.

– На бирже вы найдёте лишь вялых трутней, которые будут делать вид, что работают, и то – строго от звонка и до звонка. Иначе с чего бы им быть безработными? Мне, как и любому другому нормальному владельцу яхт, такие не нужны. Мне нужны люди увлечённые. Ну! Попытка номер два. Якоб!

– Психический госпиталь,– сказал я почему-то – сам не знаю почему.

– Прямо в точку! – сказал профессор и показал на Патрицию.

– Белке в глаз! – подхватила она.

Мы посмеялись, но от души.

– Удивительно. Расскажите, мистер Каннингем! – сказал Патриция.

– Охотно, – сказал Каннингем и разлил нам водки. – Но сперва выпьем за победу!

Мы выпили за победу с не меньшей охотой, чем профессор хотел нам рассказать историю мистера Дрейка.

– Я лично объездил почти все госпитали нашего чудного острова и видел много разных увлечённых людей. Но наполеоны и эйнштейны меня не интересовали, потому что я сам себе и Наполеон, и Эйнштейн. Это скучно! Но в одном захудалом городишке, кстати, здесь в Шотландии, удача мне улыбнулась, и я напоролся на настоящих пиратов! В пределах того госпиталя, конечно. Этот псевдо-Дрейк был когда-то морским офицером. Его списали на берег, после того как начал чудить и чуть не отправил весь королевский флот на морское дно. А уже в госпитале он сколотил себе пиратскую команду из таких же пациентов. Они принялись брать на абордаж палату за палатой, и, как полагается, делить добычу – захваченные кружки, пилюли и скромную госпитальную одежонку, пока их всех не повязали и не поместили в изолятор за чрезмерную увлечённость. Я сразу понял, что это те, кто мне нужен! Я подкупил госпитальеров и устроил парням побег.

– А они…?

– Нет, я не позволяю им грабить большие баркасы. Пока что. Но, поверьте, они делали бы это намного шустрее и эффективнее каких-нибудь сомалитян. Они верят в то, что родились пиратами, и в этом их сила. Так что, если мой маленький туристический бизнес даст-таки трещину, я открою новое направление, и не останусь без куска хлеба и бокала доброго коньяка.

– Но если Вы не даёте им грабить большие баркасы, то они могут почувствовать себя неполноценными, – заметила Патриция.

– А вот этого нельзя допустить! Ощущение неполноценности ведёт к безобразию! Пока что я разрешаю им поднимать чёрный флаг по ночам и кормить время от времени старину Джаспера.

– А кто это?

– Касатка. Добрый такой кит. Они приучили его есть из их пиратских рук. Прикормили, так он теперь заплывает к нам на обеды. Но, как правило, без приглашения.

Я не стал спрашивать у Каннингема, чем его морячки кормят касатку, чтобы не ставить профессора в неловкое положение. Патриция тоже, как вы уже знаете, отличалась деликатностью, и сделала то же самое.

– Так что я этим ребятам верю. Как самому себе!

13

Через пару-тройку чудесных дней, которые мы провели в море в компании добрых пиратов, мы вернулись в Лондон.

Профессор засобирался на свою конференцию, а мы встретились с новым клиентом.

Это была молоденькая девушка, красивая, но помешанная на ренессансном искусстве. Её папа, богатый промышленник, дал избалованной девочке пару миллионов, чтобы она приобщилась к этому самому искусству и воплотила свою мечту, а мечтала она познакомиться с любезным Леонардо.

Курировать переход доверили мне. Я как раз получил обещанный денежный перевод из Южной Америки – Сильвия сдержала-таки своё слово – и приступил к работе в прекрасном расположении духа.

Я стал обеспеченным джентльменом и мог позволить себе относиться к работе, как к хобби. Но были и обязательства перед Каннингемом, которые он закрепил на бумаге. Эти обязательства, честно сказать, мешали почувствовать себя свободным в полной мере.

Я пытался, втайне от Каннингема, для которого выгода стояла на первом месте, и Патриции отговорить юную особу от тура, потому что шансов выжить у неё не было – она была инфантильной и имела для такого увеселения неподходящую, тонкую психическую организацию, с которой можно с лёгкостью растеряться в непривычных условиях.

– Ты не увидишь больше родителей. Даже если ты выживешь там, вернуться ты вряд ли сможешь, – говорил я ей.

– Это не важно. Лишь бы Леонардо меня не отверг! – отвечала она.

– Он не интересуется женщинами. Тем более, что ты можешь предстать перед ним беззубой старушкой с клюкой и катарактой.

– А если я сменю пол?

Такой вопрос поставил меня в тупик. Я даже поинтересовался у Патриции, потому что возможность смены пола для вояжа нами ни разу не обсуждалась.

– Забей! Пусть идёт в чём есть! У нас нет времени на эксперименты, – ответила Патриция со свойственной ей краткостью.

– У нас нет времени. Дырка откроется ненадолго, а пол сменить – не коньяка выпить, – сказал я девочке и дал нужные инструкции.

Она покивала своей головкой и сказала, что всё понимает, и сделает всё как надо.

В общем, она подписала необходимые документы и умерла во Флоренции с улыбкой на юном лице.

Я всё же надеюсь на то, что она осталась жива в пятнадцатом столетии, и прожила жизнь в окружении любимых художников и философов, а не отправилась на костёр по обвинению в домогательствах к придворным живописцам.

Вероятно, всё же не нужно идти на поводу у своих детей и выполнять любую их прихоть.

Я тут же вернулся в Лондон. Профессор похвалил меня, перевёл добрую сумму денег на мой счёт и свалил на свою конференцию.

Мы были в номере нашей гостиницы, и Патриция налила мне коньяка.

– Давай, выпьем. Возможно, сегодня мы приблизимся к разгадке тайны, – сказала она.

– Какой тайны?

– Якоб, ты что? Ты забыл, что мой отец пропал, и я до сих пор не знаю, что с ним случилось.

– Ах, ты об этом…

– А о чём ещё можно говорить в такой чудесный день? Сегодня мы пойдём к Каннингему и заглянем в его подвал.

– Почему подвал?

– Потому что туда он не пускает даже Батлера. Что он там прячет?

– Но ведь профессор в Америке утирает носы своим научным оппонентам и вернётся не раньше субботы.

– В этом-то вся соль! Мы будем там без него!

– Ты с ума сошла! Уверен, ему это не понравится!

– А он и не узнает.

Я думал, рассказать ли Патриции о чудесном чипе в её голове, или нет. Не хотелось травмировать и без того шаткую психику беременной женщины такими жуткими подробностями, тем более, что я не знал, как можно было этот чип достать. Мне казалось, что этим я могу навредить.

– Патриция, не нужно этого делать! Каннингем с нами расправится!

– Я договорилась с Батлером. Он нам поможет!

– Батлер? Он нас сдаст! А Каннингем растворит!

– Не сдаст! А если сдаст – мы его сами растворим к чертям собачьим! А если Каннингем не войдёт в наше положение, мы и его растворим! Я ни перед чем не остановлюсь! Я должна найти долбаного отца!

– Тише, прошу тебя. Боюсь, мы не успеем всех растворить – у Каннингема всегда найдётся козырь в рукаве!

Мне не нравилась эта идея моей боевой подруги – я знал, что профессор лишь с виду такой безобидный учёный, что это была лишь оболочка, а внутри скромного предпринимателя сидел расчётливый и беспощадный физик с неуёмным честолюбием вкупе с чрезмерным авантюризмом и непомерной жаждой наживы. Вот, кто бы не остановился ни при каких условиях и ни перед чем, так это Каннингем, скажу я вам.

Но в тот день я, по какой-то причине, так и не решился рассказать Патриции о чипе, о чём до сих пор жалею.

Более того, быть может, это то единственное в моей жизни, о чём я жалею даже по прошествии стольких лет.

И я не знаю, почему я так поступил тогда. А может, и знаю, но не скажу, даже под пытками.

В общем, я пошёл на женском поводу и согласился проникнуть в дом Каннингема без его ведома.

Мы приехали в поместье, а рыжий Батлер впустил нас в особняк.

– Только быстро! Я отключил камеры, но я не могу долго их не включать, – сказал Батлер. – Он может в любой момент заметить, что камеры не работают.

И тут Батлеру позвонил сам Каннингем и приказал как можно скорее устранить неполадку с камерами, сказал, что места себе не находит и переживает за свой любимый особняк с уникальной коллекцией.

– Он пригрозил уволить меня и растворить, – сказал Батлер после разговора с профессором.

– Я не сомневаюсь, что он это сделает, – сказал я с надеждой на то, что Батлер одумается и выгонит-таки нас с Патрицией вон.

Но Батлер нас не выгнал, собака. А ведь всё могло пойти по другому сценарию, и Якоба Гроота не мучили бы угрызения его долбаной и сопливой совести. Да и Патриция хороша, скажу я вам!

– Батлер, у нас ведь был уговор! Я выполнила свою часть, теперь твоя очередь! – сказала она. – Если ты не проведёшь нас в подвал, станешь моим врагом! И тогда – берегись!

– Пойдёмте! – сказал Батлер и повел нас в подвал. – Профессор всегда бывает там один, мне он запрещает спускаться, но я знаю где ключ.

Пока мы шли, я поинтересовался у Патриции, что за уговор был с Батлером.

– А что за уговор с Батлером, Патриция? И какую часть ты выполнила? – спросил я.

– Это уже не важно! Я чувствую, что мы близки к разгадке!

Такой ответ Якоба Гроота не удовлетворил.

Мы подошли к плотной двери на лестницу, которая вела вниз.

Батлер пошарил своей рукой под дверью и достал небольшой ключ.

– Профессор всегда прячет свои секреты в неожиданных местах, – сказал слуга. – Он считает, что никому в голову не придёт в них искать.

Батлер отворил дверь и мы спустились в подвал.

Тусклый свет включился сам, и мы увидели длинный коридор, вдоль которого, по обеим сторонам, висели картины. Каждая картина освещалась отдельным светильником и рядом с полотнами висела табличка с названием и историей её приобретения. Тут был и Рембрандт, и Дюрер, и Вермеер, и ещё пара-тройка мировых знаменитостей.

– Вероятно, это его секретная коллекция, которую он никому не показывает, – сказала Патриция. – Рабочих, которые вешали картины, он, конечно же, растворил.

– Это бесспорно, – ответил я и подумал, что и нам конец.

В конце коридора была дверь, но у двери висело переговорное устройство с красной, но небольшой кнопкой.

– Что это, Батлер? С кем это Каннингем переговаривается? – спросил я.

– А я почём знаю? Я здесь впервые, так же, как и вы!

– Неужели за многие годы у тебя не было желания сюда проникнуть?

– Я дорожу своей работой. И жизнью тоже.

– Якоб, отстань от него. Не все любят совать свои носы в чужие тайны.

– Честно говоря, я тоже не большой любитель.

– А вот мне – нравится, – сказала Патриция и нажала кнопку.

В аппаратусе что-то пискнуло и мы услышали чужой голос.

– Джон, ты вернулся? Что-то забыл? – спросил незнакомец высоким голосом.

Патриция подпрыгнула как полу-сдутый мяч.

– Папа! Папа! Это ты? Это папин акцент! Только голос какой-то… Как войти? Как к тебе войти?

– Чего молчишь, Джон? Что ты забыл?

– Он нас не слышит! Нажми кнопку и говори! – сообразил Батлер первым.

Патриция нажала кнопку.

– Папа, это я! Папа, я здесь!

– Патриция? Ты?

Незнакомец удивился и всхлипнул.

– Папа, как к тебе войти?

– Девочка моя! На двери есть рычаг – потяни его. Когда войдёшь, увидишь ещё одну дверь. Первую дверь нужно будет закрыть!

– Надо идти, – сказала храбрая Патриция и потянула рычаг. – Батлер, жди здесь! И не вздумай что-нибудь выкинуть – у Якоба длинные руки!

Я показал рыжему Батлеру руки Гроота – они, и вправду, были длиннее обычного.

Видно было, что слуга нервничал – боялся Каннингема до смерти, не иначе.

Мы с Патрицией вошли в небольшое помещение и закрыли за собой дверь.

– Нажми зелёную кнопку справа и набери код слева, – крикнул голос из-за двери.

Патриция нажала зелёную кнопку.

– Папа, какой код?

– Я не знаю его! Я думал, ты знаешь! Он трёхзначный – это точно!

– Я не знаю кода! Батлер, какой код?

– Я не знаю, – послышалось из-за двери. – И не хочу знать!

Патриция занервничала.

– Якоб, что делать? Чего ты молчишь?

– Нужно исходить из того, что профессор любит неожиданные решения, если верить Батлеру. Какая комбинация цифр вероятнее всего не придёт в голову?

– День рождения королевы? Возраст Каннигема? Количество миллионов на его счету? Время?

– Остановись. Попробуем вот так, – сказал я и набрал неожиданную комбинацию.

Я набрал 1,2,3 и угадал, потому что в этот момент мы почувствовали, что на нас со всех сторон что-то давит.

– Папа, нас плющит! Что это?

– Это давление, – послышалось из-за двери. – Чтобы войти ко мне, нужно выравнять давление.

– Давление? – прохрипела Патриция, а я хрипеть не стал.

– Ты не надела костюм? – спросил голос. – Но теперь поздно.

Нас стошнило, а дверь начала открываться.

Перед нами стоял высокий и тощий человек с густыми и седыми волосами. Волосы были такими седыми, что казались белыми.

– Папа!

– Дочка!

Патриция вбежала и они с незнакомцем обнялись, а я вошёл и огляделся.

Высокое давление напрягало все мои члены и было непривычным до колик в животе.

Комната была заставлена приборами, склянками, повсюду валялись книги и какие-то тетради. Всё было в сдавленном состоянии и выглядело необычным, но забавным.

– Это Якоб, он мой друг, – сказала Патриция не своим голосом, потому что увеличенное давление изменило и наши голоса.

Я с учтивостью кивнул.

– Патриция много рассказывала о Вас. Но, по-моему, нам лучше свалить отсюда, – сказал я тоже странным голосом, когда снова почувствовал тошноту.

– Папа, пойдём отсюда!

– Я не могу уйти, дорогая.

– Почему?

– Каннингем ввёл мне вместо крови специальный раствор, который я же и получил опытным путём. И если давление упадёт, я просто разложусь, как рыхлый гриб.

– Но зачем?

– Так плешивая скотина исключила возможность моего побега!

– Сука! Но мы не сможем находится здесь долго, папа!

– Я знаю. Поэтому не будем тянуть время! Вы должны передать человечеству все мои открытия! Люди должны узнать о дырках! Они должны пользоваться растворителями и подключаться к нервным окончаниям!

– Это всё твои открытия?

– Да!

– Каннингем говорит, что это он…

– Я знаю. Он был моим ассистентом, когда я работал с дырками. Потом он получил учёную степень, и это вскружило ему голову! Он решил, что достоин один пользоваться моими открытиями и зарабатывать этим деньги. Он отказался делиться новыми знаниями с человечеством и спрятал меня сюда! Если бы он этого не сделал, я уже был бы нобелевским лауреатом! И не единожды!

– Папа, мы всё сделаем! Где расписание активизации дырок?

– Каннингем не доверяет компьютерам, поэтому все записи делает на бумаге.

– Где бумаги?

– Он хранит их у себя в спальной.

– Под подушкой? – спросил я.

– Да. Но как Вы узнали? Он считает это самым надёжным местом.

– Я знаю, – сказал я. – Но почему Вы такой худой, профессор Фридриксен? Каннингем Вас не кормит?

– Почему же? Кормит он меня лучше, чем в звёздных ресторанах. И фрукты приносит, – сказал профессор и показал на сплющенные апельсины. – Правда, редко.

– Папа всегда был худым, – сказала Патриция.

– Это точно. Я помню, когда…

– Папа, нам нужно идти.

– Да, я понимаю, детка. Конечно, идите. А за давление не беспокойтесь – вы были тут совсем недолго – протошнитесь пару дней – и всё пройдёт.

Патриция повисла у учёного человека на шее, и они расцеловались.

– Прощай, папа! Мы обязательно расскажем людям о дырках, и ты получишь премию Нобеля!

– Я верю в тебя, дочка!

Мы, наконец-то, распрощались с профессором Фридриксеном, потому что нахождение в его тайном логове было опасным для наших жизней. Так нам казалось.

Мы закрыли за собой дверь, но вторая дверь не открывалась. Нас тошнило, и от неприятных ощущений хотелось избавиться.

– Эй, Батлер! Ты там? Дверь не открывается! – вопила Патриция смешным мультяшным голосом.

– Конечно, не открывается. Я ведь её заблокировал! – услышали мы голос слуги.

– Ну так разблокируй! А то мы сейчас заблюём Каннингему кнопки! Сам полезешь отмывать!

– Я открою. Только сначала мы заключим с тобой новый договор!

– Какой договор? Рыжая скотина! Отпирай дверь!

– Я отопру дверь, а мы повторим с тобой… ну ты понимаешь, о чём я!

– Ты что? Совсем обезумел? Какое, нахер, повторим? Я сейчас коньки отброшу! И не смогу ничего повторять!

– Ты соглашайся, иначе подохните тут с очкариком! Сама говорила, что понравилось!

– Патриция, что случилось? – кричал из-за другой двери профессор Фридриксен.

– Если мы тут сдохнем, тебя Каннингем растворит, как пить дать!

– А я ему скажу, что вы сами сюда забрались! Мне он поверит, будь покойна!

– Вот сука!

– Патриция, вам не выйти?

– Всё нормально, папа! Займись долбаной наукой!

– Патриция, о чём он? – спросил я свою боевую подругу.

– Не важно! Мне хреново, Якоб!

– Ты спала с рыжим ублюдком? – спросил я писклявым голосом.

– Якоб, сейчас не время выяснять отношения!

Якоб Гроот вспотел и напрягся. По-моему, он тогда снова решил ревновать Патрицию. А я тогда, наконец, понял, кто потерял детальку в номере Патриции, и кто вставил в Патрицию микрочип.

– Ты спала с ним? С этой рыжей харей? И тебе могло понравиться?

– Да! Спала! Ну и что! Зато я нашла отца! Плюнь! Надо выбираться! – сказала Патриция. – Хорошо, я согласна!

– Поклянись здоровьем папочки! Ведь это он здесь живёт? Если нарушишь договор, я найду способ помочь твоему отцу склеить ласты!

– Клянусь! – крикнула Патриция, и её снова стошнило.

Батлер открыл-таки двери и давление выравнялось, а мы вывалились в коридор.

Патриция попыталась зарядить Батлеру в междуножие, но у неё от усталости и плохого самочувствия ничего не получилось. Я захотел дать рыжей морде в ухо, но тоже промахнулся. Мы сели у стены, чтобы отдышаться.

– Ну что, Патриция, когда? Сегодня? – Батлер начал доставать. – Но ты вся в дерьме!

– Заткнись! Нам нужно попасть в спальню Каннингема! Проводи!

– Ты хочешь делать это там? Нет! Там я не отказываюсь! И пускай очкарик уйдёт!

Я встал и дал-таки рыжему человеку в его нос.

– Веди в спальню!

Слуга попытался завязать драку, но мы с Патрицией скрутили мерзавца.

– Или ты ведёшь в спальню, или мы тебя растворим прямо здесь! И плевать на всё!

Наши намерения казались серьёзными, поэтому Батлер перестал валять дурака и отвёл нас в спальню профессора. Мы его прогнали и закрыли дверь.

Терять уже было нечего – я знал, что Каннингем всё увидит и обо всём узнает.

На кровати учёного, под подушкой, мы нашли то, что искали – тетрадку с записями.

– Якоб, вот она! Смотри, здесь расписание активности дырок! Теперь мы можем свалить от Каннингема и организовать свой бизнес! Или давай лучше его растворим! Нахера он нужен? У нас есть мой папа! Мы будем его кормить, а он делать открытия! Ты получишь нобелевскую премию! И наш ребёнок не будет ни в чём нуждаться!

Честно сказать, я не ожидал от Патриции такого мощного прагматизма и удивился. Порой приходится раскрывать в близких людях незнакомые черты их долбаного характера. Я снова тогда пожалел, что позволил ей затеять эту игру с добрым физиком. Но смог бы я её остановить? Сейчас мне кажется, что вряд ли.

– Патриция, что ты говоришь?

– Пойми же, Якоб, эта тетрадь даст нам всё! Деньги, власть, нобелевские премии!

– Ты всё затеяла ради этого? И Батлера охмурила?

– Он сам подкатывал на полу-сдутых целый год. Ну нравлюсь я ему! Как и тебе! Но это был шанс! Тем более у нас с тобой ещё ничего не было! Ведь так?

– Да. Но он…

– Хватит! Растворим Каннингема – и дело в шляпе! Никто нам уже не помешает! Замешаем ему снотворное в коньяк, когда приедет!

– Патриция, ты не знаешь, что Батлер…

В этот момент зазвонила моя телефонная машина. Как вы думаете, кто звонил? Да-да, это звонил Каннингем.

– Тихо. Он звонит.

– Ну так ответь!

– Заткнись! Что ответь? Он всё знает!

Якоб Гроот разнервничался не на шутку, а я не знал, что сказать любопытному профессору. Наконец, я собрался и ответил, потому что иначе я поступить тогда не мог. Или-таки мог?

Я надеялся, что Каннингем ещё не смотрел сегодня глазами Патриции, и не видел нашей самодеятельности.

– Здравствуй, Якоб! – услышал я в аппаратусе.

– Добрый день, профессор. Как Ваша конференция? Вы уже порвали своих оппонентов?

– На них мне плевать!

Каннингем говорил спокойным голосом, даже с нежными нотками. От них-то мне и стало не по себе – я подумал, что это полнейший провал.

– А как ваши дела? Как там Батлер?

– Всё хорошо. Батлер жив-здоров. Ждём вас.

– Ждёте, значит. А где ждёте?

– Мы в гостинице, а Батлер в Вашем имении. Наводит порядок к Вашему возвращению.

– Отлично! Будет ему премия!

– Это верное решение, мистер Каннингем.

– А Фридриксен не передавал ли привета для меня? Он тоже хочет получить премию, не так ли? Будет и ему премия!

Моя рука с аппратусом опустилась.

– Он всё знает, Патриция.

Моя боевая подруга тут же занервничала.

– Откуда? Батлер?

– Нет. Точнее, да.

И я рассказал Патриции про микрочип.

Каннингем прислал мне сообщение, в котором было четыре слова: «Скоро буду. Не расходитесь.»

Патриция готова была паниковать, и заразила своим психозом Гроота, но я сохранял-таки своё спокойствие.

– Что будем делать, Якоб? Растворить – и баста! – кричала Патриция.

– Каннингем – не дурак. Он уже придумал какой-нибудь спектакль, в котором нам отведены главные, но незавидные роли. Он переиграет нас, Патриция!

– Но что ты предлагаешь? Сидеть и ждать этого учёного отморозка?

– Твой отец не сможет нам помочь?

– Давай не будем впутывать папу! Сами разберёмся! Я сама растворю Каннингема, если ты не будешь мне помогать!

На глазах моей боевой подруги появились слёзы.

– Патриция, не нужно паниковать.

Мы сели на кровать, и я обнял девушку, чтобы успокоить.

– Мы убежим! У меня есть деньги. Много денег.

– Он всё видит и слышит. Ты забыл, что Батлер сделал со мной?

– Батлер ещё ответит нам за всё! А что, если твой отец сможет нам помочь? Ведь это он изобрёл тот аппаратус! Он знает, как от него избавиться!

– Бежим к нему!

Я схватил тетрадь Каннингема, и мы побежали в подвал, но обе двери в жилище Фридриксена были открыты. Это что-то, да означало, как вы, наверное, понимаете.

Мы вошли в комнату, но там вместо профессора мы застали рыжего Батлера – он собирал на совок красно-чёрное месиво.

– Что ты делаешь, Батлер? – спросил я.

– Вы слепые, что ли? Собираю постояльца. Извини, Патриция. Но наш договор, надеюсь, в силе?

– Что ты сделал с ним? – закричала Патриция и схватила рыжего слугу за грудки.

– Мне позвонил Каннингем и приказал понизить давление. Я и понизил! Только вот уборки теперь много.

– Сука!

Патриция двинула Батлеру в морду, и её стошнило.

Я схватил свою боевую подругу и потащил к выходу.

– Закрой глаза! Не смотри! Нам нужно бежать! Каннингем, похоже, решил-таки с нами разделаться!

Патриция закрыла глаза, а я направлял её как слепую.

– Может, и уши прикрыть? Он же и слышит тоже!

– Прикрой! Я тебя выведу!

На улице я купил таксомотор и приказал извозчику везти нас сначала в гостиницу, чтобы мы переоделись, забрали документы Патриции и мои деньги, а затем на аэродром.

По дороге нас с Патрицией снова стошнило. Извозчик попытался было возмутиться, но я заплатил ему втройне, и он вёз нас с нескрываемым удовольствием и аккуратностью.

На аэродроме я выбрал ближайший рейс и купил билеты в Рим.

Правда, на паспортном контроле Патрицию попросили открыть глаза, чтобы сверить лицо с фотографией в паспорте. У нас не было другого выхода – нам пришлось-таки засветиться и подбросить Каннингему жирную подсказку.

В железной птице, после того как мы по очереди бегали в сортир, чтобы наладить самочувствие, мы взяли себе вина, потому что думали, что оно поможет нам.

Вино нам помогло. Пейте хорошее красное, но сухое вино – мой вам совет. Это упростит вашу жизнь в неловких обстоятельствах.

– Что дальше? Якоб, я не могу жить с закрытыми глазами.

– Но слепые-то могут!

– Ты издеваешься?

Я не знал как ответить, чтобы Каннингем не подслушал нас. Ведь писать на бумаге я тоже не мог – Патриция не могла читать.

– Доверься мне. Отдыхай. Можешь поспать.

– Может, сдадим его в полицию? Пускай его судят за убийство отца!

– Патриция, все следы уже заметены. Мы не сможем доказать. И ты забыла, что нас самих могут судить за фальшивые паспорта и другие наши богоугодные дела

– Думаешь, он нас найдёт?

– Эта плешивая морда найдёт свой конец!

– Когда?

– Когда-нибудь. Спи, Патриция.

14

Когда мы прилетели в Рим, мне позвонил Каннингем, и я решил с ним поговорить.

– Привет, Якоб. Или Амир? Как тебе больше нравится?

– Что тебе нужно?

– А ты не догадался? Я хочу избавиться от вас. Вы переступили черту, друзья мои!

– У тебя ничего не выйдет! Ты нас не найдёшь! И тетрадка твоя у меня!

– Ну, Якоб, ты меня недооцениваешь. Ты думаешь, что я тупой, если до сих пор не получил премию мистер Нобеля? Обидел ты меня, очкарик. А я-то думал, что мы с тобой друзья. Конечно же, я продублировал все данные из той тетради, так что не обольщайся. А хочешь я тебя удивлю? Я тоже люблю сюрпризы, как и ты! Все записи на ней исчезнут через несколько секунд, если на них попадёт свет. Ты уже открывал её?

Сердце моё замерло.

– Ты врёшь!

– А ты проверь. Та тетрадка для таких воришек, как ты. Ну что, Якоб? Как тебе мой сюрприз? Ты теперь не сможешь ничего никому доказать! Ты даже снимки не успеешь сделать! И воспользоваться дырками тоже!

Я молчал и пытался сообразить, что делать.

– Не иди ему на уступки! – сказала Патриция.

– Я слышу голос Патриции! Как она там, девочка моя? Как ей живётся без глаз?

– Ты долбаный мудозвон, Каннингем! И всё равно тебе нас не достать!

– Ну-ну. Как тебе Рим – вечный город? По-моему, он прекрасен! Я его очень люблю, Якоб! И с удовольствием побываю там ещё раз!

Я выбросил телефонный аппаратус в урну.

– Он знает, что мы здесь. Можешь открыть глаза.

Патриция обрадовалась и открыла, а яркое солнце ослепило её.

– Что дальше?

Я не знал, что ответить.

Мы заказали кофе – всё-таки итальянцы умеют его готовить, как никто иной, пожалуй.

Я скучаю по кофе, скажу я вам. И тогда я ещё не знал, что пью этот добрый напиток в последний раз.

Между второй и третьей чашкой мне пришла голову идея.

– Патриция, мы уйдём через дырку! Сначала ты, потом я!

– Уйдём? Навсегда?

– Возможно, что навсегда. Ты не сможешь жить с закрытыми глазами, и он найдёт нас. Я думаю, в другом времени он уже не будет видеть твоими глазами. Это, конечно, риск, но это единственное, что приходит в голову.

– Но как же ребёнок?

Я знал, что она задаст этот печальный вопрос.

– Он останется в твоём теле здесь.

– Он погибнет.

– Он скорее погибнет, если мы останемся здесь. Мы постараемся вернуться к нему, Патриция. Мы поступим как Каннингем, когда он уходил в прошлое, чтобы подумать. Мы тоже подумаем и вернёмся!

– Ты обещаешь мне?

– Я обещаю! Ведь я люблю тебя!

Я поцеловал Патрицию, и она согласилась с моим чудесным планом.

Я приготовился и открыл тетрадь, нашёл раздел «Италия» и принялся искать подходящую дырку, которая откроется самой первой. Я спешил, ведь Каннингем мог сказать правду про исчезающие записи.

Ближайшая дырка была в паре сотен миль от Рима. Я успел переписать её координаты, потому что записи, и правда, стали исчезать – профессор меня не обманул. А тетрадь пришлось выбросить.

– Закрой глаза! Нужно торопиться, – сказал я Патриции.

Она так и сделала, и мы поспешили на поезд.

Через пару-тройку часов мы были в небольшом итальянском городке, который построили по соседству с известным вулканом, но названия которого я не помню.

Я оставил Патрицию в номере гостиницы, а сам по координатам нашёл нужное нам место.

На этом месте у дороги лежал большой камень. Но дырка должна была активироваться лишь утром, поэтому я вернулся в гостиницу к Патриции.

Мы заперли дверь, сидели в темноте и молчали. Ведь мы могли не найти друг друга в прошлом, и сегодняшний вечер мог быть для нас последним, который мы проводили вместе. Мы могли и не вернуться назад.

Осознание скорой разлуки и окончания наших совместных приключений печалило нас со страшной силой.

Я обнял Патрицию.

– Знаешь, Якоб.. Я тебе никогда не говорила, но я люблю тебя.

Я растрогался до слёз. Но скорее всего, слёзы пустил тот самый библиотекарь.

– Обещай, что если получится вернуться, ты вырастишь нашего ребёнка достойным его отца.

– Чтобы он так же скакал по дыркам и растворял добрых наркобаронов?

– А пускай даже так! Чтобы не боялся трудностей, и смог бы завоевать сердце принцессы. Такой как ты.

Патриция рассмеялась, но с горькой нотой в своём голосе.

– А если родится девочка?

– Тогда пускай найдёт себе достойного кавалера. А не щуплого библиотекаря, который не может постоять за себя.

– А пойдём в ресторан – выпьем вина! Кто знает, может быть нам больше не удастся выпить хорошего вина! Ведь мы пили вино, когда познакомились!

– Может, лучше закажем в номер?

– Брось, Якоб! Он вряд ли найдёт нас так быстро. Скоро рассвет!

Я согласился, и мы спустились на первый этаж.

В ресторане мы нашли свободный столик и заказали пару бутылок вина.

Мы пили вино, вспоминали совместные дела и смеялись – прекрасный был вечер, скажу я вам. Когда я вспоминаю о нём, то не могу сдержать своих скупых слёз, чёрт бы их побрал!

– Я скоро вернусь. Не скучай! – сказала Патриция, поцеловала меня и направилась в уборную.

Через какое-то время мне показалось, что Патриции пора уже вернуться, и я решил сходить за ней.

В дверях уборной я столкнулся с какой-то недовольной и пожилой дамой – она что-то проворчала, и даже толкнула меня.

Я приоткрыл дверь.

– Патриция, ты здесь? Патриция!

– Якоб!

Голос Патриции исказился, и казалось, что говорит ребёнок.

Я ворвался в уборную и увидел Патрицию – она лежала на полу и теряла свою прекрасную форму.

Я приподнял её голову и взял за руку – тело её изменилось и размякло, а рука стала мягче красной губки.

– Что случилось?

– Он нашёл нас! – пропищала Патриция. – Уходи!

Она растворялась на моих глазах. Сердце моё вырывалось из худой библиотекарской груди.

И тогда я зарыдал, ведь я терял самого дорогого человека, которого любил. Мы многое вынесли вместе с Патрицией, и многое пережили. Полагаю, если вы когда-нибудь теряли близкого человека, вы меня поймёте.

Это тяжёлые воспоминания, и я не буду расписывать их в чудесных подробностях и деталях. Скажу лишь, что сильнее Патриции я тогда никого не любил, знаете ли.

И любил ли потом? Я не знаю.

Но в тот день я дал себе слово вернуться и отомстить Каннингему.

А последними словами Патриции были «Я люблю…». Вот уже долгие годы я тешу себя мыслью, что она не успела пропищать слово «тебя», но кто знает… Может быть, это было «вино»? Потому что вино она тоже любила.

Патриция исчезла из моей жизни навсегда. Я чувствую в этом и свою вину. Хотя с годами чувство вины испаряется, как вода из глиняного кувшина, который добрые греки украсили своими нелепыми рисунками.

Если спросите меня, кто растворил Патрицию, то я отвечу, что не знаю.

Вероятнее всего, это сделала бывшая жена Каннингема, которая, как он рассказывал, жила в Италии и помогала ему с его чудесным бизнесом. А может, у профессора в каждой стране были свои люди, но он не рассказывал об этом нам. Кто его знает…

Я взял одежду Патриции и побежал к тому самому мильному камню у дороги.

Я сел на него, положил на колени вещи своей боевой подруги и приготовился к переходу.

А потом дождался-таки рассвета и зажмурился.

Все посторонние звуки смешались и стали похожими на эхо в альпийских горах. Кроме одного, пожалуй.

Я различал голос Каннингема.

– Куда ты собрался, Якоб? Не торопись, подожди меня! От меня всё равно не уйти! Я не поленюсь прожить несколько жизней, чтобы найти тебя, Якоб! Я найду тебя и съем твою голову!

Я не знаю, был ли это голос Каннингема, или это был голос моего воображения.

Если внимательнее вчитаться в последнюю фразу, которую сказал тот голос, то кажется, что дело всё же в моём воображении.

Но кто же знает, что у физиков на уме? Так что, на всякий случай, я решил свои глаза не открывать.

Потом всё поплыло, гул стих, и я провалился в чудесную неизвестность.

## Часть 4

01

Я сидел на том же мильном камне у пыльной дороги, но ноги мои были голыми, а в одной из своих рук я держал кожаный сандалий. Рядом со мной валялся пилум и деревянный щит, палка с прикреплёнными к ней вещами, и на моём поясе висел короткий меч.

– Марцеллус, давай скорее! – кто-то крикнул из пыльного облака.

Я, конечно же, был сбит с толку, но решил-таки не теряться. Нужно было действовать, как вы понимаете, но мой добрый Kewpie сопротивлялся – он уже почувствовал неладное и попытался возмутиться.

– Долбаный скрупул! – сказал он на латинском языке и швырнул мелкий камешек на дорогу.

Я использовал тот же приём, который доказал свою эффективность ещё в работе с Сэндлером.

– Заткнись, сука! – сказал я.

Kewpie замешкался, но я не дал ему опомниться и дал по морде. По какой-то причине, это вывело его из себя.

– Что за…? Му…! – сказал он.

Я дал по морде ещё раз.

– Марцеллус, что ты делаешь? – кричали мне. – Давай скорее!

Я попытался встать, но Kewpie ещё сопротивлялся и не давал мне контролировать тело, собака.

– Эй, Марцеллус, решил соскочить? – крикнул мне человек в доспехах, который появился из дорожной пыли. – Не получится! А если срыгнёшь – я отрежу тебе голову и отправлю долбаным родственникам!

Он подошёл к нам с Kewpie с особенной решительностью. Это был мужчина средних лет, и уже с серьёзным выражением лица. Он размахнулся и дал нам по шее.

– Вставай и дуй в строй! – скомандовал серьёзный человек.

Kewpie хотел что-то сказать, но я помешал ему. Я взял-таки на себя управление членами, нацепил сандалий, схватил щит, фурку с копьём, и побежал в пыль.

Оказалось, что пылили добрые люди. Эта была колонна из вооружённых мужчин, которая двигалась по дороге к огромной горе. Некоторые из них были в бронзовых доспехах и красных накидках, остальные, как и мой Kewpie, в простых туниках, но с кожаными шлемами на головах.

Я присоединился к идущим мужчинам. Происходящее напоминало мне историческую киноленту из жизни древних латинян, или иных доходяг. Я подумал, что влип, пожалуй.

– Долбаный профессор! – сказал я так, чтобы ни одна живая душа не расслышала моих слов.

Но мои попутчики таки услышали меня.

– Да. Гессор совсем озверел! Я думал, декан прирежет тебя – ему везде чудятся дезертиры! – сказал молодой парень, который шёл рядом и был одет так же, как и мой Kewpie.

– Да, счас! Не прирежет! Им и так людей не хватает! Еле три тысячи собрали. Не знаю, на что Габр надеется. Либеры расправятся с нами, как с мальчиками, – сказал второй человек, которому, казалось, было за пятьдесят.

К нам подошёл тот самый мужчина, который выразил недовольство нашим с Kewpie сидением на придорожном камне.

– Я повторяю, но в последний раз: если кто-нибудь решит свалить до дела – найду и выпущу кишки! – сказал он.

– Не волнуйся, Гессор! Мы с тобой до конца! – сказал пожилой воин.

Гессор похлопал верного мужичка по плечу и пошёл вперёд.

– Шире шаг! Старина Везувий приветствует нас, парни! – крикнул он.

– Вы и его поймите! Габр приказал распять каждого декана, который растеряет бойцов по дороге. Вот Гессор и переживает. У него же семеро детей, да и жена красивая! – сказал верный и чувствительный мужчина.

Мы посочувствовали Гессору вместе, а я рассмотрел руки моего Kewpie. Они принадлежали молодому ещё человеку, но были изранены и перевязаны в нескольких местах.

По ощущениям, Kewpie был младше даже Якоба Гроота. Это открытие порадовало меня так же, как радует замужнюю женщину комплимент от доброго незнакомца.

День омрачался лишь осознанием того, что меня хотят заставить принять скромное участие в какой-то бойне. Не хватало ещё сгинуть в первый же день своего тура!

Но я дал себе клятву отомстить за Патрицию, как вы, наверное, помните, так что Якоб Гроот не мог сдаться и должен был бороться до последнего.

А Патриция, полагаю, всё равно не смогла бы перейти через эту дырку – по той дороге на Везувий болтались лишь долбаные мужчины.

Бежать я не решился, потому что Гессор казался добрым человеком, который не станет трепаться впустую и может с лёгкостью выполнить свои обещания. Да и куда было бежать?

К вечеру мы разбили лагерь у подножия горы, разожгли костры и поставили палатки. Подошёл обоз с нехитрым провиантом и мутной водой.

Перед ужином нас построили, и к нам на лошади выехал седеющий человек в богатых доспехах, яркими перьями на шлеме, и с пурпурной лентой на рукавах. Красавца-мужчину освещали факелами двое всадников, поэтому его можно было разглядеть в темноте.

– Клавдий Габр! – шептались по рядам.

– Воины! – сказал он. – Скоро вам предстоит доказать свою верность Риму и своё умение быть мужчинами!

Полководец показал рукой на гору.

– Эти долбаные ублюдки залезли на Везувий и думают, что их там не достать! Это глупо и смешно! Долго ли они там просидят без еды и без воды? Я принял решение подождать их здесь. Скоро они слезут и попросят пощады! Или хлеба! Но они не получат ни того, ни другого! Всякий, кто посягнёт на римский образ жизни и наши традиции будет уничтожен! Боги помогут нам, потому что за нами правда и сила наших предков! Когда вшивые головы этих мудней будут нанизаны на наши острые копья, каждый из вас получит по сто сестерциев! Ну, а я приму от Сената скромный венок! А мне большего и не надо! Потому что я здесь не для себя, а для римского народа! И если понадобится, я встречу смерть, но не изменю нашим скрепам, которые приняли наши предки ещё во времена Ромула и Рэма!

– Слава Габру! – завопили со всех сторон.

Полководец улыбнулся, поднял руку, и все заткнулись.

– И если кто-нибудь из вас решит, что ему здесь не место, что римские традиции храбрости и долга перед Родиной – это не его традиции, что Ромул с Рэмом – долбаные мифологические существа, – пускай идёт домой! Я его не держу! Но нужен ли такой гражданин Риму?

– Нет! Нет! – кричали воины.

Габр снова улыбнулся и поднял руку, чтобы добрые солдаты замолчали, и они это сделали.

– Каждый дезертир лишится гражданства, а его семья – бесплатного хлеба! Это я вам обещаю! Риму не нужны нахлебники, которые не желают очищать его от смердящего гнилья! Слава Риму!

– Слава Риму! – подхватили солдаты.

Военачальник снова успокоил солдат жестом.

– Эй! Чего разорались? Спать мешаете! – крикнули из темноты со стороны Везувия.

– Заткнись, либерная морда! Скоро вы все сдохните! – крикнул в ответ Клавдий Габр. – Клянусь Юпитером – не один из вас не уйдёт от карающего меча римского правосудия!

– Сам заткнись, жирный боров! Вертели мы твоё правосудие с твоим Римом впридачу! Солдаты, не слушайте лживого Габра! Такие, как он наживаются на вас и заставляют вас умирать за свои долбаные интересы!

Солдаты молчали, а полководец, вероятно, почувствовал смятение в солдатских рядах.

– Если бы сейчас светило солнце, я бы лично перерезал тебе твою паршивую глотку! – крикнул он в темноту.

– Иди накуй, Габр! – был ему ответ.

Клавдий Габр снова обратился к своему войску.

– Вы видите, как рабы растявкались? Совсем распустились, суки! Ну ничего, мы заткнём им их долбаные глотки! А сейчас – ужинать! И напоминаю деканам, что если хоть один отважный воин свалит из его контуберния – распну как кусок дерьма!

На ужин не давали жареных фазанов, но раздали хлеб и пшено, а пить предложили затхлую воду.

Мы сели у костра, который разожгли рядом со своей палаткой. Я был голоден и уплетал булки одну за другой, несмотря на то, что мой Kewpie почему-то протестовал.

– А где поска? – спросил Гессора тот самый молодой паренёк, который шёл со мной по пыльной дороге. Я сделал вывод, что он был приятелем моего Kewpie.

– Скажи спасибо, что воды налили.

– Экономят, суки! Знают, что всем нам крышка! – сказал пятидесятилетний воин, который обещал быть верным Гессору.

– Тише ты! Я не хочу, чтобы меня распяли за твой долбаный трёп.

– Почему, думаешь, Габр не хочет атаковать? Да потому что нас меньше, чем тех либеров! – не унимался храбрый солдат.

– Заткнись, Гур. Их тоже не много. Здесь единственное место, где они могут спуститься. Мы подождём, пока они оголодают. А там и подкрепление подойдёт.

– Наивный ты человек, Гессор. Думаешь, либеры не придумают как обвести Габра вокруг пальцев. Их уже вон сколько времени поймать не могут!

Гессор сплюнул и промолчал, а Гур отвернулся от костра.

После ужина рожок отыграл отбой, и мы легли спать. Палатка была тесной, и я тут же пропотел, а мой Kewpie, как ни странно, молчал и не давал о себе знать.

Перед сном я решил продумать план возвращения к камню через неделю, но не тут-то было.

– Вспоминаешь сестру, Марцеллус? – спросил меня паренёк, который оказался со мной рядом. – Она у тебя красивая.

– Да, – ответил я, чтобы не огорчать симпатичного парня.

– А если я женюсь на ней? Как думаешь? Она согласится?

– Конечно. Вот вернёмся – сразу к ней и подвали.

– Если Габр не обманул, и выплатит сто сестерциев, куплю ей подарок.

– Это правильно. Подарки она любит.

Паренёк размечтался и притих, а я порадовался покою.

– А что ей подарить? Что она любит? Золотые фибулы? Или серьги с камнями?

– Она любит всё, что блестит.

– Но ведь всё блестит, что дорого стоит.

– Подари ей что-нибудь.

– Хорошо. Куплю ей фибулу с камнем. С двумя. Как думаешь?

– Заткнись! Дай спать!

– Ладно. Подарю ей серьги.

02

Я проснулся со звуком рожка. Но дудел не наш рожок, а тех парней, что сидели на горе. Их дудь, по какой-то причине, фальшивил с особенным старанием.

– Вот удивительно! – сказал Гессор, – Рабы, а тоже в рожки дуют. Или они считают, что у них настоящая армия? И почему наш не играет подъём?

Мы выползли из палатки и пошли умываться.

Оказалось, что наш дудь проспал, и по этой причине не смог отыграть свою добрую партию.

Перед завтраком его казнили – отрубили голову и повесили на копьё в самом центре лагеря. Перед нами снова выступил Габр.

– Так будет с каждым, кто не станет выполнять свои обязанности! Это хорошо, что дудь проспал, а если завтра это сделают караульные? И либеры перережут нас, как кроликов! Я не позволю превращать армию в сборище долбаных кретинов, которые только и мечтают, чтобы вдоволь отоспаться и отожраться за казённый счёт! Кстати, сегодня все лишаются завтрака из-за того упыря! Но кто ещё умеет дудеть?

Я понял, что это мой шанс. Я рассудил, что, возможно, дудь не обязан рубиться на мечах в случае атаки неприятеля, и я смогу выжить и вернуться к камню. И возможно, меня не станут лишать завтрака по таким пустяковым поводам. Вот, наконец, и пригодился мне полезный навык отменного дудения, который я получил ещё в школе.

Kewpie пытался меня остановить, но я был сильнее него, и вышел из строя.

– Как тебя зовут? – спросил меня Габр.

– Марцеллус.

– Говори громче! Пусть все знают имя нового дудя, который не проспит подъём ни в коем случае!

– Марцеллус! – крикнул я.

Я крикнул с такой громкостью, что на горе меня тоже услышали.

– Что? – спросили с Везувия.

– Иди накуй! – крикнул Габр в ответ и с гордостью посмотрел на наши ряды.

Вероятно, одного из неприятельских парней тоже завали Марцеллусом, и он отзывался всякий раз, когда слышал своё имя. Отмечу, что так делают многие люди, по какой-то причине, им всё равно с завидным упорством дают одинаковые имена.

– Отныне ты, Марцеллус, назначаешься дудём. Выдайте ему рожок! Пускай дудит!

Я переселился в палатку, в которой жили привилегированные воины. Со мной жил врач, писец, сигнифер, и ещё пара-тройка чудесных парней.

В новой палатке было зеркало, и я, наконец, смог рассмотреть своё новое лицо. Оно не было самым красивым во Вселенной, но и мерзкой харей его тоже было не назвать. Смешная причёска из тёмных волос, которая напомнила мне о добром дикаре из южноамериканских джунглей, украшала мою новую голову.

На вид мне было не более двадцати лет, как я и предполагал с самого начала тура. В общем, всё складывалось удачнее, чем я мог себе представить – боги позаботились обо мне – я был молодым и крепким юношей, и у меня была сестра, которую я, правда, не видел, и была работа, за которую полагался добрый паёк.

Согласитесь, с такими данными можно жить даже в Древнем Риме!

Единственное, что могло беспокоить меня – участие в потасовке с какими-то либерами. А это могло стоить жизни и мне, и моему молчаливому Kewpie.

До обратного перехода оставалось менее недели, и я решил, что если в ближайшее время дело у Везувия не сдвинется с мёртвой точки, то я сбегу – пускай Габр меня поймает, если сможет.

Я был прав – завтрака меня, в отличие от простых солдат, лишать не стали, а наоборот – добавили к моему рациону… что бы вы думали? Конечно же, моих любимых фазанов с лучшим в мире соусом! Так что, если в детстве вас заставляют играть на пиано, гармошке, или на барабане – не возражайте и играйте до потери пульса, ибо это умение может пригодится вам позднее в самом неожиданном месте и при самых необычных обстоятельствах. Если, конечно, вы хотите получать жареных фазанов с соусом на завтрак, обед и ужин. Таков мой добрый совет.

Прошла пара-тройка дней. Я дудел по утрам и вечерам, получал фазанов, не ходил в наряды и на занятия по умерщвлению либеров одним ударом гладиуса, и не знал бед.

Я был уверен, что в скором времени встречусь-таки с Каннингемом, и с твёрдостью решил использовать надёжный приём дорогой Патриции – перегрызть ему горло, и более не думать об этом деле. К чему лишние движения, если можно за минуту поставить жирную точку и начать новую жизнь?

Я уже начал готовиться к побегу – набрал поски и сухарей в дорогу, обменял свои потрёпанные сандалии на новые – отдал за них три четверти фазаньей тушки, когда сидящие на Везувии парни, во главе со своим чудесным предводителем, взяли и всё испортили.

Это случилось утром. Я отдудел подъём, позавтракал и забрал свою фурку с нехитрым скарбом из палатки.

Караульным я сказал, что иду проведать свою тётушку в Геркуланум, и скоро вернусь – мне, как приближенному к Габру дудю, поверили.

Но на пути к пыльной дороге, которая вела к моему заветному камню, я увидел вооружённых людей. Они пригнулись и неслись к нашему лагерю с бешеной скоростью. Я подумал, что они не желают быть замеченными, раз бегут и молчат.

Я хотел спрятаться в кустах, чтобы меня не убили между делом, но мой Kewpie запаниковал. Я не смог справиться с ним, и мы побежали в лагерь.

– Они уже здесь! Либеры спустились! – кричал Kewpie как резаный, хотя бегуны к нему и пальцами не притронулись, потому что бегал он быстрее них.

Солдаты повскакивали, а кое-кто даже успел выхватить гладиус. Я подавил-таки своего Kewpie и схватил свой рожок. Я не знал боевого клича, поэтому заиграл какую-то мелодию из школьного репертуара.

Ко мне подлетел один из центурионов.

– Ты что? Скотина! Отдай!

Он схватился за дудку и попытался выхватить её из моих рук, но я вцепился в инструмент железной хваткой, как пёс цепляется за кость фазана, когда я пытаюсь её отобрать. Всё-таки этой дудой я зарабатывал себе на жизнь, и она же обеспечивала мне отличный статус в обществе смелых воинов! Полагаю, вы меня понимаете.

Моё сопротивление разозлило центуриона, и он даже замахнулся на меня своим коротким мечом, но кто-то из нападавших спас-таки нас с Kewpie от глубокого ранения, потому что метнул свой пилум с завидной меткостью и проткнул им храброго офицера насквозь.

Пока я соображал что мне делать, и куда бежать, начался бой. Но, скорее, эта была резня, потому что напавшие парни распарывали животы и отрубали головы, забивали солдат щитами, а те от неожиданности не могли дать достойного отпора доброму неприятелю.

Вопли и печальные стоны вперемешку с отборной матерщиной на разных языках раздавались отовсюду. Это обычная картина для тех случаев, когда вооружённые мужчины встречаются, чтобы выяснить отношения, скажу я вам. Кто-то назвал это «войной». Но я бы назвал это «особыми мероприятиями по сокращению численности особей одного вида». Вероятнее всего, сами боги создали этот элементарный механизм для простоты регулирования и удобства контроля.

На моих глазах вспороли брюхо тому самому пареньку, который мечтал жениться на сестре моего Kewpie и подарить ей серьги. Он встал на колени, схватился своими руками за окровавленный живот и пытался не позволить своим кишкам вывалиться наружу. В глазах его был дикий ужас вкупе с детской непосредственностью. Он как будто разбил кувшин с гарумом, но испугался материнского гнева и старался собрать всё в начальное состояние. При этом он шевелил губами и повторял какое-то слово.

Вероятно, мой Kewpie питал к пареньку дружеские чувства, или он мечтал поскорее отдать сестру замуж, потому что Марцеллус заорал и кинулся на убийцу паренька.

Я даже не успел опомниться, но уже сидел на злодее и бил его по голове своим рожком. Марцеллус рычал как нубийский лев, а из его рта на лицо поверженного воина капала слюна.

Звук от ударов кочевал от ноты «ля» к «си», но не далее.

Kewpie бил по неприятельской голове до тех пор, пока труба не потеряла свою изящную форму, а лицо убийцы завидного жениха не превратилось к кровавую кашу.

Но Kewpie на этом не остановился – он нащупал ротовое отверстие врага, которое уже осталось без зубов, и со звериным рыком начал засовывать туда свою медную дудку.

– А подуди-ка теперь ты! – приговаривал Марцеллус.

Этого я уже вынести не мог – всё должно иметь свои границы, по-моему.

Да и как он мог подудеть, если был уже мёртвым? Мёртвые не дудят! Да и умел ли он дудеть при жизни?

В общем, аффект, конечно, аффектом, а я решил-таки прекратить этот беспредельный акт немотивированного насилия.

Чрезмерная импульсивность моего Kewpie начинала меня нервировать, и я намеревался успокоить его один раз, но на долгое время.

Моё доброе намерение было нарушено мощным ударом по нашей с Марцеллусом голове.

Я очнулся связанным с тем самым Гуром, который доставал Гессора своими сомнениями. Вокруг нас сидела ещё пара-тройка сотен связанных солдат, а италийское солнце припекало с такой силой, что хотелось сдохнуть.

– Очнулся-таки? Я думал, что ты сдох, – сказал Гур.

Я что-то ответил, но не помню что.

– Теперь нас зарежут, как долбаных фазанов. И не дадут пить, – поделился со мной Гур своим предположениями.

Я промолчал, потому что вспомнил о камне у дороги и пытался сообразить как мне до него добраться в новых обстоятельствах.

К нам подошли двое – я видел лишь их мускулистые ноги в потрёпанных сандалиях.

– Который? – спросил один из подошедших парней.

– Этот! – ответил второй и саданул меня по голове.

– Развяжи его!

Меня отвязали от Гура и поставили на ноги.

Я увидел низкорослого мужчину со светлыми волосами по самые плечи и голубыми глазами. Он был крепкого телосложения, и был ранен в руку.

– Ты убил моего друга! – сказал он на классической латыни.

– Друга? – спросил я.

– Эномай был моим другом!

– Я не знаю, кто это.

– Не бзди, морда! Эномая нельзя было не заметить! Он был один такой! Его знали все!

Меня подвели к телу, которое было накрыто красным плащом какого-то центуриона.

Светловолосый незнакомец откинул плащ и я увидел… карлика. Да-да. Тогда я понял почему Марцеллус с такой лёгкостью одолел убийцу своего приятеля. Kewpie молчал – вероятно, он чувствовал стыд. А может быть, и нет.

– Какой он маленький, – вырвалось у меня. – Никогда ещё не видел карликов.

– Тебя ждёт мучительная смерть! – сказал второй парень с азиатским акцентом и ухмыльнулся.

Он был выше голубоглазого, и волосы его были чёрными, как парик Каннингема. Пожалуй, он и сам был, скорее, темнокожим, чем бледным. Но всё его тело, и даже щёки, было покрыто белыми татуировками, которые изображали то ли животных, то ли людей и животных. Да и большая ли разница?

– Но что будем делать с остальными, Крикс? – спросил длинноволосый блондин.

– Мочить! – ответил брюнет.

– Может, кто-то из них захочет перейти к нам? У нас мало людей.

– Спартакус! Мы же договорились! Никакого соплежуйства! Они не щадят наших парней! Ты сам знаешь, что они с ними делают!

– Знаю, но…

– Если ты их отпустишь, я уйду!

– Хорошо, Крикс. А этого распнём?

– Конечно! И вырвем долбаное сердце! Будет знать, как добрым либертарианцам дудки в рот совать!

– Какие дудки?

– Рожок для сигналов. Им он убил Эномая!

– Он – дудь?

– Не знаю. Какая разница?

– Как какая? Ты же знаешь, что наш Евклид не умеет дудеть! К тому же его убили в этом бою! Если мы считаем себя армией, то нам нужны её атрибуты и современные технологии!

– Технологии…, – передразнил Крикс.

– В современном бою сигнализация – основа тактики! Без неё мы как без рук! Недостаточно махать мечом, как обдолбанный фракиец!

– Ты хочешь оставить ему жизнь?

– Он нам нужен, Крикс!

– Но он сломал свою трубу об голову Эномая! Она потеряла свою геометрию! Как он будет дудеть?

– Отдадим ему Евклидову дудку.

– Ну, не знаю. Давай спросим твою жену!

Они послали какого-то парня за женой, а я ждал решения о своей судьбе и, понятное дело, волновался. У меня дрожали ноги, потому что я не хотел, чтобы меня распяли, как мошенника или грабителя.

– Я с детства играю. Могу любые мелодии подбирать, – сказал я.

Спартакус с Криксом посмотрели на меня, но промолчали. Нет ничего волнительнее неопределённости, скажу я вам.

Но Спартакус дал мне выпить воды из своей чудесной фляжки, и я загорелся надеждой на счастливый исход той истории.

Пришла красивая женщина в пурпурном платье и с аккуратной причёской. И хотя платье её было порвано в нескольких местах, и не стиралось неделю или две, она носила его с достоинством.

Женщина двигалась как аристократка и привлекала мужское внимание, пожалуй. Ноги её отличались длиной, хоть и не были самыми стройными в лагере повстанцев.

– Корнелия, мы тут с Криксом поспорили. Я говорю, что нам нужен дудь, а Крикс хочет перерезать ему горло. Что думаешь ты?

Женщина посмотрела на меня с интересом – видать, я ей приглянулся.

– Дудь нужен, – сказала она.

– Но он убил Эномая! – возразил Крикс и показал на тело карлика.

– Малыш погиб?

– Он забил его рожком!

Корнелия подошла ко мне.

– Зачем так? Разве недостаточно вспороть живот? Или отрубить голову? Тебе нравится убивать с особенной жестокостью?

Я не нашёлся с ответом.

– Дудь не нужен, Спартакус!

– Но Эномай убил моего друга, а тот хотел жениться на моей дорогой сестре! – крикнул я. – Которую я люблю больше жизни! И он тоже любил! А она любила его! Видят боги, это была лучшая пара на долбаном полуострове! Но теперь его больше нет! И сестра наложит на себя руки! Ты права, красивая женщина, – мне незачем больше жить!

Для пущего эффекта я прослезился. Всё-таки общение с Каннингемом не прошло для меня впустую, как его ни покрути.

Корнелия с удовлетворением посмотрела на меня.

– Пускай дудит! – сказала она.

03

Крикс победил в споре о пленных – им перерезали-таки горла, но лишь после того, как они побросали погибших в битве в канаву.

Старина Гур с таким усердием ползал на коленях и умолял пощадить его, что даже добрый Крикс его простил и отправил точить трофейные мечи и копья, потому что посчитал их тупыми и непригодными для борьбы за свободу.

Вся наша небольшая армия вышла к морю, вошла-таки в Геркуланум и осталась в нём на постое.

В тот же вечер воины решили отметить свой успех, и на главной площади накрыли огромный стол. Людей было такое количество, что все не умещались за столом, и многие стояли.

Вино текло рекой, а жареным фазанам не было счёта.

Все рабы Геркуланума присоединились к либертарианцам, чем и порадовали Спартакуса. Он даже решил сказать речь.

– Друзья! Я рад, что наши ряды пополняются, а наша армия крепнет! Сенат мечтает задушить наше движение и присылает к нам таких, как Клавдий Габр. Я бы с удовольствием показал вам его голову, но он сбежал! Бросил своих солдат и позорно бежал! Пока у Рима будут такие полководцы, у нас развязаны руки! Наша цель – Рим! Мы покончим со всесильными пан-италийскими корпорациями, которые контролируются долбаными сенаторами, и огромными налогами! Мы дадим свободу всем, кто готов работать на благо народа! Мы уничтожим рабство и дадим гражданство и землю всем, кто пожелает её обрабатывать!

Люди аплодировали Спартакусу и поддерживали его речь одобрительными криками.

Я так проникся в тот день идеями Спартакуса и так напился вином, что решил вернуться к камню как-нибудь в другой раз. Тем более, что я ещё не придумал достойной мести Каннингему, а простое грызение профессорской глотки стало казаться мне детской шалостью. Да и мне, честно сказать, понравились те парни. И я до сих пор считаю своё решение верным, хоть Марцеллус и не разделяет моего мнения.

Когда веселье было в разгаре, я подошёл к Спартакусу, который сидел за столом с Корнелией, чтобы задать свой самый важный вопрос. Из школьного курса Якоба Гроота я помнил, что вождь рабов был гладиатором и беглым рабом. Но когда я увидел его живым, меня начали терзать сомнения.

– Спартакус! Я хочу спросить тебя!

– Как зовут тебя, добрый дудь?

– Якоб. Но зови меня Марцеллусом!

– Что за вопрос, Марцеллус?

– А правда, что ты – беглый раб и гладиатор?

– Кто сказал тебе?

– Так… в народе говорят.

Про школьные учебники я решил умолчать.

– Вот тебе, Корнелия, сенатская пропаганда в действии!

Спартакус ударил своим кулаком по столу.

– А не говорят ли в твоём народе, что я пожираю синих детей и не брезгую варварским серебром?

– Такого я не слышал, – сказал я. – Но идея хорошая.

– Спартакус из очень знатного рода, он потомок самого Ромула, – сказала Корнелия. – Но корпорации, которыми владеют сенаторы, разорили его отца, и уважаемый род обнищал.

– И я решил посвятить себя борьбе с угнетателями! Всё просто, Марцеллус. Я уверен, что республику можно сохранить, а экономику сделать прогрессивной, только если смять долбаные корпорации и освободить человека труда! И дать ему гражданство! Конечно, если потребуется.

Мы выпили за сильную республику и добрый народ Рима. А потом выпили ещё, и ещё.

Проснулся я утром, в окружении каких-то бедных женщин в богатом доме. Мне показалось, что это мой Kewpie был большим охотником до женского пола.

Я встал, удивился повязке на одной из рук Марцеллуса, оделся и вышел на улицу.

Там я встретил доброго Спартакуса – он прогуливался по городу и давал указания своим солдатам. Но все его указания сводились к тому, чтобы запретить убивать жителей и прекратить насилие над местной знатью.

– А! Марцеллус! Приветствую тебя! Твоя клятва кровью произвела вчера на всех впечатление!

Он показал на мою перевязанную руку.

Оказалось, что я поклялся своей кровью, а может, заодно и чужой, быть со Спартакусом и его либертарианцами до конца. Если учесть то, что я помнил о его конце из курса по истории – такая клятва была не самой уместной в моей долгой жизни. И вообще, с клятвами нужно быть осторожнее, скажу я вам. Не нужно бросаться ими направо и налево, если, конечно, вы не хотите попасть в неловкое положение или лишиться жизни!

Но тогда я смирился и подумал о том, что раз терять мне нечего, так как дырку я проморгал, а Патрицию мне не вернуть, то стоить попробовать изменить ход чудесных исторических событий, раз уж я попал в удивительную переделку.

Хоть Каннингем и считал это невозможным, но войти в историю мне тогда хотелось. Меня смущала лишь трактовка событий в будущем, и я сомневался в своих оценках происходящего на моих глазах. Честно сказать, здоровое сомнение не бывает лишним.

А была ли Патриция беременной на самом деле?

Добрый Спартакус сбил меня с толку своим биографическим рассказом, и я решил плюнуть на всё и довериться интуиции. А вот Марцеллус напомнил мне, что, в случае чего, всегда можно убежать. И он был правым, этот чёртов Kewpie, как его ни покрути!

А пока что светило жаркое древнеримское солнце; плескалось тёплое, как парное козье молоко, Средиземное море; моей жизни ничего не угрожало; а главное – я обрёл новых друзей, и мне было чему себя посвятить. Борьба с угнетателями – чем не доброе занятие для молодого ещё человека с замечательными способностями?

Спартакус дал мне задание разработать систему звуковых сигналов для его чудесной армии, чтобы они отличались от вражеских.

Я не стал утруждать себя поисками вдохновения и мучительным сочинительством, а вспомнил самые простые мелодии, которые знал с детства, вроде Jingle Bells и Happy Birthday To You, «Праздник к нам приходит» и «Вот, что я люблю». Спартакусу они понравились, а я мог через них предаваться ностальгическим воспоминаниям о счастливой юности.

Кроме разноязычных солдат, которые набирались из рабского интернационала, в армии Спартакуса были и жёны, и дети бунтовщиков, которых нужно было всё время таскать за собой, чтобы враги не отомстили семьям либертарианцев.

Кроме рабов, в нашу армию приходили крестьяне и ремесленники из соседних деревень и городов.

Я, как самый грамотный из всех, не считая, конечно, самого Спартакуса и его жены, стал вести учёт не только личного состава, но и казны, и фуража, и нехитрого вооружения. Тогда за мной и закрепилось прозвище Писец, которое со временем стало моим когноменом.

Писание стилусом на воске мне в скорости наскучило.

В одном из богатых домов я нашёл папирус, взял перо фазана и выпросил бычьей крови у одного доброго фермера. С того дня я вёл свои записи кровью на папирусе. Спартакусу такой стиль пришёлся по душе.

– С кровью у тебя проблем не будет – в нашем деле без неё никак! Да и папируса у богачей скопилось, наверняка, немало, – сказал он. Я слышал, что самые богатые ходят с ним в сортир! Зажрались, собаки!

04

Одним душным вечером Спартакус решил собрать военный совет, чтобы спланировать дальнейшие действия своей прекрасной армии. Потому что, ни сам вождь, ни Крикс, ни кто-либо другой, не знали что делать далее.

Меня тоже пригласили, потому что Спартакус питал ко мне симпатию, и я пользовался его доверием. Да и мне, честно сказать, льстила симпатия славного борца за свободу из героических книжек.

Кроме меня, присутствовали ещё пара-тройка командиров, но их имён я не запомнил, потому что они были из тех краёв, в которых принято давать сложные, но, местами, забавные названия.

Ну и Корнелия, конечно, тоже сидела рядом со своим супругом. Её пурпурное платье отстирали и зашили – она выглядела как королева.

Всем налили вина, а перед нами плясали полуголые танцовщицы под музыку какого-то старичка со струнным, но незнакомым мне инструментом.

– Я собрал вас здесь, друзья мои, чтобы сообщить добрую весть – против нас выслана ещё одна армия, – сказал Спартакус.

– А что же в ней доброго? – спросил Крикс.

– А то, что мы её уничтожим, и наша слава разлетится по миру как черепки раздолбанного пифоса! Будем считать это нашей рекламной кампанией! Я всё просчитал: мы сможем увеличить армию в два, а то и в три раза!

– Спартакус, я тебя уважаю, но иногда ты меня удивляешь своей чрезмерной самоуверенностью, – сказал Крикс.

– Сейчас ты станешь таким же самоуверенным, как и я, дружище! Ты знаешь, кто у них главный?

– Кто?

– Публий Вариний!

– Тот самый?

– Он!

– Ха! Долбаные сенаторы совсем уже ополоумели! Ну, тогда – да! Тогда мы можем выпить за успех!

– Выпьем за победу! – сказала Корнелия.

Мы не стали откладывать это предложение красивой женщины в долгий ящик.

– Этот мудень уже разделил своё войско на две части! – сказал Спартакус.

– Ох, Публий! Ох, Вариний! Я люблю этого парня! – кричал Крикс.

Потом он пустился в танец с полуголыми женщинами и с другими командирами.

Было видно, что и Спартакус хотел присоединится к своим соратникам, но супруга взяла его под руку и не отпускала.

Я подсел к доброму борцу за свободу и справедливость.

– Что, Марцеллус, не нравятся танцы? – спросил меня Спартакус.

– Я плохой танцор, – ответил я.

– Ничего, разгоним всю эту сенатскую шушару – танцевать научимся! Станем лучшими танцорами на долбаном полуострове!

– Отличная идея, Спартакус! – сказал я.

– Ты лучше не о танцах думай, а о том, что будешь делать, когда расправишься с Варинием, – сказала Корнелия. – Сенаторы не оставят тебя в покое! Они, наверняка, найдут того, кто будет умнее Вариния. Красса, например.

– А что сейчас об этом думать? Пойдём на Рим! Хватит сиськи мять! Промедление – подобно смерти! И ни Вариний, ни твой Красс нас не остановит!

– Красс кое-чего стоит. Этот мужичонка – с яйцами, – сказала Корнелия.

– Что ты, женщина, можешь знать о войне и о долбаных яйцах? Доверься нам с Криксом! Уж мы-то, наверно, лучше в этом разбираемся!

– Вы уже разобрались… с Криксом. Мы из-за вас почти месяц сидели на сухарях, а потом нас загнали на Везувий, как баранов. И если бы не я, то всех бы под нож и пустили!

– А как вы незаметно спустились с горы? – спросил я.

– Да Корнелия подкупила дозорных – отдала им фамильный перстень. А те закрыли на нас глаза. Мы и слезли. Всего делов-то! – сказал Спартакус.

– Этот перстень подарил мне мой дед, а ему – его бабка. А она была…

– Да знаю я, кем она была! Ну, и что с того? Скоро я подарю тебе Рим со всеми перстнями и остальной мишурой!

– Попробуй только не подари!

Надо сказать, Корнелия не могла не нравиться – в ней было что-то такое, что притягивало сильнее фазанов с соусом. Я имею в виду не только её изумительную внешность и редкую ухоженность, её упругие ягодицы и спелые груди – одна краше другой, но и волевой подбородок, конечно же.

После танцев совет решил бить отряды Вариния по одному, а для этого использовать конницу.

Спартакус приказал собрать в Геркулануме всех лошадей, каких смогли найти в окрестных деревнях, а самых способных и умелых людей, в основном германцев, военачальник посадил в сёдла. Набралась пара-тройка сотен суровых всадников – они-то и должны были стать ударной силой либертарианского войска.

Меня вооружили гладиусом, плетёным щитом и добрыми доспехами, которые до меня носил какой-то римский центурион. Они были тяжёлыми, но я не стал отказываться от щедрого подарка.

В мои обязанности, как военного дудя, входила подача сигналов к наступлению и манёврам. Я чувствовал свою ответственность и неделю репетировал.

Наш лагерь переместился из Геркуланума на пару-тройку миль южнее, потому что Спартакус не хотел, чтобы его войско расслаблялось и теряло свою военную форму. Полагаю, он мыслил в верном направлении, как его ни покрути.

Через какое-то время мы атаковали первый отряд некоего Фурия – его чудесную голову я видел потом на пире, который был посвящён нашей победе.

Затем, по похожей схеме, мы разгромили и второй отряд под командованием известного римского пловца Луция Коссиния – я играл Jingle Bells, и германские всадники неслись на врага с грязными ругательствами на своём выразительном языке, чем и распугивали неприятельских солдат. Кстати, эти ругательства сохранились в германских языках и спустя тысячелетия.

Луция Коссиния тоже решено было обезглавить, несмотря на его достижения в плавании. Крикс занял в этом вопросе однозначную позицию, и Спартакус не стал спорить со своим другом.

Спартакус не ошибся в своих расчётах, и, после наших побед, армия борцов за свободу увеличилась вдвое. Да и казна пополнилась тремя десятками талантов серебра, которое было собрано в качестве трофеев и налогов с местной знати.

К нам стали приходить даже дезертиры из побитого войска Вариния. Спартакус хотел принять их в наши ряды, а Крикс настаивал на массовых казнях. Нашли компромиссное решение – отпускали дезертиров по домам. Но это было сродни казни, потому что дома их судили-таки за дезертирство и могли казнить. Ну, или, если повезёт, лишить гражданства со всеми вытекающими последствиями и разными унижениями.

Дезертиры рассказали, что у Вариния осталась лишь пара-тройка тысяч боеспособных воинов, которые напуганы и находятся в полу-шаге от побега, и что Вариний построил укреплённый лагерь с глубоким рвом и высокими насыпями, чтобы его солдаты не разбежались.

Спартакус и Крикс решили послать к Варинию парламентёра с предложением сдаться, чтобы не напрягать солдат своей армии кровавым штурмом римской крепости. Крикс предложил послать к Варинию меня, но Спартакус не хотел отпускать Марцеллуса.

– Если ему отрубят голову, мы лишимся не только прекрасного дудя, но и преданного нашему делу борца и настоящего либертарианца! – сказал он.

– Пускай покажет, что он умеет не только дудеть, но и дела делать! – ответил Крикс.

Как видите, доказательства состоятельности и профессиональной пригодности требуются во все времена.

А Корнелия поддержала Крикса.

– Крикс прав. Пускай докажет, что достоин править Испанией.

– Испанией? – удивился я.

– Да, – сказал Спартакус. – Мы тут поделили римские владения между собой, пока ты спал. Когда мы победим, я сяду в Риме, Крикс получит свою любимую Азию, а тебя отправим в Испанию. Там неспокойно, но я уверен, что ты справишься.

– А как же республика? Мы же, вроде, за неё и боремся! Вы собираетесь покончить с ней? – спросил я.

– Ты что?! Конечно, мы сохраним республику! Только Сената в ней не будет. Все вопросы могу решать я сам без помощи упоротых мудней. Или я, по-твоему, убогий неудачник, и не могу решать вопросы?

– А народ?

– А что народ? Народ любит своих спасителей! Он будет голосовать за меня раз в 4, а лучше в 6 лет. И никаких проблем! Или ты не согласен?

Я сказал, что согласен.

– Испания – прекрасная страна! Тебе там понравится! А завтра съезди к этому чудиле и предложи ему сдаться. Если он решит тебя обезглавить, скажи, что тогда мы сделаем то же самое с его милой семейкой.

Марцеллус не хотел ехать в логово врага – полагаю, боялся, но я сделан из другого теста, поэтому я принял предложение править Испанией и победил-таки своего доброго Kewpie. Впрочем, как всегда. Хотелось сделать что-нибудь полезное и героическое – надеюсь, вы понимаете, о чём я.

Да и отказаться я не мог. Или-таки мог?

Утром меня усадили на белую лошадь – стремян не было, поэтому я еле держался в седле и старался не гнать кобылку понапрасну.

Мне дали проводника – местного пастуха, и я попросил его идти помедленнее.

Мы вышли к реке, а за рекой был виден лагерь Вариния.

Я слышал запах жареных фазанов, и это вдохновляло меня на чудесные подвиги.

– Это здесь, – сказал мой проводник на языке, которого я не понимал.

Я ответил, что не хочу добираться вплавь, потому что плаваю хуже, чем это делал Луций Коссиний.

Пастух выпросил для меня лодку у местного крестьянина. Я обещал заплатить, но после своего возвращения, а добрый лодочник поверил мне и переправил к укреплённому лагерю Вариния.

– Кто такой? – крикнули мне из-за насыпи.

– Марцеллус Писец. Я пришёл от либертарианцев говорить с Публием Варинием!

Меня пустили-таки в крепость и провели в белый шатёр. Там, за столом, сидел пожилой уже человек и пил калиду. Он был в белой тоге, но с пришитой к ней пурпурной лентой. Рядом с начальником стоял его помощник в доспехах.

Марцеллус волновался, потому что лишиться головы в Древнем Риме – раз плюнуть, знаете ли.

– А ты уполномочен? – спросил меня Вариний.

– Я уполномочен, и полномочия мои не нуждаются в доказательствах! Меня послал сам Спартакус! Знаете, кто это?

– Рабы уже научились посылать! Куда катится Рим?! – сказал седовласый мужчина. – Ну говори, что у вас там стряслось?

– Это не у нас стряслось, а, надо полагать, у вас. Мы наслышаны о ваших проблемах и предлагаем вам сдаться!

– Понтий, у нас проблемы, оказывается, – обратился старик к своему подручному. – Проблемы у тебя, потому что я намерен тебя обезглавить, а твою голову отправить твоему… Как его? Спартакиадису.

Я собрался с духом и сказал так, как учил меня Спартакус.

– Если ты меня обезглавишь, то добрые либертарианцы обезглавят всю твою семью! – сказал я.

Старик вытаращил свои глазёнки – он едва не потерял дар речи от удивления вкупе с возмущением.

– Что? Рабы угрожают мне? Мне?

Он вскочил на свои ноги.

– Разреши, я отрублю ему голову прямо здесь и сейчас! – сказал военный человек в доспехах и схватился за меч.

Я подумал, что мне конец, а Марцеллус – тот вообще паниковал.

– Да это шутка такая! Рабы шутят! Они любят шутить! – крикнул он и разразился глупым смехом.

Я сам не люблю таких шуток, поэтому понимаю Вариния.

– А за такую шутку я тебя четвертую! Нет! Тебе сначала отрежут всё, что можно отрезать, а потом – голову! – сказал он.

Я не на шутку разозлился тогда на своего Kewpie – ведь мы с ним могли бы отделаться простым обезглавливанием.

Нужно было что-то делать, чтобы спастись, но боги снова пришли мне на помощь и сделали всё за меня – в шатёр влетел какой-то запыхавшийся, но счастливый солдат.

– Подкрепление на подходе! – крикнул он.

Вариний с помощником отвлеклись от меня и переглянулись.

– Слава Юпитеру! И всем остальным богам тоже! – сказал Вариний.

– Будем наступать? – спросил подручный человек.

– А как же! Рим ещё вспомнит о старине Публии Варинии! Зря они списали меня со счетов! Я им покажу ещё кузькину мать! Я ещё въеду в долбаную арку на белом коне!

– А с этим что будем делать?

– Этого казнить пока не будем – казним позже! А пока что отправим его обратно к долбаным рабам с посланием! Садись, пиши!

Понтий снял свой шлем, сел за стол, взял лист папируса и перо какой-то неведомой, но красивой птицы.

– Пиши! Дорогой… как его? Спартакиадис!

– Спартакус, – поправил я.

– Да какая разница! Раб ведь! А ты подожди на улице! Что встал?! – сказал Вариний и пнул меня ногой под зад.

Мне не понравилось такое отношение к парламентёру, но я вышел из шатра и решил погреть-таки свои уши.

– Дорогой – подчеркни! Пишу тебе, чтобы сообщить, что пришёл твой конец! И твой, и тех долбаных рабов, которые возомнили себя свободными людьми! Не пройдёт и трёх… Нет! Пиши – двух недель, и я развешу вас на столбах. И те, кто не сдохнет сразу, будет умолять меня о пощаде! Но я не занимаюсь благотворительностью!

– Благотворительность пишется через «О» или через «а»?

– А я знаю? Какая разница! Мы же не в Сенат пишем! Не сбивай меня! Пиши! Всем вам вспорют животы и выпотрошат, как фазанов! А тебя лично я привезу в Рим в клетке! И ты будешь сидеть в ней до конца своих дней на потеху добрым римлянам! Но есть и хорошая новость. Ты можешь заплатить мне тридцать талантов серебра в качестве компенсации за моё время, которое я потратил на написание этого письма, распустить своих головорезов и придти ко мне с повинной. Обещаю не убивать тебя, а поступить с тобой как с дорогим рабом. Я продам тебя на Восток по очень хорошей цене! А если накинешь ещё десяток талантов, то сможешь покинуть пределы римских владений как свободный человек. Выбирай, или проиграешь! Публий Вариний, усмиритель долбаных рабов и спаситель Великого Рима. Ну как?

– Отлично написано!

– Я тоже так думаю! Отдай папирус этому рабу, и пускай сваливает к своему Спартакиадису! Эй, морда, иди сюда!

Понтий запечатал письмо и сунул его мне в руки.

– Передашь моё письмо Спартакиадису! Вот тебе пара монет. Только отдай ему в руки и так, чтобы никто не видел!

Я пообещал выполнить просьбу Вариния, и меня выпустили из лагеря.

Крестьянин с лодкой всё еще ждал меня у насыпи, и я поделился с ним монетами, а он счастливый переправил меня на другой берег.

Я кое-как залез на кобылу – без стремян этого делать я не рекомендую. Вообще, я считаю, что стремена – одно из величайших изобретений человечества. Я решил, что как-нибудь, при случае, подкину добрым либертарианцам добрую мысль о стремени.

Всю дорогу я размышлял о том, стоит ли отдавать письмо Спартакусу или уничтожить его. Оно, конечно, было оскорбительным, но оно же могло спасти тысячи жизней, если Спартакус пошёл бы на сделку с Варинием.

Честно говоря, Марцеллус был за сделку, а я не хотел мешать борьбе добрых либертарианцев за свои права. Да и Спартакус вряд ли стал договариваться с врагами. Но кто же его знает? В общем, я всё решил за Спартакуса – я порвал письмо. И даже съел его, для верности.

Я тогда был убеждённым либертарианцем, и иначе поступить не мог. Или всё же мог?

Да и незачем было Варинию пинать меня ногой под зад, скажу я вам! Не было такой необходимости!

05

Я вернулся в лагерь либертарианцев в приподнятом настроении. Вы спросите: почему? Да потому, что избавил Спартакуса от ложного искушения. Не нужно народным лидерам отвлекаться от борьбы и подвергаться ненужным искушениям!

Крикс удивился, что нам с Марцеллусом не отрубили голову.

– А ты везучий, сукин сын! – сказал он.

Честно сказать, он был прав, этот Крикс.

Мы собрались в нашем штабе – крестьянской хижине, но уже без танцующих и полуголых женщин.

– Что он ответил? Рассказывай!

– Он сказал, что сдаваться не будет, и посоветовал нам самим сдаться. Он угрожал.

– Ну, наглец! Надо будет преподать ему урок! Жирный ублюдок! – сказал Спартакус.

– К нему пришло подкрепление, и он настроен решительно! – сказал я.

– Да плевать мне как он настроен! Будем бить мудня! Мне угрожать я не позволю никому!

– А вот таким ты мне нравишься, Спартакус! – сказал Крикс. – Их нужно мочить! И без всякой пощады!

Он подскочил и обнял Спартакуса.

– Мы им покажем на что способны пламенные борцы за долбаную свободу! – крикнул он. – Марцеллус, налей нам вина!

– Может, не следует пороть горячку, а прикинуть наши шансы? Мы даже не знаем сколько их, – сказала Корнелия.

– Да сколько бы их не было, с таким гениальным командиром, как Вариний, их ждёт позорный разгром!

Мы выпили вина, но Корнелия оказалась права – подкрепление, которое получил Вариний было значительным, и следующая битва была нами проиграна.

Даже матерящаяся во всё горло германская конница не спасла нашего положения.

Я дудел Happy Birthday изо всех сил – но это моё старание тоже оказалось недостаточным.

Мы потеряли пару-тройку тысяч человек убитыми, а ещё тысяча оказалась в плену. Всех пленных Вариний казнил, скотина.

Он поставил свой лагерь в какой-то полу-тысяче шагов от нашего, но не атаковал.

Вероятно, он хотел показать нам, что не даст либертарианцам уйти без его согласия.

Кроме того, он устроил нам проблемы с продовольствием – уведомил местных крестьян, что за продажу нам хлеба их ждёт смертная казнь. Крестьяне почему-то поверили доброму Варинию. А мы не могли отбирать хлеб силой, потому что это могло попортить нам чудесный имидж и грозило перебоями с новобранцами.

– Борцы за свободу не могут грабить добрых крестьян! – сказал Спартакус. – Это против правил!

– Нас гонят как убогих херососов! – убивался Крикс.

– Вариний хочет сделать себе карьеру! Долбаный плебей! – говорил Спартакус.

– А ну, пойду-ка я и прикажу казнить всех пленных! И всех подозрительных тоже!

Спартакус был так печален, что не стал останавливать своего друга.

Я налил ему вина.

– Что делать, Корнелия? – спросил главный борец за свободу.

– Уходить. На юг. Там мы сможем пополнить войско. И там есть хлеб.

– Как уходить? Эта плебейская морда села нам на хвост и морит голодом! Если мы начнём есть лошадей, то германцы разбегутся – они уже привыкли воевать верхом! И нас мало! Мы не можем атаковать!

Корнелия обняла Спартакуса и дала ему бокал с вином.

– И не нужно атаковать. Нужно перехитрить.

Спартакус выпил вина.

– Говори!

Корнелия изложила свой план – он понравился и Спартакусу, и Криксу, но Марцеллус, честно сказать, был от него не в восторге.

Боевая подруга нашего военачальника предложила поставить на место караульных трупы и оставить в лагере дудя, чтобы он продолжал дудеть и поддерживать огонь в кострах для задымления. По её мнению, такой спектакль должен был усыпить бдительность врагов, пока все живые либертарианцы двинутся на юг.

– Мы выиграем пару-тройку дней. Так мы оторвёмся от Вариния! – сказала Корнелия.

– А что, если не оставлять дудя? – спросил я.

Все трое посмотрели на меня с лёгким укором.

– А чего ты испугался? Подудишь пару дней и будешь нас догонять – мы оставим тебе лучшего коня! – сказал Крикс.

– Ну, я не знаю…

– Это приказ, Марцеллус! – сказал Спартакус. – Уверен, что ты справишься!

– Не боитесь потерять Писца? – спросил я.

– В случае чего, Корнелия займётся документацией.

Корнелия кивнула.

– Когда нас догонишь, можешь требовать, чего захочешь! В пределах разумного, разумеется, – сказал Спартакус.

Мне ничего не оставалось, кроме как согласиться с заманчивым предложением Спартакуса.

Ночью выставили трупы на места караульных, а утром все либертарианцы со своими семьями свалили на юг.

Я дудел наши обычные сигналы и кидал дрова в костры. Хотел собрать себе стремена, чтобы быстрее догонять либертарианцев, но не успел – поддержание лагеря в рабочем состоянии занимало всё моё время.

Два дня я не спал, а потом решил, что с меня хватит, залез на лошадь и кое-как поскакал догонять своих друзей.

Через три дня я настиг-таки либертарианцев у Кум.

Спартакус обнял меня и пригласил отобедать тем, что послали добрые боги.

Надо сказать, питание восставших улучшилось – на обед подали диких кабанов, устриц и, конечно, моих дорогих фазанов с лучшим в мире соусом.

– Вот, Марцеллус, специально для тебя задушили двух последних птиц. Я знал, что ты вернёшься к нам!

Мы разлеглись на диванах как аристократы, а прислуживал нам тот самый Гур, который выпросил себе пощаду. Мне он не нравился, но я молчал.

– Как прошло? Вариний так ничего и не заподозрил? – спросил меня Спартакус.

– Нет. Я был на высоте!

– Не сомневаюсь! Выпьем за Марцеллуса Писца, нашего друга и соратника в нелёгкой борьбе!

Мы лежали, пили прекрасное вино, наслаждались прекрасной едой, и нас развлекали танцовщицы.

– У нас всё тоже хорошо, как видишь. Армию за три дня увеличили вдвое! А к нам всё идут и идут! Уже оружия не хватает – выдаём вилы и дубины. Нам бы ещё обучиться как следует! Ну, думаю, на этот раз старина Вариний получит по зубам, сука! – сказал Спартакус.

– Мы выбьем ему его гнилые клыки, будь уверен! – сказал Крикс.

Мы выпили за победу.

– Спартакус, ты обещал мне выполнить любую мою просьбу, когда я вернусь!

– Конечно! Проси чего хочешь, Марцеллус! Ты заслужил самый щедрый подарок!

Крикс ухмыльнулся, а Корнелия швырнула в него устрицу.

– Если мне придётся-таки взять на себя ответственность за Испанию, то было бы неплохо присовокупить к моей зоне ответственности и Галлию с Британией.

– Британией? Это где?

Я вспомнил, что римляне к тому времени ещё не успели промочить свои сандалии в Па-де-Кале, и Британия ещё не потеряла свою девственность.

– Это севернее Галлии, через пролив. Полагаю, этот остров тоже должен войти в состав республики. Там есть много полезного.

– Хорошая идея! Что думаете, друзья?

– А не жирно ли будет? Ничего ли не треснет у нашего доброго дудя? Я беспокоюсь за него, – сказал Крикс.

Такой подход к делу меня разозлил.

– Я же не прошу Германию! – сказал я.

Крикс подавился вином.

– Ты её поди завоюй сначала! Ты видел, как германцы матерятся?

Мой Kewpie отчего-то расхрабрился. А может, это вино подействовало на неокрепшего юношу – палермское красное пьянит со страшной силой, скажу я вам.

– Германию тоже поставим на колени! – сказал Марцеллус. – А потом…

– Что потом?

– Потом пойдём к Уралу! – сказал Марцеллус. – И выйдем к Понту со стороны Колхиды!

– Мда… Дудю больше не наливать! – сказал Крикс.

Меня обидела фраза Крикса, потому что мне нравится вино, а в особенности – палермское красное.

– А тебе, Крикс, вся Азия? А сдюжишь ли Азию подмять? А может, кишка тонка у храброго Крикса?

– Эй, дудь! Я сейчас покажу тебе, у кого из нас кишка тонка! – крикнул Крикс. – Мигом твою кишку достану и размотаю!

– Друзья мои, не нужно ссориться! Я полагаю, Галлию мы доверить Марцеллусу сможем. А что касается этой… Британии и Германии, то не будем спешить, – сказал мудрый Спартакус.

– Не сегодня-завтра Вариний нарисуется, – добавила Корнелия.

– В самом деле. Стоит ли выпускать друг другу кишки из-за какой-то Британии, которую и не видел никто?

Я не стал рассказывать друзьям о Британии, чтобы избежать лишних вопросов и возможных недоразумений, да и Крикс успокоился.

Я доедал последнего фазана, когда в наш триклиний вбежал испуганный Гур. Он показывал на дверь и от волнения не мог сказать, что хотел – шевелил губами и пускал слюну.

– Ну, чего тебе? Говори уже, морда! Или я проткну тебя своим ножом! – сказал Крикс.

– В самом деле – не томи! – поддержал друга Спартакус.

– В городе волнения! Народ собрался, требует наказать! Грозят прекратить плести щиты и душить фазанов!

– Что? Кого наказать? Что ты мелешь?

– Того, кто это сделал!

– Что сделал?

– Обесчестил…

– Пойди разберись! – сказала Корнелия Спартакусу.

– Пойдём глянем, что за буза, Крикс!

Я пошёл с ними, а перед домом стояла толпа горожан и что-то орала.

Спартакус поднял правую руку, и люди успокоились.

– Что случилось? Чего вы хотите?

– Требуем наказать виновного! – крикнул какой-то мужичок.

Толпа поддержала его рёвом.

– Кто виновен? И в чём?

Люди расступились, и к нам подкатили телегу с женским трупом. По виду, женщина принадлежала к знатному роду и была не самой молодой в городе. И не самой красивой, пожалуй, тоже.

– Она повесилась, – сказали из толпы.

– Зачем?

– Её обесчестили! Это матрона Виталия, дочь Гнея Скрупула. Она была самой уважаемой женщиной в городе!

– И всегда помогала нам!

– И не убила ни одного раба!

– Но кто её обесчестил? – спросил Спартакус.

– Один из твоих воинов!

– Где он?

– Прячется в термах!

– Его покрывает твой заместитель и не отдаёт нам!

– Кто? Крикс?

Спартакус посмотрел на Крикса.

– Да. Я приказал не выдавать его! А что такого? Она же из тех самых!

Спартакус поднял свою руку.

– Успокойтесь! Сейчас его приведут ко мне, и мы во всём разберёмся!

Он приказал солдатам привести злодея.

– Крикс, пойдём – поговорим.

Мы вернулись в триклиний. Корнелия всё так же лежала на диване и пила вино.

– Что случилось, дорогой? – спросила она.

– Какой-то хмырь обесчестил местную матрону. А она взяла и повесилась! А Крикс покрывает насильника!

Крикс взял бокал и выпил вина.

– Корнелия, а что такого? Раньше на это не обращали внимания, а теперь – нате!

– Раньше мы были кучкой борцов за свободу, а теперь у нас целая армия, Крикс. Если наша армия будет насиловать население, то нас не будут поддерживать, – сказала Корнелия. – Ты это понимаешь?

– Понимаю! Но почему им можно, а нам нельзя? Что они делают с рабами – всем известно! А тут из-за какой-то сраной матроны целый скандал! Он её даже не убил!

– Убил – не убил – не важно! Он запятнал нас и нашу долбаную репутацию! Он не мог сходить в бордель? Всем вчера было выплачено жалование! На шлюх его хватает с избытком!

– Корнелия, я не понимаю тебя! Вспомни Эномая! Тут только Марцеллус не знает, почему он был таким маленьким! А я ему расскажу! Один рабовладелец в Этрурии держит рабских детей в бочках, чтобы они не росли! И в бочках они живут по десять лет! Опыты, сука, ставит! Развлекается, скотина! Я до него доберусь и, клянусь богами, самого в бочке замариную и выброшу в море!

Повисла пауза.

Но тут привели того самого мерзавца, из-за которого мы прервали свой добрый обед.

Это был плюгавенький человечек, с маленькими бегающими глазками. Казалось, что он не мог не только обесчестить матрону, а даже поднять пустую амфору.

– Этот? Это кто ж такого в нашу армию зачислил? – спросил полководец.

– Мы сейчас всех берём, Спартакус. Кроме пленных. Нам нужны люди! – сказал Крикс.

– Нам нужны воины, а не… Ты как смог это сделать? Тебе помогали?

Злодей смотрел в пол и молчал.

– Отвечай! Из-за тебя я не доел своих устриц, и мясо остыло!

– Она спала, – сказал человечек.

– Ты залез на спящую? Представляю её удивление, когда она тебя увидела! А ведь её можно понять, Крикс! – сказал Спартакус.

Они с Криксом посмеялись.

– Клянусь Юпитером, если бы на неё залез Крикс, она бы не наложила на себя руки! – сказала Корнелия.

Мы засмеялись все вместе, кроме, пожалуй, того маленького человечка, который чувствовал свою вину за недоеденных великим полководцем устриц.

– Ну, вот что! Думаю, нужно отдать его толпе – наша армия не много потеряет, если лишится такого бойца! – сказал Спартакус.

– Это верно, – сказала Корнелия.

Крикс отвернулся и принялся отрезать себе мясо от кабаньей туши. Спартакус взял одну устрицу, открыл её и сунул моллюска в рот маленькому человечку.

– Ел когда-нибудь устриц? На, попробуй!

Потом он взял его за шею и повёл к толпе. Мы вышли за ним, а толпа снова встретила нас криком.

– Ну вот и всё! Дело прояснилось, и виновный признал свою вину! Можете спать спокойно – больше такое не повторится! – крикнул Спартакус. – А теперь делайте с ним всё, что хотите!

Он толкнул бедолагу в народные объятия, и преступник был тут же разорван горожанами на части ко всеобщему удовольствию.

Люди ликовали и славили Спартакуса.

– Справедливость торжествует! Обожаю такие моменты! – сказал нам Спартакус с удовлетворением. – Пойдёмте допивать вино! Всё-таки палермское красное – лучшее на всём долбаном полуострове.

06

Через два дня наша армия разбила войско Вариния. Этот храбрый и хитрозадый полководец бежал. Он бросил оставшиеся отряды своих людей на произвол их доброй и незавидной судьбы.

Мы захватили рекордное количество пленных и не знали что с ними делать. Крикс упёрся рогом и ни в какую не соглашался пополнять ими наше войско. Часть пленных, у которых за душой не было и асса, он казнил, другую часть, побогаче, отпустил за выкуп.

– Остальных – в театр! – сказал он.

Темнокожий заместитель Спартакуса задумал устроить самое крупное представление с участием гладиаторов, в роли которых он видел пленённых солдат.

– Рим такого ещё не видел, Спартакус! – говорил Крикс, и глаза его горели. – Мы анонсируем наше представление и будем продавать билеты за неделю! Или лучше за две! Пускать будем всех – и детей тоже! Вот увидишь, народу понравится!

Я думаю, Крикс мог бы сделать себе иную карьеру, если бы более всего на свете не любил добиваться справедливости любыми доступными средствами.

Спартакус таки одобрил задумку своего друга, и через пару-тройку недель в местном амфитеатре должны были состояться гладиаторские бои. Билеты были распроданы ещё за неделю до начала представления, хотя и стоили как годовой абонемент в местный бордель.

Крикс попросил меня разрисовать рекламные щиты, которые сколотили из досок добрые плотники. Я, как мог, нарисовал гладиатора, который перерезал горло другому гладиатору, а кровь, как и положено, текла рекой и разливалась в озеро. Я написал: «Самое кровавое представление от создателей либертарианского движения за свободу! Не пропустите!» Криксу мой плакат понравился.

– В целом – неплохо, – сказал он. – Но крови можно и побольше. Народ это любит.

В назначенный день в городе яблоку было негде упасть, да простит нас старина Ньютон.

На входе в театр возникла давка, и даже до смерти была задавлена пара-тройка несостоявшихся зрителей, так что Криксу пришлось самому руководить организацией запуска напористой толпы.

Но, несмотря на грамотное руководство темнокожего человека, все желающие не поместились в театре и пара сотен человек осталась снаружи. Но они ещё надеялись попасть в театр, когда места чудесным образом освободятся – если кто-нибудь помрёт от резкого наплыва впечатлений или отдаст концы под лучами палящего солнца.

Крикс посетовал на малые размеры амфитеатров в Риме и обещал построить после нашей победы по-настоящему большие площадки.

В самом театре Крикс, за небольшой процент, разрешил продажу цереса местным производителям этого полезного и вкусного напитка.

А я подкинул идею со ставками – Крикс был от неё в восторге.

Открывал игры сам Спартакус. Ему аплодировали, и встречали полководца как героя.

Спартакус поднял правую руку, и толпа тут же заткнулась.

Мы с Криксом и Корнелией сидели с ним в одной ложе, и я мог хорошо его слышать.

– Народ Рима! Под словом «народ» я имею в виду не только граждан. Каждый, кто живёт и работает на территории Рима, вправе причислять себя к римскому народу. Некоторые, наверное, скажут, что сейчас не время для развлечений – идёт война. Да, это так! Но война эта идёт за свободу! И за справедливость! А что такое свобода? Не знаете? А я вам скажу! Свобода – это возможности! Возможность выбора, возможность доброго заработка, возможность наплевать на классовые предрассудки и, конечно, возможность хорошо развлекаться!

Речь Спартакуса понравилась зрителям и они нескладным хором принялись скандировать «Спар-та-кус! Спар-та-кус!». И даже я присоединился к этому чудесному хору, потому что атмосфера общего праздника способствовала ощущению единства.

Потом выступил Крикс. Его речь была не такой блестящей, но понравилась народу не менее, чем речь Спартакуса. Он пообещал, что драться гладиаторы будут насмерть, и что оставшиеся в живых будут бить друг друга до тех пор, пока не останется лишь один победитель.

– И он получит свободу! – сказал Крикс. – Это достойный приз!

Толпа взревела от удовольствия.

Крикс уже собирался сесть, но посмотрел на Корнелию, успокоил народ взмахом своей руки и продолжил.

– Но это ещё не всё! – сказал он. – Я решил добавить в наш чудный праздник побольше специй!

Все застыли в ожидании специй от Крикса.

– Я сам буду биться! – крикнул он.

Я не смогу описать того восторга, которым зрители встретили слова темнокожего воина с белыми татуировками.

– Ты с ума сошёл, Крикс! – сказал Спартакус. – Я запрещаю!

– Так нужно, Спартакус! Во имя нашей борьбы! – сказал Крикс и направился вниз к гладиаторам.

Этот неожиданный ход на всех произвёл доброе впечатление, и на меня в том числе, а уж я разного повидал, можете мне поверить.

Но более всех, по-моему, впечатлилась Корнелия. Она ничего не сказала, но посмотрела на Крикса так, как не смотрела даже на Спартакуса, и во взгляде её было восхищение – и ничего более.

А много ли женщинам нужно для восхищения? Пожалуй, нет. Какого-нибудь героического подвига, как правило, хватает с избытком.

Гладиаторов выгнали на арену – набралось две сотни пар воинов и они с трудом умещались в овальной песочнице.

Бойцы были раскрашены в пёстрые цвета, и им выдали нехитрое оружие: кому-то достался гладиус, кому-то пилум, некоторым подогнали крестьянские вилы, а кто-то получил обычную дубину. Щиты раздали не всем – их заменяли кинжалами или рыбацкой сеткой.

Гладиаторы были разного возраста. Это были и профессиональные солдаты, и юнцы из ополчения. У последних шансов выжить не было, поэтому они выглядели удручёнными – их можно понять, я полагаю.

Крикс выбрал себе крепкого и откормленного оппонента с гладиусом и щитом, и расположился с этим мордоворотом перед нашей ложей. Сам темнокожий воин взял себе лишь дубину – щитом он решил пренебречь. Вероятно, он посчитал, что так будет эффектнее.

Спартакус встал и поднял правую руку. Трибуны замерли, а гладиаторы приготовились.

И полководец махнул. Оркестр из музыкантов с дудками и трубами, которых я обучил незатейливой мелодии «Праздник к нам приходит», задули в свои инструменты, и шоу началось.

Битва была не на жизнь, а на смерть. Юнцы из ополчения выбыли из игры уже через пару-тройку минут. Арена заполнялась трупами, а народ веселился от души. Победители боя собирались в правой части манежа и ждали начала следующего тура.

Толпа, как и положено, ревела, аплодировала и свистела.

Крикс бился со своим мордоворотом дольше других. Казалось, он играл в спектакле и рисовался перед зрителями, как обласканный искушённой публикой актёр.

Он то и дело бросал косые взгляды на нашу ложу. А если быть точнее, то на Корнелию. И та следила лишь за Криксом – она сложила свои прелестные ручки у волевого подбородка и переживала до самых слёз.

То и дело, она совала пальцы себе в рот и свистела. Надо признать, свистела она так, что заглушала рёв трибун, и нам со Спартакусом приходилось прикрывать уши своими руками. Полагаю, на народных гуляниях все желающие могут позволить себе забыть о скучных нормах поведения и открыться своим чувствам.

Когда Крикс, наконец, закончил, и забил-таки своего оппонента дубиной, было объявлено об окончании первого этапа соревнований.

Победившие унесли тела проигравших, а зрители смогли купить себе цереса.

Оставалось сто пар гладиаторов.

Места на арене прибавилось, и бойцы получили пространство для манёвра.

Нам в ложу принесли вина и жареных фазанов с хрустящей корочкой. Мы со Спартакусом взяли себе по птице, а Корнелия ограничилась бокалом вина.

Она не отрывала своего взгляда от Крикса, который ходил вдоль трибун и собирал атрибуты народной любви. Казалось, что всё представление было задумано как его бенефис, а остальные участники кровавого шоу были лишь добрыми статистами.

Спартакус таки заметил, что его супруга не отрывается от Крикса и разозлился.

– Корнелия, съешь фазана! – сказал он.

Она отказалась. Тогда он встал на ноги, посмотрел на меня и запустил свою недоеденную птичку в трибуны. Она улетела на приличное расстояние и стала чудесной закуской к цересу. А я посетовал на то, что народ всё равно не сумеет оценить жареного фазана по его достоинству.

– Заканчивай перерыв! Сигналь второй тур! – крикнул Спартакус своему помощнику.

Прозвучал сигнал и гладиаторы заняли свои места. То же самое сделали и зрители.

Спартакус махнул правой рукой, и музыканты заиграли.

Второй тур длился дольше первого, потому что оставшиеся после первого этапа бойцы были не пальцами деланные и не лыком шитые, и, надо отдать им должного, боролись за свою жизнь как звери. И я могу их понять, знаете ли.

Но сколько бы они не старались, всё равно половина осталась валяться на манеже с перерезанными глотками и распоротыми животами, а кое-кому даже умудрились отрубить в пылу борьбы руку. Как я выяснил позже, подобные случаи на добрых гладиаторских турнирах – не такая уж и редкость.

Крикс был единственным темнокожим участником, и его потное и мускулистое тело выделялось на фоне белокожих воинов и бросалось в глаза.

Партнёр Крикса, хотя и был вооружён копьём и добрым щитом, не сумел одолеть смуглого великана – он был так же забит палкой, как и его предшественник. Полагаю, никто из присутствующих не ожидал иного исхода их поединка.

Перед третьим туром публике было предложено делать ставки. Для этого гладиаторов поделили на команды и обозначили их красными и белыми лентами, которые бойцы напялили на свои головы. Между рядов трибун ходили ответственные за сбор ставок и обученные мною сотрудники и собирали деньги.

Крикс был за красных и ещё раз прошёлся вдоль трибун. Как вы понимаете, на красных было принято больше ставок, чем за белых.

– Крикс! Крикс! – орали поклонники его таланта.

А темнокожий исполин и успешный спортсмен купался в лучах доброй народной славы. И, конечно, он не забывал посматривать в сторону Корнелии. Она отвечала ему тем же, а Спартакус бесился – выпил всё вино и приказал принести добавку. В тот момент я начал переживать за либертарианское движение и бороться с мыслями Марцеллуса о побеге.

Третий тур с участием пятидесяти пар гладиаторов отличался продолжительностью – то ли бойцы почувствовали усталость от борьбы за свою жизнь и двигались медленнее обычного, то ли желание выйти в четвёртый тур оказалось сильнее спортивного задора и превратилось в соревнование по выносливости.

Единственным воином, который не растерял азарта, был, несомненно, Крикс. Он парил вокруг противника как мотылёк и наносил точные и болезненные удары своей окровавленной дубиной. Он и закончил своё поединок первым.

На этот раз Крикс, перед тем, как нанёс свой последний удар по голове лежащего на песке бедняги, поднял обе руки и издал душераздирающий вопль. И после этого опустил-таки свою волшебную палочку.

Крикс заметил, что другие пары не торопятся заканчивать бой и принялся носиться по манежу и дарить гладиаторам удары палкой направо и налево, чтобы подзадорить бойцов.

– Шевелись! Шевелись, скотина! Бей! Ну, убей его! – орал он на весь театр.

Это понравилось зрителям, и они зааплодировали.

По очкам победила команда красных и счастливые зрители, которые ставили на красный цвет, получили выигранные деньги.

После окончания третьего тура был объявлен большой перерыв и народ отправился справлять нужду в специальные дыры в стенах и заправляться живительным цересом.

Публика выглядела весёлой – с пеной у своего рта она обсуждала наиболее яркие поединки, и пару-тройку раз охранникам пришлось разнимать дерущихся женщин, которые таскали друг друга за волосы на потеху своим мужчинам. В общем, было видно, что люди не жалели о потраченных на билеты деньгах.

Крикс пришёл отдохнуть в нашу ложу.

– Крикс! Зачем ты это делаешь? – спросил его Спартакус.

Крикс выпил вина и полил себе на голову воды из ведра. Корнелия смотрела на него как на героя, а я пил вино. Меня разрывали на части противоречивые чувства, но я предпочитал молчать.

– Спартакус! Ты это видел? Народ счастлив! Мы же этого хотели! Или я ошибаюсь?

– Конечно! Но ты рискуешь собой! Я не хочу, чтобы тебя заколол какой-нибудь мудень!

Я тогда подумал, что Спартакус может и лукавить, как и любой другой человек. Порой, лукавят даже великие полководцы и народные герои, скажу я вам.

Но Корнелия встала на защиту темнокожего бойца.

– Спартакус, кто его заколет? Ты посмотри с какой лёгкостью он пробивает им головы!

– Это потому, что их три дня не кормили! Думали, что пойдёт на пользу – злее будут. А Крикс-то жрал в три горла!

– Это не так важно! Никто об этом не знает. Важно, что народу нравится! Вот – главный критерий для нас! Твой народ счастлив! – сказала Корнелия.

– Мой народ?

Спартакус опечалился и выпил вина.

– Ну… Спартакус, если хочешь, я больше не выйду на эту долбаную арену. Стоит ли так расстраиваться из-за пустяка, друг мой?

Полководец молчал.

– А мы спросим Марцеллуса! – сказала Корнелия. – Пусть он разрешит наш спор! Марцеллус, что думаешь? Продолжить ли Криксу проламывать гладиаторские головы на радость народу и нам, или пускай он сядет в этой долбаной ложе вместе с нами и накачается дешёвым цересом, чтобы завтра мучить всех своей головной болью и дерьмовым настроением?

Как вы думаете, что я ответил?

– Шоу должно продолжаться, – сказал я.

Я считал, что мы должны пользоваться любой возможностью для роста нашей популярности у доброго населения. А тем более я был против раскола в нашем либертарианском лагере.

– Спартакус, не нужно останавливаться на половине пути! Народ близок к экстазу – не будем ему мешать – он нам этого не простит! – сказал я.

– Хорошо сказал, Марцеллус! – похвалила меня Корнелия.

Полагаю, ей понравились мои слова про экстаз, потому что она сама была близкой к этому состоянию, когда смотрела на темнокожего атлета с фигурой Апполона, который крушит противников с невероятной лёгкостью и уверенностью в себе.

– Хорошо. Делайте, что хотите, – сказал Спартакус. – Если нужно для дела.

– Ну вот и чудненько, – сказала Корнелия. – Эй, сигнальте четвёртый тур!

07

Четвёртый тур прошёл в быстром темпе – гладиаторы отдохнули и убивали с высокой скоростью. Но Крикс в этот раз не спешил. Вероятно, его задели слова Спартакуса о трёх криксовских горлах.

Даже когда его соперник уже валялся в кровавой луже, но был ещё в сознании, он не торопился покончить с ним.

– А ведь я могу оставить ему жизнь! – кричал он трибунам.

Толпа ревела, и гулкий шум, который она воспроизводила вместе с резким гамом, слышали даже в самом Риме, полагаю.

Женщины бились в истерике, мочились под себя и падали в обмороки, а мужчины орали как американские бизоны в период спаривания и до крови сжимали свои кулачки.

Но Крикс выглядел довольным.

– Убить или сохранить? – кричал он. – Я не слышу! Убить или сохранить? Громче! Я не слышу!

Народ жаждал крови, о чём, собственно, и вопил с истерикой со своих трибун.

– Хорошо! Воля народа – закон! – крикнул Крикс и добил-таки своего противника.

По мере того, как дело шло к финалу наших игр, росли и ставки.

Ставили уже стада баранов и целые поместья. Участники выступали уже не командами, а в индивидуальном порядке.

Конечно же, Крикс дошёл до финала, но дубина его не выдержала такой интенсивности использования и разлетелась в мелкие щепки, когда встретилась с головой последнего противника.

Криксу вынесли новую палку, но он решил ещё раз, как он выражался, добавить специй в наше представление, и выбрал на финальную встречу всего-навсего небольшой нож. Я думал, что в тот день его таки обожествят и запишут в заслуженные олимпийцы на вечные времена.

Его противник был вооружён вилами и сетью. Он не стал испытывать судьбу и отказываться от своего нехитрого оружия, чтобы уравняться со своим оппонентом. Его можно понять – он три дня не ел. Ему предстояло либо убить Крикса и получить свободу, либо позволить Криксу убить себя. Я не могу назвать такой выбор большим, но он всё же был, как его ни покрути.

Успешный мужчина был таким же рослым, как Крикс, и было видно, что он был опытным воином – его тело украшали жуткие шрамы, которые, вероятно, остались на добрую память о былых сражениях.

– Как зовут тебя, великий воин? – спросил своего противника Крикс, когда они вышли на арену.

– Аставий Руст, – ответил великий воин.

Зрители зааплодировали.

– Чего ты хочешь? – спросил Крикс.

– Убить тебя! – ответил Аставий Руст.

Гладиатор снова сорвал аплодисменты.

– Но зачем тебе моя смерть?

– Чтобы получить свободу!

Крикс поднял свои руки и поворачивался во все стороны.

– Свободу! Он хочет свободы, как и все мы! Свобода или смерть! Свобода или смерть! – кричал Крикс, а толпа повторяла эту кричалку вместе с ним.

Поединок был тяжёлым для Крикса – он пару-тройку раз был на волосок от смерти, а Аставий умудрился поранить красивое мускулистое тело своими тупыми вилами. Рана кровоточила и Крикс начал прихрамывать, но он не мог позволить себе отступить. И его можно понять – на кону была его честь, ну и ещё кое-что, пожалуй.

А в какой-то момент Аставий набросил на Крикса сетку и повалил его на песок. Это напугало всех, а в особенности Корнелию.

– Остановить! Остановить! Сука! – кричала она.

Но Спартакус коротким жестом приказал не прерывать боя.

Я решил не вмешиваться, потому что ещё не определился со своим отношением к происходящему. Хотя Марцеллус, собака, как всегда паниковал и хотел броситься к Спартакусу с просьбой о спасении криксовской жизни. Я справился с Kewpie за считанную секунду.

Аставий уже был готовым нанести последний удар, но Крикс чудесным образом сумел-таки выпутаться из сетей и встать на ноги. Всё-таки он был упорным малым, этот Крикс.

А вот Аставий оступился и упал на своё колено. Крикс воспользовался небрежностью великого воина и полоснул его ножом по руке, да так, что вилы упали на песок.

Зрители ахнули и замерли.

Теперь долгожданная тишина давила на мои уши. Было слышно лишь биение сердца Корнелии.

Крикс схватил Аставия за длинные волосы и приставил свой нож к его горлу.

– Проси пощады, великий воин!

Но великий воин молчал.

– Проси! И я дам её тебе!

Аставий упорствовал и ничего не просил.

– Я дам тебе свободу! Проси!

Но Аставий молчал, и трибуны молчали вместе с ним.

Казалось, что и сам Крикс замешкался, и не знал, что ему делать.

– Убей его! – крикнула Корнелия.

– Убей его! – подхватила толпа.

Спартакус молчал, да и я вместе с ним.

Крикс колебался.

– Воля народа – закон! – крикнул он, наконец, и перерезал горло великому воину.

Аставий лежал на песке, держался за окровавленное горло и бился в конвульсиях, а Крикс воткнул свой нож ему в живот и ушёл с арены под громкое народное одобрение.

Полагаю, великие воины зачастую обладают не менее великой гордостью, которая, порой, мешает им оставаться в живых.

Популярность Спартакуса, а в особенности Крикса, после грандиозных гладиаторских игрищ, выросла до невероятных размеров.

Я не успевал записывать добровольцев – за какие-то пару-тройку недель в моих учётных книгах числилось более семидесяти тысяч человек.

Идея Крикса о невиданном представлении принесла такие дивиденды, которые нам даже не снились.

Казалось, не сегодня-завтра Рим падёт на свои мозолистые колени, и я поеду-таки править Испанией вкупе с доброй Галлией.

08

Но Рим не спешил падать на свои колени, и нам пришлось искать место для зимовки – воевать зимой не принято, а нарушать традицию Спартакус не решился.

Зимовать мы остались на юге полуострова. Для этого захватили Метапонт, чтобы театр был под боком – на гладиаторские бои Спартакус делал большую ставку при рекрутских наборах в свою чудесную армию.

Для спектаклей старались захватить как можно больше пленных. Но если запас пленных иссякал, Спартакус делал гладиаторами и провинившихся бойцов своего войска, так что с развлечениями у жителей Метапонта и близлежащих городов и деревень проблем не было. Ну, а мы взамен получали новых солдат, таланты серебра и народную любовь. Выгодный обмен, не правда ли?

Зимой, в перерывах между гладиаторскими играми, обучали новобранцев военному делу. Заведовал обучением сам Крикс. Его авторитет после того памятного боя с Аставием, казалось, вылетел в космос.

Крикса уважали и боялись, а крестьяне приходили к нему советоваться, когда хотели порешить кабанчика – им нравился криксовский стиль, и они подражали ему во всём – забивали свиней палками и даже затемняли чем-то свою белую кожу. Это выглядело забавным, но кое-кто видел в этом всём что-то иное.

Спартакус не показывал своих чувств, но у него начал дёргаться правый глаз.

Если ранее Корнелия всегда была рядом с великим полководцем, то в последнее время у неё находилось множество причин, чтобы оставить его одного: то кто-то обещал ей сшить новое пурпурное платье, то подруга родила двойню и не может одна придумать детям рифмованные имена, то ей нездоровится и нужно показаться лекарю.

Я подозревал, и не исключал того, что, возможно, а вероятнее всего, так оно и было на самом деле, причиной её нового поведения был не кто иной, как темнокожий чемпион. Об их доброй связи поползли слухи, потом эти слухи начали ходить, и в какой-то момент они перешли на бег.

Я старался пресекать беспорядок, но домыслы и сплетни не поддаются ни уговорам, ни запретам – такое у них свойство.

Спартакус становился молчаливым и раздражительным, в особенности в общении с Криксом и Корнелией. Да и со мной он едва перекидывался парой-тройкой слов за целый день, а то и за два.

Пару раз я попытался рассказать ему о стременах и их достоинствах, но он отмахивался от меня как от назойливого муха. То же самое делал и Крикс, но ещё и подшучивал надо мной. Марцеллус даже сделал опытный образец из верёвки, но получилось так себе. Его поделку сочли доброй удавкой и принялись использовать её не по назначению. Всё-таки внедрение инноваций требует выдержки и терпения, скажу я вам.

Я плюнул на прогресс и зарёкся что-либо внедрять. Но зато я сосредоточился на психическом состоянии нашего вождя, потому что оно вызывало опасения.

Мне казалось, что главный борец за свободу теряет к ней интерес, как и ко всему остальному, пожалуй.

Я беспокоился за всё либертарианство, а Марцеллус хотел бежать, собака.

Весной решили, наконец, идти на Рим. Но оттуда пришли добрые вести о том, что против нашей чудесной армии Сенат послал аж две армии.

К нам в штаб, который располагался на вилле какого-то казнённого чиновника, влетел Крикс. Великий полководец сидел в атриуме и наблюдал за мухами, которые уже проснулись после зимней спячки, а я проверял отчёты фуражиров и отбирал из них кандидатов в гладиаторы за недостачу. Корнелии не было – её отсутствие уже стало для нас привычным.

– Спартакус! Ты слышал новость?

– Зачем ты так кричишь, Крикс? Я не глухой.

– Сенат собрал сразу две армии – четыре легиона отборных солдат!

– Ну и что?

– Как что? Нам нужно их как-то обломать, я полагаю. Или у тебя есть другие идеи?

– Идей нет.

Крикс налил себе из кувшина вина и выпил его.

– Я думаю, нам пора поговорить. Марцеллус, выйди!

– Марцеллус, останься! У меня нет от него секретов. Говори, Крикс, если тебе есть что сказать.

Спартакус убил зазевавшуюся муху, налил себе вина в любимый бокал с изображением чего-то, что было понятным лишь ему одному, и сделал глоток.

Крикс сел напротив Спартакуса и тоже убил муху.

– Так больше не может продолжаться. Нам пора решить… Нам нужно сделать… А что, если… Мы должны…

– Думаю, правильнее будет спросить её саму.

– Хорошо. Марцеллус, позови Корнелию.

Я стрелою вылетел искать эту красивую женщину, потому что предстоящий разговор двух состоявшихся мужчин представлялся мне решающим не только для них, но и для десятков, а может, и сотен тысяч других людей, которые им поверили и были готовы отдать свои чудесные жизни ради великой идеи.

Я нашёл Корнелию в прачечной – она давала наставления работавшим там женщинам о том, какую мочу следует использовать для отстирывания старых пятен.

– Чем темнее – тем лучше отстирывает. Концентрация имеет значение, – говорила она прачкам. – У тех, кто злоупотребляет цересом – самая никудышная.

– Корнелия, тебя зовёт Спартакус! – крикнул я с порога. – И Крикс тоже!

– Что? Оба?

– Да!

– Я так и знала!

Мы побежали с ней в штаб.

Когда мы вошли, Спатракус с Криксом так и сидели напротив друг друга и, видимо, не сказали ни слова за то время, пока я отсутствовал.

Корнелия села между ними, а я налил всем вина, сел в стороне, взял папирус с отчётом и сделал вид, что не слушаю.

– Корнелия, Крикс хочет что-то сказать.

– Да. Я… Я считаю, что так продолжаться больше не может, и тебе нужно сделать выбор.

– Выбор?

– Да. Выбирай одного из нас. К чему скрывать, если все уже знают?! Положим конец слухам и поставим точку! Мне надоело скрываться и делать вид, что ничего не происходит!

Корнелия задумалась, но мне это показалось странным – я полагал, что она готова к такому разговору, и ответ на этот вопрос у неё уже припасён.

Но она колебалась, или делала вид, что она в затруднении, и выпила вина.

– Я не хочу выбирать, – сказала она.

– Но тебе придётся это сделать, Корнелия, – сказал Спартакус.

– Я или мой друг! Выбирай! – сказал Крикс.

Я замер, потому что не знал, кого она выберет, и мне был до жути интересен этот спектакль.

– Но вы мне оба нравитесь. Я не знаю.

– Крикс, хоть и бывший раб, но достойнее человека я не встречал, – сказал Спартакус. – Я уверен, что он будет лучшим правителем Азии.

Эти слова полководца помогли Корнелии определиться.

– Спартакус, я останусь с тобой.

Крикс разбил свой бокал о стену и выбежал вон.

– Я знал, что ты не оставишь меня в трудное для нашей борьбы время. Только отныне забудь о Криксе!

Корнелии не оставалось иного, нежели пообещать Спартакусу то, о чём он просил.

Крикс напился вином и цересом и скрылся в самом модном в Метапонте борделе, который назывался «У сестёр».

На следующий день было решено разделиться на две армии. Первая, под руководством Спартакуса, должна была идти на Север, а второй, которой командовал Крикс, предстояло закрепиться на горе Гарган и оттянуть на себя одну из римских армий.

Нужно ли говорить, что я остался со Спартакусом?

Но надо признать, Крикс справился-таки со своей задачей, правда, погиб смертью храбрых в том сражении вместе с большей частью своих людей.

Когда мы узнали об этом, Спартакус выступил перед своим войском.

– Братья и сёстры! Враги убили нашего чемпиона, нашего Крикса!

Спартакус пустил скупую слезу. Корнелия стояла рядом с ним и сделала то же самое.

Думаю, она переживала гибель Крикса сильнее всех нас вместе взятых, но вида не подавала. Истерика была для неё неведомой роскошью. Сильная была женщина, скажу я вам, – умела держать себя в руках. Да и красивая, к тому же.

– Он был мне больше, чем брат! И я знаю как вы любили его! Мы никогда не простим долбаным ублюдкам его смерти! Так поклянёмся же мстить за Крикса до тех пор, пока последний из этих позорных псов не будет уничтожен карающим мечом справедливости!

Армия дала эту добрую клятву, но дела наши ухудшались.

Корнелия накаркала с Крассом и его яйцами – мужчину назначили-таки нашим главным врагом и уничтожителем либертарианского движения, и он взялся за дело с огоньком.

Для укрепления дисциплины в своей армии он ввёл децимацию – древнюю римскую традицию, по которой казнили каждого десятого солдата, если легион бежал с поля боя или терял свой штандарт. Причём, в роли палачей выступали товарищи жертвы неудачного жребия. Надо сказать, такой стиль руководства армией принёс плоды – легионеры перестали даже думать о побеге от нас и дрались с удвоенным упорством. Римская армия сжалась в крепком крассовском кулаке.

А нас Красс решил взять измором – он не вступал в открытые столкновения с крупными силами либертарианцев, а гонял их по полуострову.

Так продолжалось около года.

В итоге мы оказались запертыми в Регии у сицилийского пролива. Армия Красса вырыла глубокий ров на перешейке, и мы оказались отрезанными от большой земли. Снабжение провиантом затруднилось и начался голод.

– Что будем делать? – спрашивал Спартакус на военном совете своих командиров.

Они не знали и были готовы паниковать. Честно сказать, я тоже чувствовал дискомфорт, а Марцеллус собирался бежать.

– Почему не получается наладить снабжение морем? – спросил Спартакус самого ответственного командира, который отвечал за питание целой армии.

– Римляне прислали флот – они блокировали местные воды – пускают только пиратов. Но киликийцы не согласятся возить нам хлеб – им незачем ссориться с Римом, пока их товар пользуется здесь спросом.

– Суки! Нелепо сдохнуть от голода после полутора лет блестящих побед! – сказал Спартакус. – Почему вы ничего не предлагаете? Я для чего вас держу?

– Спартакус, мы…

– Что вы? Вы только и можете, что в кости играть! Когда вы в последний раз разбили легион? Не помните? А я напомню – три месяца назад! Теперь вы сдулись! Только и делаете, что отступаете! Так мы никогда не доберёмся до долбаного Рима!

Военачальники потупили свои суровые командирские взгляды и молчали. Это расстраивало доброго Спартакуса, и он всех выгнал.

– Корнелия, эти долбаные мудни молчат! Что мне с ними делать? Ума ни приложу…

– А ты попробуй децимацию. Говорят, помогает, – посоветовала верная супруга.

– Ну, это уж слишком! Меня не поймут!

– Ты предпочитаешь погубить движение своим бездействием? Нужна твоя решительность, Спартакус!

– Я поговорю с киликийцами. Может, они согласятся переправить нас на Сицилию.

– Ты хочешь довериться пиратам?

– Корнелия, на Сицилии мы пополним армию – там много недовольных Верресом – это наш шанс!

– Спартакус…

– А ты спроси Марцеллуса! Марцеллус, что лучше: обезглавить каждого десятого борца за свободу или попросить пиратов переправить нас на Сицилию?

Я, как вы знаете, был противником насилия, поэтому выступил за сделку с киликийцами. Хотя моя интуиция протестовала, а Марцеллус молчал.

Но, думаю, даже если бы я поддержал идею с децимацией, Спартакус всё равно не решился бы рубить головы своим добрым людям. Не такое было у него воспитание!

Через пару-тройку дней мы со Спартакусом принимали пиратов. Они прибыли к пирсу на триреме с позолоченными парусами, а вёсла, казалось, были сделаны из серебра. Мы со Спартакусом удивились такой роскоши.

– Приветствую вас! – сказал Спартакус. – Спускайтесь на берег —мы приготовили для вас отличный ужин!

– Какой ужин вы можете приготовить? – спросил старший пират с рыжей бородой, серьгой в каждом ухе и татуировкой на всю шею, которую к тому же украшала массивная и золотая цепь. – Говорят, вы уже лошадей сожрали. Вы скоро друг друга жрать начнёте!

Пираты засмеялись, но Спартакус не смутился.

– Если вы не голодны, то всё равно спускайтесь – попьём воды, поговорим в непринуждённой обстановке.

– Спускаться мы не будем! Потому что не доверяем рабам! Говори, чего хочешь!

– Я хочу, чтобы вы переправили меня и моих людей на Сицилию!

– И всего-то? А ты и есть тот самый Спартакиадис, беглый раб и гладиатор?

– Меня зовут Спартакус! И я не раб!

– Ладно, мне всё равно, кто ты! Если, конечно, у тебя водятся деньжата. Как у тебя с деньгами, парень? Успели почистить римских фраеров?

– Деньги у нас есть.

– Сколько ты готов нам заплатить? Ты же понимаешь, что дело рискованное. Тут повсюду долбаные крассовские корыта.

– У нас есть пятьдесят талантов серебром.

– И всё?

– Всё.

– Сколько людей?

– Тридцать тысяч.

Бородач задумался и покалькулировал в своём пиратском уме.

– Хорошо. За пятьдесят перевезу половину. Будете сидеть на вёслах! Только серебро – вперёд! Такое у нас правило, дружище. Ну что? Идёт?

– Почему не всех?

– На пятьдесят талантов мне проще продать рабов, чем с вами тут мудохаться. У меня всего дюжина кораблей. Соглашайся, пока я не передумал.

– Мне нужно время!

– Подумай! До утра. Утром дашь ответ! До завтра!

Пираты уплыли, а мы побрели в наш шатёр. Спартакус не хотел обсуждать сделку со своими командирами – мы были в шатре втроём.

– Ну что твои пираты? Согласились? – спросила Корнелия.

– Они готовы перевезти половину.

– А что с другой половиной? Подаришь их Крассу?

– Оставим их пока здесь. На Сицилии соберём армию и вернёмся.

– Ты с ума сошёл! Ты же знаешь, что с ними будет! Они либо сдохнут от голода, либо римляне их перережут, когда узнают, что ты их бросил! Красс не станет ждать, пока ты наберёшь долбаную армию!

– Что ты предлагаешь, Корнелия?

– Наступать, Спартакус! Наступать!

– Тогда это будет последняя наша битва! Люди устали!

– Для поднятия боевого духа я тебе уже предлагала эффективное лекарство!

– Я не стану убивать своих же людей, Корнелия! Как ты не понимаешь?! Я не готов!

– А бросить на произвол их долбаной судьбы ты, значит, готов?

– Я вернусь с подкреплением!

– Делай что хочешь, Спартакус!

Корнелия вышла вон.

– Спартакус, послушай, я тоже думаю, что довериться пиратским мордам – не лучшее решение, – сказал я.

– И ты туда же! Вы сговорились, что ли?! Всё равно будет по-моему!

Полководец ударил своим кулаком по столу, да так, что наши бокалы опрокинулись и вода разлилась.

Утром Спартакус дал пиратам положительный ответ.

– Отлично! – сказал бородач. – Тащите серебро!

Спартакус приказал расплатиться с пиратами, и серебро погрузили на пиратский корабль.

– Как стемнеет, переправим первую тысячу в одну тихую бухту. Там их не обнаружат! Пускай они вечером соберутся здесь.

– Хорошо!

– Не скучай, Спартакиадис! – крикнул татуированный бородач, когда корабль отошёл от пирса.

Мы вернулись в лагерь, и Спартакус отобрал тысячу воинов. Он был в приподнятом настроении, и даже пошучивал.

Отобранным бойцам он приказал собраться вечером у пирса.

– Сами пойдём в последней партии, – сказал мне вождь либертарианцев.

– А что скажешь тем, кто останется? – спросил я.

– Скажу, чтобы готовились к переправе.

Но ни вечером, ни ночью, ни даже к полудню пираты не появились.

Спартакус понял, что его обвели-таки вокруг пальцев.

– Суки! Пиратское отребье! – кричал он в шатре. – Когда возьмём Рим, я всех их пущу на дно!

Корнелия ухмыльнулась, а я сочувствовал Спартакусу. Да и всем остальным либертарианца, пожалуй, тоже.

Тогда я понял, почему Каннингем считал, что историю не изменить.

Мы остались без денег, без еды, и надежды у нас оставалось с горчичное зерно.

Нам нужно было выбирать: или сдаться, или прорываться через укрепления Красса на восток. Первый вариант не мог считаться приемлемым, потому что вёл к смерти под пытками и несмываемому позору.

Спартакус выступил перед войском и сказал, что иного выхода нет, и нужно идти на прорыв.

– У нас мало сил! И многие из нас останутся в крассовом рву кормить стервятников. Но те, кто вырвутся, продолжат нашу борьбу! Это ещё не конец, друзья мои! Победа будет за нами!

Войско поддержало оратора вялым «Да здравствует Спартакус!»

– А если кто-нибудь из вас увидит пирата – пусть он отрежет ему уши! – закончил полководец.

Вы спросите: почему уши, а не нос? А я вам отвечу: не знаю.

09

Ночной прорыв был кровавым и драматичным. Путь к свободе нам освещала овальная, но всё ещё яркая луна. Было прохладнее обычного – всё-таки была зима, но холода не чувствовалось. Было не до него, пожалуй.

Я заиграл Jingle Bells, и в один момент тысячи голодных людей с ругательствами и мерзким улюлюканьем устремились в глубокий ров, чтобы потом карабкаться на римские укрепления.

Многие из них, как и обещал Спартакус, были убиты во рву римскими лучниками и копейщиками, или завалены камнями, которые римляне с удовольствием сбрасывали с насыпи.

Те, кому удавалось вступить в рукопашную схватку с врагом, дрались как безумцы. Ну или как герои – кому как нравится.

Нам уже нечего было терять, а в таком добром состоянии духа люди готовы совершить невозможное. Так что, если что-то кажется вам невозможным – потеряйте всё, кроме жизни, разумеется, и тогда, наверное, справитесь. Ну, со скукой – однозначно – не сомневайтесь!

Я старался бежать быстрее других, но у меня не получалось – находились те, кто бегал быстрее Марцеллуса.

Я швырнул щит с мечом на землю и сбросил на неё же свои нехитрые доспехи, чтобы догнать вырвавшихся вперёд парней. Но рожок, который висел у меня на спине я сохранил – всё-таки он кормил меня последние пару лет. Думаю, вы меня понимаете.

Я ни о чём не думал. Я бежал и спотыкался о поваленных товарищей и перелезал через них.

Если я падал, то вставал и бежал снова. На просьбы о помощи я не откликался, потому что в темноте искать пострадавших времени не было. Ну, или по другой причине – я не помню.

Помню, как я очутился уже на насыпи, и на моих глазах вырос невысокий, но римский легионер. Луна осветила-таки его лицо – оно намекало своей доброй гримасой на мою скорую смерть, или увечье, на худой конец.

Марцеллус, наверное, так бы и поступил – погиб бы от руки того скромного мужчины с тревожным взглядом, но я не стал идти на поводу у своего глупого Kewpie, а с размаху засандалил своей ногой в междуножие храброго воина, как это делала моя боевая подруга Патриция в минуты опасности.

Это получилось само собой, хотя, вероятно, если бы в моей руке был меч, то я не стал бы использовать свою чудесную ногу и проиграл бы бой на мечах. Полагаю, этот приём спас нам тогда с Марцеллусом жизнь, потому что несчастный солдат тут же куда-то исчез. Я не стал выяснять его дальнейшую судьбу, а продолжил свой путь к свободе.

Помню, я перепрыгивал через какие-то препятствия, кого-то душил руками и ногами, а кого-то обматерил на немецком.

Всё происходило с космической скоростью, и частое мелькание тел, мечей, лошадей, злобных рож и прочих атрибутов борьбы за светлые идеалы меня тогда утомило.

Мне хотелось куда-нибудь прибежать, наконец, и расслабиться, потому что такие волнующие забеги выматывают нервную систему и портят настроение.

Я очнулся на берегу реки. Оказалось, что я не один добежал-таки до финиша – на этом же берегу я увидел и других успешных стайеров. Что ни говорите, а занятия спортом необходимы, если, конечно, вы собираетесь отстаивать свои взгляды и бороться за справедливость.

Я нашёл Спартакуса – он выглядел уставшим, но счастливым. На лице его была кровь, да и одежда его тоже не была самой чистой на земле.

– Ты ранен? – спросил я его.

– Это не моя кровь! Пустое! Главное, что мы прорвались!

Спартакус обнял меня за плечо.

– А что с Корнелией?

– С ней всё хорошо. Я и не знал до сегодняшнего дня, что она так быстро бегает. Я еле поспевал за ней! Она ещё умудрилась на бегу заделать пару-тройку римлян! Вот это женщина! Вон она делится впечатлениями с такими же прыткими тётками!

В реке мылись женщины, и я увидел среди них Корнелию. Она была перепачкана кровью, и красно-чёрное платье её напоминало, скорее, лохмотья бродяжки, чем наряд супруги выдающегося полководца. Корнелия о чём-то рассказывала своим подругам и размахивала руками.

– Корнелия! Дудь – живой! – крикнул Спартакус.

Она помахала мне рукой и продолжила свой увлекательный рассказ.

После переклички выяснилось, что прорвалась лишь треть либертарианцев – остальные погибли или попали в плен, или пропали без вести.

Я был удивлён, что спасся тот самый Гур, которого я невзлюбил ещё с момента нашей первой встречи у Везувия. Никогда бы не подумал, что такой неуклюжий и пожилой уже человек сможет остаться в живых в такой заварушке.

Я не понимал, почему он до сих пор с нами, а не сбежал к римлянам – у него было множество возможностей это сделать, но он с упорством следовал за нами и точил оружие солдатам Спартакуса даже когда его не просили, и сам подавал нам вино на штабных совещаниях. И он не был беглым рабом.

Как-то, помню, ещё в Кумах я выпил пол-пифоса вина и встретил его на улице.

– Почему ты с нами, Гур? Ты же ни хрена не понимаешь в долбаном либертарианстве!

– А зачем мне понимать? Я уже старый.

Я тогда не понял его ответа, но пытать Гура не стал и пошёл спать.

Причина такой преданности либертарианским ценностям открылась потом.

Вечером у костра Спартакус собрал уцелевших командиров.

Снова было решено сопротивляться до последнего и ни в коем случае не сдаваться крассовским головорезам. Дали клятву с кровью.

Все понимали, что конец не за горами, но озвучивать эту мысль никто не отважился.

Вероятно, никто не хотел расстраивать своего доброго лидера. А он сам, похоже, всё ещё верил в свою удачу. Но быть может, он считал неприличным признаться в обратном. Всё-таки он – потомок Ромула, как-никак.

Настойчивый Марцеллус ещё раз предложил бежать, пока была такая возможность, но я с решимостью отверг это гнусное предложение, потому что дал кровавую клятву. А может, и не поэтому.

Честно говоря, я решил довериться богам, раз они были ко мне до сих пор благосклонными и выручали меня.

Но если мне было суждено погибнуть в жестоком бою или быть распятым на кресте – так тому и быть, думал я, – не я первый, не я последний. Погибнуть за свободу – не самое поганое дело, скажу я вам.

Какое-то время мы ещё поболтались по югу полуострова – пытались не вступать в бой с крассовскими легионами, но старина Красс таки достал нас, собака.

Последний бой либертарианцев был коротким – складывалось впечатление, что они сами накалывались на копья римлян и подставляли свои шеи под вражеские гладиусы. Это было похожим на массовое самоубийство.

Те, кому не хватило духа принести себя в жертву своей прекрасной идее, были пленены добрыми римлянами.

Я отыграл «Праздник к нам приходит» в последний раз – это был реквием по славному двухлетнему движению тысяч людей по Аппенинам в поисках свободы.

Нашли ли они её? Этот вопрос философский, и я не желаю тратить своё и ваше время на бесплодные рассуждения.

Сама по себе свобода – штука и относительная, и до глубины личная. Свободу нельзя измерить – её можно лишь ощутить, пожалуй.

В тот момент я ощутил её всем своим сердцем вкупе со своей беспокойной душой и отбил-таки лошадь у одного всадника – вероятно, он устал рубить крепкие либертарианские тела и потерял бдительность.

Рожок дудя снова сыграл Марцеллусу добрую службу и был использован им как грозное оружие.

На этот раз Марцеллус в первую очередь дал дудкой по морде лошади – она от неожиданности и наглости моего Kewpie взбрыкнула и сбросила с себя крассовского солдата. Но после многократного контакта с головой сбитого всадника, инструмент пришёл в негодность, и мне пришлось его выбросить.

Я матерился, но кое-как залез на кобылу и поскакал за Спартакусом и Корнелией – они неслись вдвоём на одной лошади, которую, вероятно, Спартакус тоже получил от римлянина, по направлению к голубому заливу.

Супруги пересекли поле и скрылись в лесной чаще. По-видимому, враги не обратили внимания на беглецов, потому что хотели побыстрее закончить утомительную резню, и не отвлекались на пустяки.

Я ехал и думал о том, что трагедия Спартакуса не в том, что он проиграл свою битву, а в том, что его след в истории оказался другого размера и с другим рисунком. Искажённое представление потомков о вожде либертарианцев и о его устремлениях печалило меня более, чем разгром целой армии.

У каменного обрыва, с которого открывался живописный морской пейзаж, беглецы спешились и обнялись.

– А, Марцеллус! Хорошо, что ты здесь! – сказал Спартакус, когда я подъехал.

– Куда теперь? Найти лодку? – спросил я.

– Не нужно лодки. Мы останемся здесь.

– Но они нас схватят! Нужно бежать!

– Беги! Только сначала сделай последнее доброе дело для нас с Корнелией, дружище!

– О чём ты, Спартакус?

– Мы не хотим, чтобы наши головы украшали римские колонны! – сказала Корнелия. – Ты понимаешь?

– Понимаю, но…

– У нас мало времени! Когда мы закончим, спрячь нас. Чтобы ни одна римская собака не нашла! – сказал Спартакус.

Я пообещал выполнить их просьбу.

– Спасибо, друг!

Спартакус обнял меня, а Корнелия поцеловала в левую или в правую щёку.

Великий, но поверженный полководец снял с пояса длинный нож. Я из деликатности отошёл в сторону и старался не смотреть на этих двух симпатичных мне людей, чтобы не мешать им насладиться последними мгновениями жизни.

Но мой Kewpie так и не смог оторвать от них своего взгляда – он любил драмы.

Они ещё раз обнялись, и Спартакус направил лезвие в своё сердце.

– Дай мне, – сказала Корнелия и с женской аккуратностью взяла нож из рук супруга.

Они смотрели друг другу в глаза, но в их взглядах я не увидел ни страха, ни печали.

Корнелия с силой вдавила нож в свой живот и на пурпурном платье появилось тёмное кровавое пятно.

– Не больно, Спартакус, – сказала она. – Только жаль, что он так и не увидел света.

Спартакус прослезился.

Картина и в самом деле была трогательной, и неудивительно, что на глазах Марцеллуса тоже появились слёзы.

Корнелия закрыла глаза и осела в объятиях Спартакуса. Он поцеловал её, положил на землю и достал из её тела окровавленный нож.

Потом он повернулся к морю и перерезал себе горло.

Так закончилась история двухлетнего противостояния, которое в умных книжках принято называть «восстанием рабов».

Я подождал, пока Спартакус не испустил дух, и уже собирался захоронить тела, как заметил бегущего ко мне человека. Он махал мне своей рукой и что-то кричал.

Когда он подбежал, я узнал в том человеке того самого Гура, которого знал ещё с Везувия.

– Думал, опоздаю! Хорошо придумал, Марцеллус! Скажем, что замочили ублюдков, и поделим денежки пополам! Ты ведь не хочешь забрать всё себе?

– Ты о чём Гур?

– Как о чём? О вознаграждении! За их головы обещали десять талантов серебра! Десять, Марцеллус! По пять на брата!

– Не брат ты мне!

– Брось, друг! Головы будем отпиливать, или так сдадим?

– Будем, – сказал я.

Я поднял нож Спартакуса с земли.

– Не успеем! – сказал я и показал своей рукой в сторону леса. – Смотри! Они уже здесь!

Гур повернулся к лесу, а я схватил его за шею и всадил нож под рёбра доброго дельца.

Я не хотел нарушать своё обещание, которое дал Спартакусу с Корнелией и продать их головы врагам. Надеюсь, вы меня понимаете.

Да и стали бы римляне платить нам с Гуром? Полагаю, вряд ли. Ведь мы для них тоже были рабами, да и бунтарями к тому же, – а это ни в какие ворота не пролезет!

Так что иначе я тогда поступить не мог. Или-таки мог?

Я привязал уздечками и ремнями от сёдел камни к телам Спартакуса и Корнелии, и сбросил их с обрыва в море. В тот день они исчезли навсегда. И если о Спартакусе будут помнить и через тысячелетия, то о существовании прекрасной Корнелии люди смогут узнать только из моей рукописи.

Гура я сбросил без камня, потому что его плавающее, как дерьмо, тело вряд ли смогло бы кого-нибудь заинтересовать – такого добра в прибрежных водах всегда в достатке.

Я прогнал лошадей, а сам доверился воле богов и побрёл вдоль берега навстречу неизвестности и новым приключениям.

Или вы думаете, что я тоже захотел наложить на себя свои руки и броситься с обрыва для пущей драматичности сюжета? Такой мысли не возникало даже у моего милого Kewpie, скажу я вам.

10

Когда я устал-таки идти и подумал о ночлеге, то увидел одинокую лачугу, которая стояла у самого берега.

Я постучался в дверь и добрый рыбачок впустил меня в свой неказистый дом.

Рыбачок был сухим и пожилым уже мужчиной, но жил один. Лишь дохлый пёс заморской породы и с язвами на шкуре кое-как скрашивал его одиночество.

– Я накормлю тебя ухой, – сказал он. – В последнее время мне везёт с уловом! Хорошо, что ты зашёл, а то мне старику и поговорить не с кем!

– Спасибо тебе, добрый человек. Но я так устал, что вряд ли буду самым разговорчивым человеком на земле, – сказал я.

– Отдыхай, сынок. Говорить буду я.

Меня такой вариант устраивал, и я сел за небольшой стол.

Сильный запах наваристой ухи вызвал у Марцеллуса выделение слюны, но он вовремя её вытер.

– У тебя липкий пол, – заметил я. – И стул.

Старик промолчал, но разлил уху по потрескавшимся от старости тарелкам. Он не забыл поделиться и с дохлым псом, но пёс даже не понюхал предложенную хозяином похлёбку.

Я стал с жадностью поедать нехитрое, но сытное угощение – уха была жирной и приятной на вкус.

После первой тарелки я попросил ещё одну – вероятно, из жадности. Старик не отказал бедному путнику.

– Я смотрю, жизнь и тебя потрепала, – сказал мне старик, когда я принялся за добавку.

– Да.

– Ну, ничего. Главное – живой. Твою драную одежонку мне заменить нечем, разве только могу предложить тебе иголку и нитки. И постирать можешь в морской водичке.

– Отлично!

– Куда идёшь?

– В Помпеи, – назвал я первый город, который пришёл мне на ум.

– Не бывал. Но слышал о нём. У тебя там дела?

– Да. Кое-какие…

Старик встал, куда-то вышел, но вернулся и принёс белый кувшин.

– Это церес. Не откажешься?

– Нет, что ты! Обожаю церес! – сказал я.

Я хоть и привык к палермскому красному вину, и в глубине души недолюбливал церес, но не хотел обижать доброго хозяина.

После ухи церес показался мне вкуснее обычного.

Я повеселел, да и Марцеллус почувствовал невероятное облегчение.

– Вкусный церес! В жизни не пил такого!

– Пей – не стесняйся! Я хоть и беден, но долбаный церес у меня есть всегда. Иначе – что за жизнь?

Я согласился со стариком, что жизнь – дерьмо, и выпил пару-тройку кружек чудесного напитка. Старик тоже повеселел, и наш разговор перешёл в дружеский формат.

Но через какое-то время весёлое расположение духа сменилось на обратное.

– Ты не представляешь каково жить в старости одному! – сказал рыбак и пустил слезу, а то и две. – Ноги не ходят, сети не достать! Долбаную рыбу приходится на удочку брать! И некому мне помочь!

Марцеллус растрогался и пожалел рыбака.

– А где твоя семья? – спросил я, когда оба суровых мужчины перестали слезоточить.

Старик загрустил пуще прежнего.

– Когда-то у меня была семья, – сказал он. – И семья, и положение, и таланты – я про серебро.

Я удивился такому крутому повороту, потому что считал старика обыкновенным неудачником, и попросил его рассказать свою историю. Рыбачок не хотел вспоминать былое, но я уговорил-таки старого хороняку.

– Случилось так, что я убил свою жену, – начал он свой весёлый рассказ. – А у меня была лучшая жена в городе – из знатного рода, красавица, и грамотная, к тому же. Я не хотел убивать её – всё получилось само собой. Я тогда был судьёй. И в тот день мы как раз приговорили пару-тройку десятков рабов к смерти, за то, что они утопили своего хозяина. И хотя было доказано, что они не делали этого, что он сам накачался долбаным вином и полез в бочку купаться – нырнул в неё головой, а вынырнуть не смог, нас попросили признать рабов виновными. Ну и заплатили, конечно. Такое случается, когда в деле замешан кто-нибудь из влиятельных граждан.

Старик принёс ещё один кувшин с цересом.

– Оказалось, что у этого семейства были милые доброжелатели, которые хотели ослабить таким образом своих конкурентов. А раб тогда стоил – не то что теперь! За хорошего раба можно было дом просить! Ты понимаешь?

Я ответил, что понимаю, не обманул и хлебнул цереса.

– Ну мы это дело отметили вином. Потом зашли в попин и добавили цереса. Там же подрались с какими-то центурионами. В общем, домой я-таки вернулся, но уже под утро, злой, пьяный и с разбитой харей. Но жены я дома не обнаружил. Я допросил рабов – они сказали, что жена ушла. Она подумала, что я, как обычно, не вернусь и свалила. Сука. Я тогда часто отмечал с друзьями долбаные смертные приговоры и мог не возвращаться домой по несколько дней. Меня эта новость вывела из себя и я принялся искать её по всему городу. В конце концов, я нашёл её в объятиях какого-то чернокожего раба. Раба! А ведь я любил эту стерву! Ты понимаешь?

Я снова признался бывшему судье в том, что понимаю его как никто другой.

– Ну, я взял и порешил обоих! Зарезал, как свиней.

Рыбачок замолчал, потому что задумался – волнительные воспоминания не давали ему покоя, но потом он выпил кружку цереса одним глотком и продолжил.

– Дело, как говорится, житейское – за раба я заплатил хорошую компенсацию его хозяину, но вот с жёнушкой пришлось сложнее. Её папаша, долбаный и вредный старикан, решил меня засудить. И, несмотря на то, что совокупление жены с рабом, а тем более измена мне в такой грубой форме оправдывали мои действия, суд встал на сторону моего тестя. Полагаю, он купил судей с их долбаными потрохами. В общем, меня признали виновным, лишили должности и заставили выплатить штраф и компенсацию тестю. Я выплатил всё до последнего асса! Но эта тупая морда требовала для меня смертного приговора! Он продал дом, или даже два, чтобы подмазать честных судей. Я решил не дожидаться исхода дела, потому что был уверен в неподкупности служителей закона, и бежал на юг вместе со своим сыном. Ему тогда было пятнадцать.

Старик снова взял паузу и не отпускал её, пока я пил церес и смотрел на седые локоны своего случайного, но интересного собеседника.

Тем временем за окнами рыбацкой лачужки уже стемнело, и лунный свет едва освещал наш скромный стол.

Рыбачок зажёг лучину и подкинул дровишек в небольшую печку.

– Но где сын теперь? – спросил я.

– Не торопись. Я расскажу. А у тебя крепкие нервы, парень? Или ты из тех, кто теряет сознание от внезапного пука?

Этот вопрос меня и напугал, и заинтересовал. Я приготовился к какой-нибудь смертельной жути.

Полутьма, безлюдное место, шум моря и старый отшельник в доме – всё это располагало к особенному восприятию.

Я уверил рыбачка, что крепче моих нервов лишь мои мускулы. И хотя мой милый Kewpie сомневался в этом, старик мне поверил и продолжил-таки свой добрый рассказ.

– Мы приехали сюда и построили этот дом. Я думал, что здесь нас не найдут. Сын во всём помогал мне. Прошло несколько лет – мы научились ловить рыбу и охотиться на беглых рабов. В общем, жизнь наладилась – мы перестали голодать, и у нас стали водиться деньжата.

Тут у рыбачка задрожали руки, и Марцеллус перепугался, потому что он ожидал продолжения весёлого рассказа.

– В один солнечный день, когда ничто не предвещало… и… Мой сын утонул. Вот так просто взял и утонул! Сука! Внезапно налетел сильный ветер и начался долбаный шторм! Он проверял сети и…

Я затаил своё дыхание, потому что старик разволновался, а потом разошёлся не на шутку – вскочил на ноги и заходил по дому, и даже смахнул свою кружку со стола. Кружка разбилась, но это не смутило меня.

Я попросил рыбачка успокоиться.

– Успокоиться? Да ты не знаешь, о чём говоришь! Я посмотрю на тебя, когда ты увидишь…

Он не договорил, но взял новую кружку и сел за стол.

Старик трясущимися руками налил себе цереса, но нам он не предложил – пришлось самому позаботиться о старине Марцеллусе.

– Шторм так же внезапно стих, как и начался. Снова появилось солнце, но лодки уже не было видно. Я не смог найти объяснения этой неудаче и напился.

Старик с размахом стукнул своим кулаком по столу – церес вылился через края наших кружек на стол, а лучина потухла.

Марцеллус тут же испугался за свою жизнь.

Он боялся, что рыбачок в пылу своих нервных переживаний перережет-таки ему глотку, как своей жене-красавице и тому несчастному чернокожему рабу, который не смог отказать свободной женщине из знатного рода. Неуравновешенная психика вкупе с алкоголизмом – страшная штука, скажу я вам.

Но бывший судья снова зажёг лучину, а Марцеллус успокоился.

– Вечером ко мне пришёл один вонючий, но горбатый старик. Вонял он рыбой и морской тиной. Скользкий такой типчик, с водорослями в запутавшихся длинных и седых волосах, и в мокрой рубахе до самых пят. Он сел за стол, выпил цереса, который разбавил морской водой, и сказал, что пришёл по поручению Нептуна, и что моего сына забрали в море по распоряжению самого Юпитера. Я не знал, чем я насолил Юпитеру и спросил об этом старика. Тот ответил, что один мой поступок Юпитера разочаровал, и он хочет, чтобы я искупил свою вину.

Старик снова выпил кружку одним глотком, встал и посмотрел в окно. Там была видна луна и море – и всё.

– Что стало с тем стариком? – спросил я.

– Я его больше не видел. Он ушёл. В море.

Я был удивлён рассказом доброго рыбачка, но в богов не верил, поэтому посчитал историю обыкновенной уткой. Я склонялся, скорее, к мысли о старческой деменции хозяина лачуги.

– По-моему, ты заливаешь, – сказал я. – Старик, ты мне симпатичен, но не нужно лепить горбатого. Знаешь, я всякого повидал, но в такой рассказ поверить не могу!

– А я не прошу тебя мне верить. Ты сам просил меня рассказать. Но когда он придёт – не падай со стула – сломаешь себе шею.

– Кто придёт?

– Мой сын.

Рыбачок снова подошёл к окну.

– Ты сбрендил, старик. Давай-ка закругляться и ложиться спать – у меня был тяжёлый день.

– Если хочешь спать – ложись. Вон там!

Он показал мне на грязный топчан, который вонял долбаной рыбой, как и всё остальное в доме доброго рыбачка.

Я улёгся, а хозяин продолжил сидеть за столом. Он пил церес и потушил-таки лучину.

Шум морского прибоя убаюкивал меня, и я уже начал погружаться в чудесный сон.

Но тут за дверью залаял дохлый пёс. Потом он принялся скулить, как будто его добрый хозяин склеил ласты.

Это, конечно, насторожило меня, и я забыл о том, что устал и хочу спать.

Послышался удар, и собака заскулила ещё тревожнее. Я приоткрыл свои глаза.

– Пшла вон, мерзкая тварь! – сказал кто-то самым низким голосом во Вселенной.

Старик не реагировал на звуки и продолжал пить церес как ни в чём ни бывало, а пальцы Марцеллуса сжались в кулаки.

В дверь постучали так, что она едва не слетела с петель.

– Зачем стучишь? Ты же знаешь, что открыто! – сказал старик.

Дверь открылась, и я увидел силуэт человека. Он освещался лишь луной со спины, поэтому лица его видно не было.

– Всё сидишь? – пробасил незнакомец.

Рыбачок промолчал, а человек зашёл в дом и сел напротив старика. Смрад мертвечины вперемешку с вонью неизвестного происхождения с такой силой ударил в нос моего Kewpie, что я тут же почувствовал приступ тошноты.

– Зажги огонь! Я хочу видеть твоё лицо!

– Сам и зажигай!

– Ты же знаешь, что у меня одна рука!

Старик зажёг огнивом лучину, а я тут же позабыл обо всём на свете. Знаете, почему? Потому что за столом сидел полусгнивший труп, или кто-то похожий на него.

Его лицо было без носа, кожа местами свисала с черепа, а волосы торчали редкими клочьями.

Одна рука была укорочена наполовину и болталась за ненужностью. Но глаза незнакомца, при всём этом безобразии, излучали красный свет.

Старик старался не смотреть на незнакомца.

Марцеллус хотел вскочить и бежать, но от страха его тело потеряло способность к какому-либо движению. А мне было интересно, чем эта милая беседа закончится.

– Когда ты перестанешь ходить сюда? Я устал от тебя! – сказал старик.

– Когда ты отдашь мне деньги, сука? Я сгнил уже наполовину, а денег всё нет! Я сам устал видеть твою морщинистую харю! Но вынужден делать это каждый день! Ты не представляешь, какая это м-у-у-к-а-а-а!

Незнакомец заревел про муку на самых низких частотах, которые может уловить ухо человека, и внутренности Марцеллуса от этого звука завибрировали.

– Хватит! Ну зачем тебе деньги? Зачем?

– Не твоё дело! Налей мне цереса!

– Всё равно прольёшь!

– Налей, говорю, долбаный жмот!

Старик налил цереса в мою кружку. Труп, или тот, кто был похожим на мертвеца, взял её мокрой рукой с двумя короткими пальцами и опрокинул в то место, где ещё находился какой-то рот. Но церес вылился на стул, на котором сидел пришелец, и начал стекать на пол.

– Ну что, попил цереса? – спросил старик.

– Сука! Ты ещё издеваешься? Сука!

Незнакомец поднял свою культю и махнул ею. Вероятно, он хотел ударить по столу, но длина руки не позволяла достать до него. Тогда он схватил своей двупалой и длинной рукой мою кружку и разбил её о стену.

– Пёс сдох. – сказал старик. – Уже два дня как.

– Он уже начал гнить! Скоро твоя долбаная псина будет выглядеть и вонять совсем как я! Ха! Ха! Ха!

– За что мне всё это? – крикнул старик и вскочил.

– Боги решили, что ты должен ответить! Сколько раз повторять?! Это из-за тебя я стал похожим на ветошь! Гони деньги!

– Нет у меня денег! Нет!

– Найди, старый мудень! И покончим с этим!

И в этот момент Марцеллуса стошнило. Сердце моё сжалось, а дыхание остановилось.

– Кто это? – спросил незнакомец.

– Путник. Славный малый, но не верит в богов, – сказал старик.

– А ну-ка, давай посмотрим, что за путник! Думаешь, боги ему помогут?

Похожий на мертвеца незнакомец встал и медленным, но тяжёлым шагом направился к топчану.

И тогда сознание, наконец, покинуло меня.

Вероятно, сознание покинуло и Kewpie, потому что он не стал пользоваться возможностью овладеть своим телом.

Полагаю, боги помогли мне в тот день!

Хотите верьте, хотите – нет, но с того самого дня я приношу жертвы Юпитеру и всем остальным.

11

Я очнулся от сильного удара в бок.

– Это не Спартакиадис! Вставай, либерная морда!

Я открыл глаза и увидел солдат – они стояли у топчана и улыбались мне.

– Или ты встанешь, или я отсеку тебе руку! – не унимался главный из военных людей.

Я решил сохранить Марцеллусу руку и вскочил на ноги.

Добрые солдаты вытолкнули меня пинками на улицу. У скромной лачужки на неприметной завалинке сидел рыбачок и гладил своего дохлого пса.

– Не обижайся, сынок, но мне нужны деньги, – сказал старик и подмигнул.

Солдат кинул ему монету.

– Если ещё объявится кто – сразу сообщи!

– Обязательно! Не извольте беспокоиться, господин центурион!

– Я не центурион!

– Вы обязательно им станете!

Храбрые воины с удовольствием и с остроумными солдатскими шутками отвели меня в лагерь для пленных.

Пока они вели меня, то били руками и ногами, хотя я не сопротивлялся тем добрым, но вооружённым до самых зубов мужчинам. Видимо, пленного бить приятнее всего на свете, потому что он не может отомстить.

Кроме меня, в лагере собрали ещё пару-тройку сотен живых участников либертарианского движения.

Горячего питания нам не предложили, потому что ещё не решили что с нами делать – скармливать ценный провиант смертникам было бы верхом военной глупости.

Я расположился на краю лагеря, чтобы при первой возможности бежать, потому что знал, чем дело закончится.

Все ждали Красса, и к вечеру он появился.

Он был мужчиной средних лет, в богатых позолоченных доспехах и со шрамом на левой щеке, а его серая в яблоках лошадь была украшена красными и белыми перьями.

– Вот это я понимаю! Это все? – спросил Красс одного из своих командиров.

– Почти. Оставшихся ещё вылавливают по окрестностям. К утру всех соберём!

– Отлично! Утром приедет Кайсар – будем решать что с ними делать. А пока – отдыхать! Мы все хорошо потрудились, парни! Палермское привезли?

– Полсотни амфор.

– Всем вина! За мой счёт!

Солдаты зааплодировали военачальнику, и им раздали вино. Ну, а мы легли спать на холодной земле избитые, но голодные.

Утром приехал молодой, но мелкий чиновник с каким-то поручением от Сената. Ему было не более тридцати, он был одет в модную белую тунику с отливом и держался как истинный патриций – с высокомерием и нарочитой серьёзностью.

– Приветствую тебя, Красс! – сказал незнакомец и вытянул вперёд правую руку.

– Взаимно, Кайсар! – сказал Красс и сделал то же самое.

Кайсар посмотрел на нас, пленных, и улыбнулся.

– Мне сказали, что на этот раз либеры кончились.

– Да. Полная победа!

– А где их главарь? Этот.. Как его.. Спартакиадис.

– Его пока не нашли. Среди трупов не опознали, и здесь его нет. Если сбежал, то его скоро сдадут местные пезанты – я назначил за его голову вознаграждение в десять талантов.

– Прекрасно, друг мой. Теперь в Сенате, наконец, признают, что ты – лучший полководец и достоин быть консулом!

– Да, отныне эти говноеды будут знать, с кем имеют дело. Да и тебя протащим повыше! Но что будем делать с пленными, Кайсар?

– А что ты предлагаешь?

– Продать в рабство на восток. За либеров можно двойную цену брать – за два года они себя отлично разрекламировали!

– Маркус, ты неисправим! Думаешь только о деньгах!

– Если бы я о них не думал, у меня бы их не было!

– С этим не поспоришь. Но серебряных талантов у тебя и так предостаточно, а политика сейчас превыше всего! Думаю, лучше распять этих чудил вдоль дорог, чтобы украсить виды, да и чтобы другим не повадно было нарушать государственный покой. Мы должны показать всем силу Рима! У нас ведь большие планы! А, Красс?

– Ты как всегда прав, Гай. Хорошо! Уговорил! Но только потому, что я и так богат. Я пожертвую своей выгодой ради Рима! Но кресты – за твой счёт! Пойдём завтракать! Привезли палермское красное – твоё любимое!

– О! Вот за это – спасибо!

Менее всего я хотел украшать Марцеллусом долбаную дорогу, поэтому решил действовать!

– Палермское вино – лучшее вино во Вселенной! – крикнул я.

Красс и Кайсар обернулись, а ко мне подбежали солдаты, сбили с ног и принялись колотить.

– Остановитесь! – сказал им Кайсар.

Солдаты подчинились начальнику и поставили меня на ноги.

– Кто такой смелый? – спросил Красс. – Отвечай, либерная харя!

– Марцеллус Писец, – сказал я и сплюнул кровью.

– Писец? Почему Писец? – спросил Кайсар. – Грамотный?

– Ещё как! Могу писать на латыни, читать по-гречески, и хорошо считаю деньги!

– Послушай, Маркус, а давай-ка я заберу этого с собой!

– Зачем он тебе? Мы же договорились, что распнём всех либеров к чертям собачьим!

– Понимаешь, мне нужен грамотный помощник. Оформим его рабом, а ты закроешь на это глаза.

– Но Кайсар…

– Я куплю его у тебя.

– Сколько?

– Сотня!

– Это несерьёзно, Гай! Он же пишет на латыни, читает по-гречески… Пятьсот! И не ассом меньше!

– Хорошо. Три сотни, но остальных – на кресты!

– Ох, Кайсар… Ну что мне с тобой делать… Триста и ту испанскую кобылу, которая мне понравилась. Ну, помнишь?

– Конечно, помню. Я согласен, Маркус. Мы ведь друзья! Я не могу отказать своему другу! По рукам!

Кайсар жестом подозвал меня.

– Сегодня твой день! Благодари богов!

Я поблагодарил богов, а Марцеллус готов был целовать Кайсару ноги. Но я не позволил ему делать этого, как вы, вероятнее всего, понимаете.

Иначе я поступить не мог. Или-таки мог? Да и какой прок в целованных ногах, даже если это ноги Кайсара?

– Я отдал за тебя лучшую лошадь, поэтому если что-то мне не понравится – не взыщи – будешь распят вместе с остальными. Теперь ты – мой раб. Полагаю, это лучше, чем болтаться на долбаном кресте и молить богов о скором конце.

Я согласился и пообещал быть отличным рабом, а меня за это отмыли и переодели в чистую одежду.

Так что в тот день я заново родился! Да и Марцеллусу повезло, что у нас с Кайсаром оказались схожие вкусы!

Но что делать, если палермское красное и вправду – лучшее вино?!

Меня позвали на завтрак Красса и Кайсара в шатёр полководца, но выделили мне отдельный стол и приказали прислуживать.

Я не привык быть слугой, но старался исполнять новые обязанности с невероятной отдачей.

На завтрак подали жареную рыбу и…, конечно, фазанов. Куда же без них?

Я расставил блюда, налил вино в кубки и сел за свой небольшой и скромный столик без резных вензелей.

Еды мне на дали – рабу предлагалось доесть то, что останется от господских блюд. Но я не унывал, а со смирением ждал окончания завтрака.

– Надо сказать, рыба сегодня удалась! – сказал Красс.

– А вот фазанов не прожарили! – сказал Кайсар. – Я же говорил, чтобы до корочки! Никому нельзя доверить!

– Кстати, Кайсар, о фазанах. Как твоё термопольное дело? Фазаньи крылья приносят ли доход?

– Растём по-немногу. На прошлой неделе открыли десятый термополий в Риме. Фазаны по моему рецепту идут на ура. Теперь, когда либерам заткнули глотки, будем окучивать Сицилию и Кампанию – Сенат дал добро. Только вот с гарумом…

– А что такое с гарумом?

– Никак не могу найти надёжного поставщика. Те, что есть, предлагают откровенное дерьмо. Нет, Маркус, мои фазаны требуют гарума наивысшего качества! Иначе не оценить их вкуса!

– Да. Понимаю тебя, друг мой, – сказал Красс и отпил из кубка. – Вино отличное! Когда-то я так же долго искал подходящее железо. Я тогда подрядился вооружить три легиона, получил деньги из казны, собрал лучших мастеров, а меня чуть не засудили, потому что мои гладиусы, видишь ли, гнулись как бронзовые! Говорили, что, мол, ставлю под угрозу безопасность целой республики! А плевать я хотел на республику!

– Тише, Маркус…

– А что я мог сделать, если железо – гавно?! Хорошо, что брат жены моего управляющего посоветовал купить руду у германцев. А вообще, пора уже расширяться, Гай. Чего стоит государство, если оно не расширяется?

– Да, республика переживает не лучшие времена.

– По мне, так лучше один сильный правитель надолго, чем ежегодные выборы двух мудозвонов, которые зачастую ни на что не способны! Отсюда и гражданские войны, и либерские бунты! Сколько этот Спарма… Спард…

– Спартакиадис.

– Сколько этот мудень гонял армию? Два года, Гай! Два! Куда это годится?! При диктатуре никто бы ему не позволил! И в армии пора навести порядок! Распустились, суки! В атаку приходится самому гонять!

– Опасные разговоры, Маркус. Проскрипции пока ещё никто не отменял…

– Надоело молчать! Накипело!

– Эй, Писец, ты ничего не слышал! Понял? – сказал мне Кайсар.

Я кивнул.

– Налей-ка нам вина! – сказал Красс.

Я наполнил кубки.

– Давай-ка, напишем письмо в Сенат, раз теперь у тебя есть Писец. Пускай отрабатывает свою пайку. Заодно и посмотрим, как он пишет, – сказал Красс.

Кайсар согласился и приказал выдать мне папирус, чернила и перо.

– Пиши! В Сенат от Великого полководца Маркуса Лициния Красса доклад, – сказал полководец.

– Нет. Не доклад. Они подумают, что ты перед ними заискиваешь. Доклады пишут низкие подчинённые. Великий полководец не может докладывать. Нужно дать им понять, что ты делаешь им одолжение. Пускай почувствуют твою силу. Пускай боятся!

– А как тогда?

– Уведомление.

– Точно! Уведомление! Пиши! В Сенат от Великого полководца Маркуса Лициния Красса уведомление.

Кайсар кивнул, откинулся на спинку своего кресла и закрыл глаза.

– Сим письмом уведомляю уважаемый Сенат, что бунт рабов подавлен мною окончательно. Десять тысяч либеров уничтожены.

– Пятнадцать.

– Ты прав, друг мой. Двадцать тысяч либеров уничтожены моими легионами. В плен я взял несколько… тысяч боевиков. По моему приказу пленных распнут вдоль дороги в Рим в знак назидания сочувствующему населению. Что ещё?

– Про главаря, – сказал Кайсар.

– Главарь бунтовщиков по имени Спарта… Как?

– Спартакус, – подсказал я.

– Молчи, раб! – сказал Красс и швырнул в меня свой кубок. – Будешь говорить, когда позволят! Пиши Спартакиадис! Спартакиадис не найден.

– Плохо, Маркус, – сказал Кайсар.

– А что?

– Получается, что ты упустил главаря боевиков. Чтобы он снова собрал себе банду. Да тебя заклюют!

– Вот суки! Что ты предлагаешь?

– Я предлагаю выбрать подходящего либера из пленных, взять его голову и отправить её в Сенат как голову Спартакиадиса. Там вряд ли его кто-то видел.

– Вот за что я тебя люблю, Гай, так это за твою изобретательность. Из тебя бы мог получиться грамотный диктатор. А ну-ка, раб, тащи сюда мой кубок! И наполни оба!

Я сделал всё так, как приказал Красс.

– Так и поступим, пожалуй. Сколько ему было лет?

– Не больше тридцати, – сказал я. – Ну, может, тридцать два…

– Вот. Выберем примерно такого возраста и…

– А пусть Писец и выберет, – предложил Кайсар. – Он же видел Спартакиадиса. Подберёт нужную голову.

Эта идея так понравилась Кайсару и Крассу, что они тут же закончили завтрак и повели меня выбирать голову Спартакуса для отправки в Рим.

Мне не нравилась моя добрая миссия, потому что выбирать приходилось из моих же недавних соратников. Да и завтрак фазаньими костями сорвался. Но Марцеллус молчал, и я не мог отказаться, как вы, наверное, понимаете. Или-таки мог? А зачем?

Если бы отказался, то, вероятнее всего, я прибавил бы работы добрым плотникам, которые колотили кресты для либертарианцев. А работы у них и так было невпроворот. В общем, в тот день я дорожил своим шансом остаться в живых более всего на свете.

Быть рабом – не самый лучший способ существования, скажу я вам. Даже если ты раб какого-нибудь Кайсара!

Если ты раб, и не важно – человека или дурной привычки, или глупых предрассудков, то сделай всё, чтобы перестать им быть! Жизнь – она в свободе, как её ни покрути.

Но что лучше: рабство или смерть? Я не знаю ответа на этот вопрос. Но я знаю, что от рабства можно освободиться, а от смерти, пожалуй, – нет.

И в тот день я сделал-таки свой выбор – я выбрал жизнь. И сейчас я считаю, что мой выбор оказался верным.

В общем, пускай каждый выбирает свой путь сам!

И нет того судьи, который может судить с беспристрастием! И нет в мире однозначности ни в чём, и ни в ком – можете мне поверить!

А пленных либертарианцев построили в один ряд, и мы втроём пошли вдоль этого строя.

Я старался не смотреть на лица пленных.

– Эй, Писец, тебе нужно выбрать похожего! Ты не понял? – сказал Красс и за волосы поднял нашу с Марцеллусом голову. – Смотри на их морды!

Я глянул на пленных, но один из них плюнул Марцеллусу в лицо.

– Продался, гнида! – сказал он.

Красс достал из ножен свой гладиус и проткнул недовольного либертарианца. Тот осел, изо рта его пошла кровь, и он забился в судорогах.

– Так будет с каждым, кто плюнет или вякнет! – сказал Красс.

Пленные ещё не знали, что их приговорили к мучительной смерти, и что по этой причине плеваться и вякать можно было без ограничений. Можно было даже кинуться на Красса и разорвать его на части, потому что терять всё равно было нечего, а умирать со знанием свершившейся мести веселее, надо полагать. Можно даже позволить себе улыбнуться.

Но, из-за отсутствия информации о дальнейшей судьбе пленных, слова Красса подействовали на либертарианцев устрашающим образом, и они перестали выказывать своё возмущение поступком Марцеллуса.

Я тогда шёл и думал о мести Каннингему за Патрицию. Это помогало приглушить угрызения совести и неприятные ощущения в области живота, которые сопутствуют всякого рода угрызениям. Тогда я ещё думал о совести и о животе.

Мы прошли весь строй, но у меня так и не поднялась рука, чтобы на кого-нибудь указать.

– Что? Нет похожего? Не бзди, долбаный раб! Или ты показываешь нам двойника, или я отсеку тебе руки! – сказал Красс.

– Но он не сможет писать! – вступился Кайсар.

– Тогда ноги. Ходить Писцу не обязательно! Пошли обратно!

Я подумал, что пора заканчивать эту неприятную процедуру, поднял свою руку и указал на самого невзрачного либертарианца. Я решил, что ему всё равно не жить, а умереть без мучений выгоднее, чем на кресте, как ни покрути. Получалось, что я оказывал тому доброму человеку услугу на безвозмездной основе, и от этого ощущения мои угрызения притупились.

– Этот?

Я кивнул.

– Что-то не верится, что Спартакиадис был таким… Ты ничего не перепутал, Писец?

Марцеллус помотал своей головой.

– Этот не пойдёт, – сказал Кайсар. – Главный бунтарь не может быть с такой незначительной харей. И маленькой головой, к тому же. Нас не поймут! Решат, что ты хочешь обвести всех вокруг пальцев!

– Суки! Давай тогда этого! Этот побольше. Да и морда у него выразительная! – сказал Красс.

– Нет. У него страх в глазах. Вот! Вот кто нам подойдёт! Смотри, с какой ненавистью он смотрит! Прямо-таки готов разорвать нас в хлопья и съесть без гарума! То, что нужно!

– Отличный выбор, Кайсар! Эй, отделите голову и принесите мне!

Солдаты схватили выбранного Кайсаром пленного и потащили выполнять приказ, я выдохнул с облегчением, а Марцеллус – тот и вовсе успокоился.

Мы дописали письмо в Сенат и упомянули в нём, что Спартакус повержен Крассом в кровавой схватке, что полководец, хоть и получил серьёзные ранения, совместимые с его драгоценной жизнью, но сумел-таки лишить главного либертарианца головы одним ударом своего позолоченного гладиуса.

– Ну-ка, дай поставлю подпись, – сказал мне Красс, когда я нарисовал жирную точку.

Красс прочитал то, что я написал.

– Ну что ж, хорошо. Мне нравится. Если и есть ошибки – не беда, главное – почерк красивый и понятный. А не то что у долбаного сенатского секретаря – сразу не поймёшь, что он там нацарапал – всем легионом разгадываем, – сказал он. – Поздравляю с отличным приобретением, Гай!

Кайсар с удовлетворением кивнул головой.

Красс капнул расплавленного сургуча и перстнем пропечатал на письме свой знак.

– Ты куда теперь, Гай? – спросил Красс. – Если в Рим, то захвати моё письмо в Сенат, и голову Спартакиадиса заодно. Тебе доверяю, как себе!

– Хорошо, Маркус. Чего не сделаешь для друга!

– Я закончу с либерами – и тоже в Рим. Пускай готовят долбаный венок и консульский курулис!

Они обнялись.

Кайсар доверил мне везти голову Спартакиадиса – её упаковали в ящик и закинули на тощую кобылу, которую выделили мне как кайсарскому Писцу.

– За голову либера ответишь своей! – сказал мне Кайсар, когда мы отъезжали из лагеря Красса.

Полководец помахал нам своей рукой и пожелал счастливого пути, а я поблагодарил богов за то, что Марцеллус остался живым. Да и за то, что, наконец, увижу Вечный Город в его древнем виде.

12

До столицы доехали без приключений, хоть Кайсара и сопровождали лишь двое телохранителей. Но грабителей, которых в то неспокойное для Рима время развелось как мух, он почему-то не боялся.

Древний город поразил меня своей грандиозностью – здания были огромными, в особенности храмы с величественными и высокими колоннами.

Многоэтажные белые инсулы и узкие грязные улицы – вот, пожалуй, основные черты древнего города. А ещё толпы людей резали мои глаза – на узких улицах прохожим, порой, было не разойтись. А повозки могли встать в пробке, если у какой-нибудь из них отваливалось колесо.

Телохранители разгоняли прохожих матерными криками, а в сложных случаях прикладывались своими чудесными плёточками.

Когда мы, наконец, добрались до дома Кайсара, уже стемнело.

Дом был на удивление небольшим и стоял в Субуре, а встречать Кайсара вышла его жена в сопровождении двух служанок-негритянок. Она не была красавицей, но её знатное происхождение было заметным даже в темноте. Даже низкий рост женщины не мог сбить с толку внимательного наблюдателя. Что ни говорите, а внешность говорит о человеке более, чем он сам может о себе сказать.

– Что так долго, Гай? – спросила она.

– Навещал Красса. Он покончил-таки с либерами.

– Не удивительно. Красс – дельный плебей!

Кайсар спешился и поцеловал супругу.

– Сейчас будем ужинать, – сказала она.

– Что на ужин?

– Твоё любимое.

– Фазаньи крылья, надо полагать?

– Они.

– Отлично. А это мой новый раб. Он – Писец, – сказал Кайсар.

Супруга посмотрела на меня с нескрываемым любопытством – видать, я ей тогда приглянулся.

– Хорошо пишет?

– Его почерку позавидует сам Кикеро со своим долбаным Тироном! Мой слог, да его почерк – и мои письма будут лучшими во всём Риме! Это – Помпея, моя жена. Её приказ – мой приказ! Понял?

Я кивнул, и мы пошли в триклиний на ужин.

– А это что? – спросила Корнелия про ящик с головой.

– Это голова Спартакиадиса. Ну, того чудилы, что два года Риму покоя не давал. Везу от Красса в подарок сенаторам.

– Ух-ты! Дай-ка посмотреть!

– Писец, покажи моей жене голову Спартакиадиса!

Я достал из ящика голову и положил на стол.

– Не красавец, конечно, но симпатичный, – сказала Помпея.

Кайсар и Помпея легли на аккуратные диванчики, а меня посадили за столик в углу – на этом настояла супруга. Вероятно, она хотела изучить нового раба.

Негритянки принесли огромное блюдо с жареными фазаньими крыльями, вазы в фруктами и большой кувшин с вином. Вино разлили в кубки – мне тоже дали небольшой бокал. А пару-тройку крыльев мне уложили на тарелку.

– Что с гарумом? – спросил Кайсар.

Помпея махнула своей маленькой ручкой.

– Так себе. Я думаю, что мы не будем продлевать контракт с этим сицилийским муднем. Пускай сначала научится делать как следует! Он думает, что нам можно продать даже его дерьмо. Тем более за такую цену!

– Да. Цена кусается.

Кайсар взял самое большое крыло и откусил от него фазанью плоть.

– Ты права, дорогая. Этот не годится. Нам нужен лучший долбаный гарум! Я бы сам занялся, да времени нет!

– Виктория говорила, что в Африке можно найти. Забыла как город называется…

– А можно ли этой дуре верить?

– Она, может, и дура, а пожрать любит! И о еде она знает больше всех! И стол у них ломится, хоть её муж всего лишь помощник квестора!

– При таких должностях не только столы ломятся, но и хари трещат!

Этот соус, которые добрые римляне прозвали гарумом, кому-то поначалу может показаться мерзким на вкус, но для римлян он – идеальная приправа к любому блюду. Стоит его распробовать, и вы позабудете обо всех других соусах до конца своих дней!

В своём углу я уплетал фазаньи крылья с особенным усердием, потому что Марцеллус был голодным. Кайсар заметил, что я облизываю свои длинные пальцы.

– А ты что скажешь, Писец? Тебе нравится? – спросил он.

– Обожаю фазанов! – ответил я.

– Я про гарум спрашиваю! Фазаны в нём замачивались!

– Гарум прекрасен!

– Откуда ему знать вкус настоящего гарума, Гай? Он же раб, – сказала Помпея.

– Ты права, дорогая, – сказал Кайсар и вздохнул. – Впрочем, как всегда.

Кайсар задумался и пил вино. Ну, а Помпея налегала на фрукты, да и про палермское красное тоже не забывала. Вероятно, потому что о нём не забудешь ни при каких условиях – можете мне поверить!

– Возьми себе ещё крыльев, Писец, если хочешь, – сказал Кайсар.

Я поблагодарил его, но отказываться не стал, а положил в свою тарелку не менее десятка сочных крылышек.

– И вина налей! – сказала Помпея.

Я налил всем вина.

– А что слышно про Илония? Так и сидит на двух точках? – спросил Кайсар супругу.

– Да. В Риме ему не разрешают открываться, а он упёрся и говорит, что, мол, пока не покорит Рим своими булками, в провинцию не пойдёт.

– Дурак этот Илоний! Без связей в Риме делать нечего. А на покупку сенаторов денег у него нет.

– Это ж надо додуматься – свиное вымя зажимать булками! Он всерьёз думает, что покорит этим Рим?

– Он глуп, и не понимает, что мало прожарить вымя на гриле и положить его между булок. Отдадим ему должного – жарит он хорошо, да и вымя у него нежное. Но всё дело – в гаруме, а он у него хуже нашего! Берёт у каких-то отсосов в Далмации. В Далмации брать гарум – себя не уважать!

– Зато дёшево.

– Так и будет две точки окучивать! А с хорошим соусом можно даже ослиное дерьмо продать по цене брундизийских устриц! Да и до моих крыльев ему далеко, пожалуй! Выпьем за наш успех, Помпея! За Сицилию с долбаной Кампанией! За «Жареные крылышки Кайсара»!

Они ударились своими кубками и выпили за свой успех.

Я же старался не отставать от своих новых хозяев, потому что обожал красное палермское вино. А Марцеллус почему-то пытался понравиться Помпее, но она, похоже, присматривалась ко мне.

Я почувствовал, что захмелел, а негритянки принесли нам ещё вина.

– Как дела у Юлии? – спросил Кайсар.

– Ты же знаешь свою маменьку – пока не накормит и не вытрет нос с задницей до полной стерильности – не успокоится, и всех вокруг достанет! Юлии нравится у неё гостить.

– Да. Но я уже соскучился!

– Летом привезу твою Юлию. А Кретиний опять попался! Спёр мою любимую золотую фибулу!

– Ту, что я подарил тебе к открытию первой термополии?

– Её!

– Сука! Эй, зовите Кретиния! Сейчас я ему покажу!

– А за неделю до фибулы пропали мои белила!

– Они всё равно из крокодильего дерьма!

Помпея подавилась вином.

– Ты знаешь, сколько белила стоят?! Они хоть и из дерьма, но любая долбаная римлянка душу за них продаст!

В триклиний вошел грузный человек, который весил, казалось, больше американского бизона в жирный сезон. Он был до неприличия громадным и с длинными, но редкими и немытыми волосами. Кроме всего прочего безобразия, толстяк источал неприятный запах пота вкупе с мочой.

– Как же от тебя воняет, Кретиний! Почему ты не моешься? Сука! Термы открыты для всех! Даже для таких как ты!

Большой раб молчал и смотрел на Кайсара с безразличием.

Кайсару это не нравилось, но он старался держать себя в руках, потому что был из патрицианского рода, а позволить себе взрываться по таким пустякам могут лишь плебеи.

– Молчишь.

Толстяк и вправду молчал.

– Помпея говорит, ты снова попался на долбаном воровстве. Я тебя предупреждал, скотина!

Раб не реагировал, а продолжал смотреть на Кайсара как баран.

– Мало того, что ты жрёшь барабульку за пятерых, воняешь как долбаная клоака летом, да ещё и воруешь! У кого воруешь?! У меня! У меня, скотина!

Кайсар, наконец, наплевал на своё знатное происхождение и взорвался. Потом он вскочил на ноги и дал толстяку по морде. Полагаю, это красное вино на него так подействовало.

Большой раб как стоял, так и бровями не повёл.

– Помпея, я не знаю что с ним делать! Он меня достал!

– Продай его к чертям собачьим!

– Кто его купит? Ты посмотри на него! И принюхайся! У тебя насморк, что ли? И потом, он лучше других умеет сворачивать фазанам головы, а это, знаешь ли, большое искусство! Ты видела как он это делает? Это просто песня! Не поверишь, но те фазаны, с которыми поработал Кретиний, лучше прожариваются и вкуснее получаются!

– Ну, ты преувеличиваешь, дорогой.

– Нисколько! Боги даровали ему талант.

– Если всё оставить как есть, то он со своим талантом вынесет из дома даже твои фамильные веночки! И пойдём мы с тобой по миру!

Кайсар вздохнул.

– Ты права, Помпея. Впрочем, как всегда.

– Раз его не продать, нужно его куда-нибудь деть, но с выгодой! Не выбрасывать же его на Долиолуме!

– Да. Но куда выгодно деть?

– Ты хотел писать рекламацию на гарум.

– Я и теперь хочу. Но что с того?

– Напиши, что качество гарума настолько отвратительное, что даже рабы дохнут от его употребления.

– Точно! Пускай возместит его стоимость, сука! Так! Зовите Фаллакуса и Теребиния! И пускай они притащат амфору с гарумом из последней партии!

Кайсар потёр свои ладони.

– Ох, Помпея, как мне с тобой повезло! Этот мудень заплатит мне за своё дерьмо!

Явились два здоровенных раба с амфорой. Один из них был ярким африканцем, а второй был рыжим и смахивал на германца.

– Хватайте Кретиния и валите его на пол!

Здоровяки замешкались, но Кайсар пнул одного из них ногой.

– Что, оглохли?

Рабы схватили толстяка, но повалить его оказалось делом не простым.

– Эй, Писец, помоги им! – крикнул мне Кайсар.

Я вскочил, запрыгнул на спину Кретиния и схватился за его необъятную шею своими руками.

Наконец, толстяк был повержен.

– Держите его! А ты, Писец, наливай мне гарум из амфоры в кувшин.

Я вскрыл амфору и принялся выполнять приказ.

– Открой рот, скотина!

Кретиний, похоже, был сытым, и рта не открывал.

– Я прикажу выпороть тебя, долбаный воришка! А потом Фаллакус с Теребинием вскроют твоё брюхо и нашпигуют тебя фазаньими крыльями! А потом они прожарят тебя…

– Гай, не так, – сказала Помпея, подошла к толстяку и склонилась над ним. – Говори, толстомордый, куда дел мои белила!

Кретиний с ужасом смотрел то на женщину, то на Кайсара.

Рабыни-негритянки стояли в дверях и прикрывали свои белозубые рты руками.

– Говори, где белила, жирная тварь! Говори! Говори! – кричала Помпея.

– Я не брал! – вымолвил раб, наконец.

– Где белила, Кретиний? Где они? Куда ты их дел? – вопила обиженная женщина.

– Я не бра-а-ал! – закричал толстяк.

– Лей, Гай, лей! А ты – открой рот, если не брал!

Кретиний открыл рот, а Кайсар принялся вливать в глотку толстяка гарум.

Когда Кретиний начинал захлёбываться, Кайсар переставал лить соус, и в дело вступала Помпея.

– Где белила? Где они? Кретиний, говори!

Толстяк снова заявлял своим криком о невиновности, а Кайсар опять лил соус в его глотку.

Таким образом в Кретиния было влито три с половиной кувшина гарума. Перестали наполнять толстяка лишь когда соус начал выливаться из всех его щелей.

– Их взяла Ангелия, – сказал Кретиний и испустил-таки свой дух.

– Ангелия? Сучка! Где она? – крикнула Помпея и выбежала из триклиния.

Служанки-негритянки последовали за ней.

– Ну вот. Фаллакус, зови лекаря! А ты, Теребиний, сгоняй за судьёй Дредусом!

Рабы убежали выполнять приказ, а мы с Кайсаром выпили ещё вина.

– Будешь строить Помпее зенки, тоже пойдёшь в рекламацию, – сказал Кайсар Марцеллусу.

Я промолчал, а Марцеллус испугался, пожалуй.

Пришёл лекарь – пожилой уже человек, но с умными и добрыми глазами.

– Что случилось, Кайсар? Я думал, что ты при смерти, раз меня требуют посреди ночи! А ты…

– Не сердись, старина, – сказал Кайсар и дал лекарю пару-тройку звонких монет.

– Что это? – сказал старичок и кивнул на тело Кретиния.

– Этот раб подавился гарумом.

– Он мёртв?

– Конечно. Ты бы тоже отдал концы, если бы попробовал это дерьмо.

– По-моему, он не только попробовал, но и выпил не меньше половины амфоры. У него только из ушей гарум не льётся.

– Увлёкся, собака. Сейчас сюда явится судья Дредус – мне нужно заключение о том, что причиной его смерти стал этот соус.

– Зачем тебе, Кайсар? Это же раб. Спиши на внезапность и непредсказуемость, да и пёс с ним!

– Так нужно, – сказал Кайсар и дал лекарю ещё пару-тройку не менее звонких монет.

– Ну, нужно – так нужно! Давай папирус и чернила. Перо ношу своё!

Старичок нацарапал что-то на папирусе и поставил свою печать.

– Ну, если я больше не нужен, то пойду. Спать хочу, Кайсар. В моём возрасте сон – это…

– Да, да, конечно, старина. Иди. Вот тебе ещё. Добрых снов!

Лекарь ушёл, а Кайсар с заботой скрутил папирус и положил на стол.

– Ну, где этот долбаный Дредус? Всю ночь его ждать? Всего лишь судья, а важности как у претора! Писец, неси ещё вина!

Я принёс вина, и мы с Кайсаром выпили.

Судья всё не приходил, но вернулась довольная Помпея.

– Что с белилами? Нашла? – спросил Кайсар.

– Нашла! Эта долбаная Ангелия прятала их между своих ног! Дура! Думала, что меня так просто можно взять и обвести вокруг пальцев! Дура! Налей мне вина, Писец!

Я налил Помпее вина, а она выпила половину своего кубка за пару-тройку глотков.

– Хорошо! – сказала она.

– Что ни говори, а ноги у Ангелии красивые, – сказал Кайсар. – Таких стройных и длинных ног у патрицианок не бывает! Не растут! У них либо длинные, но кривые; либо стройные, но короткие. Я не понимаю в чём дело.

– В таком случае, я позабочусь о том, чтобы у Ангелии ног больше не было!

– Помпея, ты как всегда…

Семейный спор прервал подошедший, наконец, судья. Он выглядел сонным, но весёлым.

– Дорогой Кайсар, рад тебя видеть!

– Приветствую тебя, Дредус! Как дома? Жена не болеет?

– Она умерла месяц назад.

– Я не знал, Дредус. Соболезную.

– Я говорила тебе, Гай, – сказала Помпея.

Кайсар махнул на неё рукой и дал судье свой кубок с вином.

– Отчего она умерла?

– Про такие болезни не говорят вслух, Кайсар, – сказал Дредус, засмущался и выпил вина.

Помпея ухмыльнулась и посмотрела на Марцеллуса.

– Да что ты! Изменяла?

– Да. Долбаная сука! Это выяснилось только когда лекарь нашептал мне по секрету о её… Ну, ты понимаешь!

– А ты-то как? Здоров?

– Я к ней с того дня больше не прикасался.

– Повезло.

– И не говори. Но что у тебя за дело?

– Да вот, раб сдох.

– Я вижу. Это бывает, Кайсар. Но зачем тебе я? Это же раб! Зарой его за городом – и дело с концом. Оформи как смерть от переедания – смотри, какой жирный! Ух!

– Ты с ума сошёл! Да меня засмеют – мол, рабы у Кайсара дохнут от переедания! Я любые выборы проиграю!

– Ну тогда…

– Лекарь уже дал заключение, что причиной смерти стал некачественный гарум. Я хочу, чтобы ты вынес судебное решение в мою пользу. Хочу требовать компенсацию у производителя говённого соуса.

– Кайсар, ты мне друг, но побойся богов! Если бы от соуса помер какой-нибудь патриций, или, скажем, богатый плебей, или даже какой-нибудь задрот, но с римским гражданством, тогда – без вопросов. Но тут раб! Кайсар, я…

– Да какая разница? Это моё имущество! Я потерял своё имущество, Дредус!

– Но будет прецедент!

– Плевать! Зачем сейчас думать о том, что, может быть, когда-нибудь будет?!

– Кайсар, я не знаю…

– Зато я знаю, Дредус! И я поделюсь с тобой своим знанием, – сказал Кайсар и сунул в судейскую руку серебряные монеты.

– Как-то… не удобно… мне…, – сказал судья и покраснел.

– А так? – спросил Кайсар и сунул ещё монеты.

– Хорошо. Зайди ко мне завтра в магистрат – я подготовлю бумаги. Давай заключение лекаря.

Кайсар отдал судье лекарский папирус.

– А заодно запишешь на меня этого раба. Это мой Писец. Приобрёл его у Красса.

– Зачем тебе Писец, Кайсар?

– За тем, что я собираюсь поступить на ответственную должность.

– Наконец-то! Понял-таки, что на крыльях состояние себе не сделаешь.

– Как знать, Дредус! Как знать!

– А тут и знать нечего! Твой Красс не стал бы долбаным магнатом, если бы не занимал ответственных должностей! На одних только проскрипциях три виллы и шесть ферм нажил!

– Красс скоро вернётся в Рим, так что ты язык-то прикуси! А то у него четвёртая вилла с лёгкостью нарисуется!

– Ты прав, Кайсар. Что-то я разболтался. Приболел, наверное. Пойду полежу! До завтра!

Дредус кивнул Корнелии и ушёл.

– Ну вот, Корнелия! Я затребую такую компенсацию, что этот гарумный мудень разорится! А Кретиний войдёт в историю как «золотой раб». Зато теперь будут знать, суки, как делать дерьмовый гарум!

13

Меня подселили в комнату к Фаллакусу с Теребинием.

Домус Кайсара, как я уже писал, был небольшим, поэтому рабы жили в стеснённых условиях, если вы понимаете о чём я. Да и хозяева, честно сказать, не могли похвастать размерами своих спален.

В нашей комнате стояло два лежака с матрацами, которые были набиты соломой, мелкий стол и горшок.

– Будешь спать на полу, – сказал рыжий Теребиний. – Завтра получишь матрац – набьёшь его соломой. На наш горшок не ходи – тут за углом – публичный сортир.

Я не стал спорить с рослыми соседями и лёг на пол, а парни заняли свои лежанки и затушили свечу.

– Кайсар – добрый хозяин, – сказал Фаллакус.

– И справедливый! – добавил Теребиний.

– Да. И справедливый. Он обещал дать нам свободу, если будем хорошо служить ему.

– Да, винт… винтигацию обещал нам устроить!

– Виндисакцию, дурень!

– Может, и тебя отпустит. Ты делай, что тебе говорят, и главное – не спорь и не переспрашивай.

– Да. Они этого не любят. Особенно Помпея.

– Да. Однажды она приказала зажарить в домашнем очаге одного испанского перца за то, что он замешкался и захотел спросить разрешения у Кайсара показать ей своего долбаного крепыша. Да и крепыш-то был, как выяснилось, – так себе… Потому, видать, и разрешение спрашивал – боялся расстроить хозяйку.

– Да. А я тогда устал дрова таскать – хреново горел, сука! Потом вонь в доме неделю стояла!

– А что вы ещё делаете, кроме как занимаетесь очагом? – спросил я.

– Да всё подряд! На стройке работаем – кирпичи таскаем.

– Кайсар дом решил переделать.

– Да. На рынок ходим за харчами. Хозяйку в паланкине таскаем – она по Риму сама не ходит. В термополиях хозяйских помогаем – фазанов душим, ощипываем.

– Рабов порем, если борзеть начинают.

– Да. Завтра, похоже, Ангелию пороть будем! Доигралась, дура!

– Да. Помпея ей белила не простит.

– Не простит – как выпить дать! Запорем до смерти!

– Жаль. Ноги у Ангелии красивые. Жопа большая, а сиськи – уж больно мелкие! Как фиги!

– А по мне так в самый раз!

– Да тебе всё равно, что жопа, что сиськи! Кидаешься на всё живое без разбора! Негритоски уже не знают, куда от тебя прятаться!

– Ха! От меня не спрячешься! – сказал тёмный Фаллакус. – А ты напрасно брезгуешь, Теребиний! Они сочнее многих!

– Кого?

– Хозяйки, например.

– Помпея – ненасытная сучка! Не даёт расслабиться!

– Да! Я, бывает, по два дня за негритосками не гоняюсь после прогулки с ней.

Я почувствовал удар по лицу и открыл глаза.

– Это обсуждается только в этой комнате! Понял, Писец? – сказал Теребиний.

Я ответил, что всё понимаю, и беспокоиться не о чем.

– Если узнаю, что болтаешь – отрежу тебе язык и засуну в твой же зад! А Кайсару скажу, что ты его сам себе откусил!

– Ага! В порыве страсти! Твоему заду мы найдём применение!

– Тьфу! Опять ты, Фаллакус! Я не буду в этом участвовать!

– А я буду! Для разнообразия! Привередливый ты, Теребиний!

В тот момент я, наконец, понял, что если мои соседи исчезнут навсегда, то я вряд ли пожалею об этом.

Утром я пришёл к Кайсару и попросил поселить меня всё равно куда, лишь бы не с добрыми, но крепкими приятелями-мордоворотами.

– Да я и сам думал об этом. Всё-таки Писец должен мыслить не только долбаным фаллосом, – сказал Кайсар. – Твою голову будем беречь. Я избавлю тебя от этого нудного общества.

После этих мудрых слов я зауважал хозяина ещё сильнее, Марцеллус был готов целовать ему ноги, а Кайсар приказал выделить мне часть чердака. Там было прохладнее, чем в комнатах, но я готов был потерпеть, знаете ли.

Фаллакусу с Теребинием моё переселение не понравилось, хотя, казалось бы, место в их комнате освободилось. По-моему, любой другой бы порадовался такому исходу, но они этого делать почему-то не стали.

– Брезгуешь нашим обществом, сраный мудень? – спросил меня Фаллакус на завтраке, когда я чистил себе единственное фазанье яйцо.

– Думаешь, если ты Писец, то умнее нас? – добавил рыжий Теребиний.

Я хотел ответить, что такая мысль у меня появлялась, и не один раз, но Марцеллус уговорил меня не делать этого, чтобы не злить добрых людей. И я пошёл ему навстречу. Почему бы и нет?

– Ты ещё пожалеешь об этом, ушлёпок! – пообещал Фаллакус.

А Теребиний ударил Марцеллуса жареной барабулькой по лицу. Сука!

Я хотел возмутиться, но решил отложить своё возмущение до более подходящего момента.

Так я нажил себе двух доброжелателей из числа кайсарских любезных и услужливых рабов.

В тот день они запороли Ангелию до смерти, хотя Помпея приказала лишь «всыпать ей по первое число». Полагаю, парни числами не владели, и не знали, где первое, а где не первое, или таким оригинальным способом хотели запугать Марцеллуса.

Весёлые мордовороты побаивались бить его в открытую – всё-таки Писца Кайсар ценил более других рабов, но они не отказывали себе в удовольствии напакостить нам с Марцеллусом при первой же возможности.

Они могли, например, порвать мою выстиранную одежду на тряпки, чтобы вымыть полы в доме, или измазать лицо Марцеллуса фазаньим дерьмом, пока тот спал.

Но самая гадкая пакость, на которую они отважились, заключалась в случайном опрокидывании моей личной соусницы. Врагу не пожелаешь остаться на обеде без гарума, скажу я вам!

Я не жаловался Кайсару, потому что это претило моим жизненным принципам, но и в схватку с долбаными верзилами не вступал. Я не хотел, чтобы нас с Марцеллусом замочили в каком-нибудь засранном сортире.

Я тогда мечтал о воле. Свобода становится на порядок дороже, когда её теряешь, знаете ли!

И я всё ещё надеялся вернуться к Каннингему и наказать его за растворение любимой женщины.

Прошла неделя или две.

Я со старанием писал для Кайсара письма, отправлял его распоряжения в термополии, с особенной тщательностью проверял финансовые отчёты, с выражением читал ему статьи Кикеро, и нареканий по службе не имел.

Я даже стал надеяться на виндикацию, хотя Кайсар даже не заикался о моём освобождении. Но я верил в то, что боги помогут мне обрести свободу.

Компенсацию от гарумного дельца Кайсар получил-таки и решил отметить это важное для него событие.

Я прочитал, по его приказу, решение суда Помпее.

– Вот, Помпея, я разорил гарумного мудня, как и обещал! Не корысти ради, но в назидание другим! Теперь поедем в Африку налаживать деловые контакты! А сегодня будем гулять! Я пригласил Дредуса и Квинтлиния в попин! Напьюсь! Ох, напьюсь! Ты не против, если я оставлю тебя вечером, дорогая?

– Не против. Ты молодец, Гай. И напейся! Не каждый день бывает таким удачным! И не забудь купить мне подарок!

– А что ты хочешь в подарок?

– Нового раба. Взамен Кретиния.

– Ну… Помпея, это дорогой подарок. Мы ещё не вышли в ноль, да и на жирную должность я ещё не поступил. А новый раб – это ещё один рот. А рты у рабов, порой, больше хозяйских!

– Не только рты. А, по-твоему, я не заслуживаю дорогого подарка?

– Я не то…

– А барабулек на откорм ещё одного раба, полагаю, у нас хватит!

– Помпея, наступит день и я подарю тебе десяток рабов на любой вкус! Дай мне немного времени!

– Хорошо, Гай! Но тогда подари золотую фибулу в виде фаллоса!

– Отличный выбор, дорогая! Завтра же пошлю за ней!

Кайсар ушёл отмечать с друзьями выигранное дело, а меня позвали к Помпее. Я волновался, потому что никогда не знаешь, что у женщин на уме.

Хозяйка сидела в полупрозрачной шёлковой тунике в своей спальне, а на её лице блестели дорогие белила из крокодильего дерьма. Вероятно, у женщин на уме всегда одно и то же.

– Тебе нравится у нас, Писец? – спросила Помпея.

– Да, госпожа. Так хорошо мне не было нигде и никогда! – сказал я.

– Кому ты принадлежал раньше?

– Крассу.

– Красс – жестокий рабовладелец. У него не забалуешь!

– Ты права, госпожа! Впрочем, как всегда! – ответил я с солдатской чёткостью и искренностью.

– Не подмазывайся, красавчик! Лучше покажи мне своего крепыша!

Я тут же вспомнил рассказ добрых парней о зажаренном в очаге испанском перце и без лишних слов выполнил приказ хозяйки.

– Ну что ж, недурно, – сказала Помпея.

Марцеллус засиял и почувствовал себя уверенным мужчиной, а о Кайсаре и вовсе позабыл.

Помпея встала, скинула с себя тунику и подошла ко мне с дорогим нафаллосником из прочной, но тонкой овечьей кожи в руке. – Наденешь вот это!

Мне пришлось ей отдаться, как вы, наверное, сами понимаете. А как не отдаться, если оказано такое доверие? Да и нафаллосник был на удивление новым – ни разу не штопанным.

А то, что нам пришлось пережить той ночью, не укладывалось в голове Марцеллуса ещё не один день. Помпея оказалась до такой степени искусной и скрупулёзной, а местами, и изобретательной в любви, что удивила даже меня, а я уж всякого повидал, можете мне поверить. Что уж говорить о Марцеллусе… Фаллакус и Теребиний, пожалуй, не преувеличивали способностей этой маленькой и не самой хрупкой женщины.

– Иди! – сказала мне Помпея под утро. – Кайсар знать не должен!

Я вернулся на свой чердак и уснул, потому что силы мои были на исходе.

Проснулся я лишь к обеду и испугался, что Марцеллуса накажут за длительное отсутствие – спать рабам днём запрещалось. Но обо мне, к счастью, не вспоминали.

Кайсар уже вернулся с ночной гулянки, лежал в триклинии на своём диванчике и пил вино.

– А это ты, Писец… Где ты был?

– Я… Я…

– Научись ясно докладывать. Что ты мычишь? Ай!

Кайсар махнул на меня своей рукой и зевнул.

– Из термополий отчёты приходили?

– Нет ещё.

– Как придут – сразу ко мне! Нет. Пожалуй, отложим до вечера.

Кайсар снова зевнул.

– Налей себе вина, Писец!

Я выполнил распоряжение доброго хозяина и сел за свой столик в углу.

– Дредус рассказал мне, что в Этрурии можно купить карлика. Какой-то мутный деляга распродаёт. Видел когда-нибудь карликов?

Я ответил, что видел, и не соврал.

Я тогда вспомнил, что Крикс говорил о рабовладельце из Этрурии, который поставил производство карликов на поток.

– Вот, думаю, приобрести на потеху. Чёрные рабы у меня есть, мордовороты есть, даже грамотный Писец есть, а карлика нет. Да и Помпею побаловать хочется. Вместо фибулы ей подарю. Этих фибул уже полный дом! Карлики же не много едят? Как думаешь?

– Думаю, что прокормить карлика проще, чем Теребиния с Фаллакусом.

– Ха-ха! С этим не поспоришь! Кстати, где эти бездельники? А ну-ка позови-ка их сюда!

Я нашёл добрых парней во дворе – они играли в кости и с неохотой пошли в триклиний к Кайсару.

– Где вы болтаетесь? Опять в кости играли? Я вчера вам что приказал?

– Наказать раба, – ответил Фаллакус.

– Вы наказали?

– Да, хозяин.

– Да? А его сегодня видел, когда возвращался домой. И выглядел он ненаказанным! Совсем уже оборзели!

– Ну… Мы вырвали у него зуб и выпороли – всё как обычно. Он просто крепче остальных, видать, – бодрится, сука!

– Если крепче, то и наказание должно быть соответствующим! Это же понятно! Расслабились? Не видать вам виндикации, как своих ушей! Нет! Пожалуй, я продам вас! За таких мордатых можно неплохие деньги выручить! Куплю, вон, себе карликов! Они едят меньше! Видели карликов?

Фаллакус и Теребений помотали своими большими головами.

– Они маленькие, но проворные. А вы – мало того, что тупые, так ещё и бездельники! Сегодня же выпорете друг друга при Помпее – она такое любит! Да ещё сама поддаст вам! Кстати, где она?

– Отдыхает, – сказал Теребиний.

– С чего бы это? Уже скоро ужинать!

– Это нужно у Писца спросить, – сказал Фаллакус.

– У Писца? Почему у него?

Мордовороты со злорадством смотрели на меня, а я встал и был готовым провалиться в землю.

– Кайсар, мы можем остаться одни? – спросил я.

– Пошли вон! – сказал Кайсар мордатым рабам.

Они выбежали из триклиния, а я остался.

– Я… Я … Не знаю как сказать…

– Что? Она позвала тебя к себе? Говори!

– Да. Но я не хотел! Кайсар, поверь!

Кайсар разозлился, а я испугался за свою жизнь.

– Так! Эй, позовите Помпею!

Негритянка с огромной грудью помчалась выполнять приказ.

Прошёл час, но Помпея пришла-таки в Триклиний и легла на диванчик рядом с супругом.

– Будем ужинать, дорогой? – спросила она.

– Будем, но не сейчас.

– Ты чем-то расстроен, Гай?

– Да. Я недоволен, Помпея!

– Чем же, Гай?

– У нас с тобой есть договор! Твои рабы – это твои рабы, и ты можешь делать с ними всё, что пожелаешь! Но мои рабы – это мои рабы! А пользоваться моими вещами я тебе не разрешал!

– О чём ты?

– О Писце!

– А что с ним? – спросила Помпея.

– Не придуривайся! Я знаю, что ты вызывала его к себе, пока меня не было!

– Это он тебе сказал?

Помпея бросила на меня взгляд полный ненависти, и я уже начал представлять себя на вертеле, который крутят веселящиеся Фаллакус и Теребиний.

– Какая разница, кто сказал? О твоей похоти и так ходят слухи по всему Риму!

– Но я не изменяю тебе!

– Я знаю о твоей слабости, и я не против, когда ты используешь своих рабов, но теперь ты пользуешься моими! Так и до измены не далеко! Помпея, ты же знаешь – я хочу получить значительную и государственную должность! Это нужно для нашего дела! Без этого мы не сможем завоевать мир своими долбаными крыльями! Мы не сможем зарабатывать интересные деньги, а значит, до конца дней останемся в Субуре в этом клоповнике! Если станет известно, что мне изменяет жена, то можно будет поставить крест на моей карьере – за рогатых не голосуют!

Пламенная речь Кайсара тронула Помпею до глубины её женской души. Она подсела на его диванчик.

– Ну прости, Гай! Обещаю, что не буду брать твоих рабов!

Заботливая супруга поцеловала Кайсара в щёку, и он успокоился.

– Помпея, фазаньи крылья – дело моей жизни. Я хочу, чтобы их ели в Риме, в Галлии, в Азии, в Африке, даже в Британии, чёрт бы её побрал! Видят боги, я не перед чем не остановлюсь, чтобы добиться своего!

– Я верю тебе, дорогой!

– Ты со мной?

– Конечно, Гай. Только купи мне ещё раба! Хотя бы одного… Ну, пожалуйста…

Кайсар повеселел.

– О! Помпея! Говорят, в Этрурии какой-то кекс торгует карликами. Хочу взять одного.

Помпея захлопала в ладоши.

– Гай, подари его мне!

– Хорошо, мы с Писцом завтра же отправимся в путь!

Помпея поцеловала Кайсара ещё раз.

– Ну, а теперь можно и поужинать! Эй, несите крылья и вино! – сказал Кайсар.

Так закончилась мелкая семейная ссора, причиной которой стал Марцеллус с его неукротимой энергией и чрезмерной податливостью. Но с другой стороны, у него не было выбора, и он не мог поступить иначе, даже если бы захотел. Или-таки мог?

Как бы то ни было, но точки Кайсар и Помпея, наконец, расставили и пошли друг другу навстречу, и тем самым укрепили свой добрый союз.

Но, несмотря на благополучный исход, Помпея пополнила-таки компанию моих доброжелателей, потому что была уверена, что это я нарушил её приказ и рассказал Кайсару о её невинных шалостях с Мацеллусом. А женщины – мстительные существа, скажу я вам. И злить их не рекомендуется – себе дороже может встать!

14

Утром мы с Кайсаром отправились в Этрурию за карликом для Помпеи.

День был прохладным и местами дождливым, но время пролетело с высокой скоростью, потому что Кайсар был превосходным собеседником – он был умным человеком с добрым чувством юмора. Этот римский патриций был симпатичным парнем, кто бы что ни говорил.

К вечеру мы прибыли к огромной вилле. Она стояла на большом холме и выглядела как крепость. Полагаю, потребовался бы целый легион, чтобы взять домовладение штурмом.

У ворот нас встретил карлик. Он был вполовину роста Марцеллуса, но с большой головой и выразительными глазами. Эти выразительные глаза ничего, кроме нанависти, пожалуй, не выражали.

Мы с Кайсаром переглянулись, потому что у нас появились сомнения в отношении наших добрых намерений.

– Вы к господину Карлинию? – спросил он.

– Если он здесь хозяин, то к нему, – сказал Кайсар.

– Как вас представить?

– Кайсар из Рима. Это – Писец.

– Какова цель вашего визита?

Кайсар спрыгнул с лошади, подошёл к маленькому человеку и сел на корточки.

– Хочу купить такого, как ты, – сказал он.

Карлик был невозмутимым.

– Ждите! – сказал он и скрылся в маленьком лазу, который был проделан в углу ворот.

Я слез с лошади и подошёл к Кайсару.

– Этот Карлиний, похоже, не простой работорговец, – сказал он.

Я согласился, а ворота отворились.

– Проходите в дом! Лошадей я отведу в конюшню! – сказал Карлик, а мы направились к дому.

– Суки! – послышалось за нашими спинами.

Мы с Кайсаром обернулись, но следы карлика и лошадей уже простыли.

Зато мы заметили клетку со взрослым медведем необъятных размеров. Зверёк был чем-то занят и на нас внимания не обращал.

У входа в дом стоял огромный негр, а на поясе у него висел гладиус.

– Поднимите руки! – сказал он.

Кайсар, конечно же, не привык к такому бесцеремонному обращению.

– Ты что, раб, берега попутал? Ты знаешь кто я, скотина? – спросил Кайсар.

Негр достал гладиус из ножен.

– Если не поднимите руки, я отсеку вам головы, и ваши тела никогда не найдут! – сказал он и показал на клетку с медведем. Медведь рявкнул что-то невнятное, но продолжал заниматься своими делами.

– Ладно. Сейчас я этому Карлинию устрою! – сказал Кайсар.

Мы подняли руки, а негр нас обыскал и отнял у Кайсара нож, а у меня перо.

– Получите на выходе! – сказал он.

Дом был обставлен с размахом – золотые вазы, подсвечники, посуда украшали атриум. Каменные стены были раскрашены фресками, которые изображали животных, маленьких людей и большие деревья. На одной из них я разглядел что-то похожее на автомобиль. Я подумал, что, вероятнее всего, стены расписывал нездоровый художник с чудесным воображением и не придал этой схожести значения.

Мы с Кайсаром разглядывали необычный интерьер и не заметили как к нам вышел хозяин дома.

– Простите за обыск, но мы здесь живём уединённо и предосторожность нам не помешает, – сказал он. – Время неспокойное – даже рабы озверели и размечтались о свободе! Суки!

Хозяин был невысокого роста, седой, с азиатскими чертами лица и смуглой кожей. Носил он дорогую пурпурную тогу из самой лучшей ткани.

– Меня зовут Карлиний. А вы кто?

– Я – Кайсар. Это – Писец, мой раб.

– Раб?

Мы не ожидали такой странной реакции на простое слово из трёх букв, но старик наградил Марцеллуса болезненной оплеухой. Меня это возмутило, пожалуй.

Кайсар схватил Карлиния за руку.

– что ты делаешь? Это мой раб! Мой!

Старик одёрнул кайсарскую руку.

– Извини Кайсар, но им нужно почаще напоминать кто они и зачем существуют на свете! Иначе они перережут нам глотки! Не знаю, как тебе, но мне моя дорога!

– Ты в этой глуши совсем одичал! Держи себя в руках! Иначе я…

– Что ты? Что ты можешь? Не я у тебя в гостях, а ты у меня! А у меня свои правила! Будь так любезен соблюдать их! Я сделаю тебе скидку за неудобства. Ты ведь за карликом приехал?

– Да, но…

– Поговорим о деле за ужином. Это тоже моё правило. Эй, мелкие твари, накрывайте на стол!

Откуда ни возьмись появилось не менее дюжины карликов – и мужчин, и женщин – они принялись суетиться и шнырять по дому.

– Откуда их столько у тебя? – спросил Кайсар.

– Я их сам делаю. У меня тут мануфактура, если можно так сказать. Пойдём – покажу! Раба можешь оставить – здесь с ним ничего не случится.

Марцеллус тут же почувствовал страх. Надо сказать, в том доме, несмотря на его богатое убранство, царила какая-то зловещая атмосфера. Да и толпы карликов с недобрыми глазами добавляли ужаса.

– Уважаемый Карлиний, я хочу, чтобы мой раб сопровождал меня, – сказал Кайсар.

К счастью, старик разрешил мне не расставаться с хозяином.

Карлиний провел нас во двор.

Мы подошли к большому каменному зданию с небольшими окнами. Старик ключом отпер дверь и пригласил войти.

– Входи – не бойся, Кайсар. Здесь они у меня доходят до кондиции.

В холодном и тёмном помещении стоял запах, который, пожалуй, может свести с ума неокрепшего юношу, который едва оторвался от мамкиной сиськи, но не нас с Кайсаром.

Карлиний зажёг масляные светильники.

От того, что мы там увидели, зашевелились волосы и побежали мурашки – на полках в два яруса стояли бочки, но из каждой торчала обритая детская голова. Головы с испугом смотрели на нас и молчали, но их было не менее трёх десятков.

Мы с Кайсаром оторопели, а Марцеллусу стало не по себе. Бьюсь об заклад, даже опытный рабовладелец Кайсар удивился такой изобретательности.

– Вот. Каких-нибудь двенадцать лет и из обычного щенка, полученного от плодовитой рабыни, я выращиваю отличного карлика! Если можно так выразиться…

Кайсар не знал, что и ответить доброму Карлинию. Я заметил, что старик стал ему ещё более неприятным – до омерзения, надо полагать. Но, как истинный патриций, Кайсар умел скрывать свои чувства.

– Размер бочки я подбирал целых два года. Этот оказался оптимальным. Их хорошо кормят. В рационе овощи, хлеб, и даже мясо бывает. В бочках есть отверстия для отправления нужды и помывки. Сегодня не выносили дерьмо, что ли? Аблиний, почему так воняет?

Из темноты показался пожилой карлик.

– Я убирал сегодня три раза, Сир!

– Врёшь, собака! Позоришь меня перед моими гостями, тварь! – крикнул старик и пнул карлика ногой в плечо.

Маленький человек отлетел и ударился головой об одну из бочек.

– Завтра же вычистишь здесь всё до блеска! Чтобы ни пылинки не было! Проверю! Если найду – будешь репетировать с Мишелем!

Карлик вскочил на ноги и скрылся в темноте.

– Давно бы его прикончил, да дорог мне как память! Это же мой первенец, если можно так выразиться…

– Первенец, – повторил Кайсар в задумчивости.

– Да. Это первый карлик, которого я получил в лабораторных условиях. Если можно так сказать…

– Пойдём отсюда! – сказал Кайсар.

Мы вышли из чудесной лаборатории Карлиния, и хотели было убраться восвояси, но старик нас не отпускал.

Я вспомнил Крикса с маленьким Эномаем, и мне захотелось убить мерзкого старичка.

– Зайдём сюда, Кайсар!

– Нет, Карлиний, я…

– Я настаиваю! Да и ужин ещё не готов!

Старик завёл нас в другой каменный сарай. Лампы в нём были зажжены, а на кроватях в два ряда лежали молодые женщины с большими животами и печальными лицами. Полагаю, если бы вас приковали к кровати цепями, вы бы тоже опечалились.

С женщинами в комнате находилась деловая карлица с седыми, но длинными волосами.

– Как дела, Лолита?

– Отлично, Сир! У этой будет двойня! – сказала карлица и показала на одну из женщин.

– Здесь они появляются на свет. Сами карлики рожать не могут – мрут, собаки, – слишком большой для них плод, видите ли. Приходится закупать молодых и плодовитых рабынь время от времени. Их осеменяют взрослые карлики, а они рожают каждый год! Правда, тоже дохнут, несмотря на стерильность. Рекордсменкой была… Как её, Лолита?

– Джина.

– Да, Джина. Та аж пятнадцать лет подряд давала отличный материал! Но и её в прошлом году боги забрали к себе. До сих пор скорблю.

Мы посочувствовали Карлинию и снова попытались бежать.

– Продай нам скорее какого-нибудь Карлика, и мы поедем, – сказал Кайсар.

– Кайсар, я не отпущу тебя, пока мы не поужинаем. Я же говорил, что дела обсуждаю только за едой. Это правило! Понимаешь?

Спорить со стариком было делом безнадёжным и опасным, поэтому Кайсар позволил ему провести нас в триклиний. В нём, так же как и в атриуме, всё было позолоченным, даже лежанки и огромный стол.

На столе были расставлены серебряные блюда с изысканной едой. Там было мясо разных сортов, рыба, овощи, пироги и фрукты.

– Вот и славно. А твоему рабу я приказал дать каши.

Мне принесли деревянную тарелку с кашей, выдали деревянную же ложку и усадили на пол у входа.

Карлиний предложил Кайсару занять одну из лежанок, и они оба легли.

– Вино палермское, устрицы из Брундизия, голуби местные. Мясо трёх степеней прожарки. Ты какое любишь? С кровью?

– Да.

К Кайсару подлетела молодая карлица с красивым лицом и положила в его тарелку мясо с кровью. Потом она налила вина в два больших кубка.

– Пускай Писцу тоже нальют вина, – сказал Кайсар.

Старик не спорил, но скривил свою морщинистую морду и знаком приказал служанке исполнить волю гостя. Та с нарочитым неудовольствием исполнила приказ хозяина.

– Ты ешь, Кайсар! Мясо у меня отменное, – сказал Карлиний, когда выпили за Кайсара.

– Благодарю. Я смотрю, твоё дело приносит немалый доход.

– Да, карлики разлетаются как горячие пирожки в зябкий день, если можно так выразиться. Пока карликами можно удивлять публику, я буду снимать жирные сливки. Они стоят в разы дороже обычного раба, даже самого здорового и сильного.

– Ты обещал мне скидку.

Старик рассмеялся.

– Да. Я помню, Кайсар. Я слова на ветер не подбрасываю!

– Вижу, к делу ты подошёл серьёзно, Карлиний.

– А иначе – никак. Такое дело требует дисциплины и самоотречения. Зато я единственный, кто наладил такое производство в республике. А может, и во всём мире.

– Да. В изобретательности тебе можно позавидовать. Но почему тебя называют Сиром? Это твой номен?

– Да… Пожалуй. Это старая история. Да и не самая интересная. Не хочу отнимать твоё время пустыми рассказами. Давай лучше выпьем! Но теперь уже за моё дело!

Кайсар согласился, потому что не хотел обижать пожилого уже человека, полагаю.

– А что за имена такие: Мишель, Джина, Лолита? Никогда таких не слышал.

– А это я сам придумал. Красивые имена, не так ли?

Кайсар снова согласился с добрым стариком.

– Мишель – это тот медведь в клетке. Хочу сделать номер для местного театра. Представь, что медведь танцует с карликом под музыку, а потом берет его в лапы и качает как младенца! Как тебе идея?

– Что-то в ней есть. Это несомненно.

– Да, но Мишель всё время губит мой номер! Собака!

– А что такое?

– Танцует он отменно, а вот когда дело доходит до качания младенца, он откусывает карлику голову. И ничего с этим не сделаешь! Уже двоих мне загубил! Но я всё равно своего добьюсь! Потому что всегда добиваюсь – такое у меня правило! Кстати, Кайсар, если ты согласишься переночевать у меня, то на завтра намечена репетиция. Сам посмотришь! Поверь, оно стоит того!

– Спасибо, Карлиний, но я лучше поеду домой. Меня ждёт жена и…

– Брось, Кайсар! Какая жена? Я тебе подгоню маленьких женщин! У меня есть на любой вкус! Они умеют абсолютно всё! Это бесплатно – от чистого сердца! Ты сегодня мой гость!

– Не нужно, Карлиний, я…

– Ева, пускай придут мои красавицы! – крикнул старик служанке.

– Карлиний, я благодарю, но не нужно!

– Выпей ещё вина, Кайсар! И не спорь – я этого не люблю! Ты мой гость – и баста!

В триклиний вбежали пять карлиц и встали в ряд.

– Смотри, какие прекрасные! Одна лучше другой! Выбирай, Кайсар!

– Я не хочу.

– Ты хочешь меня обидеть! Ты мало выпил! А ну-ка скидывайте свои тряпки!

Женщины сняли туники.

– Карлиний, я прошу тебя – убери их!

– Ладно. Пошли вон, мелкие твари!

У меня пропал аппетит и я снова захотел убить мерзкого старичка. Если бы я тогда был свободным человеком, я бы так и сделал, полагаю.

– Какого карлика тебе нужно? – спросил Карлиний.

– Да не мне. Это для жены.

– Для жены? Она будет кататься с ним в паланкине и показывать подругам?

– Нет. Она будет… Она будет…

– Я понял. Я дам тебе самого выносливого. Эй, приведите Томаса! Этот не подкачает, – сказал Карлиний и принялся зачем-то насвистывать.

Но как вы думаете, что за мелодию насвистывал опытный производитель карликов? Да-да, Raindrops keep falling on my head! Этот долбаный старичок был не кем-нибудь, а самим мистером Карлайлом, которого мы с Патрицией отправили в старую Италию! Он хоть и изменил свою внешность, но остался такой же скотиной!

Карлайл умудрился выжить, но ещё и преуспеть в торговом бизнесе! И тогда я понял откуда у Карлиний на стене фреска с изображением автомобиля! И откуда все эти джины и лолиты!

Я решил не раскрываться Карлайлу, потому что опасался показаться глуповатым в кайсарских глазах. Да и потерять жизнь, пожалуй, тоже, потому что от такого мерзавца, как Карлайл, можно было ожидать чего угодно.

Тем временем, пришел молодой, но уже уставший от жизни карлик.

– Фаллосы у них обычного размера, поэтому проблем не будет, – сказал старик.

Кайсар вздохнул, и мы выпили ещё вина.

Я уже захмелел и захотел спать, потому что сидеть и молчать – не самое весёлое занятие на земле. Хотелось действия, но рабам, как правило, не разрешают принимать решения и веселиться без хозяйского позволения.

– Хорошо, – сказал Кайсар. – Но отчего на столе нет фазанов? Ты их не жаришь?

– А на кой жарить долбаных фазанов, если есть голуби? Обожаю голубей! Особенно почтовых! Такое нежное мясо! А эти пёстрые фазаны – дерьмо для грязных мудней!

Слова доброго старикана задели Кайсара.

– Мне кажется, ты заблуждаешься, Карлиний, насчёт фазанов. За ними будущее! Может, ты не пробовал жаренных в чудесном гаруме фазаньих крыльев?

– Я не пробовал фазанов?! Кайсар, не смеши моих карликов! Я ел даже медведей! Долбаного Мишеля, если не одумается, тоже съем! Скажу тебе честно – вертел я фазанов, Кайсар! Лучше я буду питаться медведями, чем сраными пестряками!

Кайсар привстал от своего негодования.

– Полагаю, тебе лучше взять свои слова обратно, Карлиний! – сказал он.

Язык у Кайсара заплетался, но он старался выговаривать слова с завидной чёткостью.

–Ты о чём? Тебе не понравилось про медведей? – спросил Карлиний.

– Мне не понравилось про фазанов!

– Что за херь?!

Кайсар встал на свои ноги.

– Бери слова обратно или пожалеешь, долбаный садист!

Карлиний вскочил.

– Это ты мне?! Эй…!

Я решил вмешаться в спор двух чудесных рабовладельцев.

– Ты – Карлайл, не так ли? – спросил я по-английски.

Старик повернулся ко мне. Его злоба вырывалась наружу, но и удивления он не скрывал.

– Откуда?… Ты кто? – спросил Карлиний.

– Я тот, кто отправил тебя сюда, мрачный живодёр!

– Как ты меня назвал, раб? Я убью тебя, пожалуй! – крикнул старик, схватил нож со стола и был готовым броситься на меня, но на его голову, к счастью, опустилось блюдо с жареными голубями.

Кайсари пнул Карлиния ногой.

– Сука!

Мы скрутили старика и связали ему руки, но в триклиний вбежал огромный негр, который имел наглость обыскивать нас и угрожать гостям. Он увидел, что мы сидим на его хозяине и возмутился, а может, даже оскорбился, потому что глаза его налились красной кровью, а дыхание у него участилось.

Большой и верный слуга рванул к нам, чтобы сбросить гостей с дорогого хозяйского тела, но я успел вскочить, схватить со стола медный кувшин с вином и запустить его в разъярённого мордоворота. Чёрный человек от неожиданности выронил свой гладиус, но устоял-таки на ногах и схватил Марцеллуса за горло.

– Кайсар! – захрипел он.

– Писец! – крикнул Кайсар.

Он попытался применить к негру тот же поднос, который с успехом использовал в работе с Карлинием, но на чёрного гиганта это оружие не подействовало.

Тогда Кайсар схватил с пола гладиус и ударил им злодея по голове. Череп африканца треснул со звуком, который напоминал что-то до боли знакомое, и меня стало заливать негритянской кровью.

Но, как ни странно, чудесный негр даже не потерял сознания, а оттолкнул Кайсара ногой и продолжал душить Марцеллуса. Порой, человеческая кровожадность превосходит все мыслимые, и даже немыслимые границы, скажу я вам. И что на него нашло?

Испокон веков существуют понятия о гостеприимстве и нормах общения между людьми. А удушение гостей я считаю дикостью – и это моё убеждение! И делайте со мной что хотите, если считаете, что я неправ!

Я почувствовал, что сознание уходит от меня, и в очередной раз попрощался с жизнью.

Но, как вы уже знаете, боги имеют полезную привычку приходить мне на помощь в самых безнадёжных случаях.

Я не знаю, что они во мне нашли, но вниманием боги меня ни разу не обделяли. Осознание этого доброго факта до сих пор согревает мою потрёпанную яркими переживаниями и тяжёлыми потерями душу.

– Отпусти его, милый, – сказал ангельский, но женский голос откуда-то с небес.

Я почувствовал, что хватка ослабла, а потом шея Марцеллуса освободилась от железных клещей дотошного и верного слуги.

Очнулся я уже на полу. У стены сидел Кайсар с закрытыми глазами – он потерял сознание от удара головой о фреску, на который был изображён улыбающийся гладиатор с карликом на руках.

Потом я увидел карлицу, которая стояла рядом с негром и была ему по пояс. Он была одной из тех, кого Карлиний пытался подложить в кайсарскую постель.

Великан поднял маленькую женщину – было похоже, что заботливый чернокожий отец держит белого ребёнка на руках. Карлица приложила свою крохотную ладошку к трещине на негритянском черепе и, вы не поверите, кровь тут же перестала покидать через неё тело чёрного исполина.

Марцеллус открыл рот от удивления, а добрый Кайсар даже пришёл в чувство. Вероятно, его тоже поразило чудесное исцеление противника.

– Нам нужно бежать! Сейчас или никогда! – сказала женщина.

Эти двое смотрели друг на друга с такой нежностью, что даже строгий патриций Кайсар растрогался.

– Бегите! – сказал он. – Да поскорее! А с этой старой харей мы поквитаемся! Фазаны ему, видите ли, не нравятся…

Негр унёс свою маленькую женщину, а мы с Кайсаром выпили вина, чтобы вернуться в хорошую форму.

– Что думаешь, Писец?

– Думаю, что надо кончать с ним!

Я тогда вспомнил слова Крикса и захотел выполнить его добрую клятву. Мне казалось, что Крикс был достойным человеком, но, к сожалению, он многого не успел сделать. И если я мог что-то сделать за него, то считал это своим долгом.

– Подарим его Мишелю! – предложил я.

– Отличная идея! Устроим этому театралу спектакль!

Мы потащили Карлиния к клетке с медведем.

У клетки уже собрались карлики с факелами. Они с тревогой наблюдали за нами и перешёптывались между собой. Отбивать у нас своего доброго хозяина они не решались. Или не хотели. Да и какая разница?

Медведь проснулся и с недоумением глядел в нашу сторону. Вероятно, он подумал, что на этот раз ему придётся отплясывать ночью, но хотел спать и не чувствовал эмоционального подъёма.

Кайсар обратился к собравшимся людям.

– Этот человек любит театр и медведей! И не любит фазанов! А ещё он считает вас мерзкими тварями! Но вы, хоть и рождены рабами, но имеете право сохранять своё тело таким, каким оно даровано вам богами! И никто из смертных не в праве нарушить этот закон таким изуверским способом! Ибо этот закон утверждён самим Юпитером! Мы действуем от его имени! Карлиний нарушил закон!

– Что ты несёшь, болван?! – ворчал Карлиний. – Какой Юпитер?! Какой закон?!

– Заткнись! – сказал Кайсар. – Вершится правосудие!

– Завтра ты протрезвеешь и пожалеешь о своей выходке, сука! Знаешь, что с тобой сделают? Тебя разделают на части и скормят Мишелю! Эй, мои верные слуги! Не слушайте этого римского хама! Хватайте его! Я разрешаю вам сделать с ним всё, что хотите! И дам вам по десять денариев серебром в придачу!

Когда карлики услышали про денарии, то на шаг приблизились к нам, а некоторые достали ножи. Они колебались, но нам нужно было действовать, потому что слуги Карлиния, хоть и были маленькими, но имели-таки численное превосходство.

– Я обещаю вам свободу! – крикнул Кайсар. – И римское гражданство!

Карлиний засмеялся.

– Зачем им твоя свобода, римский дурачок?

– И по таланту серебра! – крикнул Кайсар.

Толпа с одобрением загудела.

– Ха! Откуда у тебя столько серебра?! Ты даже одного карлика купить не можешь – скидку требуешь! Не верьте ему! Он вас обведёт вокруг своих долбаных пальцев! – кричал старик. – Хватайте его, или я прикажу Чёрной Заднице просушить вас на деревьях! Эй, Чёрная Задница, где ты?

– Я здесь!

Мы увидели, что рослый негр с перевязанной головой вёл лошадь, на которой сидела его маленькая возлюбленная.

– Нашёл время для конных прогулок! Хватай этих мелких тварей и развешивай на деревьях! Не видишь, что ли, – у нас бунт!

– Я ухожу, Карлиний! – сказал чёрный слуга.

– Как ты можешь уйти, если ты раб? Ты – мой самый верный и любимый раб!

– Мне не нравится, что ты называешь меня Чёрной Задницей! Моё имя – Абнуделлакхавр!

– Совсем с ума посходили?! Расслабились! Я вам устрою, долбаные мрази! Чего вылупились, мелкие уродцы?! Я вас укорочу ещё вдвое! А тебя продам на галеры! Там чёрных любят! Ублюдки! Уроды! Ох, разозлили вы меня сегодня! – вопил Карлиний и захлёбывался своей же слюной.

А жирную точку в этом деле поставил Абнуделлакхавр – он оказался решительнее всех карликов, да и нас с Кайсаром, пожалуй, тоже. Негр без слов подошёл к клетке, открыл её, развязал Карлиния, поднял его и швырнул к Мишелю. Потом он закрыл клетку и сплюнул в сторону.

– Теперь можно повеселиться по-настоящему, дорогая, – сказал Абнуделлакхавр своей маленькой женщине.

Она ответила ему улыбкой.

– Открой! Открой! Абну! Хавр! Я разрешу тебе жениться на этой уродице! – кричал Карлиний. – И отпущу на волю!

Но Абнуделлакхавр делал вид, что не слышит воплей своего хозяина.

Медведь такого сценария, видимо, не разучивал, поэтому смотрел на нас и, казалось, ожидал подсказок.

– Ему нужна музыка, – сказал Абнуделлакхавр. – Где музыканты?

– Мы здесь! – сказали хором трое карликов и вышли из толпы.

– Инструменты при вас?

– Они всегда с нами. Ты же знаешь, что Карлиний запретил нам выпускать их из рук!

– Суки! Я запрещаю! – орал Карлиний.

– Тогда играйте! – скомандовал добрый Абнуделлакхавр.

Двое карликов задудели, а третий музицировал бубном.

Мелодия была на редкость весёлой, и все карлики начали пританцовывать. Марцеллус тоже был готовым пуститься в пляс, но я зачем-то одёрнул его.

Кайсар сохранял своё патрицианское спокойствие и лишь хлопал в ладоши, чтобы помочь музыкантам не сбиться с ритма.

Медведь воспринял музыку как сигнал к началу спектакля, встал на задние лапы и принялся двигаться в такт музыки. Если бы все люди умели так танцевать, как тот медведь по имени Мишель, то, полагаю, обошлись бы и без милого моему сердцу Возрождения.

– А-а-а! – кричал Карлиний.

Но его крики лишь подзадоривали толпу.

– А ты чего не танцуешь? – спросил Кайсар доброго старикана. – Смотри, как весело! Танцуй! Не нужно срывать нам спектакль!

Но Карлинию отчего-то не танцевалось.

– Суки! Твари! Не забуду! Не прощу! – твердил он.

– Покачай малыша! – сказал Абнуделлакхавр медведю и стукнул по клетке палкой.

Мишель услышал знакомую команду и начал танцевать в сторону Карлиния.

– Открой! Хавр! Чёрная Задница! Открой! Сука! – завопил Карлиний на всю Этрурию и забился в угол клетки.

Любимый слуга не выполнил приказа своего хозяина, и Карлиний расплакался как римская матрона, у которой единственный раб отбросил свои коньки.

Но мне не было жалко пожилого уже человека. Порой, даже старики не могут вызвать сочувствия, даже если проливают море слёз.

Я стоял и ждал окончания представления. До колик хотелось фазанов и вина, поэтому спектакль показался мне затянутым.

Но Мишель не стал ломать комедию и, наконец, обхватил Карлиния своими огромными лапами, поднял и откусил ему голову.

Медведь снова отошёл от сценария, который придумал Карлиний, но сорвал-таки зрительские аплодисменты.

– Всем вина! – крикнул Кайсар и был награждён бурными овациями.

Но Абнуделлакхавр не купился на вино и не поддался на уговоры Кайсара остаться, а уехал-таки со своей маленькой возлюбленной.

Беременных женщин отцепили от кроватей, и тоже налили им вина.

Карлики оказались славными людьми и, с уходом Карлайла, их взгляды на жизнь изменились – они стали весёлыми и добрыми. Для того, чтобы изменить людей, бывает достаточным изменить обстоятельства, в которых они существуют, скажу я вам. А бывает и наоборот!

Кайсар даже пообещал дать карликам свободу, после того, как оформит права собственности на виллу и всё живое имущество.

Гулять закончили под утро.

Мы не стали отсыпаться после бессонной ночи, потому что Кайсар спешил в Рим, чтобы добиться выступления в Сенате. Он рассчитывал на обширные и порядочные деловые связи своего друга – судьи Дредуса.

В Риме, с помощью своего приятеля Кикеро, Кайсар сочинил речь, с которой и выступил перед сенаторами через пару-тройку дней.

Он рассказал о Карлинии и его опытах над рабами и предложил узаконить запрет на использование новых технологий для изменения внешнего вида и внутреннего устройства рабов, чтобы не провоцировать последних к массовым выступлениям против государственного строя.

Речь Кайсара так потрясла и растрогала сенаторов, что они тут же приняли новый закон и посмертно применили к Карлинию проскрипционные статьи, а Кайсару позволили унаследовать имущество «врага римского народа и республики» за заслуги перед Отечеством.

Он выполнил обещание и виндицировал рабов Карлиния с особенной торжественностью. За это каждый из них обязался выплачивать ему по три денария в год.

А ещё через неделю Кайсар получил должность квестора в Дальней Испании. Меня, как Писца, он забрал с собой.

Это к лучшему, потому что наши добрые отношения с Фаллакусом и Теребинием накалились до такой степени, что мы были готовы убивать друг друга. И сдерживал нас лишь страх: парни боялись гнева Кайсара, который мог не простить им потерю Писца, а я опасался мести Помпеи, которая дорожила крепкими и выносливыми носильщиками её паланкина.

В общем, всё разрешилось тогда чудесным и самым удачным образом, за что я и благодарен богам.

15

В Дальнюю Испанию мы прибыли без приключений. Ветер без устали надувал наши паруса, поэтому путь от Рима занял не более двух-трёх дней.

Кайсару, как римскому квестору, выделили большой дом, а он поселил меня в комнате с видом на море.

Государственному чиновнику полагались и служебные рабы. Кайсар взял себе дюжину слуг из сотни предложенных на выбор.

Я, как обычно, составлял документы, проверял отчёты, читал Кайсару сочинения историков и греческих философов. Не читал я лишь писем супруги Кайсара Помпеи, да и ответные послания он писал ей сам.

Будущий диктатор ценил своего Писца: меня не наказывали, я спал до полудня, а вечером ходил с Кайсаром купаться в тёплом море.

Но самое главное – я каждый день ел своих любимых фазанов. Кайсар воспользовался своим служебным положением и открыл-таки термополию, где подавали его фирменные крылышки. Не удивительно, что они пользовались успехом у местного испанского населения и заезжих торговцев. А скромные солдаты – те души в крыльях не чаяли.

Кайсар же считал, что дело в удачном гаруме, который он покупал у какого-то доброго африканца.

Мне такая жизнь нравилась, даже несмотря на то, что я считался рабом. Жаль, что через год нам с Кайсаром было суждено расстаться.

В один из душных испанских вечеров Кайсар где-то кутил, вернулся пьяным, и позднее обычного.

– А ну-ка налей мне вина! Испанского. Оно мне нравится даже больше палермского!

Я налил Кайсару вина в его любимый кубок.

– Ну и себе налей!

Я налил и себе в кубок более простой, но не менее большой. Я не хотел изменять любимому палермскому, но и расстраивать Кайсара причины не было.

Кайсар сел в любимое кресло и сделал глоток.

– Я сегодня познакомился с одним чудным испанцем. Мы с ним выпили амфору вина. Он – интересный собеседник, начитан… У него тоже своё дело – нам было о чём поговорить…

Я не понимал к чему он мне это рассказывает, но слушал и кивал своей головой.

– Он живёт в Новом Карфагене…

Я ждал развязки и пил вино.

– Знаешь, Новый Карфаген – отличный город! Я бывал там в юности. Там отличный театр! И женщины красивые.

– Я заметил, что испанские женщины отличаются от италийских.

– Да? Ты очень внимателен, Писец. Налей мне ещё! Напьюсь сегодня – завтра не пойду на службу! Ну её в термы! Надо бы в Рим возвращаться. Так можно всю жизнь в этой долбаной дыре просидеть!

– Это не самая мрачная дыра.

– Да. Но зачем мне дыры, если есть Рим? Я вернусь в Рим, Писец.

– Отличная идея, господин.

– Но я вернусь один. Без тебя. Я проиграл тебя в кости, Писец.

Эта новость меня удивила своей неожиданностью и огорчила.

Я разволновался, а Марцеллус, как всегда, готов был паниковать.

По всему телу поползло тяжёлое чувство великой досады – оно даже заложило мои уши, а в глазах появилась яркая рябь.

Полагаю, вы не можете себе представить, что чувствует раб, у которого появляется новый хозяин. Если, конечно, вы сами не были рабами.

Кайсар был прекрасным господином – у меня даже не возникало желания бежать от него, потому что я не чувствовал себя несвободным человеком.

Думаю, я даже мог бы жениться на какой-нибудь рабыне, если бы захотел. А возможно, Кайсар дал бы мне свободу через пару-тройку лет. Поэтому женитьбе я предпочитал бордели, посещение которых оплачивал добрый Кайсар.

Сам он тоже не брезговал бордельными утехами, но бывал в элитных заведениях для местных богатеев.

Честно сказать, за год пребывания с Кайсаром в Дальней Испании я позабыл о заветном мильном камне с временной дыркой и о жажде мести доброму профессору Каннингему.

Мне уже казалось, что всё это было в какой-то другой жизни и не имеет более для меня никакого значения. Я даже перестал испытывать недобрые чувства к Каннингему. Время и покой – лучшие целители, скажу я вам.

Но в тот день Кайсар вернул меня в мою незавидную реальность и меня стали волновать иные вопросы. Каким будет новый господин? Не захочу ли я перерезать ему глотку через пару-тройку дней и тем самым подписать и себе смертный приговор? Не ли он меня в порыве гнева заживо в котле? Не изувечит ли из-за того, что встал утром не с той ноги? Или не отправит ли в клетку к медведю для развлечения гостей? Убить своего раба – не преступление, знаете ли. Это лишь материальный ущерб – не более того.

В общем, я снова захотел вернуться к мильному камню, чтобы попытаться обрести свободу и встретиться с добрым профессором.

– У него своя гладиаторская школа. Похоже, плебей он зажиточный, – сказал Кайсар.

– Но почему? Что я делаю не так, Кайсар?

– Ты хороший раб, Писец. И дело не в тебе! Я не хочу расставаться с тобой, но…

– А в чём же дело?

– В Помпее, Писец. В Помпее.

Вот так проявляются лучшие женские черты, скажу я вам. Когда ты не ждёшь подвоха, женщина пришлёт его тебе долбаной бандеролью!

Помпея так и не смогла забыть той истории с раскрытием её маленькой интимной тайны. Хотя, как вы помните, моя роль сводилась лишь к исполнению желаний госпожи и вынужденному признанию Кайсару.

– Целый год она в каждом письме требует, чтобы я или продал тебя, или убил. Убил, Писец. Видимо, насолил ты ей от души. Угрожает, что выйдет из нашего дела, а самое главное – выведет свои деньги! И тогда накроются «Жареные крылышки Кайсара» медным тазом! Видят боги, я долго сопротивлялся, но деньги её папаши пока ещё держат меня и моих фазанов на плаву. Эх! Когда-нибудь настанет день, когда я смогу плевать на их сраные денарии! А может, и на них самих наплюю! Но не сегодня. А сегодня я решил, что пускай боги помогут мне: если проиграю в кости, то так тому и быть – пойду на долбаные уступки… Я проиграл, Писец. Я проиграл.

Полагаю, Кайсар поддавался, потому что равных ему в игре в кости не было от Азии до Испании. Но какая разница?

На следующий день к Кайсару пришёл мой новый господин. На вид ему было не более сорока, при этом он был невысокого роста, но с бегающими глазами.

– Ну, Кайсар, где мой выигрыш?

– Садись за стол, Триксий. Сначала я угощу тебя моими крылышками.

– Спасибо, Кайсар. Фазаньи?

– Да. И они покорят этот долбаный мир!

Триксий сел за стол, а рабы принесли гостю тарелку и кубок.

– А я искал тебя в магистрате. Мне сказали, что ты приболел.

– Да. Я не пошёл на службу. Вчера перебрали с тобой, пожалуй. Церес был лишним. Он хоть и галлийский, но с вином его лучше не замешивать.

– А я всегда так делаю. Привычка.

– Я решил вернуться в Рим, Триксий.

– Зачем? Совсем не обязательно после вина пить галлийский церес.

– Скучно мне здесь. Чувствую, что квесторский жезл маловат для меня. Хочется великих дел! Да и по жене скучаю.

– Не поверишь – я в Риме ни разу не был.

– Напрасно, Триксий. Там есть, чем заняться.

– Да мне и в Испании занятий хватает. У! Кайсар! Твои крылья… Они прекрасны! Они великолепны! Они восхитительны, чёрт их побери! Это всё что есть?

– Эй, Фелиция, нажарьте нам ещё крыльев! Триксий распробовал их! Запивай вином, дружище! Испанское хорошо с ними ладит.

– Давно не завтракал с таким удовольствием! В чём секрет, Кайсар? Купил себе толкового повара?

– Нет. Такие крылья может приготовить любой поварёнок-германец. Всё дело в рецепте. И соусе.

– Ну так открой мне секрет!

– Это деловая тайна, дружище. Не могу – Помпея не простит меня.

– Открой секрет, а я не стану забирать у тебя раба!

– Нет, Триксий. Если я проиграл, то проиграл. Я привык платить по своим счетам.

– Хорошо. Тогда я заплачу тебе!

– Не проси, друг! Не могу. Пока мы с Помпеей не откроем ещё пару десятков термополий на римских территориях… Расширять республику пора, Триксий! Говорят, Британия – большой остров.

– Говорят, что у Африки нет ни конца, ни края! А я не верю! У всего есть конец, Кайсар!

– Да хрен с ней, с Африкой! Там дикари – они не знают толка в настоящей кухне! Да и нищие они! А мне нужны клиенты, Триксий! Чтобы за душой хотя бы десяток сестерций лежал. Дальше Египта, думаю, залезать не стоит.

– А Испания?

– Испания подходит! Тут вино хорошее! И народ любит пожрать!

– Это правда, – сказал Триксий и положил себе в тарелку десяток крыльев. – Ну, давай я открою термополию в Новом Карфагене за свой счёт, но под твоим именем, а ты мне – рецепт!

– Неплохая идея, Триксий! Давай-ка выпьем за неё!

– Давай, друг!

– Сразу видно – деловой человек!

Они выпили по кубку вина. Служанка с необъятной грудью принесла огромный поднос с фазаньими крыльями.

– О!

– Да. Я эту грудь сразу купил, как только увидел на базаре, – сказал Кайсар. – Даже не торговался. Хочешь помять?

– Да я не про сиськи! Так быстро зажарили? Как так? Мой повар за это время только огонь разжигает!

– Да. Это тоже наш секрет. Мы придумали как жарить с максимальной скоростью. Одна наша термополия может накормить крыльями две сотни долбаных харь ежедневно! Две, Триксий!

– Ого! Это же выгодно, Кайсар!

– Конечно! Стал бы я этим заниматься…

– Отдай мне Испанию!

– Испанию?

– Я завалю Испанию твоими крыльями! Я открою здесь по две… Нет! По три термополии… Как называется?

– «Жареные крылышки Кайсара».

– По три термополии с этим названием в каждом долбаном испанском городе!

– Это прекрасно! Но как у тебя со средствами, Триксий? Открытие термополий – дело хлопотное и дорогое.

– Мои добрые гладиаторы не дают мне опухнуть с голоду, Кайсар. У меня три виллы с бассейном и три десятка рабов, если не считать воинственных школяров. А связи…

– Связями я тебя обеспечу! Квестор я, или долбаный торгаш гнилыми финиками?!

– Ты – лучший квестор из тех, каких я видел, Кайсар! Я хочу за тебя выпить!

– Нет!

– Ты хочешь меня обидеть?

Триксий вскочил на свои ноги.

– Ну что ты, дружище! Я хочу выпить не за себя, а за нас! За наше совместное предприятие!

– Это другое дело!

– Это наше дело, Триксий! За него!

Гость сел.

– Сегодня наемся на неделю вперёд! – сказал Триксий. – А когда такие чудесные крылья будут жарить мои рабы, то могу и разжиреть, Кайсар! Впору будет из меня хамон делать!

– Больше двигайся, Триксий! Но будешь платить мне тысячу в год с каждой открытой термополии!

– Ну, если дело пойдёт, то я не поскуплюсь, Кайсар!

– Рад это слышать, друг.

– Но позови же, наконец, моего нового раба!

– А вот он сидит в углу.

– Этот?

– Да.

– Но мне показалось, что это твой любимый раб, раз он здесь.

– Так и есть. Но я проиграл его, Триксий.

– Кайсар, я…

– Проиграл. Ну, бывает!

– Хорошо. Как скажешь, дружище. А что он умеет?

– Он умеет читать, считать и хорошо писать. И он теперь неплохо разбирается в термополиях, так что будет полезным тебе, Триксий.

– Благодарю тебя, Кайсар. Ты любезен и честен одновременно! Такое необычное сочетание мне нравится. Когда я смогу забрать его?

– Да сегодня и забирай!

– Отлично. Вот только догрызу эти чудные крылья. Не оставлять же такое лакомство рабам!

К обеду Кайсар уснул, – он не умел, в отличие от Триксия, пить вино амфорами по утрам, – и слуги перетащили его в покои. А я собрал свои нехитрые пожитки и последовал за новым господином. Если быть точным, я потащил его на себе, потому что ходить он уже не мог, но желал очутиться в своей каупоне. А желание господина для раба – закон, знаете ли.

Жаль, что я не успел попрощаться с Кайсаром. Полагаю, он смог бы наплевать на долбаные сословные предрассудки и пожал бы мою самую счастливую руку на прощанье. А может, и нет. Кто его знает…

Но с тех пор Кайсара я более не видел.

Как известно всем, кто живёт в более поздние времена, Кайсар играл интересную, но значительную роль в том историческом спектакле со скромным названием «Древний Рим и все остальные».

Он всё же добрался до Британии и накормил-таки добрых британцев своими фирменными крылышками. И ещё много чем другим, пожалуй.

А потом его зарезали долбаные сенаторы. Чем мог помешать им этот добрый и творческий человек с амбициями – ума ни приложу.

Но такова воля богов, надо полагать…

16

На следующий день Триксий поручил мне заниматься сборами, а сам отправился подписывать с Кайсаром договор о долгосрочном сотрудничестве. Они заверили его у нотариуса и отметили событие в кайсарской термополии вином и крыльями, так что в каупону Триксий вернулся навеселе.

А вечером мы морем отправились в Новый Карфаген.

Всю дорогу мой господин пил вино, а я читал ему греческие комедии в латинском переводе – он купил свежее издание на пергаменте вкупе с двумя статуями обнажённых женских тел.

Мне нравилось, что Триксий был поклонником литературы и скульптурного искусства. Но, вероятно, лишь такой страстный ценитель культурных традиций может с успехом управлять школой добрых гладиаторов.

Триксий хохотал от души над греческими шутками, а я ждал скорейшего прибытия в карфагенский порт, потому что Марцеллус был напуган неизвестностью и не давал мне покоя.

Мы прибыли в Новый Карфаген ночью. Я не смог разглядеть города в темноте, но он показался мне не самым маленьким в республике.

Кое-где завывали хромые собаки, а добрые испанские морячки, как и положено, скрашивали свои морские будни в портовых попинах и нарушали ночной покой. Во все времена люди моря имеют одинаковые привычки, скажу я вам.

Триксий нанял для нас две лошади и повозку для своих скульптур и амфоры с гарумом, которую передал Триксию Кайсар.

– Я живу за городом. Ненавижу городскую суету.

Я разделял мнение своего господина о городах, о чём и не преминул ему сообщить. Триксию это понравилось. Знаете, если говорить своему господину приятные для него слова, то можно рассчитывать на дополнительную порцию крыльев.

– Эй, вы! Женщин грузите аккуратно! Они хоть и каменные, но стоят больших денег! Если расколете матрон – я вас куплю и продам дороже, но в Африку!

Грузчики пообещали Триксию быть аккуратными, а мы поехали на виллу культурного человека.

Дом Триксия кричал о культурности своего хозяина и удивлял гостей изысканностью своего убранства и обилием предметов искусства. В более поздние времена таких людей, как Триксий, именуют «коллекционерами», а во времена Древнего Рима они имеют репутацию «культурного человека плебейского сословия, но с большими возможностями».

Триксий не захотел будить своих домочадцев.

– Тише ходи, Писец! Не хватало ещё разбудить Геру! Тебя проводят в рабские покои. Утром придёшь в триклиний!

Я кивнул, и меня повели в помещение для рабов.

Рабы Триксия жили в отдельном здании. Оно было небольшим, но с колоннами, и тоже было украшено фресками, а на крыше его стояли статуи животных. Я удивился такой заботе Триксия о рабах, но вида не подал.

Женщин держали в отдельности, в мужчинам отводились две комнаты. В одну из них меня и привёл раб.

– Будешь спать здесь, – сказал он.

На соседних кроватях храпели рабы, но моя была устлана сеном.

– Как тебя зовут? – спросил я своего проводника.

– А тебе не всё ли равно?

– А как же…?

– Я хочу спать!

Я не стал мучить доброго раба расспросами, потому что и сам хотел уснуть.

Утром, как по команде, все рабы повскакивали со своих кроватей и разбежались.

Я тоже последовал их примеру, умылся и отправился в триклиний.

Там молодые рабыни накрывали на стол. На меня они смотрели с любопытством – видать, я им понравился.

Марцеллус захотел с ними заговорить, но в этот момент в комнату вошла женщина.

На вид ей было около пятидесяти, и она когда-то была красавицей. Хоть женщина и была одета в богатую тунику и носила сложную причёску, но её добрый взгляд меня напугал. А ещё у неё были сандалии с железными накладками поверх ступни – я такие видел первый раз и не понял для чего они нужны.

Рабыни мигом убежали из триклиния и оставили меня наедине с хозяйкой.

– Кто такой? – спросила она низким голосом.

– Писец.

– Раб?

– Раб.

Хозяйка подошла ко мне и выдала больную затрещину.

– Лежать! – крикнула она.

Я не привык к собачьим командам и замешкался.

Тогда добрая женщина повторила болевой приём, и Марцеллус таки сдался.

Я прилёг и понял, что, похоже, снова влип.

– Мама, кто это? – спросил кто-то другим, но тоже женским голосом.

– Твой отец опять раба приволок!

– Этот хоть симпатичный! В прошлый раз купил какого-то старика сорокалетнего на распродаже. Потом не знал, что с ним делать.

– Дорис, не вздумай!

– Мама, перестань! Вечно тебе кажутся всякие глупости.

Дорис подошла к столу и села, а я смог её рассмотреть. Ей не было и двадцати, но она обладала атлетическим телосложением – мышцы её радовали глаз своими отточенными формами, но грудь её была небольшой. Честно сказать, мне атлетические женщины с маленькой грудью всегда нравились.

Лицом дочь Триксия была похожа на свою матушку. Красивые черты ещё не были тронуты морщинами, и взгляд её не утратил детской наивности.

Волосы у Дорис, как и у матери, были тёмными, но причёска её отличалась простотой – волосы были короткими и едва доставали до плеч.

– Не груби матери!

– Он так и будет здесь валяться?

– Пускай валяется, пока Триксий не придёт!

Женщина села за стол рядом с дочерью.

Дорис потянулась за персиком, но мать ударила её по руке.

– Мама! Я хочу есть!

– Будешь есть, когда придёт отец!

Девушка подчинилась родительнице и принялась рассматривать меня.

– Чего на него пялишься? И даже не думай, Дорис!

– Да не думаю я!

– Я же вижу!

Дорис с неудовольствием отвернулась к фреске, на которой был изображён бой гладиатора со львом.

Не прошло и часа, как пришёл глава семейства.

– Вы уже здесь?! Я сегодня что-то слишком хорошо спал – не хотел прерываться. А чего не едите? Начинали бы без меня!

– Триксий, ты прекрасно знаешь, что в нашем доме есть правила.

– Иногда на них можно и наплевать!

Дорис похлопала в свои ладоши.

– Правильно, папа!

– Нельзя! Если мы будем плевать на правила, то от них ничего не останется! – сказала женщина-мать.

– Неужели они растворятся в слюне? – спросила Дорис.

– Перестань!

– Ладно. Не ссорьтесь. Но, Гера, я считаю, что твои финикийские понятия о правилах домашнего поведения уже устарели. Карфаген пал, Гера, – сказал Триксий.

– Это не «финикийские понятия» – такие правила существуют в лучших домах Рима!

– Почём ты знаешь? Ты дальше Испании не бывала!

– Я знаю! Мне рассказывали! Патриции придерживаются строгих правил!

– Давайте уже поедим! – сказала Дорис и взяла-таки свой персик.

Гера посмотрел на дочь с осуждением, но взяла и себе каких-то моллюсков.

А Триксий взял кубок с вином и, наконец, заметил Марцеллуса.

– А это что? Зачем Писец здесь валяется? – спросил он.

– А зачем ты ещё одного раба притащил? – спросила его супруга.

– Я открываю новое дело – он будет мне полезен.

– Что за дело, папа? – спросила Дорис.

– Тебе мало твоих долбаных гладиаторов? – спросила Гера.

– На юге я познакомился с одним прекрасным римлянином – он там служит квестором, так у него в Риме есть весьма прибыльное дело. Он предложил мне сотрудничество. Мы озолотимся! Я чувствую!

– Рабами торговать собрался? – спросила жена.

– Нет. Ни за что не угадаете!

– Ты построишь атлетический дворец? – спросила Дорис.

– Да что ты! Кто туда будет ходить? Посмотри на эти лоснящиеся карфагенские хари! У них в голове лишь мысли о своём долбаном брюхе!

– Неужели термополия?

– И не одна! Дорис, я открою по несколько термополий в каждом испанском городе!

– Так к тебе толпами и повалили! – сказала Гера. – В новом Карфагене они пустуют!

– Потому что торгуют дерьмом! Кому интересен их сухой хамон и дешёвый хлеб с долбаными анчоусами?!

– А за твоим дерьмом выстроятся очереди?

– Гера, я не буду предлагать дерьмо!

– А что же, папа?

– Крылья!

– Крылья?

– Фазаньи крылья, жаренные в специальном гаруме! Это очень вкусно! Я уже приказал приготовить такие! Сейчас попробуете!

– Ты совсем выжил из ума! – сказала супруга успешного предпринимателя и проглотила моллюска.

Муж махнул на неё рукой и выпил вина.

Я лежал на полу и ждал, когда Триксий даст мне какое-нибудь поручение, но он не спешил.

Рабыня принесла блюдо с жареными фазаньими крыльями. Их запах сводил меня с ума и слюна Марцеллуса начала капать на пол.

– Пахнет вкусно! – сказала Дорис.

Гера фыркнула и выпила вина.

– Налетай! – сказал Триксий.

Дорис взяла крыло и попробовала.

– Папа, это здорово! Нет, правда! Мама, попробуй!

– Гера, попробуй – пальчики оближешь! Зуб даю!

Женщина попробовала, но своим равнодушным видом дала понять, что фазаньи крылья её не возбуждают.

– Тебе не понравилось, мама?

– Хамон лучше во стократ! – сказала Гера и посмотрела на Триксия.

Тот, похоже, ожидал такой реакции своей супруги, поэтому не стал обращать на неё своего внимания.

– Скоро «Жареные крылышки Кайсара» покорят Испанию, Дорис!

– Я верю, папа!

Гера ухмыльнулась, но промолчала.

– Ну вот и отлично! Сегодня я начну переговоры с поставщиками фазанов и подберу помещения в городе. А после завтрака сходим в школу. Как там дела? Базилий ничего не передавал?

– Нет, папа.

– Нужно показать Писцу мои владения. Эй, Писец, хватит валяться! Вставай! Сейчас пойдём в школу, а то эти школяры без меня – как без рук!

17

После завтрака мы с Триксием пошли в гладиаторскую школу. Она находилась в полумиле от виллы и представляла собой трёхэтажное здание с большим перистилем, в котором десяток потных мужчин без туник дрались деревянными мечами.

– О! Тренируются, мои крепыши! Базилий!

К нам подбежал самый рослый и старший мужчина со шрамами на всех частях его боевого тела и блестящей лысиной на крупной голове.

– Да, мой господин! Я приветствую тебя!

– Привет, привет. Ну, как дела, Базилий? Докладывай! Что произошло, пока меня не было?

– Тренируемся каждый день по пятнадцать часов с двумя перерывами, как ты и приказал!

– Выдерживают?

– Один сдох. Остальные держатся.

– Это хорошо. Я думал, будет хуже. Ты увеличил им дневной паёк?

– Да, но…

– Что? Говори, Базилий!

– Не гневайся, мой господин, но боюсь, что этого недостаточно.

– Думаешь, нужно ещё больше кормить?

Базилий кивнул и уставился в пол.

– С вами разориться недолго! Хорошо, я подумаю и посчитаю! Мне нужно, чтобы они побеждали! Через год в Риме будет очередной большой праздник в честь победы над Карфагеном. Будет парад и гладиаторский турнир – съедутся воины со всех провинций. Каждую школу будут представлять лучшие гладиаторы. Я говорил тебе?

– Да, мой господин.

– Мне нужно, чтобы в турнире победил один из моих молодцов! Ты слышишь, Базилий?

Шрамованный мужчина снова кивнул и уставился в пол.

– Если этого не произойдёт, то… я продам тебя Леонтию, пожалуй! Будешь крокодилов в Африке ловить!

Базилий посмотрел на Триксия как смотрят дети, когда у них без предупреждения отбирают любимую игрушку.

– Это Писец. Будет вести учёт гладиаторов и хозяйственных расходов. Всё. Иди занимайся! И помни об Африке!

Базилий стрелой улетел к своим ученикам, а мы отправились по делам термополий.

– Базилий – отличный боец с большим опытом! Я отдал за него почти целое состояние. Своё дело он хорошо знает. Думаю, первый приз в Риме будет-таки моим! – сказал Триксий.

– А какой приз? – спросил я.

– А… Деньги. Небольшая, как я считаю, сумма и вялая должность с нищенским жалованием, на которой даже подарков никто не предлагает! Но меня больше интересует слава. Обо мне должны узнать в Риме, Писец!

С того дня я и приступил к своим обязанностям.

Мне приходилось заниматься тем же, чем я занимался у Кайсара, но в большем объёме, потому что хозяйство Триксия было огромным по меркам Испании. У меня не было свободного времени, но это было скорее плюсом.

Жизнь моя со временем наладилась – я получал хороший паёк и меня наказывали не чаще, чем раз в неделю.

Другим рабам перепадало каждый день – Гера не давала спуску даже за малейшую оплошность, и рабы считали удачей, если их секли, а не заставляли неделю сидеть в бочке с морской водой или есть своё же дерьмо. Да-да, Гера была великой выдумщицей в том, что касалось наказаний и унижений.

Мне рассказывали, что одного раба она своими нежными ручками лишила пальцев на обеих его руках и с бесполезными культями выгнала из дома.

Полагаю, она компенсировала своими проделками какие-то свои неудачи или комплексы. А может, и нет. Кто её знает, эту Геру…

К слову, меня она не любила более других, потому что считала любимчиком Триксия и называла не иначе как «смазливой харей». Но в лице её мужа я нашёл надёжного покровителя, и Марцеллус ни разу не ел дерьмо – боги снова были на моей стороне.

Триксий приказал наказывать меня лишением обеда. Или завтрака, но не ужина, потому что ужина у рабов и так не было.

В общем, по сравнению с другими невольниками, я катался сыром в масле и был у богов за пазухой.

Надо сказать, рабы меня за это тоже недолюбливали, но мне было всё равно – я старался с ними не общаться.

А Дорис я нравился как мужчина. Я чувствовал это, потому что на меня она смотрела не так, как на других рабов. Но она держала себя в руках и не давала воли своим добрым чувствам. Подозреваю, она опасалась мести своей доброй маменьки.

Меня удивляло, что девушка в её возрасте остаётся незамужней, хотя её отец мог дать за неё достойное приданое, но эту странность я тогда объяснить не мог.

Меня тоже тянуло к Дорис, но я опасался вдвойне, потому что любил жизнь и дорожил ею, и если мне случалось проходить мимо девушки, то я делал это с завидной скоростью и не смотрел на красавицу.

Не прошло и месяца, как мы открыли первую термополию в Новом Карфагене. Как и ожидал Триксий, народ распробовал фазаньи крылья, и за ними выстраивалась очередь, в которой можно было встретить и морячков, и местных матрон, и чиновников. Даже рабы, у которых водилась медная монета, старались обменять её на пару-тройку сочных крыльев.

Триксию пришлось даже утроить количество кассиров и поваров, чтобы обслуживать всех желающих полакомиться новым блюдом от никому тогда не известного Кайсара.

Так получилось, что о кайсарских крыльях в Европе узнали ранее, чем о нём самом.

Триксий сдержал своё слово и завалил-таки Пиренеи жареными фазанами – «Жареные крылышки Кайсара» появились в каждом испанском городишке.

Дорис каждый день куда-то уходила, но я не знал куда.

Пока в один из чудесных испанских дней я не встретил её в гладиаторской школе. Я пришёл туда переписать всех гладиаторов и подготовить пару-тройку бойцов к продаже, и когда я беседовал с Базилием, к нам подошёл гладиатор в защитном шлеме и кожаных доспехах, но в маске обезьяны. Формы у воина были женственными – меня не проведёшь.

– Базилий, собак привезли? – спросил гладиатор женским голосом.

– Да. Через час можно будет начинать.

– Отлично!

Гладиатор ушёл, но я узнал его голос.

– Это Дорис? – спросил я.

– Да. Но не говори никому. Это наш секрет.

– Но зачем?

– Ей нравится всё, что связано с боями. С детства занимается атлетикой. Видел, как у неё развиты мышцы? Красавица! Мать запрещала ей быть парнем, но… если Дорис чего-то очень хочет, то добивается своего. Это у неё от отца!

– Она хочет быть гладиатором?

– Мечтает стать лучшим бестиарием. Женщины в нашем деле – большая редкость, Писец. Тем более свободные. Это не приветствуется, так что помалкивай. Понял?

Я пообещал не распыляться, а на обратном пути думал о Дорис. Её страстное увлечение военным искусством могло быть причиной её незамужнего статуса. Редкий муж захочет иметь жену-атлета с воинственными наклонностями, знаете ли. В Древнем Риме это выходит за все существующие рамки и переходит все мыслимые рубиконы, пожалуй.

Вероятно, поэтому Дорис выбрала гладиаторские игры – это была единственная возможность удовлетворить её атлетические и бойцовские амбиции.

В тот же день я стал свидетелем разговора Дорис с родителями в таблинуме, потому что они разговаривали на повышенных тонах, и даже переходили на крик. Тот разговор лишь подтвердил мои чудесные предположения.

– Я всё равно буду этим заниматься! – кричала Дорис.

– Дорис, ты заклеймишь позором весь наш род! Карфаген не знал таких наглых и распущенных девиц, как ты! – кричала её мать.

– Карфаген пал, мама! Плевать на Карфаген! Это моя жизнь, и я хочу жить так, как мне нравится!

– Твои подруги уже замужем и вовсю рожают детей, а ты…

– А я убиваю на арене собак! И мне нравится! И у меня получается! Базилий сказал, что скоро можно будет на быка замахнуться! Или медведя! Папа, купи медведя!

– Триксий, чего ты молчишь? Скажи ей! – кричала Гера.

– Во-первых, орите тише! То, что Дорис выбрала себе такое занятие – это её право! Но я не хочу испытать на себе радости инфамии! Никто не должен знать! Во-вторых, Дорис, медведи нынче дороги! На быках тренируйся!

– Триксий, зачем ты идёшь у неё на поводу? – говорила Гера.

– Затем, что считаю запреты худшим из зол! Каждый волен сам выбирать свой путь! Если бы я пошёл на поводу у своих родителей, я бы не…

– Твои родители умерли, когда тебе было семь лет!

– Неважно! Я знаю, чем бы всё кончилось! Они тоже жили древними понятиями, как и ты, Гера! Мир меняется!

– Но нужно же продолжать род! С этим ты не будешь спорить, дорогой?

– Мама! Нахера мне эти мудни, которых ты мне сватаешь? Они могут только вино амфорами пить, да цересом его запивать! Да лошадей бесконечно обсуждать! Или гладиаторов! А сами-то даже собак боятся! И поговорить с ними не о чем – они не знают кто такой Ганнибал!

– Хватит! Я уверен, найдётся достойный человек, который примет Дорис такой, какая она есть! И кончим на этом! На обед – крылья и тунец в лучшем гаруме!

Дорис вышла из таблинума и заметила меня.

– Ты всё слышал?

Я замялся.

– Не болтай! – сказала Дорис и поднесла указательный палец к губам.

Мне нравилась Дорис, как её ни покрути.

18

Она стала давать мне разные поручения и задания: то сходить в лавку за сладкими персиками, то станцевать для неё, то написать ей стишок. Я не мог отказать дочери своего доброго хозяина. Да и не хотел отказывать, пожалуй.

Гера заметила, что её дочь интересуется Марцеллусом, и старалась мешать нашему с Дорис общению – она тоже стала давать мне поручения, но такие, выполнение которых требовало моего долгого отсутствия на вилле.

Это привело к тому, что женщины стали соперничать в своих поручительных устремлениях и соревновались в том, кто из них первой займёт меня каким-нибудь неважным делом. Но в таких жёстких условиях я перестал справляться с делами важными и срочными, потому что на них не оставалось времени. Разумеется, это вызывало справедливое недовольство Триксия.

– Писец, почему ты не подготовил отчёт по фуражу? Я тебе ещё позавчера приказал посчитать и расписать!

– Я не успел, господин.

– Не успел? Почему ты перестал успевать? Раньше справлялся и с более сложными задачами! Писец! Я недоволен тобой!

Я молчал, потому что не хотел впутывать в дело Дорис. Да и жаловаться на Геру было делом опасным – Марцеллус побаивался её и начинал волноваться всякий раз, когда супруга Триксия обращалась к нему своим низким голосом.

– Завтра будешь голодать! Весь долбаный день! Вечером жду отчёта!

Я отправился готовить отчёт для Триксия, но в атриуме встретил его жену.

– Бездельничаешь, смазливая харя?! Писец, я хочу, чтобы ты сходил в город и… и узнал сколько стоит пурпурное полотно на тунику! И не делают ли они скидки по субботам!

– Но, госпожа… Триксий ждёт отчёта по фуражу, который…

– Что?! Вздумал перечить?!

Гера подошла к Марцеллусу и с размаху двинула ему по морде.

– Лежать! Мерзкий раб! Смазливая харя!

Я упал на пол.

– Вздумал перечить мне?! Я напомню тебе, кто ты есть! Я покажу тебе твоё место! Раб! Раб! Раб!

Она с особенным старанием повторяла слово «раб», и каждый раз это весёлое слово сопровождалось болезненными ударами прелестной ножкой по симпатичному лицу и по молодым ещё почкам старины Марцеллуса.

И что на неё нашло?

Но не бывает худа без добра, скажу я вам, – в тот день я узнал о назначении железных накладок на сандалиях Геры и в полной мере ощутил их чудесные прикосновения!

Добрая женщина знала, куда нужно бить, чтобы раб расчувствовался и потерял сознание от счастья, ощущение которого, как правило, приходит от чрезмерного внимания к рабу его господина.

Супруга успешного предпринимателя вошла в раж – она колотила ножками с завидным исступлением, и в какой-то момент я почувствовал, что внимание Геры к Марцеллусу лишает меня сознания. Я не захотел допускать такого поворота сюжета, потому что боялся потерять контроль над телом и уступить его своему Kewpie.

Я схватил своей правой рукой прелестную ножку Геры, которая к тому моменту уже успела украситься красной кровью по самое колено, и не отпускал её, чтобы она перестала, наконец, выбивать искры из глаз Марцеллуса.

В общем, иначе я тогда поступить не мог. Или-таки мог? Кстати, Марцеллус был готов потерпеть, скотина.

Была в нём такая унылая черта – поддаваться собственному терпению в неподходящих случаях. Я не раз ловил его на мысли о том, что если сейчас не потерпеть, то можно навредить.

Со всей ответственностью могу заявить, что, за исключением редких случаев, такая мысль может скорее навредить, потому что способна убивать добрые начинания и размывать готовность к эффективному действию. Но решительное действие, зачастую, – это тот инструмент, которым можно починить сломавшуюся реальность, скажу я вам. Да и боги любят помогать решительным и смелым, как их ни покрути.

Мой захват женской, но опасной ноги тоже не остался без внимания божественных сил, и дальнейшие события в моей истории могут служить крепкими доказательствами моих же утверждений.

Гера завопила с такой же оглушительностью, с какой вопит суровый охотник тамагочи всякий раз, когда жирный кабанчик обводит его вокруг пальцев.

На женский крик сбежались все, кто был на вилле и мог бегать.

Рабы стояли и смотрели как я сжимал женскую ножку в своих объятиях, а Гера поколачивала своими острыми кулачками уставшего Марцеллуса, но молчали в недоумении.

Интересно, кому они тогда сочувствовали – мне или Гере? А может, им было не до сочувствий? Ведь у людей могут быть и более важные дела, не так ли?

Когда прибежали Триксий с Дорис, я продолжал с завидной настойчивостью удерживать герову ногу. Честно сказать, я не помню, какая это была нога – правая или левая. Скорее всего, правая, потому что фазаньи крылья Гера брала с блюда правой, а не левой рукой.

– Триксий, он напал на меня! Эта смазливая харя напала на меня внезапно! Я вся в крови! Он хотел унизить меня при всех! Убей его!

Триксий подскочил к нам и вызволил жену из надёжного рабского капкана. Но он ещё и пнул Марцеллуса своей ногой!

– Ты что, сука?! Совсем озверел?! Писец! Твоё дело – считать и записывать, а не матрон унижать! – закричал добрый господин.

– Убей его, Триксий! Иначе он накинется и на Дорис! – кричала его супруга.

Вероятно, такой вариант устроил бы Дорис, но она промолчала с плебейской деликатностью.

– Не дай ему вкусить господского тела! – не унималась Гера.

– Он сейчас вкусит моего пинка!

Триксий ещё раз с размаху поддал Марцеллусу, но схватился за свою ногу.

Полагаю, у него не было такого опыта контактного воспитания рабов, какой наработала его супруга, поэтому сильные удары ногой для Триксия были не менее болезненными, чем для Марцеллуса. Да и железных накладок на сандалиях у него тоже не было.

– Папочка! Ты ушибся? – закричала Дорис, подбежала к отцу и обняла Триксия.

– Тебе нужно почаще напоминать рабам кто в доме хозяин, Триксий!

– Нога опять опухнет… – посетовал глава семейства.

– Я тебе потом покажу как правильно бить, чтобы ничего не опухало и синяков не оставалось. Меня Базилий научил, – сказала Дорис.

– Чего вылупились, долбаные морды?! Вам тут театр? Пошли вон! У вас дел нет никаких?! Вечером не поленюсь – каждого проверю! Кто не доделает свои дела – будет жрать дерьмо! – крикнула Гера рабам, и те в панике разбежались.

Женщина подошла с столу, на котором стояла ваза с фруктами и взяла себе виноградную лозу. Она принялась отщипывать по ягоде и с нервозностью отправлять их в свой финикийский рот.

– Вкусный виноград. Писца нужно наказать, Триксий! Убить его нужно!

– Гера…

– Убить, Триксий! Он уже на хозяев кидается! Он бешеный!

– Я не бешеный, – сказал я и выплюнул пару-тройку зубов. – Я не бросался на твою жену, господин! Она…

– Что?! Как ты смеешь, раб?! Молчать! – крикнула Гера.

Женщина выбросила сладкий виноград и изо всех сил ударила лежащего Марцеллуса ногой. Он застонал от боли и обиды.

– Видишь, Триксий? И никаких ушибов! – сказала Гера и показала на свою ножку с кровью Марцеллуса.

Триксий махнул на супругу своей рукой и доковылял с помощью дочери до кресла.

– Он стоит денег. Ты и так уже нескольких рабов загубила. Это убытки, Гера. Если бы я не запретил тебе списывать рабов, давно бы уже сухарики в воде размачивали!

– Триксий, ты хочешь, чтобы он нас унизил и убил?!

– Гера… Что ты такое говоришь?!

– А он это сделает – не сомневайся! Посмотри только, какая у него мерзкая харя со звериным оскалом! А зенки залиты кровью! Такой ни перед чем не остановится! А для тебя деньги важнее родной дочери! Убей его! Слышишь? Я настаиваю!

– Это может не понравиться Кайсару. Он уже спрашивал о Писце.

– При чём тут долбаный Кайсар? Это разве на его дочь кидаются рабы?

– Он Дорис не трогал.

– Ты хочешь дождаться, когда потрогает? Будет поздно!

– Дорис, дочь моя, как мне поступить? Убить Писца или продать? За него можно выручить хорошие деньги – грамотный раб втрое дороже обычного. Купим тебе большого медведя на распродаже…

Дорис взяла из вазы самый большой персик.

– Лучше отдай его в гладиаторы. Пускай займётся мужским делом, наконец. Посмотрим, умеет ли он ещё что-нибудь, кроме как пером каракули выводить, да на маму бросаться. А в школе он и отчёты проверять сможет и считать для тебя, как и прежде.

– Вот! Умница, Дорис! Отдам его Базилию! Будет у меня боевой Писец! Посмотрим, на что он способен! Может, и турнир какой выиграет! А? Слышишь, Писец? Быть тебе долбаным гладиатором!

– Триксий!

– Гера! Я так решил!

Гера топнула своей нежной, но кровавой ножкой, и удалилась в господские покои с досадой.

А я порадовался тому, что боги не оставили меня и в этот раз. Да и что мне ещё оставалось делать?

19

Триксий приказал рабам помыть, переодеть и отнести меня в гладиаторскую школу.

Они выполнили приказ, но бросили Марцеллуса в атриуме школы на пол и ушли. Скоты!

Пришёл Базилий и приказал двум слугам отнести меня в казарму и бросить на свободную койку, чтобы мои раны затянулись, а синяки и ушибы рассосались.

– Гера? – спросил догадливый Базилий.

– Она, – ответил я.

– Оклемаешься – приступим к тренировкам! – сказал мудрый командир и ушёл.

Вечером в казарму вернулись гладиаторы. Их было не более двух десятков, но все они выглядели уставшими и воняли потом.

– А это что за мудень? – сказал один из мужчин.

Он был самым деловым – казалось, ему до всего было дело, и он был высоким, но с короткой бородкой.

– Ты кто? – спросил он меня.

– Папа Римский, – попытался я пошутить, но вперёд не подумал.

– Что ты несёшь?

– Похоже, ему отбили его долбаные мозги! – сказал второй потный воин с большой и перевязанной головой.

– А может, этот задрот хочет с нами пошутить?

– Он хочет стать калекой! Хочешь, мы сделаем из тебя долбаного калеку? Вздуем в два счёта!

– Поговори об этом с Триксием, – сказал я.

Марцеллус умолял меня не ссориться с добрыми и потными мужчинами, но меня такой приём разозлил, и я уже не мог остановиться, хотя и лежал.

– Что? Угрожаешь, ссаный шибздик? – сказал верзила.

– Он стукач. Доложит Базилию, что, мол, обижают девочку! Это Базилия растрогает, и он тебя обязательно пожалеет! – сказала перевязанная голова.

Гладиаторы засмеялись, а я пожалел, что не могу стоять на своих ногах – мне до боли захотелось начистить потные гладиаторские рыла.

– Идите накуй! Оба!

– Девочка борзеет! В этом домусе посылать нас может только Бизилий! А давай-ка я сломаю тебе все рёбра!

Длинный воин достал из-под своей койки палку и замахнулся на лежащего Марцеллуса.

Я закрыл глаза и приготовился к новым поломкам несчастного тела, но просить о пощаде не собирался. А Марцеллус перепугался и не мог вымолвить от страха ни слова.

– Отвали от него, Барберикс! – сказал кто-то из тёмного угла комнаты.

Я открыл глаза, потому что не ожидал спасения от деревянной палки и удивился.

– Это кто бзднул? – сказал длинный человек и опустил свою тяжёлую дубину.

– Это сказал я, – ответили ему.

– Уж не Безносий ли отважился подать голос?

Верзила подошёл к койке, которая стояла в тёмном углу, а с неё поднялся невысокий, но рыжий человек с забинтованным носом. Если быть точным, то носа у него не было вовсе, и тряпка лишь прикрывала две дырки на том месте, где когда-то находился нос.

– Безносий осмелел, парни!

К человеку без носа подошёл второй гладиатор с большой головой.

– Ты что, германский хер, захотел прилечь с этим муднем? – сказал он и показал свои кулаки.

– Он, наверно, хочет стать его подружкой! – сказал длинный гладиатор, и они с большеголовым человеком рассмеялись.

Порадовались и остальные гладиаторы, которые обступили беседующих мужчин и с удовольствием наблюдали за их добрым общением. Не смеялись лишь мы с Безносием, потому что нам такие шутки не нравились.

– Ты же видишь – он не может тебе отомстить. А бить раненого дешёвой палкой – занятие недостойное даже для долбаного галльского гладиатора! – сказал человек с дырками вместо носа.

– Не тебе учить меня манерам, германская свинья! – сказал верзила.

– Безносий здесь всего месяц, а уже решает кто тут раненый, а кто нет! – сказал большеголовый человек. – Надо бы указать ему на его долбаное место, Барберикс!

– Его место у параши, Тетрикс!

– Ты прав, друг! Давай-ка вздуем и этого мудня!

Большеголовый галл замахнулся и ткнул своим кулаком Безносия в лицо, но тот увернулся и ответил метким ударом своей крепкой руки в живот Тетрикса. Его противник от неожиданного сопротивления вскрикнул и стал задыхаться.

– На галла замахнулся, германская шваль?! На-ка, отведай галльской палочки! – заорал длинный гладиатор.

Он замахнулся своей дубиной, но когда поднимал её, то заехал по морде своего скорчившегося приятеля. Тот вскрикнул ещё раз, но ещё более жалобным голосом, и свалился на пол.

Безносий воспользовался лёгким замешательством Барберикса и выхватил у него дубину. Ну, а потом он опустил её на глупую голову длинного противника.

Верзила прилёг со своим приятелем Тетриксом и тоже перестал реагировать на окружающий его мир.

Гладиаторы махнули своими руками и выругались, потому что надеялись увидеть кровавый бой одного германца с двумя галлами, но обломались в своих добрых надеждах. Вечер был испорчен со всей определённостью, поэтому было решено лечь спать.

Расстроенные парни уложили Барберикса и Тетрикса на их койки, и до утра воинственные галлы более не просыпались.

– Спасибо, Безносий, – сказал я.

– Как тебя зовут? – спросил храбрый германец.

– Писец, – ответил я.

Безносий промолчал и удалился в свой тёмный угол.

Утром явился Базилий и стал ходить между коек и пинать лежащих гладиаторов своими накачанными ногами.

– Подъём! Чего развалились, как долбаные шлюхи?! Долбаный день уже начался! – разорался он на всю школу.

Гладиаторы вскакивали с коек и в панике накидывали на себя самые дешёвые туники. Я вскакивать не стал, потому что болело всё тело, да и Марцеллус хотел ещё поваляться.

– Что с твоей долбаной харей, Тетрикс? На дверь напоролся?

– Так точно!

– Хорошо, что у нас в школе крепкие двери! Каждые три дня кто-нибудь, да норовит попортить имущество! Бегом все строиться!

Базилий подошёл ко мне.

– Ну что, Писец, эти мудни не посягали на твою долбаную честь? Триксий приказал мне беречь твою голову и правую руку. Про остальное он ничего не говорил.

– Нет, Базилий. Парни оказались любезными и добрыми. И приятными собеседниками, пожалуй.

– Мы здесь не для бесед собрались! Через пару-тройку дней встанешь в строй – я буду делать из тебя долбаного гладиатора, Писец!

– Я хочу стать лучшим! – сказал зачем-то Марцеллус, хотя у меня такой мысли не было.

Но Базилию такое заявление пришлось по душе.

– Похвально, Писец! – сказал он и хлопнул меня своей ладонью по правой ноге.

Я скривился от боли, но не издал не звука.

– Ладно! Валяйся, Писец. У тебя есть два долбаных дня! – сказал Базилий и ушёл.

Я остался один.

Но потом пришёл слуга и принёс мне варёные бобы, яйца, хлеб с водой и кувшин для малой нужды.

Я поел, справил нужду и отпустил слугу с посудой.

Но не прошло и половины дня, как ко мне пришла Дорис в маске обезьяны. Да-да, та самая Дорис, которая нравилась мне, которой нравился я, и которая спасла меня от расправы своей доброй, но не в меру нервной маменьки.

Девушка села на край моей койки.

– Ну как ты, Писец?

– С каждым днём всё лучше и лучше! Боги на моей стороне! – сказал я.

Дорис дотронулась до моей левой руки, и я почувствовал радость, но вкупе с болью, поэтому моя улыбка получилась вымученной, надо полагать.

– Дорис…

– Молчи, Писец. Я приду завтра, – сказала милая девушка, дала мне свёрток с фазаньими крыльями и ушла.

Забота Дорис была приятной – я с удовольствием, но кое-как жевал нежные крылышки и думал о женщинах-бестиариях.

А вечером снова вернулись потные и уставшие гладиаторы. Но на этот раз Барберикс и Тетрикс не сказали мне ни слова – они сделали вид, что до смерти хотят спать, и завалились на свои койки.

То же самое сделали и остальные храбрые мужчины.

Я подозвал Безносия и сунул ему пару-тройку крыльев, которые оставил для доброго германца, хотя Марцеллус, собака, порывался уничтожить все до единого.

– Откуда? – спросил Безносий.

– Тише! Не важно! Никто не должен знать! – сказал я.

Германец поблагодарил меня и унёс угощение под своё одеяло. Всё-таки гладиаторов не баловали фазанами, да и другим мясом, пожалуй, тоже. Поэтому крылья для них были самым изысканным деликатесом и казались вкуснее вдвойне. А приготовленные по кайсарскому рецепту – втройне.

Ночью я не спал, потому что думал о Дорис. Моя гладиаторская карьера интересовала меня куда менее, чем эта скромная, но воинственная девушка с крепкими мускулами и маленькой грудью.

Утром явился Базилий, принялся пинать гладиаторов и орать про шлюх, матрон и долбаный день.

А гладиаторы всё так же вскакивали с коек и одевались.

Но Безносий забыл спрятать кости под матрац, поэтому они выпали из-под его одеяла на ноги Базилия.

– Это что? Безносий, я спрашиваю, что это!

Германец молчал.

– Долбаным гладиаторам не полагаются долбаные кости! Кого ты съел, Безносий? Ворону? Крысу? Или украл с кухни фазана? Но фазанов готовят для меня! – закричал Базилий и двинул германцу в челюсть.

Но Безносий продолжал упорствовать в своём молчании.

– Или ты говоришь откуда у тебя эти кости, или я прикажу долбаным Барбериксу и Тетриксу выпороть тебя! Уверен, они сделают это с удовольствием!

Галлы тут же расплылись в улыбках и зашептались между собой.

Но Безносий не был бы отважным германцем, если бы выдал нашу с ним тайну жареных фазанов. И я уважаю его позицию!

– Эй, Барберикс и Тетрикс! Выпороть эту безносую обезьяну!

Галлы подхватили Безносия под руки и утащили исполнять приказание своего командира.

– Если кто-нибудь из вас посмеет утащить с кухни фазана – забью на тренировке и спишу как случайную потерю! Даже если Триксий меня оштрафует, я не пожалею об этом! Бегом строиться, долбаные хомяки! – закончил Базилий.

Вот с какой лёгкостью доброе дело и забота о ближнем могут обернуться для того ближнего галльской поркой.

Меня снова оставили одного, а я с нетерпением принялся ждать Дорис.

Но ко мне снова пришёл слуга с бобами и яйцами, и мне пришлось поесть при нём и наполнить ему кувшин – он отказывался уходить с пустым кувшином, потому что до смерти боялся гнева Базилия.

К полудню, наконец, пришла, Дорис. Она так же была в маске и села на край моей койки, как и вчера.

– Ты можешь до меня дотронуться, Дорис. У меня уже почти ничего не болит – сказал я.

– Я знаю.

– Откуда?

– Базилий сказал.

– Уж ему-то откуда знать?

– Он сказал, что с завтрашнего дня ты будешь тренироваться со всеми, – сказала Дорис и поцеловала меня.

Я не мог оставить девушку без ответного поцелуя, и мы с ней растворились в своих нежных чувствах.

Ну, а потом Дорис овладела Марцеллусом. Но не потому, что он не мог сопротивляться из-за своих болезненных ран, а потому что он сам этого хотел.

– Мне пора! У меня сегодня важная тренировка – приведут быка! – сказала Дорис, когда наши близкие отношения подошли к концу.

Она оставила мне жареные фазаньи крылья и убежала встречать своего быка, а я остался ждать добрых гладиаторов.

Все крылья я съел сам.

20

Утром в казарму снова явился бодрый командир и принялся будить гладиаторов и орать на всю школу.

Я по привычке валялся и смотрел как храбрые воины вскакивают и одеваются.

Но Базилий пнул и меня, и заставил бежать и строиться со всеми остальными в перистиле.

Когда мы построились, Базилий вышел к нам и плюнул на землю.

– Сегодня мы расстаёмся с Барбериксом и Тетриксом! – сказал он.

Поражённые этой доброй новостью галлы переводили свои удивлённые взгляды с друг друга на Базилия, и в обратном направлении.

– Да, парни. Нашёлся покупатель, который готов заплатить за вас Триксию круглую сумму денег. Очень круглую! Самую круглую! Все знают, что я готовлю лучших из лучших! Так что… Вас отвезут на виллу к одному уважаемому гражданину – он будет праздновать свой день рождения, где вы будете развлекать его гостей своим кровавым представлением. И побольше крови – гостям такое нравится! Один из вас должен будет лишиться жизни. По традиции, это непременное условие для дня рождения, как вы знаете!

Барберикс и Тетрикс снова посмотрели друг другу в глаза, но их взгляды уже не были удивлёнными.

– Такая у нас работа, парни! Работа как работа – ничего особенного! Зато тот из вас, кому удастся выжить, будет направлен в одну из лучших гладиаторских школ Африки и сможет продолжить повышать свой профессиональный уровень, но уже под руководством другого тренера. Идите, собирайтесь! И не забудьте забрать свои красные губки – вы их заслужили!

Барберикс и Тетрикс неуверенной походкой зашагали к казарме. Казалось, новость об их продаже их же и расстроила.

– Слава галлам! – крикнул им вслед Базилий .

– Галлам слава! – подхватили гладиаторы.

Базилий снова сплюнул на землю.

– На этом проводы героев можно считать законченными! Теперь я представлю вам нового гладиатора! Вы ещё не успели познакомиться с ним?

– Н-е-е-е-т! – протянул строй, как будто корова промычала.

– А ведь он два дня валялся в казарме вместе с вами! Его зовут Писец! Выйди к нам!

Я вышел из строя и встал с Базилием.

– Писец, отныне эти прекрасные парни и я – твоя семья! – сказал он. – В нашей семье есть всего три правила, но нарушение любого из них заканчивается трагически для нарушителя! Он исчезает навсегда! Я правильно излагаю?

– Д-а-а-а! – пропел строй.

– Первое правило – исполнять всё, что я приказываю! Второе правило – выкладываться на тренировке на полную катушку и не жалеть ни себя, ни других! Третье правило – не брать в сортире красную губку, если ты её не заслужил!

Третьего правила я не понял и с удивлением посмотрел на Базилия.

А он взял и заметил моё удивление.

– Да! – сказал Базилий. – У гладиатора нет ничего личного, кроме красной губки! Тебе, как новичку, полагается белая губка – бери любую! А право на пользование красной губкой можно только заслужить – сдать экзамен на выносливость и умение побеждать сразу двух противников! Ты понял, Писец?

– Так точно! – сказал я.

Базилий взмахнул своей рукой.

– Ур-а-а-а-а! – заорали гладиаторы.

Так началась моя гладиаторская карьера.

Базилий назначил меня ретиарием, потому что такого типа гладиатора в школе на тот момент не было – наш командир считал, что не каждый может стать «кидальщиком», и что это карьера для избранных. Это решение Базилия сразу же подняло мой авторитет в нашем добром гладиаторском коллективе.

Мне выдали сетку и деревянный трезубец – настоящее оружие мы получали лишь на экзаменах, которые Базилий устраивал каждый месяц, и на турнирах.

Ещё мне полагался кинжал-пугио, который следовало крепить к металлическому поясу. А на левую руку, в которой я держал трезубец, надевалась мощная кожаная защита на всю руку, чтобы обезопасить её от ударов противника.

Для правой руки такой защиты предусмотрено не было, но, как выяснилось, в некоторых случаях, это может спасти жизнь.

Правой же рукой я учился накидывать сеть на противника, чтобы лишить его возможности для манёвра и прикончить-таки своими вилами или, если трезубец был выбит или сломан, кинжалом.

У нас в команде были мирмилоны, которых вооружали гладиусами, и фракийцы, которые дрались изогнутым фракийским кинжалом, и провокаторы в шлемах легионеров.

Базилий пообещал назначить для меня секутора, если я справлюсь со своей задачей и стану отличным ретиарием. Я старался оправдать высокое доверие своего заботливого руководителя и мудрого учителя.

Мы подружились с Безносием – он стал моим другом, и наши койки в казарме стояли рядом. С ним было интересно говорить обо всём на свете, потому что наши взгляды на многие вещи совпадали. А если в чём-то и были расхождения, то мы не били друг другу морды с остервенением и желанием доказать свою правоту во что бы то ни стало.

Мне нравился Безносий, и я попросил Базилия назначить его секутором мне в пару, чтобы мы могли иметь возможность общения и на тренировках.

А перед сном, если у меня было время, мы с Безносием мечтали, как это делают дети. Ну, о чём мы мечтали, полагаю, вы догадались.

Каждый день гладиатора расписан по минутам и не оставляет ему свободного времени, если не считать вечерний отбой.

В школе Триксия мы занимались по пятнадцать часов в день с двумя перерывами по полчаса. Поначалу мне было тяжело – Марцеллус даже готов был бежать куда глаза глядят, но потом я привык и, вы не поверите, мне стало нравиться.

У меня получалось накидывать сетку с завидной точностью и уворачиваться от атак противника с такой ловкостью, какой не было ни у кого другого. Я видел что мои успехи впечатляют Базилия, и мне хотелось лишь побеждать.

А потом я поверил в то, что смогу выиграть турнир в Риме, и что я стану-таки свободным человеком. И я день за днём шёл к своей цели – к свободе. Пожалуй, это самая великая цель на свете, скажу я вам.

По вечерам, когда остальные гладиаторы могли ложиться спать, мне приходилось проверять отчёты и писать письма для Триксия. Но я не унывал, потому что ждал предстоящего турнира на празднике победы над Карфагеном сильнее, чем страдал от невероятного напряжения. Я мечтал изменить свою жизнь.

Кроме того, я каждый день виделся с Дорис – она тоже тренировалась убивать зверушек без выходных, и когда у меня был перерыв на обед, мы уединялись с ней в дальней комнате.

Я пропускал гладиаторские обеды с лёгкостью, потому что бобам предпочитал жареные фазаньи крылья, которые мне приносила милая моему сердцу Дорис. Так что с питанием у меня, слава богам, проблем не было.

Мне казалось, что я полюбил Дорис. Она заботилась обо мне, как это делает мать. Она поддерживала меня, когда мне было не до фазаньих крыльев, как друг. Она же мотивировала меня к движению вперёд, потому что вместе со свободой я рассчитывал получить и Дорис, как вы, наверное, понимаете.

Я не знаю любила ли Дорис меня, или она любила свою роль при симпатичном рабе, который возымел наглость ставить перед собой великие цели и мечтать о свободе. Женщины – загадочные создания и их мотивы не всегда поддаются анализу и пониманию – к бабкам можно не ходить.

Базилий знал, что мы с Дорис встречаемся и не протестовал. Наоборот он помогал нам и делал всё, чтобы сохранить наши отношения в тайне от остальных. Он был крепким профессионалом, превосходным учителем и добрым человеком, несмотря на его крутой нрав и жестокость, которую он проявлял при воспитании гладиаторов.

А как иначе сделать из обычного человека с его слабостями и стремлением сохранять энергию – это физическое свойство любого тела в народе принято называть ленью – бойца, который способен побеждать? Полагаю, что никак.

– Я, наверное, кажусь хладнокровным убийцей… – сказал мне как-то Базилий, когда я ночью переписывал очередной отчёт из триксовских термополий.

– Нет. Все думают, что ты воруешь мёд на пасеках.

Базилий не стал смеяться. А может, и не умел.

– Мне приходилось убивать, но это не доставляет мне удовольствия. Это моя работа. Понимаешь? Кроме того, я раб, и работу себе не выбираю.

Почему-то Базилия волновали вопросы, которые были связаны с мнением других о нём самом и его работе.

– Ты – хороший учитель, Базилий. Тебя уважают и боятся.

– Но я не хочу учить убивать! Я не хочу, чтобы мной пугали долбаных детей! Я не должен этого говорить, но мне… мне нужно кому-то это сказать, Писец.

Базилий был одиноким человеком, и ему не с кем было поделиться своими добрыми чувствами. Я уважал его и боялся, как и все остальные гладиаторы, и мне льстила его симпатия вкупе с его безграничным доверием. Я даже отвлёкся от отчётов, чтобы поговорить с суровым командиром.

– Почему Триксий не освободит тебя? Тебе уже больше сорока лет.

– Мне скоро пятьдесят. А Триксий боится, что я брошу его долбаную школу!

– Ты в отличной форме, Базилий!

– А что толку? Зачем рабу отличная форма? Какой в ней прок? Чтобы прожить немногим дольше других? Знаешь, чего я хочу? Я хочу жить на острове и ловить долбаную рыбу! Говорят, в Греции много островов – можно выбрать любой.

– Это так. Островов в Греции больше, чем сестерций у Триксия.

– Я не хочу видеть мерзких людишек, а хочу ловить долбаную рыбу, Писец! Я хочу встречать рассвет в своей лодке с сетью в руках! Разве это так много? Почему боги не помогут мне? Ты грамотный, ты можешь объяснить!

– Знаешь, Базилий, боги помогают лишь тем, у кого есть цель и кто идёт к ней, несмотря ни на что, – сказал я.

Я сам пришёл к этому выводу лишь после того, как Якоб Гроот влюбился, и ему пришлось пройти через весёлые испытания и побывать в безвыходных, казалось, ситуациях, чтобы получить то, чем он хотел обладать.

Полагаю, любой опыт делает человека мудрее. Если, конечно, мышление этого человека отличается от мышления устрицы.

А боги не подкачают – можете быть уверенными! Но не забывайте приносить им жертвы – они это любят, как их не покрути!

Жертвуйте время, силы, ну и деньги, конечно! Звонкая и блестящая монета нравится даже богам!

Не знаю, поверил ли мне добрый учитель тогда, и понял ли он меня как следует понять, но я сам понимал его как никто другой. Раб, который мечтает о свободе, всегда поймёт другого раба, мечтающего о том же самом, скажу я вам.

На следующий день ко мне пришла мысль о том, как я могу помочь Базилию и исполнить его мечту.

Я, конечно, не состою в длинном божественном списке, но кое-что сделать для своего учителя я всё же мог и хотел.

Я рассказал Дорис о ночном разговоре с Базилием. Ведь я знал, что Триксий прислушивается к мнению своей любимой дочери и попросил её поговорить с отцом о начальнике гладиаторов.

Мы придумали историю о том, что Базилий болен, но он скрывает свой недуг от всех, и ему осталось жить лишь пару-тройку лет, а его заслуги перед Триксием не нуждаются в рекламе.

И что свобода, которую Базилий сможет получить после турнира в Риме, будет лучшей наградой для пожилого уже человека, который воспитал не одну сотню достойных гладиаторов, что позволило заработать Триксию немалое состояние.

Дорис пообещала попросить отца за Базилия, и даже пустить дочернюю слезу, чтобы разжалобить Триксия и повысить шансы на успех.

Дорис можно было верить – для меня она была готова на всё, даже поплакаться в отцовскую тунику, чего ранее не делала ни разу. Да и Базилия она тоже ценила как учителя, но более как человека, который позволяет нам с ней встречаться, хотя и не обязан никому ничего позволять, а, скорее, наоборот.

На следующий день Дорис пришла весёлой и с двойной порцией крыльев.

– Он согласился! – сказала она. – Он даст Базилию свободу, после нашей победы в турнире!

– Отличная новость, Дорис! – сказал я и поцеловал дочь своего хозяина.

– Но мы должны победить, Писец! Мы должны победить!

Такое условие, хоть и казалось трудным для выполнения, но играло положительную роль для моей мотивации.

– Мы победим, Дорис! Мы победим! – сказал я и сделал то, чего Дорис ждала от меня.

А вечером ко мне подошёл суровый Базилий со слезами на глазах. Он стеснялся своих чувств, поэтому перед нашим разговором послал всех гладиаторов чистить сортир.

– Триксий сказал, что подарит мне свободу, если мы выиграем долбаный турнир! И не только мне, но и тому гладиатору, который получит венок победителя!

– Я рад за тебя, Базилий, поверь! Боги услышали тебя!

– Ты должен выиграть, Писец! Ты просто обязан вырвать у них этот долбаный венок! Зубами выгрызть! Только ты и сможешь это сделать!

Базилий так смотрел на меня, что Марцеллус испугался и пожалел, что я вмешался в судьбу бравого вояки с его мечтами о море.

С того дня Базилий сам занимался со мной до тринадцатого пота и не давал мне спуску ни в чём. Такое доверие подкупало меня, но усложнило мою и без того несладкую жизнь.

Базилий даже запретил мне встречаться с Дорис, чтобы я не расслаблялся, пока он не уедет в Грецию, чтобы заселить один из островов.

Это было против правил, но в погоне за своей мечтой люди могут на любые правила наплевать.

Нам с Дорис пришлось смириться с беспредельной жестокостью учителя, чтобы он не выдал нас Гере с нашими же потрохами. Полагаю, если бы он это сделал, не видать бы мне ни свободы, ни Дорис, а может, и с жизнью Марцеллусу пришлось бы попрощаться.

Зато не прошло и месяца, как я прошёл испытания на право владения красной губкой в школьном сортире.

Пожалуй, этот успех был первым шагом на моём пути к свободе!

Если вы смогли добиться красной губки, то приблизились к своей цели – как выпить дать!

21

Когда пришло время выбирать кандидатов для отправки на турнир в Рим, Базилию не пришлось утруждаться – я был единственной его надеждой, а Дорис вытребовала своё право побороться за победу среди женщин-бестиариев у Триксия. Он не мог отказать ей, потому что любил свою единственную дочь и старался угождать ей во всём, несмотря на протесты доброй жены Геры.

Нужен был ещё один гладиатор, и я попросил Базилия выбрать моего друга Безносия. Он дрался как лев! Правда, иногда как медведь. А я считал, что у моего друга тоже должен быть шанс на исполнение его доброй мечты. Я верил Безносию и знал, что он не подведёт ни меня, ни Базилия.

На пирсе Триксия с Дорис провожала Гера. Она пролила-таки свои солоноватые женские слёзы, и они мигом растворились в такой же солёной морской воде.

Мы с Безносием и Базилием обошлись без провожатых. Да и кому придёт в голову провожать трёх рабов, одному из которых скоро стукнет пятьдесят?

Путь до Рима был штормистым и тяжёлым для всех, кто страдал морской болезнью. К слову, ей страдали все, кроме меня. Даже Марцеллуса тошнило, а я выстоял.

Но все мы так ждали встречу с чудесным городом, что вытерпели бы любой шторм, извержение всех вулканов разом, и даже внезапное падение жирной Луны в солёное море. К тому же, я был единственным из всей компании, кто бывал в столице до сих пор и всю дорогу мои добрые попутчики заставляли меня рассказывать о Вечном городе и нравах его многочисленных жителей.

Триксий уже видел свой бюст на римском форуме.

Его дочь Дорис хотела остаться в истории как лучшая женщина-бестиарий всех времён и народов.

Ну, а мы втроём ехали не за славой, и даже не за деньгами – нам нужна была свобода. Лишь она одна могла сделать нас счастливыми!

Ночью мы сидели на корме нашего корабля, разглядывали звёзды и молчали.

Но в какой-то момент Безносию захотелось поделиться своими мыслями.

– Даже если меня убьют, я всё равно стану свободным! – сказал нам с Базилием мой друг Безносий. – В Испанию я уже не вернусь.

– Откуда ты, Безносий? – спросил учитель.

– Я с Севера. Там, где живёт мой народ, море холоднее вашего.

– Почему у тебя нет носа?

– Потому что рабу он не нужен! – сказал Безносий.

Я попросил рассказать его добрую историю, и Безносий не смог мне отказать.

– Моё долбаное племя было самым большим на побережье и самым боевым. Наших парней с малолетства учили рубить мечом тела и убивать и людей, и животных одним ударом. Не проходило и месяца, чтобы мы не нападали на каких-нибудь зазевавшихся херососов – женщин насильничали и уводили с детьми в плен, чтобы продать в рабство, а мужчин убивали – всё как полагается.

Мы с Базилием слушали Безносия и кивали своими головами с пониманием, чтобы подбодрить доброго рассказчика.

– Однажды мы напали на небольшое племя наших соседей, которое давно нам не нравилось – они мылись чаще нас и не учили своих детей до двенадцати лет убивать, но самое главное – они не приносили богам человеческие жертвы! Ну, куда это годится? Мы их не понимали и считали дикарями. А зачем нам соседи-дикари? Мы убивали их, как обычно, и насиловали, но тут, откуда ни возьмись, появилась какая-то сварливая бабка, по виду – ведьма, и заорала, что она прокляла нас, а Один обязательно покарает наше племя.

– Да. Бабки – они все ведьмы! А кто такой Один? Хозяин побережья? – сказал Базилий.

– Нет. Хозяин мира.

– А-а-а. Бог.

– Пожалуй, Бог. Но мы, конечно, не поверили той старухе, потому что боги обычно не мешали нам грабить, убивать и насильничать. Ну, я взял бабку за волосы и отсёк ей голову одним ударом своего меча, как меня и учили.

– Ну и правильно! С ведьмами так и нужно! – сказал мудрый Базилий.

– А потом мы вернулись домой, продали свою добычу и стали отмечать очередную победу и избавление от назойливых соседей. Но через какое-то время на телах всех соплеменников появились язвы. Поначалу мы не придали этому значения, но эти язвы разрастались, на коже появлялись наросты, и дети рождались уже с порченой кожей. Началась паника. Жрецы не могли ни объяснить, ни вылечить. А мы тем временем стали гнить заживо! Всё долбаное племя!

Мы с Базилием посочувствовали Безносию, а сам он занервничал и сжал свои кулаки.

– У меня сгнил и отвалился долбаный нос!

– Да… Мы заметили, – сказал Базилий и покачал своей головой.

– А потом полусгнившие люди стали умирать! Тогда гниющие вместе со всеми жрецы обвинили во всём меня – мол, зря я обезглавил долбаную бабку! А почему зря, если она обижала нас своими нелепыми воплями и полоскала доброе имя Одина на холодном ветру?! А долбаные жрецы захотели принести меня в жертву богам, чтобы остановить мор. Вряд ли боги позволили бы племени выжить только потому, что мне перерезали бы глотку и выпотрошили! В общем, как бы то ни было, мне пришлось бежать из своего же дома!

– Любой на твоём месте поступил бы так же! – сказал Марцеллус.

– А я бы жрецов лучше порешил! – сказал Базилий.

– Я ушёл в горы и долго жил там отшельником в какой-то пещере. Я уже собирался отдать концы, потому что не могу жить долго один, да и прогнил до дыр. Но я встретил в горах одного древнего старика-медовара. Он не испугался меня, хотя я выглядел как мертвец, которого достали из могилы через полгода после смерти, а пожалел гнилого человека и приютил в своей хижине!

– Молодец старик! Уважаю! – сказал Базилий. – Я бы не смог гнилого в дом взять!

– Он выпрашивал у богов моего исцеления и давал мне отвары из горных трав с дерьмом какого-то чудесного дракона, а я за это помогал ему по хозяйству – делал всё, что он просил меня делать – работал на пасеке, собирал дрова, ловил мышей, даже пищу для него беззубого пережёвывал! И вы не поверите – через месяц от моих ран не осталось и следа, и гнить я перестал. Но носа я всё же лишился, и, похоже, навсегда.

– Да… С носом как-то… Да…, – сказал Базилий.

– В общем, я исцелился, но в племя вернуться не решался. Да и не знал, остались ли в нём живые… Так и продолжал жить у старика, а я считал себя его должником, и пить его изумительную медовуху, пока…

– Пока он не помер… – сказал Базилий.

– Пока я его не убил!

– Но зачем? Разве сложно пережёвывать коренья и мышей? Если есть зубы, то…

– Однажды я перебрал с медовухой – уж слишком она была вкусна – и обиделся на старика за его слова. Он назвал меня чем-то нехорошим – не помню чем, но обиделся я крепко! Я схватил полено и забил им доброго медовара насмерть. На следующий день я жалел о своём поступке. Поверьте, мне было стыдно и перед дедом, и перед самим собой, и перед богами. Я грустил не меньше двух дней! Потом я устал убиваться и принялся искать хорошее в своём недобром, на первый взгляд, поступке. И, хвала богам, нашёл! Ведь теперь меня не связывали никакие обязательства, и я освободился-таки от гнетущего чувства долга перед стариком! Да и старым был уже дед, и без зубов – мог только мёдом питаться без посторонней помощи! Для него жизнь – сплошная мука! Я успокоился, похоронил деда с почестями и спустился с гор к людям.

– Прекрасная история! – сказал Базилий.

– А они взяли и продали меня в рабство! Так я оказался в Испании.

Мы помолчали.

– Наверное, зря я всё-таки лишил старуху её долбаной головы. Надо было побить её и прогнать!

– Ну… Не знаю…, – сказал Базилий.

22

Мы прибыли в Рим ранним утром. Сонный и приветливый город встретил нас проливным дождём, но нас, как вы понимаете, это смутить не могло.

Триксий с Дорис поехали заселяться в самую дорогую римскую каупону, из окон которой был виден форум, а меня и Безносия Базилий повёл в театр.

В театре для пребывающих гладиаторов были выделены комнаты в огромном подвале с клетками вместо дверей и крепкими замками.

– Это ваша квартира. Располагайтесь! – сказал Базилий и запер дверь. – Без окон, зато сухо. Факел не жгите понапрасну. Потом принесу масляную лампу.

В комнате были подвешены два гамака, какие используются морячками. Вероятно, гамаки использовались как самый экономный вариант спальных мест – не нужно менять сено в матрацах, да и места не занимают.

– Гладиаторы живут раздельно? – спросил я.

– Конечно!

– Но почему?

– Иначе половина из них не доживёт до турнира! Ключ будет у меня! Выходить будете только на арену тренироваться раз в день, ну и на бои. Так положено. Еду буду приносить два раза в день.

Базилий оставил нам наше оружие.

– Тренируйтесь здесь тоже, чтобы не терять форму.

Мы пообещали учителю свою форму сохранять и, по возможности, улучшать.

Справлять нужду предлагалось в дыру в каменной стене. Вероятно, через неё наше гавно отправлялось прямиком в чудесную римскую клоаку, которая служила музой для многих поколений достойных поэтов.

По свинцовой трубе нам доставляли воду. Сильный привкус свинца в воде, конечно же, удручал, но мы не могли позволить себе мучиться жаждой перед важнейшим турниром в своей жизни.

Соседние комнаты были ещё не заселены, и целый день мы провели в подвале одни.

Базилий отвёл нас на тренировку и мы увидели арену, на которой нам и предстояло биться за нашу свободу. Она была больше тех, которые я видел до сих пор.

И я смог увидеться и поговорить с Дорис – она тоже тренировалась в своей маске вместе с другими женщинами-бестиариями. Но женщин поселяли в другой подвал, и в нём были окна.

Дорис сказала, что Триксий уже отправился знакомиться с любезными римлянами и отмечать свой приезд. Это означало, что до турнира мы его не увидим.

После тренировки, Базилий похвалил нас – он остался довольным нами и в очередной раз высказал уверенность в нашей победе. Вероятно, он хотел приучить нас к этой доброй мысли, чтобы мы не подвели своего учителя в ответственный момент, и его переезд в Грецию не сорвался из-за такого пустяка, как наша с Безносием гибель на глазах десятков тысяч добрых римлян.

– Когда я был молодым, гладиаторам не давали расслабляться – не то, что теперь. В наше время всё было по-другому: биться было тяжелее, но почётнее…

Наш учитель предался ностальгическим воспоминаниям о своей молодости и едва не забыл об ужине.

Триксий не экономил на нашем питании и два раза в день Базилий приносил нам большие порции из «Жареных крылышек Кайсара». Крылья сопровождались овощами и рыбной похлёбкой.

На следующий день, когда мы проснулись, подвал был заполнен прибывшими ночью гладиаторами.

– Смотри-ка! Это же Писец! – услышал я.

Я решил, что это мне приснилось или, возможно, показалось, но ошибся.

– Эй, Писец! Тебе конец!

После этих слов я уже не сомневался в приятной, но неожиданной встрече.

Как вы думаете, кого я встретил в чудесном театральном подвале? Уверен, что ни за что не догадаетесь!

В комнату, которая находилась напротив нашей, заселили двух моих старых и добрых знакомцев – Фаллакуса с Теребинием.

– Что, не ожидал с нами встретиться? Думал, свалил и обвёл всех вокруг пальцев, долбаный мудень?! Теребиний, боги на нашей стороне! Они послали нам Писца, чтобы мы, наконец, прикончили его! – кричал добрый, но тёмный Фаллакус.

– А вас, смотрю, Кайсар таки продал! – сказал я.

– Из-за тебя, мудень! В отместку сучке Помпее! Тебе не жить, Писец! Скажи мне, что ты ретиарий! Скажи, Писец! – прокричал рыжий Теребиний.

– Ретиарий наш Писец! Вон сетка валяется! – сказал Фаллакус.

– Слава богам! Всё-таки я правильно делаю, что жертвы им приношу! Если бы тебя слушал, то боги сделали бы его долбаным провокатором!

Парни ударили друг другу по рукам.

– Твои добрые друзья? – спросил меня Безносий.

– Да. Придётся их мочить! Рыжий, похоже, – секутор.

– А чёрный – ретиарий, как и ты? В таком случае, беру на себя загорелого!

Наша встреча на арене была неизбежной, потому что мы чудесным образом оказались в одной связке «ретиарий-секутор», и, по правилам, не могли драться в другими типами гладиаторов. Везение – штука непредсказуемая, скажу я вам.

– А это что за безносая обезьяна там с тобой, Писец? – кричал Теребиний.

– Это, наверное, его новая подружка! – отвечал Фаллакус.

Мордовороты заржали как кони.

– Эй, морды! – сказал Безносий, но продолжать свою речь почему-то не стал.

23

Через три или четыре дня начались римские народные гуляния.

Праздновать начали с Великого Парада Победы, который провели на форуме – в своём подвали мы слышали звуки труб и больших барабанов, под которые легионы с военной уверенностью чеканили свои шаги.

Гладиаторы волновались. Даже мордатые Фаллакус с Теребинием молчали и слушали как гудит древний город. А город тем временем готовился любоваться нашими смертельными номерами.

Когда парад закончился, к нам пришёл счастливый Базилий!

– Хорошо прошли! Я аж прослезился! Всё-таки равных Риму нет! С такой армией мы любых персов одолеем! Вы готовы? Скоро ваш выход!

Мы покивали своими головами.

– Где Дорис? – спросил я Базилия.

– Пошла переодеваться. Сейчас всех гладиаторов выпустят на арену, чтобы они поприветствовали народ. Она тоже выйдет.

После того, как театр забился до самого отказа, нас вывели-таки из всех гладиаторских подвалов на арену.

А нас было более двух сотен – разного роста, цвета и комплекции, но гладиаторы, по какой-то причине, не выказывали своего бурного восторга и предельного восхищения театром и зрителями. Вероятно, они, как настоящие бойцы, умели-таки держать свои чувства при себе.

Солнце слепило и мешало разглядеть трибуны, но по тому нестройному хору, который резал наш слух, можно было понять, что нам-таки рады.

– Победа или смерть! Победа или смерть! – кричали люди на трибунах.

Потом они заткнулись, и ведущий нашего представления, который стоял на специальном высоком подиуме в праздничной чёрной тунике, показал на нашу толпу рукой.

– Эти воины прибыли к нам со всех концов нашей республики! – сказал он в большую трубу. – Это лучшие из лучших гладиаторов, которыми так богат Рим! И они приветствуют вас! Идущие на смерть приветствуют римский Сенат и народ Рима!

Зрители завопили с новой силой. Мы помахали им своими руками, а нам в ответ стали кидать цветы! По-моему, это были розы. Но, может, и гладиолусы – я уже не помню.

Я нашёл в гладиаторской толпе Дорис – она была всё в той же маске, и единственная, с неподдельной радостью, махала рукой и одаривала публику воздушными поцелуями.

– Дорис! Где Триксий? Он не пришёл? – крикнул я.

– Вон он! – ответила Дорис и показала мне на нижний ряд.

Триксий сидел в компании каких-то знатных римлян, держал кубок с вином и смотрел на нас.

Я помахал ему правой рукой, а он показал мне свой кулак.

Потом нас снова разогнали по подвалам, чтобы вызывать на бои по-отдельности.

Базилий сидел с нами и тоже волновался.

– Если сейчас вызовут – не кексуйте – мочите, несмотря ни на что! Первый день – самый сложный! Потом привыкните!

Вызвали пару парней, а мы все молчали и слушали крики толпы и музыку, которые доносились с арены, пока шёл бой. Надо сказать, под музыку драться веселее – если попробуете, то не пожалеете!

Ведущий объявлял имена бойцов и с редкой частотой комментировал сам бой, а публика то вздыхала, то подначивала, то свистела, то ругалась. По этим звукам мы могли составить представление о том, что происходило наверху.

Базилий не выдержал нервного напряжения.

– Пойду гляну! – сказал он и убежал.

Потом привели одного из тех парней, которых позвали помериться своими силами – он был ранен и ругался. Все гладиаторы прильнули к решёткам, чтобы посмотреть на счастливчика.

– Долбаное солнце! – сказал он и сел у стены.

Руки его дрожали, а на глазах были видны слёзы. Видимо, он был как никогда близок к смерти, но боги смилостивились и разрешили ему ещё какое-то время потоптать землю своими дешёвыми сандалиями.

Вернулся Базилий – он выглядел озадаченным, но решительным.

– Сильные бойцы! Будет непросто, парни! Но ничего! Просто сделайте это – и всё! И всё!

А потом вызвали Безносия. Я обнял его, и мы пожали друг другу руки.

– Свобода или смерть! – сказал он и улыбнулся.

Я, конечно, улыбнулся ему в ответ, но, надо признать, Марцеллус распереживался не на шутку.

Базилий открыл дверь, и Безносий шагнул в торжественную неизвестность.

– И к солнцу – спиной! Только спиной! – напутствовал моего друга наш добрый учитель.

– Не боишься потерять безносую подружку? – спросил меня Теребиний, когда Базилий с Безносием ушли.

– Его подружку боги оставят для меня! – сказал Фаллакус.

Бой был долгим, но Фаллакус не ошибся – Безносий вернулся счастливым, но без пальца на руке.

– Дай перевяжу! – сказал Базилий.

– Безносая подружка стала ещё и беспалой! – сказал Теребиний и добрые мордовороты засмеялись.

– Заткнитесь! – сказал парням их же наставник с чёрной бородой, который не был высоким и плечистым, но Фаллакус с Теребинием боялись его и слушались, как малые дети.

Базилий кивнул ему своей головой, а бородач ответил учителю тем же – старые и опытные воины понимают друг друга без лишних слов, надо полагать.

Меня в тот день на бой не вызывали.

Зато в следующие три дня я провёл пять боёв, и в четырёх из них мне пришлось добивать своих соперников. Я ничего не имел против тех парней, но такова была цена моей свободы – полагаю, вы меня понимаете.

Безносий за эти дни выходил пару раз, и тоже вернулся победителем.

А Дорис, по словам Базилия, умудрилась умертвить бычка и леопарда.

– Она – умница! – говорил про неё Базилий с отцовской нежностью, когда возвращался к нам после её боёв.

Дорис выступала в своей маске под именем Аустралия, и зрителям она, конечно, приглянулась – мы слышали, как это имя не раз повторяла благодарная публика, причём делала это с завидной громкостью и упорством.

Дорис стала настоящей звездой того турнира, хотя я в ней и не сомневался.

А Фаллукус с Теребинием громили своих противников с завидной лёгкостью и быстротой – я не успевал съесть фазанье крылышко с хрустящей корочкой, а они уже возвращались из боя без царапин и других видимых повреждений, но с улыбками и скабрезными шутками.

Их молчаливый, но бородатый наставник оставался довольным своими учениками и позволял им пить церес по вечерам.

А Базилий запрещал нам пить церес даже по утрам – мы давились свинцовой водой из подвальных труб. И его можно было понять, полагаю, – наш учитель сам не пил даже вина и всю свою сознательную жизнь сидел на утренней дождевой воде, которую для него собирали его ученики или другие рабы. Может, поэтому он так сохранился и не имел очевидных и досадных признаков старения? Но кто же его знает, этого Базилия…

На пятый день турнира вызвали Безносия и Фаллакуса.

– Сегодня можете прощаться навсегда! – сказал добрый мордоворот.

Не знаю почему, но и я, и Безносий, и даже Базилий, поверили чёрному провидцу. Вероятно, потому, что Фаллакус был сильнее Безносия, как его ни покрути.

Мы простились с Безносием без лишних слов и жалких соплей.

– Сегодня ты обретёшь, наконец, свободу, – сказал я.

– Да. Похоже, боги не простили мне ту проклятую бабку…, – сказал Безносий.

– Убей его быстро! Слышишь? – сказал Базилий Фаллакусу.

Тот посмотрел на своего бородатого наставника – как будто спрашивал у него разрешения – и низкорослый бородач кивнул.

Базилий поблагодарил того молчаливого, но авторитетного человека таким же кивком головы.

– Я тебя не больно зарежу, – сказал Фаллакус Безносию. – Но красиво!

Они ушли, а я остался.

Фаллакус исполнил приказ своего учителя – на всё у него ушло не более десяти минут. И с красотой исполнения у него тоже всё получилось – публика аплодировала до исступления.

А может, Безносий не сопротивлялся и пошёл-таки на поводу у своей судьбы, потому что чувствовал свою вину перед той бабкой? Я не знаю. И успел ли он улыбнуться перед смертью?

Чёрный воин вернулся счастливым и весёлым и хлебнул цереса, который был предложен ему в качестве поощрения!

– Заслужил! – сказал бородач и похлопал Фаллакуса по заднице – скорее всего, потому, что до плеча бойца он дотянуться не мог.

– Если бы ты видел, с какой любовью я всадил вилы в твоего приятеля, то пожалел бы, что не был на его месте! – сказал мне Фаллакус.

– Теперь твоя очередь, Писец! – крикнул мне Теребиний. – Тебе отсюда живым не уйти, долбаный мудень!

Я почувствовал, что запахло жареным. Марцеллус почувствовал волнение, а я понимал, что мои шансы победить гиганта Теребиния не самые высокие на свете.

Я не знал что делать, Марцеллус паниковал, а Базилий не хотел расставаться со своей долбаной мечтой о греческом острове и рассвете в лодке и вдохновлял меня на подвиг.

– Завтра тебя поставят с Теребинием! Умой этого германского ушлёпка!

– Базилий, я…

– К долбаному солнцу – только спиной! Не забывай! Знаешь, почему Безносий отправился в долбаную могилу?

– Потому, что его убил Фаллакус?

– Нет! Потому что он встал своей безносой мордой к солнцу и поднял свои долбаные руки! Триксий рвёт и мечет! К солнцу – только спиной! И только к солнцу!

Я пообещал Базилию помнить о солнце, но не почувствовал облегчения, а Марцеллус не перестал паниковать.

Тогда я попросил провести ко мне Дорис – я надеялся, что она сможет-таки что-нибудь придумать, чтобы не лишаться моего скромного общества навеки.

Базилий привёл Дорис ночью, когда уцелевшие гладиаторы спали, а мне снились кровавые сны – один ужаснее другого.

Меня растолкали, я открыл глаза и отпрянул в угол, потому что увидел страшную морду обезьяны.

– Это я! – сказала Дорис и сняла-таки свою чудесную маску.

– Только быстрее! Никто не должен увидеть! – сказал Базилий, закрыл дверь и сел рядом с ней.

Я обнял девушку.

– Я вчера порешила огромного льва! – сказала она. – Его шкура будет украшать таблинум самого консула! Это большая честь!

– Дорис, меня завтра могут убить!

– Я осталась единственным бестиарием! Представляешь? Всех остальных сучек милые зверушки пожрали! Один только морж двух заделал! Ха-ха! Я лучшая! Я принесла тебе вина!

Дорис достала флягу и отдала её мне. Я выпил вино с удовольствием и одним глотком.

– Дорис, мы можем потерять друг друга!

– Почему? Всё так хорошо! Через пару дней ты станешь свободным, а я войду в историю!

– Завтра я стану не свободным, а мёртвым!

– Но ты должен победить!

– Теребиний сильнее меня! Понимаешь?

– Это тот германский красавец с фигурой атлета? Который убивает в два счёта?

– Да. Он уже убил в два долбаных счёта с десяток ретиариев!

– Дерьмо! Тебя с ним поставят? Ты точно знаешь?

– Точно! Больше его ставить не с кем! Я – последний ретиарий!

Дорис расстроилась, но вида не подала.

– А что говорит Базилий? – спросила она.

– То же, что и ты! Что я должен победить!

Лучшая женщина-бестиарий задумалась.

– Что делать, Дорис?

– Есть один способ. Можно попробовать остаться в живых, даже если бьёшься с Теребинием.

– Я готов пробовать! Говори скорее, Дорис! – сказал я и обнял девушку ещё раз.

– На празднике Победы публика обычно жалостливая. Они даже попросили меня не убивать моржа позавчера, и только потому, что он лишился в нашей схватке одного клыка! Но я была сильнее! И куда его теперь без клыка?

– Я не знаю, Дорис. Но мне кажется…

– В общем, когда почувствуешь, что тебе конец – отдай Теребинию руку или ногу, но не голову! Если вызовешь у зрителей сочувствие, они потребуют оставить тебе жизнь! Тем более, что это ваш последний бой! У тебя есть шанс, Писец!

У меня не было ни малейшего желания отдавать Теребинию руку или ногу Марцелллуса, но и других идей тоже не было.

– Я понял. Я понял.

– Хватит трепаться! Писцу нужно выспаться, Дорис!

– Уже иду! – сказала девушка и поцеловала меня в щёку. – Я буду на трибуне рядом с отцом!

Они ушли, а я остался высыпаться.

Но уснуть я уже не мог до самого утра.

24

Утром пришёл Базилий и принес мне какое-то зелье в своей фляге.

– На, выпей! Это прибавит тебе сил сегодня! Пей, чтобы никто не видел! Матёрка запрещена на турнирах! Еле пронёс сюда! Пришлось заплатить стражникам! Выпей всю!

Вероятно, мой учитель таки сомневался в моей победе, но я сделал так, как попросил Базилий.

Поначалу я не почувствовал действия того зелья, потом мне стало веселее, а Марцеллус позабыл об опасности быть убитым в схватке с любезным Теребинием.

А потом ко мне пришёл Безносий и пожелал мне удачи.

– Удачи тебе, Писец! Может, скоро свидимся, друг!

Заиграли трубы, забили барабаны и начался предпоследний день турнира.

Прошла пара-тройка боёв и, наконец, позвали нас с Теребинием.

– Всё, Писец! Сейчас Теребиний тебя кончит! – сказал Фаллакус. – Добегался!

– А вертел я твоего Теребиния! – заявил Марцеллус, хотя я его мнения не разделял.

– Писец оборзел, Теребиний! Кончай суку с особой жестокостью! Как ты любишь!

– За мной не заржавеет! Долбаный мудень будет без рук и без ног валяться и умолять о пощаде! Я ему даже долбаного коротыша отрежу, пожалуй! – заявил Теребиний. – И я не пощажу горемыку, даже если передо мной на колени встанет весь долбаный Рим!

Бородатый наставник похлопал Теребиния по заднице в знак своей поддержки.

– Пойдём, мордатый, я порву тебя в хлопья! – крикнул Марцеллус, а я испугался.

Базилий поскорее надел на нашу с Марцеллусом руку кожаную защиту и вывел из подвала, чтобы мой Kewpie не набросился на Теребиния до начала боя.

Мы вышли к арене, и я увидел Триксия с Дорис, которые сидели на первом ряду с местной знатью.

Дорис отправила мне воздушный поцелуй и показала жест, который с тех пор сохранился в употреблении навсегда, но с неприличным значением, хотя она лишь напомнила мне о руке, которой следовало пожертвовать для спасения жизни.

А Триксий снова показал мне свой кулак. Марцеллус в ответ показал ему длинный язык – этим он озадачил и разозлил своего доброго хозяина.

– Помни про солнце! – сказал Базилий.

– Плевать на солнце! – расхрабрился Марцеллус и плюнул в небо.

– Спокойно, Писец! Перебрал ты с зельем! Бой могут перенести, и тогда тебе уже ничего не поможет, а я не уеду в долбаную Грецию! Убей германского мудня сегодня же! – сказал Базилий и дал трезубец с сеткой мне в руки.

– На арену вызываются гладиаторы: секутор Теребиний и ретиарий Писец! – объявил в свою медную трубу ведущий.

Музыканты заиграли задорную, но героическую мелодию.

Мы тут же выскочили на арену.

Теребиний снял свой шлем и принялся бегать по краю арены с поднятыми руками, в которых он держал гладиус и щит. Зрители приветствовали его стоя.

А Марцеллус вышел в центр площадки и принялся зачем-то вертеть сеткой над своей головой.

– Гонг! – крикнул, наконец, ведущий мужчина с пьедестала, когда Теребиний набегался вдоволь и подошёл ко мне с жуткой гримасой на своей морде.

Потом он надел свой шлем и встал в смешную боевую стойку.

Ударили в гонг.

Марцеллус скопировал позу своего противника и засмеялся. Я не мог помешать Kewpie – он не слушался меня и делал что хотел, собака.

Тем временем Теребиний начал атаковать.

Марцеллус с завидной лёгкостью уворачивался от ударов великана и продолжал смеяться.

Мне казалось, что это не битва насмерть, а какая-то игра, в которой Марцеллус обыгрывает соперника, и даже поддаётся ему. Это было странным, но, похоже, зелье Базилия оказалось эффективнее, чем сам учитель мог предполагать. Тогда я предпочёл не мешать Марцеллусу, и даже поверил в свою победу.

Удивлённый Теребиний уже начал выдыхаться, потому что тратил силы на бесполезные преследования Марцеллуса по всей арене и сильные удары гладиусом по воздуху, но мой милый Kewpie, вместо того, чтобы атаковать и разрешить, наконец, непримиримые противоречия, в которых мы с Теребинием завязли ещё в доме Кайсара, вошел в роль раненого воина. Он даже прикинулся хромым и убогим, хотя я не чувствовал никакой боли ни в ногах, ни в других членах. Этот спектакль его, вероятно, забавлял, но противник не преминул воспользоваться неуместной игрой Марцеллуса и принялся наступать.

Я посмотрел на Дорис. Она, видимо, подумала, что нам конец и снова показывала мне тот жест, который потомки по какой-то причине сочтут неприличным.

Но тут к нам подбежал Спартакус с Корнелией на руках.

– Тяжёлая, Писец! И грязная! Помоги донести до прачечной!

Марцеллус бросил оружие и протянул руки к полководцу либертарианцев, потому что не мог ему отказать, полагаю.

Я запаниковал, потому что заметил звериный оскал на потной харе Теребиния – он собрался нас с Марцеллусом кончать – не иначе!

Я снова посмотрел на Дорис – она вскочила на скамейку и уже с неё жестикулировала с таким надрывом, что заразила своей резвостью и публику. Видимо, зрителям, хоть они и не понимали значения сигнала молодой девушки с маленькой грудью, понравился и тот самый жест, и новый способ выражения своих эмоций – они тоже повскакивали на скамейки и повторяли за Дорис её нехитрые движения – били одной своей рукой по локтевому сгибу другой руки.

Теперь уже и Марцеллус заметил оживление на трибунах и, к счастью, вытянул-таки свою правую руку в сторону Теребиния и попытался дать ему пощёчину.

Я заметил, как гладиус доброго германца блеснул на солнце, а длинная, как питон, рука Марцеллуса отлетела в сторону.

На этом я посчитал свою жизнь законченной; успел вспомнить всех, кого встречал и кого хотел бы встретить и убить; посмотреть на Базилия – он схватился за сердце и глядел на меня с лёгким отеческим укором.

Но, вместо встречи с богами, я, с удивлением для себя, очнулся в какой-то комнате с белыми стенами и приятным запахом цветов.

Я лежал на мягком диване, а в открытое окно задувал тёплый ветер и щекотал мои пятки.

У моего дивана сидела красавица Дорис и ела персик.

– Привет, дорогой! – сказала она и поцеловала меня в левую щёку. – Отличный бой! Красивый! Всё получилось! Ты жив! Скоро вернётся папа – он встречается с консулом.

– Почему Теребиний не убил меня? Он же мог…

– Ты разжалобил народ! У тебя получилось! А без руки можно жить!

Я посмотрел на перевязанную правую руку – она была укорочена по локоть, но болела, как ни странно, отсутствующая её часть. Я расстроился, а Марцеллус пустил слезу.

– Как я теперь? И я не выиграл турнир…

В этот печальный момент в комнату вошёл довольный Триксий в сопровождении Базилия.

– Наш герой уже очнулся! Ты был великолепен! Всё-таки не зря я держу Базилия – это был лучший бой всего турнира! Народ пищал от счастья!

– Но я не выиграл турнир…, – сказал я.

– Да, но зато о моей школе и обо мне теперь знает весь Рим! А это… В общем, я решил подарить тебе свободу!

Дорис заулыбалась, а Базилий посмотрел на Триксия с удивлением.

– Я…, – сказал я.

– Без руки ты всё равно драться уже не сможешь. Да и писать, пожалуй тоже. Зачем мне такой раб?

– Триксий, я…

– Да и, честно говоря, за тебя просил сам консул! Каково! Он, как и все, был поражён твоим умением держаться на арене! Решили так: я подарю тебе свободу, а он наградит тебя талантом. Я про серебро.

Дорис захлопала в ладоши!

– Папа! Ты самый лучший! – сказала она и кинулась к Триксию на шею.

– Да! Я знаю! Сегодня же виндицируем тебя – и можешь отправляться на все четыре стороны!

– А я? – спросил Базилий.

– А ты… Твои ученики просрали, не так ли? А один вообще сдох! Ты не выполнил условие нашего договора! И ты мне нужен! Но не унывай, дружище! Через четыре года новый турнир – у тебя есть время подготовить достойных гладиаторов и победить!

Вот так рассыпалась мечта доброго Базилия об острове и лодке. Мне было жаль этого крупного мужчину и прекрасного учителя, а Марцеллус почувствовал свою вину.

Базилий посмотрел на меня с завистью, и я понял, что он начинает меня ненавидеть. А за что? Ведь я старался не подвести его! Так случилось, что не получилось – согласитесь, и такое тоже бывает! И потом, кто из нас лишился руки?!

– Собирайся, Писец! Через час жду тебя у претора – будем оформляться! Дорис знает где – она проводит! Пошли, Базилий!

Счастливый Триксий с печальным Базилием ушли.

– Как всё удачно получилось! – сказала Дорис, прилегла со мной и обняла Марцеллуса. – Завтра у меня последний бой – притащат какого-то убогого медведя, а потом мы сможем уехать. Вместе.

– А Триксий не будет против?

– Нет. Он теперь на короткой ноге с самим консулом – остальное его мало интересует.

– А Куда?

– На Сицилию, например. Говорят, там уютно. Я хочу открыть свою гладиаторскую школу для женщин. Папа обещал помочь. Женщины – тоже люди, и они хотят драться наравне с мужчинами!

– Да… Наверное.

Честно сказать, я не знал, чего я хочу более – вернуться к мильному камню и попытаться увидеться с Каннингемом, или поехать с Дорис и жить в счастливом браке с женой-красавицей.

Марцеллус, понятное дело, склонялся ко второму варианту.

– О чём ты думаешь? Тебе не нравится Сицилия? Тогда поехали в Грецию! Или в Африку!

– Мне нравится Сицилия. Но, может, не нужно медведя? Ну его к чертям! Поехали сегодня же после виндикации!

– Как не нужно медведя?! Ты совсем не думаешь, когда говоришь! Я готовилась несколько лет, чтобы получить сраный венок победителя! А ты хочешь, чтобы…

– Я хочу уехать. С тобой и поскорее!

– Уедем завтра! И не спорь! Иначе я уговорю папу передумать!

Я решил не спорить с милой девушкой, потому что не хотел её расстраивать.

Потом меня освободили и выдали мне соответствующую грамоту с подписями Триксия и претора.

– Поздравляю, Писец! Заслужил! Руку тебе пожать не могу, но желаю удачи! Консульский талант ждёт тебя в каупоне.

Я поблагодарил Триксия и сказал, что приду на бой Дорис с медведем, чтобы поддержать его дочь. Он не был против, и даже купил мне билет на трибуну – Триксий был прекрасным отцом, как его ни покрути.

На следующий день мы встретились в театре. Моё место было на десятом ряду, но я видел всю арену и Триксия, который сидел внизу в обществе добрых аристократов. Он улыбался, пил вино, и был довольным и дочерью, и мной, но более всего, полагаю, собой.

Базилий был, как всегда, в наставнической ложе у выхода из гладиаторских подвалов. Он сидел с задумчивым выражением своего лица и ни с кем не разговаривал.

Меня зрители тут же узнали и просили побаловать их автографами. Я не отказывал римскому народу в такой мелочи и раздавал их направо и налево. Правда писать на глиняных табличках и папирусах приходилось левой рукой, но мои каракули расходились по трибунам и радовали людей, казалось, не менее, чем сами весёлые гладиаторские бои.

Заиграла громкая музыка, и ведущий нашего представления объявил продолжение праздника.

– Итак, мы продолжаем! – завопил он в свою трубу. – Сегодня последний день турнира – мы подведём итоги и узнаем, кто из наших героев, победивших смерть и дошедших до конца, получит-таки венок и титул чемпиона!

Народу понравились слова ведущего и он зааплодировал.

– А начинает представление та самая Аустралия, наша любимица, которая завоевала сердца римлян на вечные времена! Её имя останется в истории гладиаторских игр – такое решение уже принято нашим дорогим Сенатом! Встречайте! Аустралия – гроза свирепых хищников!

Зрители подняли шум, а Дорис выскочила на арену. Мне кажется, маска обезьяны была ей к лицу и лишь подчёркивала изящные и красивые черты её тела.

Дорис приветствовала публику своими воздушными поцелуями и торжественным проходом по периметру арены. Она крутила задницей, как это делает каждая женщина, которая хочет понравиться, и кричала, что любит всех, кто собрался посмотреть на неё сегодня. Полагаю, они кривила душой, потому что любила она лишь меня. Ну, может, и Триксия – он был заботливым отцом.

Когда Аустралия закончила показывать себя зрителям, ведущий продолжил свой трёп.

– Сегодня Аустралия встретится… с Мишелем! Так зовут огромного медведя, которого подарил нам новый герой Рима – Гай Кайсар!

Публика взорвалась.

– К сожалению, сам он не смог приехать – у него появились срочные дела в Африке, но он просил передать вам свой пламенный привет! Кайсар по какой-то причине уверен в победе своего Мишеля, поэтому жертвует гонорар за этот бой в фонд помощи калекам последних войн! Но мы не склонны разделять уверенность подающего надежды молодого защитника республиканских идеалов! Дерзкая Аустралия уже доказала нам, что палец ей в рот класть не надо – откусит!

Народ похлопал и посвистел ведущему в знак своей поддержки.

Я не ожидал увидеться с Мишелем ещё раз, но, по правде сказать, она меня порадовала. Всё-таки он был не самым обычным медведем в мире – он был хорошим и послушным актёром.

Ударили в гонг, зазвучала музыка, и битва началась.

Народ выкрикивал имя Аустралии, но Мишеля никто не поддерживал. Я симпатизировал мишке, но опасался выкрикивать его имя, чтобы не испортить свою добрую репутацию.

Дорис подбежала к Мишелю и ткнула его своим длинным копьём. Медведь встал на задние лапы и начал танцевать в такт музыки, как он и привык делать.

Публика засмеялась, а Дорис ранила зверя ещё раз. Мишель, как настоящий актёр, терпел боль и продолжал двигать своей тушей.

Публика начала орать ругательства и требовать смерти доброго медведя.

Я молчал, а Марцеллус ждал, когда Дорис прикончит-таки Мишеля.

Дорис не захотела убивать танцующего медведя, а решила устроить такое же театральное шоу, какое показал всем Марцеллус пару дней назад.

Аустралия носилась вокруг Мишеля, выкрикивала обидные для медведя фразы и покалывала его копьём. Потом она стала изображать уставшую от жизни и раненую женщину и подходила к медведю вплотную, и даже дотрагивалась до него рукой – публике такой спектакль нравился.

Дорис осмелела и трогала медвежьи клыки и била Мишеля ножом в ухо, но старательный танцор не обращал своего внимания на такие пустяки и продолжал свой милый танец.

Зрители хохотали и хлопали в ладоши, а я заскучал – мне хотелось забрать поскорее своё серебро и покинуть славный город.

Я закрыл глаза, чтобы не видеть этот спектакль – он мне не нравился, но услышал знакомую фразу, которая меня тут же взбодрила.

– Покачай малыша! – крикнул ведущий в свою трубу.

Я понял, что сейчас случится трагедия, и поспешил на помощь Дорис.

Ударили в гонг, и Мишель начал танцевать в сторону Аустралии.

Я скакал по головам зрителей вниз и кричал.

– Беги! Дорис! Беги! – кричал я.

Но девушка то ли не слышала меня из-за рёва толпы, то ли слышать не хотела. Она думала, что Мишель так и будет танцевать и терпеть её болезненные выходки, а потом позволит себя заколоть в красивом прыжке.

К сожалению, она не знала о сценарии, который когда-то придумал для Мишеля Карлиний, как и я не знал, что Кайсар вместе с Мишелем прислал ещё и инструкции по управлению ручным медведем – вот почему он был уверен в Мишеле.

Я выскочил на арену и побежал к Дорис. Наконец, она заметила меня и удивилась, но я опоздал – Мишель взял и поднял её своими огромными лапами, и откусил Дорис голову.

Музыка стихла, толпа заткнулась, а я осел на песок.

Мишель, видимо, подумал, что сделал что-то не так и испортил нам праздник – он опустил тело на арену и положил рядом с ним голову. Скорее всего, медведь испугался, что его накажут за испорченный спектакль, лёг на песок и закрыл своими лапами глаза.

Мне было жаль и Дорис, и Мишеля, но не все истории имеют счастливый конец, знаете ли.

– Сука! – закричал Триксий и его голос, казалось, услышал весь Древний Рим.

Озверевший отец выхватил меч у одного из легионеров, подбежал к Мишелю и парой-тройкой ударов отсёк лежащему медведю голову. Но в чём была вина Мишеля? Ведь он сыграл свою роль с завидной безупречностью!

Потом Триксий сел со мной на песок и зарыдал.

Нас попросили уйти с арены, чтобы не мешать – публике предстояло насладиться ещё несколькими боями.

Мы ушли из театра в подавленном состоянии и не разговаривали.

– Что я скажу Гере? Сука медведь! Всю карьеру мне поломал – теперь станет известно, что Аустралия – моя дочь! Зачем я выбежал?! Теперь инфамии точно не избежать! Сука! – говорил Триксий сам себе и рвал свои волосы.

А потом он накачался вином и цересом до скотского состояния, и я не стал с ним прощаться, как, впрочем, и с Базилием.

В тот же день я уехал в Африку, чтобы насладиться, наконец, свободой и начать новую жизнь.

25

На консульские деньги я открыл на африканском побережье небольшую мануфактуру по производству гарума – это единственное занятие, которое могло приносить мне удовольствие, пожалуй.

Я научился писать левой рукой – обучение, конечно, заняло какое-то время, но результаты превзошли ожидания – моему почерку завидуют все, кто умеет писать.

А потом я женился на девушке из уважаемого рода.

Моя жена Виктория родила мне пятерых детей. Двое, правда, умерли ещё в детстве, но трое стали-таки взрослыми людьми и все они уже обзавелись своими семьями.

Мой старший сын Маркус – морской офицер.

Младший сын Гай изучает искусство гарумоварения и унаследует мою мануфактуру.

А дочь Дорис замужем за римским наместником в Британии, которую Кайсар таки прибрал к римским рукам.

У меня шестеро внуков и одна внучка. Есть уже и правнуки – правда, я их ещё не видел.

Моя жена во всём поддерживает меня и помогает готовить самый лучший гарум во Вселенной.

До неё все мои женщины оставляли меня и уходили в иной мир, но Виктория до сих пор жива, и, хотя мы скоро будем праздновать её шестидесятилетие, помирать она, слава богам, не собирается. Может, даже переживёт и меня. Но что-то я в этом сомневаюсь.

Про дырку у Везувия я позабыл как только мои дела пошли в гору. Мой гарум стал самым популярным во всей Империи, и я поставляю его в лучшие дома Рима, а также во все крупные термопольные сети.

Даже «Жареные крылышки Кайсара», которые появились в Азии, и в Британии, и даже в Африке, покупают гарум лишь у меня. Я горжусь этим и жалею, что Кайсар не дожил-таки до этого и не увидел моего успеха. Я никому не посоветую заниматься политикой, если, конечно, вы хотите сохранить свою жизнь.

Но дело Кайсара, в отличие от него самого, живёт, и переживёт оно не только меня, но будет существовать ещё не одно тысячелетие.

Если вы спросите меня в чём его секрет, то я отвечу, что в гаруме. Я уверен в этом так же, как и в том, что мой рецепт уникален, и никому не придёт в голову готовить гарум так, как делаю это я. Для этого нужно иметь лучшее воображение на свете, быть настойчивым, как Кайсар, и не бояться экспериментировать. Но людей с таким набором исключительных способностей я не встречал, пожалуй.

Но так как жить мне осталось не так много, как, наверное, хотелось бы, то я расскажу вам о своём секрете.

Один мой раб, имени которого я не успел запомнить, потому что купил его всего за пару-тройку дней до происшествия, накачался долбаным цересом и свалился в один из чанов, где выдерживался гарум. Он там остался и ферментировался вместе с рыбой, потому что не сумел выбраться.

А ведь я считал себя добрым рабовладельцем – позволял рабам пить церес, но лишь в свободное от работы время. Но некоторые из них злоупотребляли моей добротой, собаки.

Когда заметили исчезновение работника, то посчитали, что он сбежал в свою Британию.

А через пару-тройку месяцев гарум созрел, его процедили, разлили в амфоры и приготовили к отправке клиентам.

Как выяснилось позднее, рабы, которые этим занимались, заметили в рыбных костях кости человеческие, но не придали им особенного значения – они взяли и выбросили их вместе с остальными отходами, которые остаются после процеживания соуса.

И этот чудесный гарум, уехал-таки в одну из римских термополий «Жареные Крылышки Кайсара».

Вы не поверите, но за один день эта термополия сделала месячную выручку! А в очередь за крылышками стали записываться за неделю вперёд, потому что желающих полакомиться деликатесом были тысячи, и другие точки их, по какой-то причине, не устраивали.

Но когда в термополию пришла новая партия гарума, который не был выдержан с рабом, спрос на крылья тут же упал.

Когда я узнал об этом, то допросил тех самых рабов, которые были на разливе гарума. Они-то и поведали мне о человеке в чане. Я решил повторить эксперимент и, втайне от всех, отправил в чан одного из этих рабов-штрафников. А нечего пить церес на работе, скажу я вам!

Чан закрыли, а через положенный срок готовый гарум, для чистоты эксперимента, отправили в другую римскую термополию.

История повторилась – за крылышками из этой термополии выросли мильные очереди. Рассказывали, что за фазаньи крылышки даже могли убить!

И тогда я понял, что это мой шанс!

Я не скупился и приобретал рабов десятками для чудесного консервирования в чанах.

Я решил, что отныне я буду считать это моим жертвоприношением богам, чтобы они продолжали поддерживать меня во всех моих добрых начинаниях.

Рабов добавляем в чан по ночам, чтобы никто не видел. А на следующий день добавляем тех, кто добавлял днём ранее – и так всегда. Такой чудесной ротацией мы сохраняем наш секрет в тайне. Этот способ придумал наш управляющий – он из германцев.

О секрете знают лишь избранные – я, мой сын, надёжный управляющий, ну и временные консерваторы чанов – правда, они знают о нём лишь один день. Даже моя жена не знает тайны лучшего гарума во Вселенной!

Я продаю его под маркой Garum Regius – это название я перенял из той книжки, которую когда-то написал неизвестный автор, а я прочитал ещё в то время, когда был Якобом Гроотом.

Наша мануфактура постоянно растёт, и каждый месяц я покупаю не менее сотни рабов для консервации.

Такая вот замечательная история моей жизни…

Я писал эту книгу двенадцать лет, поэтому мог что-нибудь напутать, а что-то даже приукрасить. Да и позабыть о чём-нибудь я тоже мог – всё-таки я уже не мальчик, и память подводит меня. Полагаю, вы простите пожилого уже человека за мелкие огрехи в моём чудесном повествовании.

И Патрицию могли звать как-нибудь иначе, пожалуй.

Завтра мы с сыном запечатаем рукопись в свинцовый ящик, который я заказал для неё у местных мастеров свинцового дела, и отвезём этот сейф на маленький, но необитаемый остров в море, и спрячем его в пещере. Надеюсь, когда-нибудь его найдут…

А вчера на рынке я видел парня, который поправлял волосы таким же жестом, каким это делал лишь профессор Каннингем.

Совпадение? Или он всё же сдержал своё слово и нашёл меня?

В совпадения я перестал верить, и, полагаю, в скором времени мы узнаем правду.

Если это Каннингем, то мы сойдёмся с ним, наконец, в Великой битве! И эта будет бой не на жизнь, а насмерть! Битва добра со злом!

Но что есть зло, а что добро? Я не знаю.

А может, подослать к тому парню раба с кинжалом?


https://vk.com/id603747257