Введение

      Солнечный ветер, призрачный, как и само Время, неустанно гонит над землей туман времен. Прошлое и будущее скрыто под завесой тумана. Лишь узенькая полоска разрыва в нем, именуемая настоящим, доступна наблюдению.

Но ветер – на то он и ветер – вдруг взлохмачивает, взбивает ровную поверхность тумана. И тогда в нем появляются окна, сквозь которые перед беспристрастным взором наблюдателя там, далеко внизу, на земле, с калейдоскопической быстротой меняются картины.

Вот перед ним холмы, леса. Но набежала волна тумана, снова окно в нем – и здесь уже текут реки, по берегам которых раскидываются города. Но опять туман – и уже вокруг только барханы горячего песка, уходящие за горизонт; далее – уже безбрежные океанские волны… С каждой новой волной тумана изменяется и картина перед глазами.

Но ветру тоже нужен отдых, и он иногда стихает. Вместе с ним замирает и всякое движение тумана, давая возможность детально рассмотреть то, над чем в это время остановился разрыв в нем.

Воспользуемся представившейся возможностью и бросим взгляд на мир, открывшийся в одном из окон тумана времён…

Вступление

I.

– А-а-а! – натужный женский крик метался под крышей большого, наполовину закопанного в землю дома.

– Да ты тужься, тужься, вот дурёха! Этак всю ночь рожать будешь!

Ворчливый беззлобный голос не умолкал ни на миг.

– Угораздило же тебя рожать именно сейчас, когда на дворе мороз трещит, а не в приятный летний день!

– Ты что, Гуда, рехнулась, что ли, на старости лет? – засмеялся более молодой голос, – как она может родить летом, если срок подошел зимой? Ты уже скольких детей приняла-то?

– Хвала Фригг¹ (смотри примечания в конце книги), которой я никогда не забываю выделить долю, уже на вторую сотню пошло. И больше половины из них – мальчики.

– Люди говорят, что не к добру это. Когда мальчиков больше, чем девочек, всегда война какая-нибудь приключается.

– Не говори глупости, Рунгерд! Можно подумать, когда было больше девочек, наши мужчины сидели, засунув мечи в ножны? Ничего подобного! Махали ими, как всегда, не больше и не меньше!

– А-а-а! – снова крик прервал разговор.

– Вот раскричалась! Терпи, немного осталось!

– И угораздило же ее оказаться с конунгом Бьерном в охотничьей хижине наедине. Небось, не обошлось без происков Гулльвейг², врага всех людей, особенно если они довольно привлекательны, как Сольвейг.

– Скорее, здесь была Фрейя³, чем Гулльвейг. Всем известно, что Сольвейг давно положила глаз на Бьерна⁴. Весна всем головы дурит. А медведь – он медведь и есть. Хоть наша община и маленькая, но все же сотни полторы воинов насчитывает, а это немало, а он ее конунг, да и сам по себе человек видный. Его жена с Сольвейг не идет ни в какое сравнение.

– Так это ее первенец? И она решилась рожать, не будучи замужем? Я бы никогда так не сделала! А что же Бьерн?

– А он даже рад. Выгляни наружу, увидишь: стоит, топором над головой крутит, отгоняет злых духов.

И снова женский крик забился по стенам.

– Смотри, уже головка показалась, подхватывай.

– Мальчик!

– Пуповину обрезай!

– А ну мы его по попке!

От легкого шлепка малыш вздохнул и моргнул синими глазками. Но не заплакал.

– Ишь ты, молчит! А ну, еще раз!

После второго шлепка, наконец, маленькое личико сморщилось, и он подал басистый голос.

– Смотри, какого великана родила, как будто он потомок турсов⁵.

– А ты посмотри на Бьерна – чем не великан? Однако, малыша ждет нелегкая жизнь. Отец от него, конечно, не откажется, вырастит вместе с другими сыновьями. Но он незаконнорожденный, и, согласно законам, никогда не сможет стать здесь конунгом.

– Ну что ж, когда вырастет, уйдет из общины, поступит на службу к какому-нибудь другому конунгу и будет в чужой стороне искать свое счастье…

Малыша, уже обмытого и укутанного, положили рядом с измученной, но счастливой матерью, и он сразу же присосался к поднесенной груди.

– Спасибо, – слабым голосом произнесла роженица, – у тебя умелые руки, Гуда⁶. Не зря тебя в свое время так назвали. Ты и на самом деле такая.

– Ну что ты, Сольвейг! Я просто знаю, как облегчить страдания, и особо не обращаю внимания на крики таких, как ты.

Гуда, уже пожилая женщина, добродушно засмеялась. Ее морщинистое лицо разгладилось и приняло действительно очень доброе выражение.

– Что ты стоишь, Рунгерд, словно камень на берегу фьорда? Зови счастливого отца, пора ему давать имя малышу.

Стукнула входная дверь, откинулась занавеска, сшитая из оленьих шкур, и в доме появился мужчина возраста лет сорока-сорока пяти, большого роста, в полном боевом снаряжении, раскрасневшийся от мороза. В одной руке он держал круглый раскрашенный щит, в другой боевую секиру с двумя лезвиями, направленными в разные стороны от рукоятки. Вокруг лица на светлых волосах, таких же светлых густых длинных усах и бороде свисали намерзшиеся сосульки. У входа он сорвал их и бросил в угол.

– Мальчик, – сказала ему повитуха, – ну, чистый турс, такой большой. Добрый воин будет. Имя-то ему какое дашь?

Мужчина склонился над малышом, усердно чмокающим над маминой грудью.

– Имя ему будет Альрик⁷.

– Хорошее имя. Оно поможет ему в будущей жизни.

– Он сам будет творить свою судьбу, Альрик из рода Бьерна! Всемогущий из рода Медведя! И да поможет ему Тор⁸!      ..

II.

– Тебе уже исполнилось пятнадцать лет, сын, ты стал совершеннолетним. Ты самостоятельно ходишь на охоту, и, надо сказать, охотник из тебя получился хоть куда, не чета некоторым. И двуручным мечом, что могут немногие, и луком владеешь отменно. Но, согласно нашему обычаю, ты должен доказать свою готовность к самостоятельной жизни.

Так говорил, сидя на табуретке, крепкий еще мужчина с седой головой и седыми же бородой и усами юноше, стоящему перед ним. Юноша был высокого роста, головой едва не доставал до потолка, крепкий, жилистый. Если не смотреть на его еще юное лицо, можно было, глядя на фигуру, смело набрасывать еще годков с пяток. Светлые длинные волосы обрамляли правильное лицо. Волевой подбородок с ямкой посередине указывал на твердость характера. Из-под низко надвинутой шапки смотрели живые голубые глаза.

– Чтобы доказать, что ты совершеннолетний, тебе надо будет самому, только с ножом и рогатиной, на глазах у всех убить медведя.

– Я готов, отец, – сильный, уже не мальчишеский, голос звучал твердо и уверенно, – и на медведя я уже ходил, это не ново.

– Ну, вот и хорошо. Завтра спадет мороз, и мы выдвинемся. Торстейн⁹ не зря получил свое прозвище. Он, как волк, по следам нашел берлогу. Иди, готовься.

Юноша кивнул и вышел, впустив в жарко натопленный дом клубы морозного воздуха, а Бьерн еще долго сидел, подпирая голову руками и глядя на пляшущие на дровах языки пламени.

Еще молодая женщина подошла к нему сзади и обняла за шею руками. Он улыбнулся.

– Завтра наш сын докажет, что он совершеннолетний, – через паузу сказал он, – но видишь ли, Сольвейг, хотя мы с тобой и давно вместе, но моя законная жена до сих пор жива, хотя Снотра¹⁰ давно покинула ее, и ее ум бродит вдали где-то по скалам и фьордам. Поэтому я не могу взять тебя в жены. Ты знаешь это.

– Знаю, все в руке Одина¹¹, мы не можем изменить то, что записано в Книге Судеб, – улыбнулась она, – но я не ропщу на судьбу и довольствуюсь тем, что имею. А имею я немало, именно, тебя.

Он улыбнулся и погладил ее ладонь.

– Я тоже рад, что у меня есть ты. Но наш сын уже большой и сильный. Из него получился бы прекрасный вождь. Но дорогу к власти конунга здесь ему преграждают сразу трое моих законных сыновей. Они все выросли вместе и одинаково дороги мне, но конунгом после меня может стать только один. И этот один – не он.

– Я понимаю это, – вздохнув, сказала она, – он должен будет покинуть наш дом.

– Ты правильно все понимаешь, как всегда. Через десять дней я уезжаю. Собираются конунги для решения вопроса о разделе земель. Там же будет и большое торжище. Приедет и мой двоюродный брат Хьярти. Ему я и поручу дальнейшую заботу о сыне. Хьярти редко сидит на месте. Он любит путешествовать. Как знать, может, где-нибудь и Альрик найдет свою судьбу…

III.

Полсотни мужчин осторожно пробирались по зимнему заснеженному лесу. Казалось, такое количество людей должно было производить много шума, но в лесу царила тишина. Шли опытные воины и охотники, привыкшие скрадывать и врага, и зверя. Одежда большинства из них была сшита из выделанных шкур оленей, у некоторых из шкур морских животных, с отделкой из меха пушных зверей. Почти у всех на головах суконные шапки с меховой подкладкой и наушниками из лисьего меха. Кое у кого они были подвязаны под подбородком. Обувь у всех была из камусов, шкур с ног оленя, не пропускающих воду и прекрасно удерживающих тепло. Вместо стелек в них были засунуты пучки сухой травы.

Идущий впереди поднял руку в рукавице из оленьей шкуры вверх и сделал ею круг над головой. Тут же идущие сзади как волки, след в след, остальные охотники осторожно растянулись вправо и влево от него и замерли. А к проводнику приблизились Бьерн и Альрик.

Торстейн указал рукой вперед.

– Вот она, берлога, – тихо прошептал он.

Но и без него уже все видели в полусотне шагах впереди вывернутую сосну, чьи мощные корни частью висели в воздухе, а частью создавали навес над ямой, в которой медведь устроил зимнюю берлогу. Сверху она была закрыта большой кучей хвороста и засыпана снегом, так что медведю было достаточно тепло. Через небольшое боковое отверстие в хворосте выходил пар.

Юноша вопросительно взглянул на отца, тот одобрительно кивнул головой и поднял руку, сжатую в кулак, вверх. Стоявшие полукругом люди выставили вперед рогатины..

Альрик, осторожно ступая, пошел по направлению к берлоге, сжимая рогатину. За поясом у него был заткнут длинный нож. Десятки глаз, не отрываясь, следили за ним. Вот он уже в нескольких шагах от берлоги…

Внезапно хворост с ее крыши от мощного удара изнутри полетел во все стороны, а из берлоги стремительно выскочил огромный черный зверь. Обыкновенного лесного медведя думали поднять из берлоги, а подняли редкого зверя – лютого, почти в два раза превосходящего размерами лесного, черного медведя.

Люди ахнули – все, пропал парень! Никто не ожидал здесь встретить такую громадину, и помочь юноше уже не было возможности.

– Назад! – закричал Бьерн, понимая, что спасения все равно не будет, – беги!

Медведь в двух шагах от парня поднялся во весь рост, как все медведи делают это перед нападением, похожий на гору, раза в полтора превышая ростом человека. Альрик неподвижно, опустив руки, стоял перед ним; рогатина, выпавшая из рук, лежала на земле.

– Все… – сказал кто-то рядом с Бьерном.

Медведь поднял кверху лапы и обрушился на человека. Но в самый последний момент Альрик стремительно проскочил у него под левой лапой, отбежал на полдесятка шагов и остановился, повернувшись лицом к медведю. Тот взревел, но вдруг упал, судорога пробежала по его телу, и он застыл. Альрик спокойно стоял и смотрел, как люди бежали к нему.

– Ты жив, не ранен? – встревожено спрашивал Бьерн, ощупывая и осматривая его.

– Нет, все нормально, – ответил Альрик.

В это время раздались восторженные вопли людей, уже столпившихся у лежащего медведя. Бьерн, не выпуская руки Альрика, протолкнулся вперед. Большой зверь с густым черным мехом лежал, оскалив зубастую пасть и раскинув лапы с огромными страшными когтями, а из его бока, прямо напротив сердца, из шерсти торчал нож, загнанный сильным ударом по самую рукоятку…

Через десять дней большой обоз, нагруженный всякими товарами, которые могли быть проданы или обменены на другие, тронулся в путь из деревни Бьерна. В числе его сопровождающих на коне ехал голубоглазый светловолосый воин высокого роста с юношеским пушком на щеках и с огромным двуручным мечом за спиной. На груди его висело ожерелье из огромных медвежьих когтей.

Позади у него была земля скал и фьордов. Впереди – весь мир.

Прошло еще пятнадцать долгих зим – мгновение в тумане времен…

1.

Благословенна земля Шумера. Плодородна и полноводна она. Обширные древние леса шумят на ее просторах, поля дают по три урожая за год. С тех пор, как в столице Лагаша, одного из государств шумерской земли, Урукуге, священном городе, правителем, по-местному, энси, стал Энаннатум, прекратились войны с соседними странами. Его старшему брату Эанатуму, правившему до него, в кровопролитных сражениях удалось подчинить себе соседние города Ур, Адаб, разгромить эламитов и завоевать извечного врага – Умму, костью в горле стоявшего на торговом пути в центральные густонаселенные районы Междуречья. Сотни провинций, или номов, объединил под своей рукой нынешний энси. Присмирели аккадцы и северные шумеры, и только обитающие за обширными болотами далеко на западе племена кутиев, время от времени собираясь в один кулак и, прекращая враждовать друг с другом, своими набегами проверяли страну на прочность. И жрецы верховного божества лагашцев Нин-Нгирсу не помышляют о вмешательстве в дела земных правителей. Еще старший брат энси с помощью «бессмертных» объяснил им, что жрецам хватит общения с богами небесными и не стоит пытаться влиять на дела мирской суеты. Урок был еще слишком свеж. Боги бессмертны, а жрецы терпеливы. И выжидать им своего часа еще ох как долго… Однако срок земной жизни Энаннатума подходил к концу, и он все чаще задумывался о преемнике…

2.

      …Сражение затихало. В невысокой степной траве, пожухлой от нестерпимого зноя, который уже день щедро изливаемого на землю лучезарным оком верховного божества Нин-Нгирсу, то тут, то там в разных позах разбросаны тела тех, кому не суждено больше видеть дневное светило. Особенно густо их навалено было у невысокого пригорка, там, где разбойники встретили первый вал лагашской конницы. Как будто гигантская коса одним движением располосовала сражающихся – рядами, а часто и пластами, вповалку друг на друге, вперемешку с убитыми лошадьми лежали еще сжимающие мечи и кистени разбойники и солдаты.

Еще утром «вольная армия» Гардиса, как он называл свою разбойничью ватагу, устроила засаду, надеясь на богатую добычу. Четыре дня назад подкупленный содержатель таверны донес о большом караване, добирающемся в соседний Ниппур. Еще через два дня примчались четверо членов шайки, отправленные ранее в близлежащий город Ларсу сбывать захваченных в набегах лошадей. Захлебываясь от восторга, они живописали про богатство прибывшего каравана, о том, что везет он необычайно редкие и дорогие дары раджи далекой Индии ниппурскому правителю. Караванщики, обычно крайне сдержанные и молчаливые, в преддверии окончания тяжелого пути расслабились под обильные возлияния добротного вина, как нигде умело изготавливаемого в Гирсане, основной статьи гирсанского экспорта в другие города, и дали волю языку. Через день после их прибытия в Ларсу, новую резиденцию номарха Кириониса, правителя нома, расположенную недалеко от границы с Ниппуром, совсем еще новый город, с иголочки, продолжающий бурную застройку, и стар, и млад в нем только и говорили о караване и о его грузе.

Досужие языки поговаривали, что оба правителя то ли находятся в какой-то отдаленной родственной связи, то ли направленный год назад ниппурский посол умудрился оказать индийскому радже какую-то важную услугу. Никто ничего толком не знал, но все сходились в одном – индийский караван чрезвычайно велик и богат. Охрана его достаточно велика числом и надежна. В десятках двухколесных повозок, влекомых лошадьми и чудными горбатыми медленно ступающими верблюдами, под накинутыми сверху покрывалами угадывались многочисленные тюки с товарами. В двух-трех повозках покрывала съехали в сторону, из тюков выглядывали ткани чудеснейших расцветок. Местным модницам оставалось только щелкать языками и завидовать черной завистью дамам ниппурского царского двора, что, впрочем, они и делали. Из какого-то тюка наполовину высовывался большой кувшиноподобный сосуд из чистого золота, покрытый тончайшей резьбой. Караванщики ввиду большой загруженности, видимо, не успевали закрывать товары от постороннего взгляда.

Караван разместился сразу в четырех рядом стоящих огромных постоялых дворах. Охрана его бдительно следила, чтобы посторонние не подходили близко к повозкам. Но вездесущие мальчишки все-таки ухитрялись пробираться поближе и жадно внимали охранникам, рассказывающим друг другу такие дорожные приключения, от которых мальчишечьи сердца сжимались от смеси ужаса и восхищения. Мальчишечьи рассказы дополняли таинственно-сказочный ореол, сложившийся вокруг богатства каравана. На большой отдых в городе перед последними переходами до столицы соседнего государства караванщики отвели четыре дня.

3.

По крайней мере три из этих четырех дней затратил Гардис на подготовку к нападению.

Ранее он был приемным сыном небогатого торговца домашней утварью Шинея. Выше среднего роста, с развитыми мышцами, Гардис был очень силен. Мог запросто сломать толстый деревянный брус или скатать в трубку тарелку, сделанную из серебра. Многие девушки находили его даже привлекательным: темные, почти черные глаза, нос с небольшой горбинкой; резко очерченный подбородок с ямкой посередине придавал его немного вытянутому лицу выражение какой-то затаенной внутренней силы. Волосы, как ни странно, были прямыми и длинными, почти белыми со странным голубоватым отливом, не встречающимся нигде в этой местности. Обычно он захватывал их пучком на затылке. От левой брови вверх лоб пересекал шрам, похожий на заживший след удара мечом. Шрам этот уже был, когда младенца Гардиса впервые узрел народ, и все долго недоумевали – у кого это рука поднялась ударить мечом неповинное дитя?

Знания об окружающем мире Гардис впитывал, как губка воду. Вопросы, задаваемые им еще в отроческом возрасте приемному отцу, нередко ставили того в тупик. Он рано и как-то мимоходом научился читать и даже писать сложные шумерские знаки, специально не обучаясь этому. И было в нем что-то неуловимое, настолько выделяющее его из общей массы, что даже мальчишки года на три старше признавали его вожаком ребячьих игр.

Когда ему минуло полтора десятка зим, это был уже крепкий высокий парень. Уже в этом возрасте не раз предлагали ему стать то стражником, то завербоваться в охрану какого-нибудь каравана. Все получали неизменный отказ. Как будто что-то командовало Гардису свыше – не спеши, твой час еще не пробил. Не известно было, кто его родители и откуда он родом.

Скоро исполнится тридцать зим с той поры, когда несколько повозок выехали из одной из деревень в далекой стране Наири в направлении соседнего города Тушпы, где через пару дней должна была открыться ярмарка, на которую съезжались окрестные жители. На возах был обычный предлагаемый к продаже крестьянами груз: вырезанные из дерева ложки и тарелки соседствовали с небольшими бочонками пчелиного меда; тут же располагались завернутые в чистую тряпицу, укрытые сверху от пыли рогожей пласты просоленного, щедро посыпанного специями сала, далеко распространявшие такой вкусный аромат, что у всякого уже даже на расстоянии десятка, а то и двух десятков шагов начиналось обильное слюнотечение; рядом также укрытые засоленные выветренные свиные окорки, навалом ручки для лопат, топорища. Кое-где за повозками на привязи неторопливо шествовали коровы и овцы. В иных телегах в клетках или просто со связанными ногами куры выкрикивали ругательства на своем курином языке, подпрыгнув вместе с телегой, когда колесо попадало на очередной ухаб. Тогда к их нестройному хору добавлялся хор визгливых женских голосов, ругающих мужей за неумение управлять лошадью. Мужья начинали отвечать, что, право, было бы лучше, да и лошадям было бы легче тянуть возы по проклятой добитой дороге, если бы их дражайшие половины слезли с телег и немного прошлись пешочком. Женский хор усиливался – вот ваше отношение, вы нас не жалеете, мало того, что мы работаем на вас и днем, и ночью, так вы хотите, чтобы мы впрягались вместо лошадей, скотину им, видите ли, жалко, а нас нет! Мужики крякали, крутили головами: баба есть баба, что с нее возьмешь? Известное дело – волос длинный, а ум короткий. Женский хор, не встречая сопротивления, потихоньку замолкал – до следующего ухаба.

На одной из телег добирались до ярмарки и товары Шинея, проживающего в то время в этих местах. Был он неженат, не сторонился соседей, особо не напивался даже по праздникам. В общем, по деревенским понятиям был довольно положительным человеком. Вот с женитьбой ему не повезло. Почему-то попадались или сплошь вертихвостки, или стервы, пьющие из него кровь по поводу и без повода. К тому моменту женился и разводился Шиней уже трижды. Каждый раз до свадьбы будущие жены и их домочадцы буквально стелились перед будущим зятем, имеющим и собственный дом, и довольно крепкое хозяйство, но как только брак бывал заключен, отношение моментально менялось на противоположное – каждый вновь испеченный родственник вкупе с новой женой стремился урвать от его хозяйства как можно больше, а его загнать в гроб как можно раньше. Соседи, глядя на это, жалели Шинея – хороший мужик, а смотри ты, как не везет с женами. В дальнейшем не раз пытались они сосватать ему какую-нибудь молодицу, но все попытки разбивались об упорно не желающего больше связывать себя брачными узами Шинея. Он, досыта наевшись предыдущих браков, больше не хотел даже слушать о женитьбе и уже зим десять жил в одиночестве. К его сорока зимам у Шинея ни от одной из бывших жен детей не было. Видимо поэтому он одаривал соседскую ребятню сладостями, мог покатать на коне, вырезал им из дерева всякие игрушки.

Дорога по большей части шла лесом, да и дорогой ее можно было назвать с большой натяжкой – когда-то была просто звериная тропа, затем прошли по ней охотники и через несколько дней пути наткнулись на лесную полянку, на которой весело журчал ручей, пропадающий далее где-то в лесной чаще. Еще через некоторое время, петляя и кое-где прорубая путь, сюда добрались первые телеги с будущими новоселами – целью была постройка обслуживаемой охотничьей заимки для правителя близлежащего города, страстного любителя охоты, которую втайне затеял его казначей, чтобы подарить на ближайший день рождения. Через некоторое время казначей, нечистый на руку, крупно попался на очередной махинации с принадлежавшими городу земельными участками, и его голова, выставленная на шесте на площади у дворца правителя города, некоторое время служила напоминанием новому казначею о бренности всего земного и о вреде чрезмерного запускания руки в карман своего хозяина.

А созданная деревня осталась, хоть и без охотничьей заимки – не успели построить. Да и не успел узнать о заимке городской правитель. Дорога к деревне прошла сама собой по путям первых переселенцев. Почти половина пути до Тушпы, до выхода на большой укатанный тракт, проходила по этой лесной трясучей дороге.

Когда на одном особенно большом ухабе, уже практически перед самым трактом, повозка Шинея в очередной раз подпрыгнула и при этом раздался сильный треск, это ни у кого не вызвало особых эмоций. Хвала Нин-Нгирсу, за день ужасной дороги это первая поломка, не сулившая к тому же особых неприятностей – просто лопнула оглобля. Лес – вот он, топор в руки, и через короткое время будет новая оглобля, краше прежней.

Отдельные лучи солнца, хотя и с трудом, но все же пробивались сквозь высоко расположенные кроны разнообразных деревьев, весело играя на капельках недавно брызнувшего легкого дождика, освежившего воздух сухого леса. Перед этим почти полную луну уже не было ни одного дождя, и природа изнемогала от засухи. Появление большой тучи было радостно встречено людьми, хотя это и сулило им в самое ближайшее время быть вымоченными до нитки. Дождь, против ожидания, оказался небольшим и теплым.

Шиней, взяв топор, направился искать нужное дерево. Под ногами трещали сухие ветки. Птичий гомон, стихший было при приближении грозной на вид, но оказавшейся миролюбивой на самом деле тучи, возобновился с прежней силой. Стройная нужной длины сосенка нашлась почти сразу. Три удара топора – и она, соскочив отрубленным концом с пенька и упершись им в землю, зацепилась ветвями за близстоящие деревья, сойдясь с ними в прощальном объятии. Уцепившись за обрубленный конец, Шиней приподнял его и потянул дерево на себя. Ветки разомкнулись и сосенка плашмя с шумом рухнула на землю. Шиней примерился и, прикинув нужную длину, взмахнул топором, чтобы отсечь лишнюю верхушку. И вдруг до его уха донесся какой-то тоненький писк. Он замер с поднятым топором. Писк повторился. Не выпуская топор из рук, Шиней сделал по направлению писка десяток шагов и пригляделся. Звук шел из-под корней вывороченной ели, нависавших над образовавшейся ямой, укрытой дополнительно сверху толстым слоем лапника. Шиней отбросил лапник в сторону. На дне ямы стояла продолговатая корзинка, обвязанная сверху полотенцем. Когда, не веря себе, ошеломленный Шиней затрясшимися вдруг пальцами сумел развязать и отбросить полотенце, его взору открылся спеленатый, не более половины оборота луны от рождения, ребенок, лежащий на маленькой подушке. Плакать он уже не мог, и только иногда слабо попискивал.

Через несколько мгновений Шинея, держащего в охапке корзинку с находкой, окружила толпа галдящих людей, еще через мгновенье корзинку е него отобрала решительно настроенная и знающая что делать женская половина обоза. Ребенок был немедленно обмыт и завернут снова в неведомо откуда взявшиеся чистые пеленки. Сразу нашлась и кормилица, без всякого стеснения обнажившая одну из больших грудей и поднесшая к ней маленький комочек, который тут же зачмокал губками и присосался к ней. Собравшиеся вокруг люди смотрели на это, затаив дыхание. В других условиях обнажившая при всем народе грудь женщина стала бы объектом всеобщего презрения, даже прожженные девицы легкого поведения не решались это делать принародно. Но ни у кого из собравшихся вокруг людей даже мысли не возникло о безнравственности происходящего. Наоборот, перед ними происходил священный акт спасения невинного младенца от неминуемой гибели. Каждый был готов что-нибудь сделать для него.

Никаких приложенных записок, никаких вышивок ни на пеленке, ни на подушечке не было. Единственное, что нашлось на дне корзинки – небольшое, с полпальца, изображение причудливо изгибающейся змейки. Разговоров о случившемся хватило надолго. Люди гадали, что могло случиться, но понять ничего не могли. Как могла оказаться корзинка в глухом лесу, вдали от хоженых дорог? Кто ее оставил и почему обрек ребенка на неминуемую гибель? Все вопросы в конце концов остались без ответа. С течением времени другие дела отвлекли людей и происшедшее было потихоньку предано забвению.

Шиней никому не отдал найденыша и при всеобщем молчаливом одобрении сам занялся воспитанием Гардиса, как он его назвал, изливая на него нерастраченные доселе отцовские чувства. Безделушку-змейку, найденную в корзинке, он повесил на тоненьком ремешке, продетом через дырочки ее ноздрей, на шейку ребенку, справедливо рассудив, что эта игрушка принадлежит именно ему и по этой причине продаже не подлежит.

Еще через две зимы страшный лесной пожар уничтожил деревню. Шиней, пролежавший с маленьким сыном на руках по шею в ручье, закрываясь от летевших со всех сторон огненных жгутов одеялом, которое он непрерывно поливал водой, оказался среди уцелевших. Оставшиеся в живых погорельцы, собрав немногое уцелевшее добро, разбрелись кто куда.

Потеряв все свое имущество, Шиней подался на другой конец Наири. и осел в столице, городе Сугунии. Руки у него были мастеровые, на всевозможных стройках зарабатывал неплохо, и, в конце концов, сколотив необходимый капитал, он открыл собственное дело – стал мелким торговцем. Торговые дела изредка уводили его из страны, с торговыми караванами он как-то добрался даже до моря, лежащего далеко на юге. А когда в Лагаше начала бурно застраиваться Ларса и караваны со всевозможными товарами повалили в ее сторону, он, решившись окончательно осесть в Лагаше и там встретить старость, переехал в этот город.

Торговля здесь пошла веселее, хотя и не принося большие деньги, но позволяя ему с приемным сыном более-менее сводить концы с концами – оплачивать съемное жилье и услуги домработницы, одеваться и питаться в дешевых тавернах.

Вместе с приемным отцом возмужавший Гардис разъезжал по окрестным деревням, предлагая дешевые чашки, ножи, топоры, ткани и прочую нужную в хозяйстве мелочь. Двадцать пятую зиму разменял уже Гардис, когда в одну из таких поездок на них напала небольшая банда из полутора десятков человек. Шинея, схватившегося было за меч, зарубили сразу. Гардис, защищаясь, вырвал из креплений оглоблю, окованную с обеих сторон, и ею быстро перебил половину нападавшей шайки. Ужаснувшись потерям, поразмыслив, что такого бойца надо срочно привлекать на свою сторону, главарь, приказав разбойникам отступить, вступил с ним в переговоры.

После гибели приемного отца возвращаться тому было некуда и терять нечего. Уже вечером следующего дня Гардис, похоронив Шинея, вместе с новыми товарищами пил дешевое пойло, называемое высокопарно его поставщиком, содержателем небольшой таверны и по совместительству скупщиком награбленного, «вином вождей». Продавал, естественно, втридорога, а покупал втридешево, но какой торговец не будет блюсти собственную выгоду? А так как обычно грабилось легко и чужое, его грабителям было не жаль. Сегодня дешево отдали? Ну и что ж! Завтра награбим в три раза больше и, соответственно, выручим в три раза больше!

Гардис быстро вошел в курс дела, немного поразмыслил, и через две луны главарь шайки случайно оступился и при падении сломал себе шею, одновременно напоровшись на собственный кинжал. Пьяный был, с кем не бывает? Никого особенно не заинтересовало, как это он умудрился со сломанной шеей дважды попасть себе ножом прямо в сердце. Решили, что падая, он перекатывался, каждый раз напарываясь на кинжал. Тут же, у вечернего костра, выбрали нового атамана. Как никто другой на эту роль подходил именно Гардис – ну кто мог составить ему конкуренцию из менее чем десятка пьяниц? Тем более, что на его стороне были два самых сильных бойца шайки – два брата-близнеца Ридон и Над, прикормленные Гардисом и за прошедшее время ставшие абсолютно преданными ему, как две цепные собаки, готовые на все за хозяина. Правда, объявился и соперник на вакантное место главаря – самолюбивый, считающий себя умнее и выше всех других, из-за чего постоянно с кем-нибудь находившийся в конфликте, разбойник по кличке Жога, заработанной им из-за обширного ожога, полученного много лет назад. Тогда, нагрузившись местным паленым крепчайшим с ног сшибающим настоем, он полез во двор к одной вдовушке, желая дать ей утешение, и, не встретив взаимности, получил от нее поленом по голове. Не удержавшись на ногах, отвергнутый ухажер сел прямо в разложенный костер, на котором кипятилась вода для стирки. Промасленные, давно не стираные штаны его вспыхнули, как свеча. Жога с воплями попытался вскочить и тут же опрокинул на себя котел кипятка… Многочисленные ожоги от огня и кипятка со временем зарубцевались и по большей части прошли, но кличка намертво пристала к неудачливому Жоге. Он единственный попытался составить конкуренцию, а когда ничего из этого не получилось, во всеуслышание объявил, что «чихать он хотел на всяких атаманов», и что никто ему не указ.

Гардис не собирался долго готовиться к дальнейшему. План действий был уже готов. Уже через день в шайке были заведены новые порядки. Никаких пьянок и продажных женщин, по крайней мере, на первое время. Абсолютное послушание новому атаману – закон. Попытавшийся было возразить Жога послужил примером того, что будет с ослушником. Тем более, что именно Жога в свое время нанес роковой удар приемному отцу Гардиса. Нетолстую осинку двое братьев гладко обрубили топором, заострили. Гардис приказал присутствовать всем членам шайки. Братья выволокли связанного, ничего не понимающего, с завязанным ртом Жогу и насадили его на кол. Кол подняли и вкопали в подготовленную яму. Члены шайки моментально протрезвели, глядя на мучительно дергающееся на колу мычащее тело. Бежать им было некуда. В случае поимки их на любой дороге стражниками они стали бы таким же, как то, что они видели сейчас, украшением местного пейзажа. Это все прекрасно знали и понимали.

После показательной казни власть Гардиса утвердилась окончательно и бесповоротно. По его указке уже со следующего дня находившийся в шайке бывший солдат начал обучать всех правильному владению оружием. Еще через пол-луны шайка напала не на мелкого торговца, как это было раньше, а на отставшую часть небольшого торгового каравана. Не потеряв никого из своих людей, они захватили столько добычи, сколько брали не менее чем за три оборота луны в прошлые времена. Авторитет Гардиса рос не по дням, а по часам. Через зиму в шайке, в которой поддерживалась его непререкаемая власть, было уже более сотни не просто бандитов, а вполне подготовленных к ведению боя жестоких головорезов. Проведение занятий по улучшению боевого мастерства было обязательным. Всякое нарушение дисциплины каралось немедленно, и в основном смертной казнью.

Но он также понимал, что надо давать отдушину своим людям, и время от времени целые отряды продажных женщин и торговцев появлялись на специально для этой цели выбранном месте стоянки разбойников. Несколько дней шел торг всем, что было у членов шайки. Покупались услуги женщин, тратилось награбленное золото на украшения для них. Рекой лилось вино. Оргии не прекращались ни днем, ни ночью. Через несколько дней, «спустив пар», шайка исчезала, чтобы через пару лун все повторить вновь.

Сначала в окрестных городках, затем в более отдаленных у Гардиса появилась сеть оплачиваемых награбленным добром соглядатаев, сообщавших ему не только о движении торговых караванов, но и о передвижении войск энси – вожак разбойников прекрасно понимал, что рано или поздно за его отрядом начнется охота, и собирался противостоять этому более хитростью, чем силой.

Первое время Гардис, опасаясь нападения карательных отрядов, регулярно менял место нахождения шайки. Никогда он не нападал вблизи своего логова и всегда старался разнообразить места нападений, чтобы нельзя было раскрыть место стоянки разбойников. Бдительность и еще раз бдительность – было его девизом. Конечно, за ним охотились, но благодаря, в первую очередь, своим соглядатаям, на оплату которых он никогда не скупился, во вторую очередь, своему природному чутью, и, наконец, в третью очередь, налаженной жесткой дисциплине, он всегда опережал и уходил от направленного удара.

Нападения разбойников участились. Теперь атакам стали подвергаться уже и достаточно крупные караваны. И охота на него перешла на более высокий уровень – уже не мелкие отряды солдат, подчиняющиеся местным чиновникам, вели розыск, а крупные отряды войск правителя, подчиняющиеся номарху, шныряли в его поисках. Но Гардис уже почти ничего не боялся – к этому времени в его шайке, его «вольной армии», было уже полтысячи человек. А это – сила, с которой надо считаться.

4.

За день до выхода каравана из Ларсы «армия» Гардиса увеличилась почти в два раза за счет присоединившихся мелких разбойничьих групп. Слухи о караване распространились чрезвычайно быстро, о намерениях Гардиса взять караван – еще быстрее. Мелкие разбойничьи группы понимали, что напасть на караван им самим не по силам, а с Гардисом, с его «вольной армией», они смогут хорошо поживиться при его грабеже. Со всеми присоединившимися группами Гардис заключил соглашение – половина от их добычи отходит его армии, половина – им. Согласились все, ибо ожидаемая добыча сулила перекрыть все мыслимые и немыслимые пределы.

Местность идеально подходила для нападения. Степь была пронизана заросшими травой балками, в которых могли бы укрыться целые армии. Под утро дня выхода каравана разросшаяся армия Гардиса целиком укрылась в длинной глубокой балке, за невысоким пригорком, мимо которого проходила караванная дорога. По расчетам, караван должен подойти к этому месту в середине дня. Содержатель одной городской таверны, по совместительству оптовый скупщик награбленного, должен был сам проследить и сообщить о его движении.

Почти тысяча человек с нетерпением поглядывали в сторону атамана. Все разбойники его «вольной армии» были при конях, вооружены кто прямым деревянным обоюдоострым мечом с бронзовыми вставками, которым можно было не только рубить, но и колоть, кто кривой саблей, оставляющей страшные раны. Многие имели луки с притороченными к седлам колчанами стрел. У многих на головах разномастные шлемы. Кое у кого были кожаные кольчуги. У присоединившихся разбойников конных почти не было, да и оружие у них было победнее – часто просто обломок серпа привязан к древку, да большой нож заткнут за пояс. Ждали сигнал. Солнце уже начало было клониться к горизонту, когда на пригорок поднялась отара овец и пастух взмахнул посохом, давая сигнал о том, что караван находится поблизости.

Еще никогда армия Гардиса не была так велика, но еще никогда щемящее чувство тревоги, тисками сжимающее его, не было так сильно. Он не мог понять, в чем ее причина. Отменить нападение на караван было невозможно – Гардис знал это. Его бы не понял и не поддержал ни один член его разросшейся армии. Гардис все еще медлил, пытаясь определить причину своей тревоги, когда чабан, вторично подав сигнал, скрылся за пригорком. Глухой ропот поднялся среди разбойников. Он усиливался с каждым биением сердца, пока не перешел в крик.

– Веди нас! – кричала ближайшие из них, – что ты медлишь?!

Оставалось отдаться на волю провидения.

Крик недовольства исторгался уже всей тысячей глоток, когда Гардис, решившись не слушать больше внутренний голос, взмахнул мечом, подавая сигнал к нападению. Конная масса с места в карьер вырвалась из балки, охватывая пригорок с обеих сторон. Пешие, легко взбежав на него, устремились вниз на находившийся прямо перед ними, менее чем в полете стрелы, караван. С диким потрясающим воздух криком мчалась мешанина пеших и конных людей вперед. Золото, кучи золота стояли перед глазами каждого. Ради желтого металла любой мог сейчас зарезать собственных отца и мать, попадись они на пути к вожделенному источнику обогащения. Гардис в сопровождении своих неизменных телохранителей, Ридона и Нада, пропустив свою «вольную армию» вперед, направился вслед за нею.

Караванная тропа была вовсе не тропой в обычном ее понимании. В этих местах это был участок степи, настолько широкий, что караваны обычно преодолевали его в два-три параллельных рукава, сжимаясь таким образом для безопасности. С компактно идущим караваном куда легче управиться его охране, чем с растянувшимся на несколько полетов стрелы.

Этот караван двигался в три рукава и был действительно огромным. Спереди и сзади двигалась конная охрана, которая, завидев несущуюся на нее вопящую вооруженную толпу, рванула в степь. Неудивительно, отметил про себя Гардис: нападавшие числом были существенно больше, и отбиваться в этих условиях было смерти подобно. Следом за ними, обрезав постромки, улепетывали возницы с повозок и сами караванщики. Это было даже лучше, чем рассчитывал Гардис – он ожидал встретить серьезное сопротивление. Но и в то же время очень странно – ни одной попытки сопротивления. Но на раздумья времени уже не было.

В следующие мгновения алчущая толпа накрыла то, что раньше было караваном. Отпихивая друг друга, разбойники рвали привязные ремни. Кое-где вспыхивали потасовки из-за особенно высоко нагруженных повозок. Замелькали ножи, разрезая тюки с товаром. Вот уже вскрыты первые из них. И еще, и еще…

– Здесь то же самое! – раздались крики, – и здесь тоже!

Выкрики перекатились из конца в конец разграбляемого каравана. В недоумении люди остановились. Постепенно все умолкли. Наступила зловещая тишина, лишь изредка прерываемая всхрапыванием чьей-либо лошади.

– Что такое? – спросил Гардис, приблизившись к повозкам.

– Взгляни сам, – зло бросил кто-то из толпы.

Разбойники медленно расступились, и взору Гардиса открылись вспоротые толстенные тюки. Вот только заполнены они были не индийским золотом, а… соломой!

Пораженный Гардис, подъехав ближе, потянул за угол ткани, выглядывающей из приоткрытого тюка. В его руке оказался лоскут пестрой дорогой ткани, размером с две ладони, не больше. И еще несколько таких же лоскутков оказались в его руке. А дальше в тюке – все та же солома, набитая под завязку, И так – везде, по всем ближайшим повозкам!

Гардис недоуменно двигался от повозки к повозке, разглядывая вспоротые тюки с соломой, провожаемый взглядами своего войска.

– Где наше золото? Ты обманул нас! – в полной тишине проревел чей-то голос. Все сначала глухо, затем все яростней закричали. Гнев застилал глаза обманутых в своих ожиданиях разбойников. Кто-то должен был ответить за случившееся, и толпа, распаляясь, выискивала жертву.

5.

Никто не услышал свист, нарастающий сверху сзади. А когда кто-то из разбойников в это время случайно оглянулся и пронзительно закричал, было поздно. Десятки стрел уже нашли свою цель, и уйти от них не было никакой возможности.

За первым роем стрел сразу же последовал еще один, и еще. Скрываясь за пригорком, совсем недавно дающим прикрытие разбойникам, воспользовавшись эффектом неожиданности, не видя цели, но при этом не менее результативно, чем при прицельной стрельбе, стрелу за стрелой из огромных, в рост человека, дальнобойных луков выпускали лагашские лучники. В точности повторяя маршрут нападавших разбойников, из-за пригорка вынеслись стройные ряды закованных в латы с бронзовыми накладками «бессмертных», элиты армии, личной гвардии энси, которых в дальнейшем для упрощения будем называть гвардейцами, и с ходу врубились в разбойничью толпу.

«Бессмертными» прозвали их потому, что всегда точное количество было их, ровно десять тысяч. В случае гибели кого-нибудь его тут же заменяли, и число гвардейцев поэтому никогда не менялось, оставаясь постоянным, «бессмертным». Вооружены они были бронзовыми мечами, и бронзовым же щитом прикрывались в бою.

Неорганизованные присоединившиеся к армии Гардиса отряды разбойников, придя в себя, брызнули в разные стороны. Но поздно. Со всех сторон отряды гвардейцев, выкатываясь из близлежащих балок, где спрятались раньше, чем Гардис поставил в засаду свое войско, уже неслись навстречу.

Более-менее организованное сопротивление нападавшим смогла оказать лишь малая часть разбойников, бывшая когда-то непосредственной «вольной армией» Гардиса. Управление разбойниками было потеряно им в самом начале сражения. Слишком неожиданно было нападение. Однако лагашским гвардейцам все же пришлось хорошо потрудиться, чтобы уничтожить небольшие разрозненные отчаянно сопротивляющиеся отряды. Но их прекрасная выучка и лучшее вооружение в сочетании с эффектом неожиданности и наличие лучников решили исход сражения.

Пленных не брали, да и зачем они были нужны – чтобы завтра повесить? Какой смысл в отложенном убийстве? Да и хлопоты лишние ни к чему – ведь пленных надо как-то довести до городской тюрьмы, охранять при этом в дороге, чтобы не разбежались, кормить в конце концов, чтобы не подохли раньше времени. В общем, команда «бессмертным» была дана такая: захватить только главаря. Уж его-то надо было вздернуть принародно, для острастки.

Два всадника не спеша продвигались по полю боя. Спину их оберегал десяток телохранителей.

Бронзовый шлем тонкой работы с нанесенными украшениями и большим плюмажем из перьев неведомых разноцветных птиц, прочный панцирь, украшенный чеканкой и вставками из драгоценных камней, меч с искусно сделанной рукояткой также со вставками драгоценных камней красного и зеленого цвета в богато украшенных ножнах были на одном из них. Ярко-алая плащ-накидка с вышивкой свободно ниспадала с плеч за спиной. Вооружение второго было лишено праздных изысков, лишь кое-где на шлеме и панцире нанесена вызолоченная чеканка, да рукоятка меча заканчивалась огромным драгоценным камнем синего цвета. Поговаривали, что камень этот найден в развалинах древнего храма, и что именно благодаря колдовской силе камня обладатель его до сих пор не потерпел ни одного поражения в многочисленных сражениях. Первый был Орагур, хранитель печати, первый советник правителя, получивший от него высокий титул Советника, второй – Пиригон, командующий лагашских «бессмертных». Имя его свидетельствовало об его ассирийских предках. Они ехали молча, приостанавливаясь у особенно больших нагромождений тел.

– Боги войны пировали сегодня на поле боя, и печальные равнины бога Нин-Нгирсу приняли множество новых душ, – произнес советник, озирая окрестности и сдерживая слишком резвого коня.

Командующий согласно кивнул в ответ, видя среди лежащих на земле и знакомые ему лица гвардейцев.

Еще солнце не успело подернуться вечерней дымкой, когда по всем направлениям битва затихла. Раздался сигнал трубы, собирая гвардейцев. Все очаги сопротивления были подавлены. Кроме одного.

У большого замшелого валуна, неведомыми путями оказавшегося в степи, торчащего из земли на два человеческих роста, еще кипел бой. Многие из гвардейцев уже лежали на выжженной солнцем траве перед камнем без движения, обратив холодеющие глаза к бездонному ясному небу. Здесь же лежали убитые лошади. В центре, прижимаясь спиной к камню, без устали отмахивались мечами от наседающих гвардейцев три человека – сам Гардис и его неразлучные телохранители Ридон и Над. Чуть поодаль от них, опираясь на огромный двуручный меч, неподвижно стоял человек гигантского роста в вычерненных доспехах. К нему уже никто не решался подступиться. Осмелившиеся находились здесь же, разрубленные от плеча почти до пояса.

Орагур и Пиригон переглянулись. К ним подъехал начальник сотни и, не ожидая вопросов, доложил, что гигант уже находился у камня, когда его сотня сюда же загнала разбойничьего атамана, исполняя приказ взять живым.

– Десятник Энкале всегда хотел отличиться, и с ходу кинулся на гиганта. Вон они лежат, Энкале и весь его десяток, мы и моргнуть не успели, – сотник указал на разбросанные возле камня тела.

Пиригон поднял руку, подзывая адъютанта. Несколько фраз – и тот пустился вскачь. Советник и командующий остались на месте, ожидая выполнения распоряжения.

Трубач сыграл отбой и лучники, успевшие подтянуться к месту событий и готовившиеся поразить отчаянно сопротивлявшихся оставшихся разбойников, отступили назад, опустив луки. Гвардейцы, нападающие на главаря разбойников и его телохранителей, также сделали несколько шагов назад.

Гардис, к тому времени получивший несколько небольших ран, отдышавшись, осмотрелся. Рядом, опустив окровавленные мечи, тяжело дышали преданные Ридон и Над. Невдалеке стоял какой-то закованный в черные доспехи гигант, явно не относящийся к его армии, перед которым валялось множество убитых гвардейцев. «Вольной армии» Гардиса больше не существовало. И самому ему, судя по всему, следовало готовиться умереть.

– Сдавайтесь, – закричали из толпы стоявших полукольцом гвардейцев. Гардис, не отвечая, крепче перехватил меч, готовясь к новому нападению. Но гвардейцы, не нападая, наперебой громко закричали, предлагая сдаться. Крики усиливались. Несколько гвардейцев, подняв мечи, бросились вперед, а когда Гардис сделал шаг им навстречу, раздался предостерегающий крик гиганта. В ужасающем шуме разобрать, о чем он кричал, было невозможно. Гардис уже приготовился к последней схватке, когда внезапно сверху на него и находящихся рядом Ридона и Нада упала сеть, сковывая движения. Следом за ней с вершины камня, как горох, посыпались гвардейцы, прижимая их к земле. В следующее мгновение потерявшие возможность сопротивляться разбойники были обезоружены и связаны. Скрученный по рукам и ногам, не имеющий возможности пошевелиться Гардис проклинал все на свете – шум, поднятый гвардейцами, на самом деле лишь заглушал звуки, издаваемые лезущими вверх по камню с другой его стороны их товарищами, а бросок гвардейцев вперед был нужен лишь затем, чтобы разбойники отвлеклись на них. Как он не догадался сразу?

В это же время гигант одним движением своего меча перерубил падающую на него сеть, а устремившаяся вслед за сетью пара гвардейцев тут же осталась лежать под его ногами.

Гардиса и извергающих ругательства братьев уволокли к повозкам.

Гигант стоял на месте. Голубые глаза его спокойно рассматривали приблизившихся, но остававшихся на почтительном расстоянии, советника и командующего. Из-под его шлема выбивались пряди светлых волос.

– Светлое с голубым, – задумчиво проговорил Пиригон, обращаясь к Орагуру, – интересное сочетание, интересно, из какого он народа?

– Есть в нем что-то первозданное, дикое, – ответил Орагур, – однако, какой чудной у него меч! Никогда таких не видел! Интересно, где он такой добыл и из какого он сделан материала? Однозначно, это не бронза!

Они разом сняли шлемы. Орагур оказался довольно молодым человеком, разменявшим недавно два с половиной десятка зим. Правильное бронзовое лицо его указывало на породу, выведенную многими поколениями аристократов, женившихся исключительно только на первых красавицах семей высшего общества. Холодный аналитический склад ума, несмотря на молодость, выдвинул его в число первых лиц государства. Уже две зимы, как престарелый правитель назначил его на высочайшую должность в стране. И, надо признать, ни разу за это время не пожалел о сделанном выборе.

В отличие от него Пиригону было уже более чем полвека, из которых службе в армии он отдал всю свою сознательную жизнь, начав с самых низов, храбростью и умом быстро поднявшись до высших военных чинов лагашской армии, став командующим личной гвардии правителя – десяти тысяч «бессмертных», получив из рук энси грамоту на титул номарха, передаваемый по наследству, и сам ном в придачу. Вот только передавать титул было некому – армию он всю жизнь почитал выше всего, на что никогда бы не согласилась ни одна из дам, желающих прибрать боевого номарха к рукам. Так что ном пришлось передать в управление другому номарху, а Пиригон неотлучно находился при «бессмертных». На первый взгляд – ничем не примечательный трактирщик, толстый, с жидкими волосами и обрюзгшим, как после перепоя, носом. Но стоило взглянуть в его глаза, впечатление было совершенно иное. Маленькие буравчики пронзали насквозь, как будто он видел все то, что скрыто под черепной коробкой собеседника. Взгляд быстрый, живой, схватывающий на лету.

– Бросай меч, – крикнул Пиригон, обращаясь к гиганту.

Тот молча смотрел на них. В его глазах не было страха. Спокойствием и мощью веяло от могучей фигуры. Дыхание было ровным, как будто не было перед этим ожесточенной схватки с гвардейцами.

Пиригон покачал головой.

– Жалко, что он не в моей армии, – сказал он, обращаясь к Орагуру

Орагур усмехнулся и что-то сказал ближайшему всаднику. Тот ускакал, а вскоре к Пиригону и Орагуру примчался невысокий всадник, лихо держащийся в седле. После короткого разговора он так же лихо умчался прочь.

Гвардейцы оживленно переглянулись друг с другом. На многих лицах появились улыбки.

– Сейчас Пирт что-то придумает, – говорили они друг другу.

От гиганта не укрылось движение, прошедшее среди гвардейцев, но в чем дело, понять он не мог.

– Не сдаешься? Ну, как хочешь, – прокричали ему со стороны гвардейцев. Нападать никто не торопился. Наоборот, гвардейцы даже начали отступать. Легкий шорох за спиной гиганта заставил его оглянуться и посмотреть вверх, ожидая нападения, но там все было спокойно.

Внезапно два всадника галопом устремились прочь от камня на расстоянии четверти полета стрелы с разных его сторон параллельно друг другу. До них было достаточно далеко, и непосредственной угрозы они не представляли. С вершины камня крикнули что-то веселое, раздался смех. Гигант взглянул было туда еще раз, но внезапно что-то с силой рвануло его сзади вперед, и он кубарем покатился по земле, теряя сознание.

6.

Стояла глубокая ночь, когда уцелевшие повозки каравана в сопровождении поредевшей гвардии въезжали в Ларсу. Стража получила специальный приказ пропустить сегодня ночью в город прибывшие войска.

– Не слабо же им досталось, – высказал общую мысль стражников начальник караула. Многие из проезжающих мимо гвардейцев были в смятых шлемах и доспехах, с изрубленными щитами. Немалое их число белело свеженаложенными повязками. И действительно, хотя «бессмертные» численно в несколько раз превосходили «вольную армию», отчаяние последней схватки придавало разбойникам дополнительные силы, и, будь гвардия числом немного менее, а разбойники немного более, еще неизвестно, как бы повернулось дело.

– Кого везете? – спросил начальник караула возницу, когда в воротах появилось несколько телег, накрытых рогожами, под которыми угадывались лежащие тела, в сопровождении полусотни гвардейцев.

– Не твое дело, – бросил ему гвардейский сотник, – твое дело открыть ворота, и закрыть после нас. А излишне любопытный, пусть это будет даже начальник караула, может быстро язык свой во-он там увидеть! – и сотник указал на большой крюк, торчащий из стены, к которому крепили цепи, растягиваемые поперек дороги как дополнительную преграду в ночное время.

– Ты знаешь, с кем говоришь, ты, сын шакала? – воскликнул оскорбленный до глубины души начальник караула, – я – Ур-Лума, начальник городской стражи! Только из уважения к персоне правителя нома, лично просившего меня, сегодня я сам замещаю начальника караула! Меня касается все, что делается в городе и все то, что туда въезжает! А мозги вправить любой гвардейской крысе я смогу, и очень быстро! – с угрозой проговорил он и, пока сотник с перекошенным от ярости лицом пытался что-то ответить, но из перехваченного горла исторгал лишь сдавленное мычание, сдернул рогожу с ближайшей повозки.

В повозке на спине, без всякой подстилки, закрыв глаза, лежал гигантского роста человек, почти без одежды, в одной лишь набедренной повязке. Руки и ноги его были скованы толстыми тяжелыми цепями, настолько длинными, что они были пропущены под повозкой снизу и затем большие кольца, которыми цепи заканчивались, были еще и замкнуты на железном обруче, закрепленном на поясе гиганта. Если бы он каким-нибудь образом попытался бежать, пришлось бы тащить на себе всю повозку вместе с лошадью. Колеблющийся свет факелов лишь подчеркивал каждую черточку атлетически сложенного тела, хотя и усыпанного многочисленными кровоподтеками и царапинами с запекшейся кровью.

– Сотня, ко мне! Взять эту сволочь! – возглас сотника, которому наконец-то удалось пригасить приступ ярости настолько, чтобы суметь отдать команду, тут же был перекрыт командой начальника городской стражи:

– Стража, сюда!

Из караульного помещения, располагающегося здесь же, у ворот, высыпали стражники в полном вооружении. Во всех городах страны все без исключения недолюбливали заносчивых «бессмертных» и были рады при случае намять им бока. Здесь же явно назревала драка, именно с гвардейцами, и стражники только и ожидали команды пустить кулаки в ход.

– В чем дело, Ур-Лума? Опять что-то не поделил с доблестной гвардией сотника Шар-Карена? – в освещенном проеме ворот появились две фигуры, оказавшиеся Орагуром и Пиригоном. За их спинами выстроились телохранители.

– Все в порядке, господин советник, обычное дело, – склонившись, произнес Ур-Лума.

– Как же, обычное, – засмеялся Пиригон, – в его голосе столько сожаления что мы с вами, советник, явились не вовремя, что я не удивлюсь, если завтра правителю нома доложат о парочке грандиозных драк в городе.

– Пропусти их, Ур-Лума. В конце концов, они выполняют мою просьбу – никого не подпускать к повозкам, – улыбнувшись, произнес советник.

– Его что, в бочке с горы спустили? – с удивлением спросил начальник городской стражи, показывая на повозку, в сопровождении гвардейцев уже двинувшуюся в сумрак слабо освещенных улиц города.

– Вроде того, – засмеялся Орагур, – ты же знаешь этого Пирта, бывшего комедианта, а он мастер на придумки. Когда вот этого, – он кивнул на удаляющуюся повозку, – не смогли взять, удивительно крепким бойцом оказался, Пирт опустил тихонько длинную веревку за его спиной, привязал ее к седлам и подсек его сзади, с обеих сторон погнав коней вперед. Катился, что перекати-поле. Другой бы на его месте душу отдал, а этот ничего, держится, даром что такой здоровый!

– Все прошли? Закрывай ворота! – скомандовал Ур-Лума после утвердительного кивка Пиригона.

По несколько стражников навалились на распахнутые створки ворот. Те нехотя медленно тронулись навстречу друг другу. Толкающие удвоили усилия, и створки ворот, набрав необходимую инерцию, без задержек пройдя оставшийся полукруг, сомкнулись. Когда два толстых окованных бруса были задвинуты в специальные гнезда, распахнуть ворота стало невозможно, только если выбить ударами тарана, да и то надо было бы крепко постараться для этого даже без сопротивления их защитников.

Затем четверо стражников подбежали к большому деревянному колесу с торчащими ручками и, отпустив стопор и тормозя весом своих тел, дали колесу возможность вращаться.

Оно пришло в движение, начав разматывать толстый канат, намотанный на барабан, являющийся продолжением колеса, и, перекрывая проем ворот, из высокой надстройки над ними по специально устроенным в стене пазам вниз медленно опустилась окованная бронзовыми полосами решетка, служащая дополнительной преградой для врагов.

Если бы нападавшие и смогли каким-нибудь чудесным образом преодолеть ров, прорвать первую преграду – сами ворота, то вторая преграда – решетка – была куда более сложной для преодоления. И в самом деле, никаким тараном разбить ее нельзя, об нее сломает зубы любая пила. К тому же она не является препятствием для стрел обороняющихся.

И, наконец, стражники, синхронно вращая за ручки два огромных деревянных барабана, навивая на них звенья толстых кованых цепей, уходящих к блокам, закрепленным в проемах вверху башни, подняли снаружи к воротам, закрывая их как дополнительной защитой, дальний конец моста, переброшенного через глубокий ров.

Удовлетворенно хмыкнув, советник повернул коня и, прощально махнув рукой склонившемуся начальнику городской стражи, вместе с командующим «бессмертными» в сопровождении телохранителей направился вслед за ушедшими повозками.

– Рановато советник появился, не правда ли, ребята? – с сожалением произнес Ур-Лума, – лишил вас такого удовольствия – намять бока гвардейским выскочкам.

Находящиеся вокруг стражники рассмеялись.

– Ничего, рога им еще не раз поотшибаем, – произнес один из них, вызвав этим новый взрыв веселья.

– Ну, все! – скомандовал наконец начальник городской стражи, – повеселились – и будет!

Вслед за этим бóльшая часть стражников, пересмеиваясь, скрылась в караульном помещении, остальные поспешили на места согласно караульному расписанию.

Вскоре факелы погасли, и городские стены и караульное помещение закутались в

прохладные легкие одежды летней ночи. Лишь крики ночных птиц да тяжелые шаги изредка перекликающейся ночной стражи нарушали наступившую тишину.

7.

Под призрачно-голубым светом, изливаемым на землю огромной луной, все вокруг казалось спокойным и умиротворенным. Легкий ветерок наконец-то принес долгожданную прохладу изнывающей от дневного зноя земле. Ожили и слегка подрагивали желто-бурые в свете дня, иссушенные всепожирающим солнцем, а сейчас сказочно-голубые листья деревьев. Отдавая тепло, удовлетворенно потрескивая, жадно напитывались прохладой стены домов. В воздухе с почти неслышным писком вырисовывали замысловатый рисунок летучие мыши, стремясь до дневной жары успеть собрать и принести в гнезда своим малышам вкусных жучков и букашек.

Даже лошади, и тянущие по узким улицам повозки, и несущие всадников, окружающих эти повозки, повеселели. Если раньше они еле брели, с трудом переставляя ноги, понурив головы, и никакими силами нельзя было заставить их хоть немного прибавить ход, то теперь они посвежели, пошли быстрее, гривы весело замотались в такт шагам.

Изредка улицу перекрывала натянутая поперек ее цепь, охраняемая постом из нескольких стражников. Это никого не удивляло – обычная ночная предосторожность. После предъявления ночного пропуска цепь опускалась, и группа всадников с повозками продвигалась дальше. Наконец, путь подошел к завершению – они вступили на большую площадь. Впереди, на другой ее стороне, в бледном свете луны отчетливо вырисовывались контуры высокого здания городской ратуши с полукруглой пристройкой в одной из ее сторон. Справа, на другой стороне площади, располагался ярко освещенный, несмотря на поздний час, дворец правителя нома. Еще не все строительные работы в нем были завершены, но уже сейчас было видно, что он будет ярчайшим украшением города.

Кирионис, правитель нома, избравший новой резиденцией Ларсу, уже вовсю обживал свой новый дворец, и именно сюда и направились Орагур и Пиригон, отдав последние приказания и отделившись от группы всадников, сопровождавших повозки с пленниками. Перед парадным входом во дворец их встретил сам Кирионис, мужчина средних лет с бронзовой кожей, безбородый и безусый, с выщипанными бровями и коротко подстриженными по моде времени прямыми черными волосами.

– Поздравляю, господин советник, – произнес он, обращаясь к советнику, – наконец-то с проклятыми шайками покончено. Ваш гонец с извещением о победе прибыл поздно вечером, и я сразу же отослал депешу правителю. Кстати, его племянник, номарх Сарниус, здесь, вон только отъезжает колесница, на которой он прибыл, – вполголоса добавил он.

– Какого дьявола его принесло? – воскликнул Орагур, услышав это известие, и, взглянув на Пиригона, легко спрыгнул с коня, которого вместе с конем командующего «бессмертных» тут же подхватили и увели вышколенные слуги.

На скривившемся было в презрительной гримасе лице Пиригона моментально появилась сладкая мина, когда из-за спин слуг чей-то голос язвительно произнес:

– Я вижу, что мне не особенно рады. Но я все равно счастлив вас видеть и надеюсь встретить взаимность. Ведь и мне в немалой степени обязаны вы своему успеху. Не правда ли, любезный Пиригон?

Вслед за этим из темноты появился сам обладатель голоса. На его губах играла полупрезрительная улыбка, не скрывающая надменное выражение лица. Жесткий взгляд не сулил ничего хорошего тому, к кому он обращался. Будучи на несколько зим старше Орагура, Сарниус всегда и во всем желал верховодить. Но его нетерпимость, нежелание прислушиваться к чужому мнению довольно быстро расставляло все по своим местам. Будучи недавно направленным во главе отряда солдат на границу во время скоротечной войны с племенами кутиев, появившихся из глубин Персидского нагорья, он, не желая прислушаться к мнению уже воевавших командиров сотен отряда, потерпел несколько чувствительных поражений и потерял много людей. Срочно посланному ему взамен Орагуру с большим трудом удалось восстановить положение и с помощью подоспевшего Пиригона вышвырнуть кутиев за пределы страны.

– Да, да, конечно, – пробормотал Пиригон.

– Мы, естественно, очень рады твоему появлению, – поспешил сгладить возникшую неловкость Орагур, чертыхаясь про себя.

– А по какому случаю пирушка? – он кивнул на освещенные окна, из которых доносились звуки музыки, переводя разговор на другую, более безопасную, тему.

– К жене в гости приехала сестра с племянницей. В честь их появления и устроен званый вечер. Я, правда, к нему руку и не прикладывал. Все гостья распоряжается, – Кирионис вздохнул, – а вот и они!

Орагур, Пиригон и Сарниус в поклоне спрятали усмешки – они давно уже имели честь быть знакомы с сестрой жены правителя нома, довольно едкой длинноносой особой, впрочем, считающей себя одной из законодательниц мод в государстве – даром, что ли, долгое время жила при дворе энси? Если бы при этом она обладала еще и художественным вкусом, было бы полбеды. Но почти полное отсутствие данного дарования вкупе с непомерными амбициями в этой сфере создавало такую смесь, что при виде ее новых «нарядов» приходящие в ужас почтенные матери семейств украдкой шептали молитвы-обереги, хотя и расхваливая вслух ее за «смелые творческие находки». Не восторгаться было опасно в том смысле, что она, острая на язычок, могла в отместку быстро и легко высмеять любого, надолго превратив его в мишень для всеобщих насмешек.

В дополнение ко всему, каждого встречного-поперечного аристократа мужского пола она сразу же начинала рассматривать в качестве потенциального жениха для своей такой же длинноносой уже вполне созревшей дочери, подбирая ей подходящую партию и не подозревая, что у той давно на примете есть один из гвардейских бравых офицеров, сын одного из соседских номархов, кстати, отвечающий ей взаимностью, и что все потуги матери в этом направлении ей совершенно не нужны.

И действительно, вместе с хозяйкой дома, женой Кириониса, разодетой в бальное платье, представляющее собой завернутую через одно плечо драгоценную материю, ниспадающую вниз широкими складками, схваченную в поясе узорчатым шнуром, оставляющую второе плечо свободным, в проеме парадного входа появилась сама виновница торжества. Вместо изящной прически, увитой золотыми и серебряными нитями по моде того времени, на голове у нее красовалось нечто бесформенное, напоминающее три шара, поставленные на четвертый, все таких размеров, что в обычную дверь она бы войти не смогла. Причем все шары имели индивидуальную окраску. Длинная тонкая шея закрывалась стоячим воротником, являющимся продолжением чего-то, напоминающего большую ночную рубашку, надетую на каркас в виде бочки – более узко по краям и широко посередине. Украшением этой рубашки являлись беспорядочно нашитые разноцветные заплатки, прихваченные только в верхней своей части и начинающие болтаться в разные стороны при каждом ее шаге. Разумеется, каждая заплатка была украшена каким-нибудь драгоценным камнем. Так как лоскутков материи нашито было множество, то и камней было множество, но и весило все это, судя по всему, изрядно. Из-под рубашки снизу выглядывали желтые туфли на низком каблуке с завитыми колечками, как собачьи хвостики, носами.

Вряд ли такой наряд был бы нормой и где-нибудь в далеких восточных странах, но и здесь, в Лагаше, одевались совершенно иначе, и гостья имела вид безвкусно, но ярко раскрашенной курицы.

– К нам явился попугай – поскорее удирай, – еле слышно прошептал Сарниус.

Орагур и Пиригон с трудом удержались от смеха. Это был тот редчайший случай, когда они были с ним единодушны.

– Как я вам нравлюсь, советник? – гостья, набрасывая на плечи шаль, украшенную бахромой из беличьих хвостиков, бесцеремонно громогласно обратилась к Орагуру, игнорируя других присутствующих. Он тоже одно время числился в числе потенциальных женихов для дочери в ее списках, но быстро и достаточно вежливо доказал тщетность усилий, направленных в его сторону, сумев сохранить с ней хорошие отношения. Что же касается Сарниуса, то его кандидатура была с негодованием отвергнута всей женской половиной ее родни. Хотя обладал он и титулом, и богатством, но никто не хотел иметь такого склочного родственника.

Несмотря на тщедушность тела, гостья обладала голосом исключительно громким, закаленным в «домашних сражениях», ибо выяснение отношений с мужем – кто в доме главный – не прекращались у нее ни на минуту, и с годами все чаще верх одерживал именно тот, чей голос звучал громче. Что, впрочем, не помешало им иметь пять дочерей, четверо из которых были уже пристроены – выданы замуж, а самая младшая, которой и подбиралась подходящая партия в настоящее время, находилась при ней неотлучно.

– Как всегда, вы великолепны! – ответил советник, склоняясь еще ниже, пряча лицо и кусая губы, чтобы окончательно не расхохотаться.

– Господа, на правах хозяйки вечера я прошу вас немедленно подняться к нам. Все будут в восторге, тем более в ожидании рассказа о сражении с жестокими разбойниками, – и она, подхватив Орагура и Пиригона под руки, потащила было их за собой.

– Позвольте же нам переодеться! Ну не можем же мы появиться в обществе прямо в доспехах! – с трудом освободил руку Пиригон.

– Мы непременно появимся, как только приведем себя в порядок,– добавил Орагур, – а вы тем временем займите номарха, ему-то не надо переодеваться, – и он легонько подтолкнул Сарниуса вперед.

Подхватив его под руки с обеих сторон, сестры исчезли в освещенных коридорах в направлении, откуда раздавались звуки музыки и доносился веселый смех.

Советник же и командующий в сопровождении Кириониса отправились переодеваться в отведенные им покои.

Через небольшой промежуток времени, переодевшись и вылив на себя приличное количество дорогой душистой розовой воды, они вышли к ожидающему их хозяину дворца.

– Я бы хотел побыстрее узнать, что за птичка попала в нашу сеть и привезена сюда, – произнес Орагур, обращаясь к Кирионису, – и не является ли он шпионом, направленным союзниками кутиев?

Трое разговаривающих сейчас мужчин, как высокие должностные лица, имели доступ ко всей информации. Информация складывалась из сведений, собираемых и обобщаемых специальными чиновниками царства, расспрашивающими проходящих караванщиков, случайных охотников, в общем, любого человека, появившегося из-за границы страны. Поступающая в последнее время информация, касающаяся разбитых несколько зим назад кутиев, была настолько серьезной, что ей была присвоена высшая степень секретности, и о любых сведениях из этих краев правителю докладывали немедленно же по прибытию гонца с ними.

По имеющейся на это время информации, на западе, недалеко от границы Лагаша, снова начали собираться племена кутиев. Только не было сейчас у них прежнего разброда, когда каждое племя двигалось в набег само по себе. Руководили сбором войск и собирали их в одно целое жрецы Черной Змеи. Они не относились к кутиям, были чужими среди них и заняли командное положение, прибегая к колдовству. Про них почти ничего не было известно – откуда они, что из себя представляет их вера. По рассказам, при неподчинении какого-либо племени происходило следующее. Возле стоянки племени внезапно черная туча опускалась на землю, а когда она рассеивалась, на ее месте во множестве оставались чудовищные создания, сразу же нападавшие на людей. Отбиться от них не было возможности, настолько они быстры и сильны. Пощады не было никому, ибо оставшиеся в живых приносились в жертву богу Черной Змеи, символом которого являлась свитая в кольцо черная змея, жалящая свой хвост. Так были уничтожены два племени из числа кутиев, отказавшиеся подчиниться верховной власти пришельцев.

В Лагаше до этого никогда не слышали о вере Черной Змеи, и никогда еще его последователи не вступали на территорию страны. Но пришельцы были наяву, цели их были неясны и представляли определенную угрозу. Исходя из собранной по крупицам информации, основная опасность исходила не от самих племен кутиев, а от колдунов – жрецов Черной Змеи.

– Городской палач дело знает. У него заговорит и немой. Свои деньги он отрабатывает исправно. Кстати, он уже должен быть на месте со своими помощниками, – ответил Кирионис, – я распорядился, чтобы разбойников доставили не в тюрьму, а прямо в пыточную, и не замедлили с расспросами.

– Хорошо. Появимся перед светлыми очами твоих гостей, а через некоторое время я прогуляюсь, посмотрю, как идут дела у палача, – распорядился советник, – а вы тем временем будете развлекать присутствующих.

И они направились к парадному залу.

8.

В огромном зале, ярко освещенном множеством свечей под потолком и факелами по стенам, было довольно жарко, несмотря на распахнутые створки окон и раздвинутые портьеры. Дневная жара, несмотря на позднее время, не спешила уходить под натиском ночного ветерка. Присутствующие дамы обмахивались веерами. У двух-трех из них в веера были вставлены стоившие каждое целое состояние несколько перьев мохо, птицы, живущей где-то далеко в горах.

Добывать эти перья чрезвычайно трудно. Многие экспедиции, посылаемые на поиски птицы, бесследно исчезали в дороге, несмотря на свою многочисленность и прекрасное оснащение. Рассказывали, что, даже прибыв на место, нельзя было поручиться, что удастся добыть хотя бы какое-то количество перьев, так как птица мохо чрезвычайно пуглива, живет в узких пещерах, почти не заметных в складках вертикальных каменных стен. Благодаря особому строению сильных лап, имеющих шесть гибких пальцев с острыми длинными когтями, развернутых по три в каждую сторону, она свободно может бегать по скалам даже вниз головой, убегая от опасности. Охотников за ними ожидают камнепады, расщелины и пропасти. И все это в условиях ужасного холода и недостатка воздуха из-за большой высоты. Но добыча хотя бы нескольких птиц оправдывает все понесенные затраты. Перья из их хвоста обладали необъяснимыми свойствами.

Необычные узоры, появляющиеся сами собой на перьях, завораживали, переливались всеми цветами радуги, на них можно было смотреть бесконечно. Узоры перетекали один в другой, постоянно изменялись, притягивая взгляд, и надо было приложить определенное усилие, чтобы оторваться от магического притяжения созерцания смены линий и красок. Неудивительно, что приобрести даже несколько таких перьев было по средствам только самым богатым. И во всем царстве насчитывалось не больше десятка дам, вставивших в свои веера перья птицы мохо.

Больших денег стоили и другие части птицы. Ее использовали знахари в изготовлении лечебных настоев. Считалось, что настой желудка излечивает болезни пищеварения, сушеную мелко измельченную кожу добавляли в приворотное зелье, для лечения сердечных болезней, как присыпку для лечения ран, язв и прочего. Когти же, с легкостью пронзающие даже камень, использовались ворами для вскрытия дверных запоров.

Надо заметить, что все, что касается птицы мохо, было окутано тайной и обросло легендами. Никто не мог доказать, что он добыл хоть какую-то часть птицы. Перья появлялись словно ниоткуда, внезапно всплывая на рынках и тут же уходя за баснословные деньги. Были ли в лекарственных препаратах добавки из фрагментов птицы мохо или нет – кто знает? Люди платили за них большую цену и верили, что есть. Но так ли это было на самом деле? Про когти же разговоров было еще больше. Каждый уважающий себя вор стремился обладать хотя бы одним из них. Вот только никто из них никогда не хвастал тем, что имеет, даже если у него и был коготь птицы мохо наяву. Проверить это было решительно невозможно. Зато россказней про удачливые ограбления со вскрытием стен с их помощью было хоть отбавляй.

Стены и потолок зала были богато украшены. Потолок покрыт росписью; по краям его, вдоль стен, шел пояс-орнамент из цветов; далее потолок был разделен на несколько секторов, каждый из которых расписывался на отдельную тематику, взятую из жизни хозяина. Вот идет охота на оленя, рядом – мотивы охоты с ловчими птицами. Дальше – плавание по морям и морские сражения; эпизод победоносной битвы при Аншане в далекой Персии, где еще молодой тогда Кирионис командовал экспедиционным корпусом, посланным в помощь персидскому монарху, изнемогающему в сражениях со вторгшимися ордами аравийцев.

Стены, украшенные многочисленными гобеленами, барельефами с изображениями редких и мифических животных, птиц и рыб, были отделаны ценным мрамором с золотистыми прожилками, привезенным из каменоломен Альниуну.

Вдоль стен зала, обрамляя его по периметру, оставляя большое свободное пространство в центре, располагались скульптурные композиции, доставляемые из разных мест. Некоторые из них были воистину шедеврами и стоили весьма и весьма дорого.

В зале находилось довольно много народа. Сегодня сюда съехались почти все номархи из соседних земель со своими женами, сыновьями и дочерьми. Присутствовал имеющийся в наличии офицерский корпус, не занятый в уже известном нам сражении. Молодежь танцевала в центре зала под звуки музыки, доносившейся сверху, с балкона, где располагался оркестр из полутора десятков музыкантов.

Вдоль одной из стен располагались столы с фруктами и прохладительными напитками, к которым время от времени подбегали разгоряченные танцами молодые люди, быстро проглатывали что-нибудь и вновь уносились в быстром танце.

Те, кто постарше, образовывали «кружки по интересам», кучкуясь на табуретах и скамейках с мягкими подушками для сидений вокруг низких столиков на изогнутых ножках, расставленных вдоль других стен зала. Мужчины обсуждали все, начиная от текущей политики и заканчивая рассказами об охотничьих успехах, собственных и чужих. Дамы в бальных платьях обсуждали туалеты находящихся здесь же модниц, судачили о том, кого женили и выдали замуж, о подаваемых на столы блюдах, перемывали косточки тем, кто здесь присутствовал и кого здесь не было. Тем для разговоров, как всегда, у женщин было во много раз больше, чем у мужчин. И конечно, одной из главных тем был разбор наряда сестры жены номарха. Здесь каждой было на чем отточить собственное красноречие.

Но сегодня и у мужской, и у женской половин в главных была одна общая новость – уничтожение армии разбойников, наводившей ужас долгие годы. Не один из присутствующих в зале пострадал от их набегов – грабились дома, опустошались целые деревни, принадлежащие им. Даже иногда приходилось спасаться, запершись в укрепленной цитадели и ожидая помощи соседей от осаждающих разбойников.

О разгроме разбойничьей армии поздно вечером объявил Кирионис, выйдя в центр зала и остановив музыку.

– Сегодня после полудня в ходе выполнения хитроумного замысла разбойничья армия Гардиса, неуловимая несколько лет, попала в засаду и была полностью уничтожена, – провозгласил он, – сам он в скором времени будет в оковах доставлен сюда и в назидание другим повешен на площади. Депеша о победе послана правителю.

– Я ничего не знаю больше, – он сразу вынужден был отбиваться от атакующей со всех сторон с вопросами молодежи, к которой быстро присоединилось и старшее поколение, – известно только, что командование гвардейцами поручено было самому начальнику «бессмертных» Пиригону, а общее руководство было у первого советника Орагура. Скоро они будут здесь, и вы из первых рук узнаете все сами.

Весть о прибытии Пиригона и Орагура с быстротой молнии разнеслась по дворцу, и, когда они в сопровождении Кириониса вступили в зал, то сразу же оказались окружены толпой возбужденных людей перебивающих друг друга. Сквозь толпу поближе к ним пробился и стал рядом Сарниус.

– Господа, – зычный голос хозяина дома перекрыл шум, создаваемый гостями, и все затихли.

– Господа, – немного понизив голос, повторил он, – будьте милосердны. Наши гости без обеда и без ужина, только с поля сражения. Позвольте им перекусить, а уже потом нападайте с вопросами. Однако я уверен, что они и сами вам все расскажут. Приглашаю вас, господа, и вас, господин номарх, – он обратился к Орагуру, Пиригону и Сарниусу, – а также всех желающих пройти к столам в соседний зал.

Толпа расступилась, пропуская их вперед. Вслед за ними отправились и все остальные, чтобы не пропустить рассказ о состоявшемся сражении.

Повар Кириониса не зря получал огромное жалование. Сегодня он просто блеснул поварским искусством. Дичь жареная, вареная, вяленая, фаршированная всевозможными овощами являлась украшением столов. С ней соседствовали украшенные зеленью блюда из рыбы. Искусно приготовленные приправы и специи, расставленные по всем столам, благоухали вкуснейшими ароматами. Вазы, наполненные экзотическими фруктами, дополнили убранство. Вокруг застыли слуги с кувшинами превосходного вина из подвалов номарха, готовые наполнять золотые и серебряные кубки гостей.

Орагур, наскоро перекусив и высоко оценив мастерство повара, о чем не преминул сообщить довольному Кирионису, тут же удалился. Еще некоторое время спустя Пиригон, насытившись, начал, наконец, удовлетворять всеобщее любопытство.

– Три луны назад правителю доложили о послании присутствующего здесь номарха Сарниуса.

Сарниус привстал и отвесил гостям полупоклон.

– В нем сообщалось, что он напал на след разбойничьей армии, и что ему известны имена некоторых самых крупных скупщиков награбленного добра.

– Все очень просто, – перебил Сарниус, – однажды на рынке в столице, Урукуге, я узрел перстень, виденный мною ранее на руке одной из дам, украденный позднее разбойниками, уж очень он был примечательный, и сразу же установил слежку за его нынешним владельцем. Отсюда потянулась ниточка, перешедшая, так сказать, в толстую крепкую веревку, – под одобрительные возгласы и смех гостей закончил он.

– Уже через день, – продолжал в наступившей затем тишине Пиригон, на стол энси была положена записка советника Орагура, в которой он изложил хитроумный план, тут же одобренный правителем. В обстановке величайшей секретности план начал приводиться в действие. Сейчас, когда он успешно претворен в жизнь, о нем можно говорить открыто, и вы первые, кто знакомится с ним.

На первом этапе выполнения плана были поочередно схвачены упомянутые в письме скупщики краденого. С ними не особенно церемонились, и почти все они, быстро поняв, что не только здоровье, но также и самое главное – срок жизни – напрямую связаны с их сговорчивостью, не только начали давать нужные сведения, но и под руководством знающих свое дело надежных людей стали посылать разбойникам нужную нам информацию.

Когда все предварительные приготовления были сделаны, наступило время явиться каравану. Самую большую трудность представляло организовать его внезапное появление у вас в городе. Готовился он по частям в разных местах под видом доставки фуража. Небольшие обозы, груженные сеном, не привлекали ничьего внимания. При их отправке обращалось особое внимание на тягловую силу, она должна была быть самая лучшая. За этим следили особо, называя это прихотью правителя. Порядок выхода обозов был составлен так, чтобы они появились в нужном месте в одно и то же время. При приближении к Ларсе их встречали и сопровождали в заранее намеченное малолюдное место. Таким образом, в одночасье из разрозненных обозов собрался большой караван. Всех людей, сопровождающих обозы, поместили на несколько дней в заранее приготовленное место, из которого они выйдут только сегодня утром. Это сделано в целях безопасности, чтобы не сболтнули ненароком лишнего. Их место заняли подготовленные гвардейцы. А привезенное сено уложили в приготовленные пустые тюки, придали им нужный вид, сверху уложили для маскировки немного вещей и тканей. Никто, ни один человек не должен был даже приблизиться к повозкам, ибо обман мог быть тут же вскрыт. Нам вполне удалось это. А когда продажные скупщики под нашу диктовку сообщили разбойничьему атаману о выходе каравана и гвардейцы заняли определенные места засад, все пошло как по писаному. «Стража» и сами «караванщики» умчались прочь при первом же появлении разбойников, хотя мы и хотели, чтобы наш «богатый караван» не сдался так быстро. Судя по всему, разбойники полностью поверили в свои силу и удачу и не стали их преследовать А затем они настолько увлеклись грабежом… сена, – съязвил Пиригон, вызвав улыбки у слушателей, – что прозевали наше нападение. Фактически, все было кончено уже в первые же мгновения нашей атаки.

Командующий «бессмертными» после несвойственной ему длинной речи перевел дыхание, краем глаза следя за вбежавшим в зал стражником, на которого никто, кроме него и Сарниуса, не обратил внимания.

Слушатели нестройно зашумели, обмениваясь впечатлениями. Тем временем стражник, добравшись до Кириониса, захлебываясь и глотая слова, начал что-то быстро говорить ему в ухо. Пиригон повернулся к сидевшему рядом Кирионису и увидел сразу побледневшее его лицо.

– Что случилось? – встревожено спросила супруга правителя нома.

– Ничего особенного, дорогая, отвечал он, – все в порядке, просто небольшая неприятность, но вы продолжайте развлекаться с гостями, не обращайте внимания, а мы с Пиригоном и Сарниусом покинем вас на некоторое время.

Вслед за эти трое мужчин не спеша направились к выходу из зала, приветливо улыбаясь и раскланиваясь со знакомыми, но, как только двери зала закрылись за ними и их никто больше не мог видеть, после короткого разговора бегом бросились к выходу.

9.

В то время, как Орагур и Пиригон подвергались «атаке» эксцентричной дамы, повозки с пленниками в сопровождении гвардейцев подъехали к полукруглой пристройке к ратуше.

Какой же уважающий себя город обойдется без собственной тюрьмы? В Ларсе она также имелась, и, надо сказать, была оборудована, как сказали бы сейчас, «по последнему слову техники». Но располагалась она, естественно, вдали от дома номарха, на другом краю города. Но в подвале полукруглой пристройки к ратуше для удобства управляющего номом, желающего в некоторых случаях иметь первичную информацию особого рода, не сильно отдаляясь от собственного дворца, имелось несколько камер для особо ценных заключенных, а также была оборудована камера для допросов со всеми полагающимися при этом орудиями пыток. Обычно, выбив из заключенных всю интересующую номарха информацию, их затем перевозили в городскую тюрьму для дальнейшей «работы» по деталировке данных ими же сведений.

Чтобы спуститься в подвал, надо было сначала подняться на второй этаж пристройки, пройти уже там через караульное помещение с двумя десятками стражников, далее спуститься на первый этаж и, пройдя через несколько комнат, отведенных для чиновников, занимающихся вопросами охраны и сыска, по широкой винтовой лестнице спуститься в подвал. В подвале было три яруса. В верхнем находились склады вооружения, помещения для некоторых нужных припасов. В среднем располагались камеры для содержания заключенных.

В нижнем ярусе небольшой коридор заканчивался обширной камерой, оборудованной для пыток. Перегородок в ней не было, поэтому потолок был укреплен несколькими колоннами.

Сюда и доставили захваченных разбойников. Гардиса, Ридона и Нада, пытавшихся сопротивляться, избили древками копий и, покалывая кончиками кинжалов, заставили самих спуститься в подвал, где по указанию подручного палача сковывающие их цепи замкнули на замки на специально вмонтированные в стену кольца, растянув руки в стороны. А чтобы лишнее не говорили, рты им заткнули кожаными шариками, прикрепленными к веревкам и завязанными вокруг головы, так что они могли только мычать.

Поверженного, до сих пор не пришедшего в себя светловолосого незнакомца-гиганта приволокли сюда же и так же примкнули к кольцам. Он повис на цепях, как тряпка, свесив голову. Лишь натяжение цепей не давало ему упасть.

Взятое разбойников вооружение свалили в углу у входа.

Тут же появились остальные трое подручных палача, в обязанностях которых было подготовить заключенных к пытке, поддерживать огонь в жаровне, приводить в чувство потерявших под пытками сознание и так далее – круг выполняемой ими работы заканчивался уборкой после пыток. Женщины сюда не допускались и могли находиться здесь только в качестве истязуемого, но никак не в качестве уборщицы.

Гвардейцы, притащившие скованных пленников, постарались поскорее улизнуть, ибо никому не хотелось встречаться с главной фигурой готовящегося действа – палачом, и на то были веские причины. Встреча с ним даже на улице не сулила ничего хорошего – или кто-нибудь в доме заболевал, или кого-нибудь обворовывали. Одним словом, все в городе знали: встреча с палачом – к несчастью. Родителям непослушных детей достаточно было одного упоминания своим отпрыскам про палача, чтобы привести их в полное повиновение. Он тоже знал про эти людские суеверия, со временем стал нелюдим, выходил из дома исключительно на работу, закрываясь широким плащом с капюшоном, благо жил недалеко от городской тюрьмы. Домашние дела его уже много лет вела одна и та же экономка, привыкшая к его виду и характеру.

Тяжелый мерный звук приближающихся ко входу шагов как будто подстегнул подручных палача. Они засуетились еще быстрее, сильнее раздувая и без того яркий огонь в камине, подготавливая приспособления для пыток. Вслед за этим низкий злобный рев потряс стены, и в дверях появился сам городской палач.

Уже одно его появление часто приводило к тому, что не требовались никакие пытки – узник сам начинал выкладывать все, что знал. И действительно, палач мало походил на человека. Родом он был то ли из Магриба, то ли из Абиссинии. А, как известно, в этих местах детей часто специально уродуют, чтобы, выросши, они одним своим видом нагоняли страх на врагов. Возможно, и палач был одним из таких уродов.

При взгляде на него казалось, что это – огромная безобразная горилла с перекошенной мордой. Из полуоткрытого рта торчали кривые зубы, над которыми располагался приплюснутый нос с широкими ноздрями. Длинные могучие руки, короткие ноги и темная широкая грудь были покрыты густыми черными волосами. На шишковатой голове волосы росли клочьями, обнажая местами лысый череп. За много лет работы он достиг определенного мастерства в своем деле, и даже гордился этим – мог в два удара бичом снять кожу со всей спины или легко ударом кулака перебить человеку руку или ногу.

Сегодня он был не в духе и раздражался даже по мелочам. Во-первых, сегодня ночью не придется спать, ибо этих четырех висящих на цепях недомерков, один из которых, похоже, уже собирается сдыхать, доставили сильно поздно, а посыльный правителя нома передал его требование приступить к допросам немедленно, не откладывая на завтра. Во-вторых, девица, приведенная днем сутенершей, которой он, как всегда, заплатил немалые деньги и которая певчей птицей заливалась о достоинствах новой девочки, оказалась строптивой. Когда она увидела страшное исчадие перед собой, то со страху сначала онемела, а когда своими лапами он начал срывать с нее одежду, то, не помня себя, длинными ногтями впилась ему в физиономию и пронзительно закричала. Еще через мгновение ее труп со сломанной шеей отлетел в угол комнаты. Ему же впереди предстоял неприятный разговор с сутенершей по поводу компенсации за девицу, и, кроме этого, глубокие раны на лице, оставленные ногтями перепуганной девицы, горели огнем. И, наконец, в-третьих, эти недоумки, его помощники, опять неправильно закрепили цепи доставленных узников.

Покрыв подручных отборными ругательствами и приказав перевесить цепи сподручнее, чтобы можно было сразу не только прижигать огнем, но и поднять на дыбу, палач переместился к камину, раскладывая на решетке над огнем необходимые приспособления.

«Проклятая шлюха, – злился он про себя, – это же надо, так сильно поцарапать, до сих пор кровь сочится! Надо будет утром показаться лекарю».

Задумавшись, он совершенно перестал следить за своими подручными. И это не замедлило отразиться на дальнейших событиях.

Тем временем его подручные начали по-новому закреплять цепи. Для этого надо было снять замки и, перетянув цепи немного в сторону, замкнуть их на другие кольца. Двое подручных быстро перекрепили цепи разбойничьего атамана и его телохранителей, а после этого взялись за замки на цепях безвольно висящего незнакомца.

Двое других занимались другими необходимыми приготовлениями.

Палач не зря называл подручных недоумками. В наставлениях, вдалбливаемых им в головы и которые они постоянно нарушали, утверждалось: перемыкаются цепи с одного на другое место в следующем порядке: сначала один их конец, только затем второй, и при этом переносимый конец цепи держат внатяжку не менее чем три человека с целью гасить возможное сопротивление.

Вот и сейчас, спеша побыстрее сделать рутинную работу, двое подручных одновременно сняли замки с обеих концов цепей висящего незнакомца и сделали было шаг в направлении нужных колец. Но этот шаг завершить им не пришлось. Могучий рывок внезапно ожившего незнакомца вырвал цепи у них из рук. В следующее мгновение концы цепей, запущенные резким перекрестным движением рук, со свистом промчавшись в воздухе, проломили им головы, отбросив тела к центру камеры. Еще миг – и обе цепи со страшной силой ударили сверху вниз, вдребезги разнеся небольшой столик и убив оцепенело застывшего за ним еще одного подручного палача. Четвертому подручному, пришедшему в себя и бросившемуся к двери, тяжелый табурет, который незнакомец метнул ему вслед, переломал позвоночник.

События развивались настолько стремительно, что палач, находившийся чуть в стороне от места событий, спиной к ним, обернувшись на грохот цепей, успел взглядом уловить лишь последнюю стадию – полет табуретки, убившей его последнего подручного.

Мгновенно оценив обстановку, выхватив кинжал, палач, рванувшись к внезапно ожившему гиганту, запнулся о тело одного из своих помощников и полетел на пол. Это спасло ему жизнь, так как вслед за этим, сорвав клок кожи с его головы, по гигантской дуге над ним пронесся конец цепи, пущенный рукой незнакомца. Не встретив на пути препятствие, конец цепи по инерции обвился вокруг одного из столбов, подпирающих потолок. Получившаяся привязь в какой-то мере обездвижила незнакомца, не позволив ему избежать столкновения с палачом, который, прокатившись по полу и выронив при этом кинжал, врезался в незнакомца и сбил его с ног.

В последующие мгновения в наступившей тишине под взглядами трех прикованных к стене онемевших от неожиданности разбойников происходила ожесточенная схватка на полу. Незнакомец мог действовать лишь одной рукой в то время, как вторая была растянута цепью, обвившейся вокруг злополучного для него, но благоприятного для палача столба. Палач, оказавшись в результате столкновения сверху, одной рукой удерживая свободную руку незнакомца, второй рукой добрался до его горла и начал сдавливать его.

Палач не был трусом. Наоборот, профессия придала ему храбрость особого рода – храбрость на жестокость. Ему было все равно – мужчина или женщина, взрослый или ребенок. Детей же приходилось истязать, чтобы взрослые, глядя на мучения собственных детей, не выдерживали и, чтобы прекратить их мучения, выкладывали все, что знали. Эта тактика всегда приводила к нужному результату, исключений не было, если только ребенок не умирал сразу. К тому же палач практически не знал равных себе по силе. Уже в далеком детстве он колотил ребят значительно старше себя, которые осмеливались насмехаться над его уродством. В зрелом возрасте он мог в одиночку приподнять и перенести в сторону груженый конец повозки, который еле приподнимали четыре человека.

Вот и сейчас палач отнюдь ни пугался начавшейся схватки. Быстро оценив ситуацию, он уже знал, что довольно легко одержит победу, задушив соперника. И ситуация, и баланс сил были на его стороне. Пальцы палача изо всех сил сжимали горло находящегося под ним человека.

И в этот момент его взгляд встретился со взглядом лежащего под ним соперника, и по спине палача внезапно пробежали ледяные мурашки. На лице соперника не было ни капли страха, наоборот, на нем читалась какая-то досада, какая возникает, когда отмахиваются от надоедливой мухи, зная, что в следующее мгновение удар мухобойки прекратит ее приставания. В голубых глазах не было ни тени сомнения, в них читалась только холодная решительность; казалось, что он и не замечает удушающий захват на своем горле, и это в сложившейся ситуации было удивительнее и страшнее всего.

Когда глаза незнакомца внезапно потемнели от внутреннего напряжения, палач воспринял было это как следствие удушения, но грохот рухнувшего столба, сорванного с места нечеловеческим усилием незнакомца и упавшего с частью потолка, указал на его заблуждение. В следующее мгновение чудовищная сила приподняла тело палача, и когда он, с удивлением почувствовав это, то вдруг, ужаснувшись до глубины души, осознал, что он, считавший себя сильным и непобедимым, сейчас не более, чем былинка под ураганным ветром, пичуга в когтях орла или заяц в зубах льва. Однако до конца осознать это он не успел. Душа палача, покинув тело, понеслась к далеким магрибским или абиссинским богам, покинув тело, когда, перевернув палача на живот и оказавшись сверху, незнакомец обхватил его голову обеими руками и резким сильным рывком сломал шею.

Ключи от замков, запирающих цепи, висели на поясе одного из подручных палача, и через короткое время незнакомец, уже без оков, быстро переодевшись в снятые с тела палача штаны и рубаху, пришедшиеся ему почти впору, не обращая внимание на скованных мычащих разбойников, пытающихся делать ему знаки, закинул за спину свой огромный меч, выбранный из груды сваленного оружия.

Ни грохот удара цепи, вдребезги разбившей стол, ни шум падения столба не привлекли ничьего внимания. Звуки закончившейся схватки не донеслись через три этажа до караульного помещения. Вокруг было тихо. Теперь незнакомец наконец-то обратил внимание на разбойников. Подойдя к атаману, он вытащил кляп из его рта.

– Освободи нас, не пожалеешь, – хриплым голосом проговорил Гардис.

Над и Ридон согласно закивали головами.

– Тебе ведь надо прорваться через караулку, а там полно стражников. А четыре меча со всех сторон лучше одного. Кроме этого, кому-то надо прикрыть и твою спину.

– Скажу замри – значит замри, скажу падай – значит падай, скажу умри – значит умри, – выдержав длинную паузу, проговорил незнакомец.

– У нас разве есть выбор?– ответил Гардис.

– Выбор всегда есть, – усмехнулся незнакомец, – вот только у вас он небольшой – болтаться на радость воронам в петле или удобно устроиться на колу.

Замки щелкнули, освобождая от оков руки атамана. Вслед за этим незнакомец бросил ему связку ключей. Но только ключи перешли в руки Гардиса и он начал было открывать замки на ногах, как незнакомец, словно тисками сжав его плечо, сделал знак замереть. Сначала в сразу наступившей тишине ничего не было слышно, затем послышались приглушенные закрытой дверью шаги – несколько человек приближались к камере по коридору. Гардис, не успевший снять оковы с ног, начал быстро подбирать ключи к замкам на них, а незнакомец, выхватив меч, метнулся ко входу и замер сбоку от дверного проема.

Двери распахнулись, и со словами: «Заходите, господин советник», в помещение, наклонив голову и глядя в пол, чтобы не встретиться взглядом с палачом, сделал шаг один из стражников. И сразу же рухнул на пол, сраженный огромным мечом. Вслед за этим, держа меч наготове, незнакомец вылетел в коридор. Все дальнейшее произошло так стремительно, что никто из бывших в коридоре людей и не успел оказать серьезного сопротивления. Первый, в белой парадной, расписанной золотом одежде, получив удар кулаком в голову, без сознания рухнул у входа. Из двоих стражников, находившихся немного позади, один был убит сразу же. Второй, отпрянув в сторону, выхватил меч и попытался воспользоваться им, но незнакомец, легко отразив неподготовленный удар, вонзил клинок в его горло. Третий стражник, замешкавшийся в десятке шагов позади у полуоткрытой двери, перекрывающей выход из коридора на лестницу, придя в себя, метнулся назад к двери, проскочил в полуоткрытый проем и отпрянул за косяк, избежав этим смертельного удара, ибо в следующее мгновение кинжал одного из убитых стражников, пролетев через дверной проем рядом с косяком, до половины вонзился в лестничные доски. Вслед за этим дверь закрылась и из-за нее послышались вопли чудом уцелевшего стражника, убегающего вверх, прыгающего через четыре, а то и через пять ступенек сразу.

Забегая вперед, отметим, что спустя несколько дней этот стражник, будучи невысоким и довольно хлипкого телосложения, попытался воспроизвести свое бегство, но как не старался, не смог перепрыгнуть более 2-3-х высоких ступенек сразу, а на подъем даже таким образом на три спасительных яруса у него просто не хватило сил.

Однако в этот раз страх придал ему нечеловеческие силы. Он мчался, не помня себя, пока не ворвался в караульное помещение, где на глазах изумленных стражников начал баррикадировать дверь, из которой только что выскочил, всем, что попадется под руку, что-то при этом неразборчиво вопя. После вылитого на него ведра воды он, наконец, заговорил членообразно и стражники, кое-что поняв из его сбивчивого рассказа, вооружившись, перекрыли выход на нижние ярусы и тут же отправили гонца с сообщением о случившемся в расположенный рядом дворец номарха. Среди них не было закаленных в боях ветеранов, это была всего лишь дежурная смена, занимающаяся сопровождением пойманных разбойников от тюрьмы до ратуши и наоборот на случай, если вдруг кто-нибудь попытается отбить перевозимого узника. За недлинную историю города такого случая еще не было, и боевого опыта у присутствующих в караулке стражников не было никакого. Тем более, что все руководство в связи с известными обстоятельствами сегодня дежурило у городских ворот.

Догнать стремительно улепетывающего стражника уже не представлялось возможным. Незнакомец, втащив бесчувственное тело в расписной одежде в камеру, в которой снятие цепей разбойниками шло полным ходом, бросил его на пол, схватил стоявший у стены кувшин и начал жадно пить находившуюся в нем воду. Остаток воды он выплеснул на лицо лежащего разодетого франта, который, приходя в себя, зашевелился и попытался сесть, подпирая спиной стену. Постепенно взгляд франта принял осмысленное выражение.

Тем временем Над и Ридон, уже вооруженные, вопросительно переводили взгляд со своего атамана на незнакомца. Гардис же, в свою очередь, помня о недавнем предупреждении незнакомца о будущих взаимоотношениях и о том разгроме, который тот только что учинил в месте их нынешнего нахождения, также молча поглядывал на него.

Разодетый франт, полностью придя в себя, ладонью погладил челюсть, по которой пришелся удар незнакомца, выбивший из него сознание, и сплюнул кровью со слюной. В его глазах, быстро оценивающе пробежавших по окружающему пространству, зажглись веселые искры.

– Ну, и что же ты собираешься делать? – спросил он, обращаясь к незнакомцу, – через три этажа несколько десятков вооруженных стражников, а скоро здесь будет и вся стража города, и не одна, а с гвардейцами.

– А, впрочем, все равно, – после паузы добавил он, – приятно провести время в хорошей компании. Может, познакомимся?

– Вот с этими все ясно, – продолжал он, указывая на разбойников, – это сам атаман разбойничьей шайки Гардис, это главные его телохранители, Ридон и Над. Или наоборот? Как их мама различает?

Несмотря на трагизм сложившегося положения, эти слова вызвали улыбку у присутствующих, ибо действительно различить их было очень тяжело – оба высокого роста, темноволосые, одинаково не только пострижены, но и одеты. Даже синяки, украсившие их лица после стычки с гвардейцами, и то расположились одинаково. Единственное, что явно бросалось в глаза – один был вооружен кривой саблей, второй прямым коротким мечом.

– А ты – Орагур, первый советник энси, – утвердительно сказал Гардис, – я видел тебя однажды в городе.

– Ну, с нами четырьмя вроде бы все ясно, – произнес советник, еще раз сплевывая в сторону, – а ты кто такой? Про наличие такого бойца в его шайке, – он показал на атамана, – не было сказано ни слова.

– Меня зовут Альрик, – произнес гигант.

В наступившей тишине было слышно, как звенит где-то под потолком неизвестно как попавший сюда комар.

– Альрик? Северянин из мест, которые ты сам называешь Скандинавией? – переспросил Орагур, и после утвердительного кивка головы гиганта горячо заговорил:

– Я видел тебя, когда ты в целости провел в столицу караван из Тутуба, не дав его ограбить по дороге. И обещаю, что во всем разберусь. С ними-то все ясно, – он кивнул на молчащих разбойников, – но ведь ты, судя по всему, ни принимал никакого участия в их набегах. Если сдашься, я гарантирую объективное разбирательство. А жизнь первого советника правителя чего-то стоит. Вам никогда не выбраться отсюда, – добавил он, – и, к тому же, разве можешь ты быть уверен, что при первом же удобном случае они не пустят тебе кровь?

– Вот именно, чего-то стоит, – жестко произнес скандинав, – ты можешь стать героем завтрашнего дня, но есть только одна небольшая разница – мертвым или живым героем. Зависит только от тебя. Ты мне обещаешь справедливый разбор? Я же обещаю хороший удар мечом, если ты не будешь делать то, что я скажу. Мы выйдем отсюда прямо сейчас. И хочешь ты этого или нет, мы составим твою свиту. И помни, – добавил он, – одно неверное движение – и ты ляжешь рядом с ними, – он показал на валяющиеся тела, – а удара в спину я не боюсь, они не самоубийцы. Мало выйти отсюда, надо еще и уйти отсюда. А без меня это не сделать, – закончил он.

– Идите за мной, – это относилось уже к разбойникам.

И, легко подняв советника с пола, скандинав, придерживая сзади за одежду, повел его к выходу.

По безлюдным коридорам и лестницам пристройки быстрым шагом двигалась разношерстная группа людей. Впереди, поглаживая ссадину на подбородке, в новом неожиданном для него качестве пленника в блестящей, расшитой золотом, но местами окровавленной одежде двигался самый низкорослый из них – Орагур, первый советник правителя, подталкиваемый сзади гигантом-скандинавом, удерживающим одной рукой его за одежду, а второй сжимающий тонкий кинжал, острие которого время от времени упиралось в спину советника, не позволяя тому даже мыслить о побеге. За скандинавом, сжимая меч, прислушиваясь к посторонним звукам, старался как можно тише ступать тоже довольно высокий, хотя и уступающий в росте гиганту, Гардис, уже бывший атаман разбойников. Тыл прикрывали тоже бывшие телохранители, Ридон и Над, оба плотного телосложения, роста почти равного с атаманом.

Случайно оглянувшись и оценив ситуацию с целью поиска выхода, Орагур сразу же понял, что ведомая им группа состоит из неординарных людей, каждый из которых стоит нескольких простых воинов, и что, как это ни печально было признавать, шансы уйти отсюда безнаказанно у этой группы, ведомой к тому же непредсказуемым скандинавом, достаточно велики.

Три яруса подземелья и первый надземный ярус группа преодолела довольно быстро. Небольшая заминка произошла только на втором ярусе перед дверью, ведущей в караульное помещение. Никто из строителей ратуши никогда не предполагал, что придется защищаться от врага, захватившего подземелье, поэтому никаких укрепленных дверей в этой части ратуши не было. Они слетали с петель от первого же мощного пинка скандинава. Дверь же, ведущая в караульное помещение, была завалена сзади несколькими шкафами и тумбочками. Понадобилось несколько сильных ударов, чтобы дверная коробка упала, открыв проход. Но в проходе, занимая всю ширину караульного помещения, ощетинившись остриями копий, в несколько рядов стояли два десятка стражников, готовых к бою.

Скандинав, перебравшись через завал, поставил спереди советника, прижав к его шее кинжал так, чтобы это было видно всем стражникам. Среди них произошло смятение, некоторые подались назад.

– Пропустите нас, или я перережу ему горло, – с угрозой произнес скандинав.

Советника здесь знали все. Знали, какую роль он играет при правителе. Угроза сразу возымела действие. Стражники сначала попятились назад, а затем, толкаясь, толпой устремились к выходу. За ними двинулась и группа, ведомая скандинавом. Мимоходом он сорвал со стены несколько заполненных дорожных сумок, какие обычно берут с собой стражники, отправляясь на службу, и бросил их Ридону и Наду.

– Я не умею питаться воздухом. Может, ты умеешь? – пробормотал скандинав в ответ на удивленный взгляд Гардиса.

На первом этаже, повинуясь инстинкту, скандинав не повел группу к распахнутой двери, куда устремились убегающие стражники, а, проведя ее вглубь помещения, направился к неприметной двери, скрывающейся во тьме одной из многочисленных ниш. Она выходила в длинный слабо освещенный коридор, который вывел группу прямо к привязи, где находились свежие лошади, используемые для подмены лошадей гонцов, проделавших длинный путь, если гонцам предстояло без остановки двигаться дальше.

– Ты почему не пошел за стражниками, а повернул в другую сторону? Откуда ты мог знать, что здесь не ловушка? – несмотря на серьезность складывающегося положения, Орагур не мог не восхититься чутьем скандинава.

– Я бывал во многих местах и вообще кое-что повидал в этом мире, – ответил тот, – в конце концов, все дворцы устроены одинаково – с десятком умелых отчаянных парней можно взять любой из них. Тем более какую-то городскую ратушу.

Через короткое время топот копыт десятка лошадей, внезапно вырвавшихся из боковой арки двора ратуши, растаял в ночи вместе с сидящей на них пятеркой всадников, ветром промчавшейся мимо ошарашенных стражников, ожидавших появления беглецов с совсем другой стороны.

А еще через некоторое время в толпу стражников вбежали Сарниус и Кирионис, вслед за которыми, отдуваясь после непривычно быстрого бега, появился и Пиригон.

10.

– Разбойники освободились, – хрипло выдохнул Кирионис, облизывая пересыхающие от волнения губы, как только они вышли за пределы зала туда, где никто не мог их услышать, – палач с помощниками и часть стражи перебита, советник захвачен и, судя по всему, разбойники попытаются сбежать, прикрываясь им.

Сарниус и Пиригон, пораженные, замерли.

– Но… к-как? К-как им это у-удалось? – заикаясь от волнения, спросил Сарниус.

– Пока ничего не известно. Узнаем на месте.

И быстрым шагом, почти бегом, Кирионис направился в сторону полукруглой пристройки к ратуше. Вслед за ним поспешили и номарх с командующим.

Вокруг пристройки толпилось много стражников. Правитель нома, не задерживаясь и никого не слушая, растолкав их, стремительно пробежал путь вверх и вниз по крутым переходам лестницы и, перешагнув лежащие в коридоре перед входом в камеру пыток тела двоих стражников, остановившись у раскрытой двери, заглянул в нее. Через его плечо, с трудом переводя дыхание, в камеру заглядывали Сарниус и Пиригон.

В середине камеры лежал выломанный опорный столб, вокруг валялись куски упавшего потолка.

В камине у боковой стены ярко горел огонь. На железной решетке, расположенной над ним, в несколько рядов, раскаленные докрасна, располагались иголки, щипцы и пилки всевозможных конфигураций и размеров. Прямо перед камином лицом вверх, с застывшим на нем выражением ужаса и одновременно недоумения, лежал голый городской палач. У противоположной стены среди щепок вдребезги разбитого стола с разбитыми головами валялись тела его трех подручных. У порога внутри камеры лежали еще один подручный и стражник, разрубленный ударом сверху почти до пояса.

На полу в лужах крови валялись цепи, которыми совсем недавно были скованы разбойники.

– Может ли так сделать человек? – вопрос Сарниуса повернул глаза всех присутствующих в его сторону.

– А что здесь особенного? Негодяи проспали и пленников, и свои жизни! – ответил разозленный Кирионис. Как-никак это его подчиненные были повинны в сложившейся ситуации.

– Я не об этом. Посмотрите на палача.

И только теперь и Кирионис, и Пиригон обратили внимание на то, что палач лежит не только лицом вверх, но и спиной! Кто-то с невероятной силой вывернул его голову полностью назад. Известно, что сделать это практически невозможно, тем более, что палач обладал буквально бычьей мощной шеей. И этот кто-то свернул ее, как цыплячью!

– Непостижимо! Но где они?

Только сейчас до правителя нома стал доходить смысл сказанного стражниками, когда он бежал в подвал мимо них.

Кирионис тотчас помчался из подвала к ожидавшим снаружи стражникам. За ним, не понимая до конца причину бега, устремились и остальные.

После краткого опроса столпившихся стражников все стало на свои места.

Привычка Пиригона принимать ответственные решения в самые ответственные минуты боя немедленно мобилизовала его, и дальнейшее происходило уже под его диктовку.

– Сколько ворот в городе? Восемь? – и немедленно по два всадника с собственноручно нацарапанными Кирионисом ночными пропусками были направлены к каждым воротам города.

– Беглецы не нуждаются в пропусках для движения по городу – само присутствие советника является пропуском. Так же их выпустят и через городские ворота. А через какие именно ворота они пошли – мы сейчас и узнаем. Тем более, что вряд ли они шли прямой дорогой, вероятнее всего, кружили где-нибудь по улицам. А гонцы скачут по прямой. Мы выиграем за счет этого кучу времени для преследования и освобождения советника.

Дальнейшие указания командующего «бессмертными» относились уже к гвардейским же сотникам, коим приказывалось немедленно подготовить к выходу пять сотен всадников с запасом провизии на три дня и ожидать дальнейших приказаний.

– У вас, господин правитель нома, я предполагаю, дел хватит и на месте, надо, чтобы никто ничего не заподозрил, тем более, что у вас гости, – это относилось к Кирионису.

– А вы, господин номарх, решайте сами, как вам поступить. Я же лично возглавлю погоню и освобождение советника.

– Я еду с вами, – немедленно произнес Сарниус.

– Ну что ж, тогда прошу немедленно собираться.

И Пиригон и Сарниус отправились переодеваться и вооружаться в отведенные им покои, а Кирионис остался ждать прибытия гонцов с известиями о маршруте беглецов, уводящих советника с собой.

11.

Номарх Сарниус закрыл дверь в свою часть покоев и дернул шнурок, вызывая слуг. С их помощью он быстро переоделся в легкую боевую одежду. На рубашку с длинными рукавами сверху ему надели кольчугу, искусно сплетенную из бронзовых пластин и колец. Сквозь кольца такой кольчуги проходила стрела, но меч она отражала легко. Длинная рубашка навыпуск была перевязана широким украшенным драгоценными камнями поясом, к которому были прикреплены небольшие также украшенные кожаные ножны с кинжалом. Штаны из тонкой ткани заправлены в короткие сапожки. Возможность применения облегченного варианта боевого снаряжения объяснялась несколькими причинами: во-первых, целыми днями стояла жара, и в полном боевом снаряжении можно было буквально свариться живьем; во-вторых, беглецов было всего четверо и у них не было ни луков, ни копий; в-третьих, погоня не должна была продлиться долго – два-три дня от силы; и, наконец, в четвертых, Сарниус не собирался подставлять себя под удар меча – пусть этим занимаются гвардейцы, им за это платят.

Он был уже в полном снаряжении и, отправив слуг проверять готовность лошадей, направился было к двери, как вдруг центральная часть большой комнаты подернулась серой дымкой тумана. Туман на глазах густел и темнел, превращаясь в быстро вращающийся черный вихрь. Внезапно вихрь рассыпался, а на его месте осталась высокая фигура в черном длинном, до пола, балахоне. Черт лица не было видно; под низко надвинутым остроконечном капюшоном угадывалась мрачная черная безликая пустота, в которую невозможно проникнуть взглядом; лишь четыре рубиновых огня попарно горели там, где у обычных людей были глаза. От фигуры веяло холодным мраком бездны.

У номарха мороз прошел по коже, он отступил на шаг и поспешно отвел глаза. И тогда в комнате зазвучал бесстрастный голос пришельца.

– Ты провалил порученное тебе важное дело. Ты не достал амулет Зеленой змеи!

– Я не успел взять его! Проклятые разбойники сбежали из-под самого моего носа!

– Если бы ты не пьянствовал и не занимался развратом в столице, а сразу сделал то, что было поручено, амулет уже был бы в твоих руках. Его легко можно было взять, когда его обладатель был скован по рукам и ногам!

– Я ничем пока вам не обязан! – вспылил Сарниус, несмотря на страх, который внушала ему фигура собеседника, – не надо читать мне нравоучения! Я сам знаю, что мне делать!

– Ты, кажется, забыл нашу прошлую встречу. Так я тебе напомню, – голос пришельца звучал по прежнему ровно и бесстрастно.

– Ты, Сарниус, желаешь стать первым лицом в царстве. Ваш престарелый энси не имеет прямых наследников, поэтому новым правителем после его смерти будет тот, на кого он укажет, как на своего преемника. Но этого мало. Надо еще, чтобы эту кандидатуру поддержало собрание номархов.       У тебя нет никаких шансов стать новым энси, хотя ты и являешься племянником нынешнего правителя. Ты знаешь это. И главным виновником своих неудач ты считаешь в первую очередь Орагура, который всегда был на шаг впереди тебя. Именно Орагур был назначен хранителем печати, первым советником правителя, а не ты, Сарниус, который считает себя более достойным на эту должность. И это Орагур, как ты считаешь, украл у тебя как крупные победы – ранее над кутиями, сейчас над разбойничьей армией, так и множество мелких. Украл вместе с этим выскочкой Пиригоном. Ты никогда не стеснялся пройти по головам, даже если для этого потребуется пойти на убийство. Что будет с подчиненными тебе солдатами, тебя не интересует. В твоих глазах не только солдаты, но и все вокруг просто расходный материал, средство для достижения твоей цели. Будет их больше убито или меньше – какая разница? Главное, чтобы они делали свое дело – умирали, принося в твою личную копилку все новое золото и, главное, славу. Слава, все ради славы! Ты готов на все ради того, чтобы все говорили только о тебе. Искупаться в лучах славы – еще одна заветная мечта, цель, в стремлении к которой ты не жалел ничто и никого. И неудивительно, что твоя армия понесла ужасающие потери, когда ты гнал ее на врага прямо в лоб по открытому пространству, стремясь к величайшей смелой победе, о которой будут говорить по всей стране. И ты, не получив почет и славу, глубоко затаил обиду и ничем себя не выдал, хотя и тяжело переживал удар по самолюбию. Но в сложившихся условиях ты не можешь ничего сделать, чтобы исправить положение. Остается только ждать и надеяться на случай. И ты, с одной стороны, стараясь любезно разговаривать с Орагуром и Пиригоном, внешне не давая повода усомниться в своей предрасположенности к ним, с другой стороны, готов предать их в любой момент, как это следует из твоих интересов.

Сарниус молча слушал пришельца, со злобой поглядывая в его сторону. Тот же по-прежнему бесстрастно, не повышая голоса, продолжал:

– Из жажды власти ты вступил в переписку с нами, жрецами Черной Змеи, зная, что нашей целью является переустройство всего мира. Все должны подчиняться только нам, и только нам приносить кровавые жертвы. И мы собираем силы для этого. Скоро все персидские царства объединятся под нашими знаменами, но, главное, мы окрепнем настолько, что сможем перебрасывать свои войска туда, где это будет необходимо, не растрачивая на это колоссальную энергию. Осталось совсем немного, и тогда мы неудержимой силой пройдем по земле. Тебе выпала большая честь – находясь одним из наших слуг, ты мог бы стать проводником наших целей на огромной территории, которую мы отдали бы тебе в безграничное повиновение. Ты должен был лишь вырвать небольшую мешающую занозу – получить амулет и отдать его мне.

– Но почему бы вам колдовством не уничтожить все население этого края? Тогда и амулет легко было бы взять.

– Глупец! – повысил голос пришелец, – уничтожить проще всего! Но кто будет потом воздавать хвалу Черной Змее? Откуда взять потом нам, жрецам, одежду, пищу? Кто будет воздвигать храмы? Кого приносить в жертву? Надо не уничтожать, а добиваться полного подчинения! А для этого нужен страх – только с помощью страха можно покорить страны и народы и затем держать их в кулаке. И в этом должно помочь обладание амулетом. А его владельца колдовством не уничтожить, он защищен силами, скрытыми в амулете

Поэтому мы снабжали тебя информацией о всех перемещениях владельца амулета. Но ты не сумел правильно воспользоваться ею и провалил дело. Что ж, мы не уничтожим тебя в этот раз, как ты этого заслуживаешь, а даем тебе шанс исправиться. Твоя задача остается прежней – найди амулет, и тогда, когда мир будет в покорности лежать у наших ног, исполнятся и твои мечты о власти и славе! И помни – ты всецело в наших руках! Ибо просочись хоть капля информации о наших встречах с тобой, за твою жизнь никто не даст и рваной тряпки!

– Я сделаю все, что в моих силах, – покорно произнес Сарниус, понимая, что он в полной власти собеседника.

Черный мрак снова сгустился над местом, где находился призрачный незнакомец, закружил в вихре и, рассыпавшись, бесследно исчез вместе с ним.

Когда Сарниус появился у входа, там его уже нетерпеливо поджидали Кирионис и Пиригон, придерживающие оседланных лошадей.

– Они ушли через ворота солнечного заката. Задержать без причинения вреда советнику не было ни малейшей возможности. Разбойники стерегли каждое его движение. Пять сотен гвардейцев уже направлены туда, – Пиригон рубил четкими военными фразами.

Дорога до западных ворот не заняла много времени – городские стражники были предупреждены и цепи с улиц на протяжении всего пути сняты.

За воротами уже ждали собравшиеся сотники.

– Каждой сотне придаются следопыты. Идем веером. След держим всегда по центру. Две сотни уступом вперед слева, две справа. Третья по центру. Сигналы – днем дымом, ночью огнем. Двигаемся подковой, выпуклой частью назад. Задача – загнать беглецов в центр подковы с последующим полным окружением. У каждого всадника для скорости передвижения – заводная лошадь. Следить за сигналами. Вперед!

Через несколько мгновений тишину ночного воздуха прорезали слова команд, затем топот сотен конских ног начал быстро удаляться от стен города.

12.

Уже пятый раз лучезарное око верховного божества Нин-Нгирсу завершало свой небесный путь с той поры, как беглецы, прикрываясь советником Орагуром, совершили побег из камеры пыток. Поначалу все шло неплохо. Вид советника с приставленным к его горлу кинжалом действовал безотказно, моментально открывая перед беглецами запоры и ворота. Стражники не осмеливались оказывать сопротивление, боясь причинить ему вред. Беглецы, связав руки советнику и привязав его к седлу, выехав за пределы города, направились в западном направлении. Скандинав рассчитывал запутать следы и повернуть затем на север, к Вавилону.

– Я не убиваю пленников, – ответил он Орагуру на вопрос, какая судьба ждет его после того, как разбойники окажутся в безопасности, – ты пробудешь с нами до тех пор, пока мы окончательно не оторвемся от погони.

Но оторваться от преследователей не получилось. Более того, преследователям удалось заставить беглецов направляться на юго-запад, ближе к Уру и границам Персидских царств. Уже третий день беглецы видели дымные сигналы преследователей не только сзади, но и ответные по сторонам, справа и слева. Складывалось впечатление, что они находятся в центре облавной охоты, охватившей их по сторонам и стремившейся сомкнуть окружение. Двигаться можно было только вперед. Уже в предусмотрительно захваченных при побеге сумках стражников практически не осталось продовольствия. Воды не было вообще. Четверо беглецов из пяти были тяжелой ношей для лошадей, к тому же первые два дня их не жалели, гнали вовсю, стремясь оторваться от погони. Из десятка лошадей способных к передвижению осталось только пять.

Теперь уже стало ясно, куда загоняют беглецов загонщики. Обширные болота лежали вдоль границ Лагаша и Персидских царств, питаемые великой рекой Евфрат. По сути, в этих местах это была не река, а сплошная цепь болот, переходящих друг в друга. Еще никому не удалось преодолеть их. Не только сплошные топкие места поджидали неосторожных путников, имевших несчастье попасть сюда, но и многочисленные хищники, обитающие в них. К западу, сразу за ними, начинался Персидский горный массив, заснеженные вершины которого не видны были с восточного края болот, что было ярким свидетельством огромной величины этих топей. Персидский массив располагался уже на землях, подвластных Персидским царствам. Лишь в одном месте, далеко отсюда, во многих днях быстрой скачки на лошади, болота прорезала узкая дорога, проложенная в незапамятные времена. Множество валунов, наваленных друг на друга, составляли ее основу. Сверху дорога была вымощена обтесанными плитами. Судя по всему, строительство велось не одну сотню зим и стоило не одну тысячу жизней. Некоторые участки дороги, провалившись, уже находились ниже уровня болотной воды. Но она все еще была проходима и ею изредка пользовались торговые караваны, на собственный страх и риск отправлявшиеся в Персидские царства.

Беглецов прижимали к болотам. Это был факт, деваться от него было некуда. Уже дважды они пытались пробиться сквозь преследователей, но – удивительное дело – оба раза их встретили выстрелами из луков, не считаясь с тем, что могут попасть и в высокопоставленного пленника.

Практически весь путь пролегал по довольно ровной степи, покрытой невысокой выжженной травой. Только там, где близко к поверхности подходили грунтовые воды, трава была гуще и выше. В дождливый же период степная трава бывала такой высокой, что целиком скрывала всадника на лошади. Сейчас же такие места встречались чрезвычайно редко. Лишь однажды за все пять дней пути, два дня назад, беглецам удалось наполнить имеющиеся емкости водой да напоить измученных непрерывной скачкой лошадей. Пленник теперь, хотя ему и не связывали руки и не привязывали его к седлу, ускакать уже не мог – его лошади просто не хватило бы сил. Становилось все более понятно, что развязка близка.

Беглецы очень мало разговаривали друг с другом, а за этот день и вовсе не перекинулись почти ни словом. Сказывалась усталость. Уже начинало темнеть, лошади шли медленным шагом, когда спереди в высокой траве очередного зеленого оазиса вдруг послышалось яростное тявканье шакалов, нападающих на добычу. И, к удивлению беглецов, им вторил голос человека, похоже, отбивающегося от нападения. Всадники, насколько было возможно, ускорили ход лошадей, и вскоре перед ними оказалась большая свора шакалов, рвущих на части павшую лошадь, от которой уже мало что осталось, а у ее останков стоял человек, размахивающий кнутом в одной руке и кинжалом в другой, старающийся криком отогнать шакалов от их добычи. Когда всадники подъехали ближе, шакалы, злобно тявкая, отбежали подальше. А человек обессилено опустился на землю. При ближайшем рассмотрении это оказался юноша, не более 16-17 зим от роду, с мягкими чертами лица и коротко, еще по-мальчишечьи, остриженными темными волосами. Невысокого роста, на голову ниже герцога, светлокожий. Грязные серые штаны, такая же рубашка и невысокие сапожки составляли весь его наряд.

Из ярко-синих глаз его, не встречающихся в этой местности, где все, как правило, были черноглазы и бронзовокожи, неудержимым потоком понеслись слезы, когда он начал рассказывать, что уже три дня как отстал от торгового каравана, направляющегося в Эбл, столицу Семитской империи, когда лошадь, чего-то испугавшись, понесла его куда-то по степи. Бешеная скачка продолжалась очень долго. Он и понятия не имеет, где находится. Вчера попал в болото, еле из него выбрался. А сегодня лошадь пала, сейчас же появились шакалы. В общем, парень думал, что его жизни пришел крайний срок.

– Как тебя зовут? – спросил скандинав.

– Отец назвал Олионом.

Скандинав задумчиво смотрел на парня.

– Надо бы, конечно, оставить его, – Гардис озвучил то, что витало в воздухе, – еды у нас нет, воды тоже нет, преследователи висят на хвосте. Пусть добирается до них, вреда они ему не причинят.

– Он не дойдет, и вы это понимаете, – впервые за прошедшие дни подал голос Орагур, – у него нет шансов. Если вы бросите его, лучше сразу убейте сами, чем его живого будут пожирать шакалы.

– Садись сзади него, он самый легкий, – скандинав указал на лошадь Орагура.

– А ты, – это относилось уже к советнику, – принимай попутчика, сам напросился на это.

– Подождите, надо вытащить поклажу, – сказал юноша.

Ридон и Над с помощью Гардиса вытянули из-под остатков лошади придавленные ее телом сумки, в которых обнаружились обычные для длительного пути съестные припасы – сухари и вяленое мясо.

Орагур протянул руку и буквально втащил на коня обессиленного юношу.

Едва беглецы отъехали, как сзади раздался пронзительный визг дерущихся за лучший кусок конины шакалов.

Всадники продолжили путь, изредка поглядывая на столбики дыма, время от времени поднимающиеся далеко по сторонам их дороги, но все же пока еще немного позади.

Когда ночная мгла уже начала скрывать окрестности непроницаемой завесой, они двигались уже среди сначала редкого, а затем становившегося все более густым кустарника, указывающего на близость воды. Среди кустарника где-нигде попадались неизвестно как зацепившиеся за жизнь хилые деревца. Почва была еще твердая, но изредка копыта лошадей громко чавкали, погружаясь в мелкие топкие ямки. Вскоре пали еще две лошади, едва не придавив седоков, которые еле успели, спрыгнув, отскочить на безопасное расстояние. Пришлось перераспределиться на лошадях – Гардис составил пару Орагуру, Ридон Наду, а самый тяжелый из всех скандинав – Олиону.

Ночь окончательно вступила в свои права, когда всадники, перевалив небольшую поросшую кустарником возвышенность, выехали на совершенно открытое пространство. Луна, начинающая путь по ночному небу, пока еще только верхним своим краем поднялась над горизонтом, но уже в этом призрачном свете стала видна ровная поверхность начинающихся болот. Множество огней, внезапно разгораясь и также внезапно потухая, сменяясь на новые, уходили так далеко, насколько доставал взгляд.

– Болотные огни, – поежившись, произнес Ридон, – у нас старики говорили, что это горят души грешников, утонувших в болотах, когда их терзает злой дух болот Ампара.

Жаркий ветер, дувший все время в спину, поменял направление, и в лицо беглецов повеяло влажным воздухом с тяжелым болотным запахом гниющих водорослей. Где-то закричала болотная ночная птица. В стороне слышалось хрюканье проламывающихся сквозь заросли кустов непуганых диких секачей и повизгивание поросят, двое из которых выскочили прямо на остановившихся людей и были тотчас же убиты.

Беглецы расположились на сухом месте, свободном от кустов, и впервые за время бегства развели костер. Со всех сторон они были скрыты кустарником, а со спины возвышенностью, так что костер не был виден постороннему взгляду. Вскоре на огне уже поджаривались нанизанные на прутки кусочки свинины. Ветер далеко разносил запах жареного мяса, но это уже не тревожило ни скандинава, ни Гардиса с его телохранителями. Тем более не тревожило и Орагура. Ужинали, разбившись, как всегда, на пары. Лишь три миски и три кружки были у беглецов. Один комплект использовали Ридон и Над, другую пару составили скандинав и Гардис. Третий комплект принадлежал Орагуру, который теперь начал делить его с Олионом, над которым с молчаливого одобрения остальных установил негласную опеку. Юноша же устал настолько, что, съев несколько кусочков мяса, тут же уснул, подложив кулак под голову. Гонка на лошадях кончилась. Через болото лошадям было не перейти. Впрочем, как и людям. У людей, располагающихся у костра, выбора почти не было – или сдаться преследователям и быть повешенными на площади, или погибнуть при попытке перейти проклятое болото. Третьего не дано.

– Неужели ты потащишь в болото и мальчишку? – нарушил молчание Орагур, обращаясь к скандинаву.

– И тебя тоже, – тот подбросил в костер охапку сухих веток кустарника. Огонь, словно обрадовавшись, ярко вспыхнув, принялся с жадностью пожирать добычу, осветив неровным светом располагающихся вокруг него людей. Кроме мальчишки, никто, несмотря на усталость, не спал..

– И тебя тоже, – повторил скандинав, поудобнее устраиваясь у огня, – если ты хочешь жить. Смотри, дважды мы пытались выбраться. Ты был виден как на ладони. Скажи, почему стрелы летели только в твою сторону?

– Это ошибка. Они не стреляли в меня.

– Здесь нет никакой ошибки. И ты это понимаешь. Что-то изменилось там, у преследователей, за последние два дня настолько, что именно ты стал главной мишенью. Тебе, как и нам, нельзя туда. Сейчас там твои враги, или тот, кому ты здорово мешаешь. Подумай. У тебя есть время до утра. Мальчишку же убьют как нежелательного свидетеля. Возьми, тебе это пригодится.

В землю у ног Орагура вонзился длинный кинжал. Гардис, Ридон и Над, не вмешиваясь, слушали потрескивание веток в огне. Именно Ридон первым заметил неладное в стане преследователей два дня назад. Когда они внезапно наскочили на группу преследовавших гвардейцев, Ридон уже прощался с жизнью, ибо он был на расстоянии гарантированного поражения из луков, но стрелы всех без исключения гвардейцев полетели правее за его спину, туда, где в это время находился Орагур. До него было значительно дальше, и стрелы не попали в цель, лишь слегка поцарапали ему кожу на щеке и плече. Это же повторилось в следующей стычке с преследователями. На сей раз это заметили также и скандинав с Гардисом.

– Скажи, на той стороне нет твоих врагов? – спросил Гардис, не отрывая взгляд от пляшущих языков пламени.

– Я не знаю. Понятия не имею.

– Твоя должность и занимаемое тобой место уже предполагают наличие кучи завистников, – продолжал Гардис.

– Кстати, – он повернул голову к скандинаву, – а ты хотя бы знаешь, кого тащишь за собой в болотное пекло?

– Разодетого франта, который попался мне под руку в горячее время, – фыркнул тот.

– Э-э, нет! Перед тобой – его величество будущий энси могучего Лагаша. Ты не смотри, что он сейчас в грязи лежит. Насколько мне известно, лагашский правитель бездетен, и именно его прочит на свое место.

– Ты-то откуда знаешь? – приподнялся Орагур, – сорока на хвосте принесла?

– Не скажи, горсть золота, опущенная в нужный момент в нужный карман, открывает все тайны. А я, хвала Нин-Нгирсу, таких горстей раздал немало.

– Энси Лагаша, говоришь? Тогда почетный эскорт с луками, готовый пустить их в ход, нам обеспечен. И этим эскортом командует кто-то, метящий на твое будущее место. Время покажет. Нин-Нгирсу покровительствует нам – уже три луны стоит жара, болота должны были подсохнуть. Это облегчит переход через них. А теперь спать, – распорядился скандинав.

Его приказы с первого же дня их побега выполнялись без обсуждения, а поблажки он не давал даже будущему энси.

– Гардис на страже первым, затем Над, Ридон и Орагур, – скандинав впервые назвал Орагура среди ночных сторожей, подчеркивая этим, что тот занял свое место среди беглецов, по непонятным пока причинам став такой же мишенью для преследователей, как и они.

– Я на страже последним. Мальчишку не трогать, пусть поспит. Подъем с рассветом. Завтра у всех будет тяжелый день.

Пока каждый готовил себе место ночлега, Гардис раздвинул середину костра, мечом выкопал неглубокую ямку, застелил ее какой-то травой, положил туда остатки мяса, опять же травой закрыл сверху, присыпал горячей землей и нагреб на это место угли.

– Мы так, бывало, с отцом на ночлегах мясо готовили, когда с торговцами ходили, – пояснил он в ответ на вопросительные взгляды устроившихся вокруг костра беглецов, – жалко, соли маловато, а то бы и за уши вас не оттянуть было бы.

Вскоре только треск горящих ветвей да изредка шаги караульного Гардиса нарушали тишину ночи.

13.

Была полная темнота, когда Орагур разбудил скандинава. Тот, мгновенно перейдя от сна к бодрствованию, схватился за оружие. Ветер стих, и костер горел небольшим спокойным пламенем. Орагур сделал скандинаву знак следовать за собой. Через несколько шагов они вышли на край болот. Орагур вытянул руку, указывая вдаль. По направлению руки далеко впереди, на линии горизонта, среди неярких болотных огней мерцала далекая яркая звездочка горящего костра.

– Там есть люди. Но это также означает, что болота проходимы.

– Преследователи не могли попасть туда, – заключил скандинав, – значит, это кто-то другой. Скоро узнаем. Направление завтра будем держать на этот огонь. Ложись, я уже выспался.

Орагур лег на нарезанные загодя ветки и тут же крепко уснул.

Разбудила его жесткая ладонь скандинава, зажавшая Орагуру рот, не дававшая произнести ни слова. Советник попытался вскочить на ноги, но тот придавил его к земле. В еле проступившей серости утра еще ничего толком нельзя было рассмотреть. Скандинав был без рубашки, которая, заполненная ветками и имеющая форму человека, располагалась прямо у догорающего костра. Приглядевшись, Орагур с удивлением обнаружил, что и другие его спутники, кроме юноши, лежа на земле, так же быстро делали чучела из своих курток. Скандинав молча потянул расшитый камзол с его плеч.

Когда все «тела» заняли свои места у костра, скандинав отполз в сторону, сделав знак советнику следовать за собой. Отползли они недалеко, так, чтобы хорошо видеть костер с лежавшими рядом с ним «телами», и залегли, скрывшись под нависшими ветками. В неровном свете костра иллюзия фигур уснувших людей была полной. Даже фигура сторожа сидела, свесив уснувшую голову.

Скандинав, оставив замаскированного советника, отполз немного в сторону – и исчез. Орагур, сжимая кинжал, в который уже раз удивился его умению сливаться с местностью – ни одна веточка не хрустнула, ни одна травинка не шевельнулась.

Тишина все более сереющего утра ничем не нарушалась, лишь изредка вскрикивали болотные птицы. Вдруг ее нарушил легкий шум, раздавшийся из противоположных кустов, который тотчас же стих. А еще через мгновение десяток стрел, вылетев оттуда, пронзил располагающиеся на земле фигуры. Вслед за стрелами из-за кустов с мечами наперевес выбежали гвардейцы, бросившись добивать пронзенных стрелами беглецов. Когда же они, сгрудившись вокруг костра, в недоумении остановились, обнаружив чучела вместо живых людей, из темноты сзади на них обрушился гигантский демон, вооруженный длинным клинком. Первый же удар снес голову одному из гвардейцев и разрубил руку второму. Не давая им передышки, скандинав тут же рубанул мечом снизу вверх – еще двое упали наземь. Оставшиеся в живых гвардейцы, придя в себя, набросились на скандинава, но тут же за их незащищенными спинами возникли еще три вооруженных призрака. Избиение прекратилось быстро – уже через несколько мгновений гвардейцы полегли на месте, только один из них, придерживающий руками внутренности, выпадающие из разрубленного живота, пока еще живой лежал на земле.

Скандинав, вытирая окровавленное лезвие меча, обернулся в сторону Орагура и призывно махнул рукой.

– Смотри, – проговорил он, когда советник появился в свете костра, – вот ответ на твои вопросы, – и указал на чучело, одетое в его расшитый камзол.

Из десятка выпущенных стрел четыре пронзили его в самых смертоносных местах. По одной-две стрелы достались остальным фигурам.

Орагур, не выпуская из руки кинжал, наклонился к раненому гвардейцу. Тот тяжело дышал, мучения передергивали лицо.

– Я помогу тебе уйти достойно, как воину. Ответь только, кто вам поручил убить меня.

– Сарниус и Шар-Карен, – с трудом произнес тот, корчась от боли, – пятьдесят… золотых… обещали…

Орагур резким движением кинжала, практически без замаха, пронзил его сердце обещанным ударом милосердия, даруя прекращение мучений. Теперь душа воина могла спокойно отправляться к глазам Нин-Нгирсу.

– Он говорил правду, перед смертью не лгут, – произнес скандинав, – но кто такие Сарниус и Шар-Карен?

Вместо ответа Орагур грязно и витиевато выругался. Разбойники с удивлением смотрели на него – за все длинные пять дней пути от него не слышали ни одного бранного слова, а тут вдруг как прорвало.

Скандинав также удивленно взглянул на Орагура, держа на весу свою рубашку, снятую несколько дней назад с палача Ларсы, пробитую насквозь двумя стрелами. За прошедшие с момента побега дни от синяков и ссадин, коими он был усыпан сверху до низу, практически не осталось и следа.

Над и Ридон, уже одетые, отправились добывать шесть длинных крепких палок, без которых нельзя было соваться в болото.

Гардис также обнаружил на своей рубашке четыре сквозных отверстия – стрелы, выпущенные с небольшого расстояния, пронзили ее насквозь.

– Эх, жалко, испортили одежду, – со вздохом произнес он, – может, раздобудешь другую?

Это относилось к Олиону, с интересом рассматривающему атлетического скандинава и не менее рельефно сложенного Гардиса.

Олион подошел поближе к Гардису.

– Это что, твой талисман? – он, указывая на висящую у того на груди змейку, – можно взглянуть?

– Это просто память о вырастившем меня отце, – ответил Гардис, снял безделушку с шеи и протянул ее юноше.

На руку Олиона легла небольшая змейка, сделанная из металла, зеленого цвета и с раздвоенным хвостом. Глаза ее были сделаны из искусно вставленного, проходящего сквозь голову единого кусочка желтоватого прозрачного камня. С высочайшим мастерством была прорисована каждая чешуйка, каждая складочка ее тела.

– Я никогда не видел таких, хотя, как помню себя, ездил, сопровождая отца, с торговыми караванами, он всегда брал меня с собой, – Олион внимательно рассматривал безделушку, – искусная работа, – заключил он.

– Она мне дорога как память, и ничего более.

Олион протянул змейку Гардису, который, повесив ее на грудь, сразу же забыл о ее существовании, как не вспоминал все предыдущие годы.

Одевшись, скандинав с Гардисом и Орагуром отправились осматривать убитых гвардейцев. У каждого из них в кошельках, висящих на поясе, обнаружилось по пять блестящих золотых слитков.

– Золото предателей, – произнес Орагур и, размахнувшись, бросил горсть слитков далеко в болотную воду.

– Хорошо, что здесь нет ни Ридона, ни Нада. Они бы отшибли тебе руку, – с усмешкой произнес Гардис, – золото есть золото, оно ни в чем не виновато. А вот нам бы, возможно, пригодилось, – с сожалением закончил он.

Советник не удостоил его ответом.

Скандинав осматривал луки и стрелы поверженных гвардейцев, когда Орагур тронул его за плечо.

– Когда выступаем? – спросил он.

– Сейчас, уже достаточно видно, – не задавая встречных вопросов, поняв все по хмурому взгляду советника, ответил тот.

14.

Через день преследования Пиригон уже понимал, что догнать беглецов будет чрезвычайно сложно. Двигались они быстро, направляясь в западную сторону, все больше отклоняясь на север, надеясь укрыться в Вавилонии. Чтобы не дать беглецам шансов, следовало теснить их на юго-запад, к болотам. Поэтому Пиригон требовал не только быстрого движения крайних сотен, но и открытой подачи ими дымных сигналов, хорошо видных издалека. Пока что его план выполнялся полностью. Уже на второй день беглые разбойники, увозя с собой советника, могли двигаться в открытом для них коридоре только вперед, к болотам, откуда деваться им будет некуда. Еще через день преследования обнаружилась пятерка павших лошадей. Это также был хороший знак – преследуемые были тяжелыми для лошадей, и шансы их на счастливое завершение побега становились все призрачнее.

Однако уже на второй день пути общение с Сарниусом стало невыносимым – он вмешивался в распоряжения Пиригона, отдавал распоряжения, тормозящие преследование. Поэтому под благовидным предлогом того, что в преследовании главную роль играет не центр, а боковые отжимающие отряды, Пиригон вежливо попросил номарха помочь сотнику Шар-Карену, командиру сотни, находящейся спереди справа.

Таким образом Сарниус оказался в передовой сотне, на словах поблагодарив Пиригона за доверие, про себя пообещав когда-нибудь казнить подлого выскочку самой лютой казнью.

Уже вечером этого же дня он случайно подслушал разговор нескольких гвардейцев. В самом неприглядном свете в нем был выставлен сотник Шар-Карен при стычке в воротах города. Гвардейцы весело смеялись, рассказывая, как было дело и какое участие в высмеивании сотника принял советник Орагур.

Уже утром третьего дня состоялся разговор номарха и сотника. Стороны прекрасно поняли друг друга без длительного прощупывания и разговоров вокруг да около. Сотник желал смерти советника, свидетеля своего позора, не меньше, чем номарх. Тем более, что номарх не только пообещал заплатить за смерть советника пять тысяч золотых слитков, но также обещал и принять участие в дальнейшей судьбе сотника. Преданные люди ценятся высоко. Такое выпадает раз в жизни, сотник понимал это.

Десятку не болтливых, жадных до денег наемников-гвардейцев Шар-Карен посулил по пятьдесят полновесных золотых слитков, если они смогут убить советника. Если учесть, что обещанная сумма превышала годовое жалование гвардейцев, предложение выглядело очень заманчиво. Получив в качестве аванса по пять слитков, те не стали задавать лишних вопросов. Таким образом, сотня Шар-Карена к середине дня уменьшилась на десять человек. Началась большая охота на советника Орагура. Дважды за последние два дня производились выстрелы в него, но провидение дважды отводило стрелы убийц. Наконец, выследив последнюю стоянку беглецов, убийцы, ночью подобравшись на близкое расстояние, попытались выполнить сулящее большие деньги задание, но сами попали в засаду.

Вскоре после появления солнца на небосклоне место последнего бивака беглецов было обнаружено следопытами Пиригона. К тому времени все отряды на большом протяжении уже вышли к краю болот. Следов беглых разбойников нигде не было видно. Через некоторое время, повинуясь дымному сигналу, все сотни собрались в одном месте, недалеко от костра беглецов. Пиригон, собрав сотников и захватив с собой Сарниуса, повел их к костру, к месту недавнего сражения.

В стороне паслись три изможденных лошади.

Недалеко от костра в разных позах раскинулись тела десятка убитых гвардейцев. Большинство из них были убиты в спину. Но не пять, а шесть мест, где спали беглецы, обнаружили следопыты.

Как так могло получиться, кто еще с ними? Ответа на вопрос не было. В свое время шакалы настолько чисто съели павшую лошадь Олиона и так растащили ее кости, что и следов ее не осталось, и появление Олиона среди беглецов их преследователи не обнаружили.

– Взгляните, – один из сотников указал на развешенный на кустах грязный когда-то белый с золотой вышивкой камзол.

– Зачем его оставили? Видимо, испачкался, и они на нем тренировались в стрельбе. Но теперь у них есть и луки, – говорили между собой сотники.

Камзол висел на кустах, в нем торчали четыре оперенные стрелы.

Номарх Сарниус, в отличие от сотников, понял сразу все – проклятый советник не только живой, но и обо все догадался. Именно для него, Сарниуса, оставлено это молчаливое послание: Орагур знает, что стреляли именно в него, поэтому в камзоле в самых смертоносных местах оставлены торчащие стрелы; он знает, кто послал убийц, и, очень вероятно, знает, кто оплатил это, ведь в карманах и кошельках убитых гвардейцев золото не обнаружено, а один из них явно убит ударом милосердия. Следовательно, золото обнаружил Орагур, в обмен на удар милосердия получил нужную информацию и теперь знает, откуда все берет начало.

– Ну, что ж, – скрипнул зубами Сарниус, – теперь все открыто, и одному из нас придется заплатить своей жизнью. Я приложу все усилия, чтобы это был ты!

Вскоре следопыты обнаружили след, ведущий в глубь болот. Он начинался недалеко от места последнего привала беглецов и определялся лишь по немного более раздвинутой болотной траве.

Сотники ожидали решения Пиригона. Было понятно, что, не зная болот, никому нельзя соваться туда. Даже опытные следопыты не смогли бы провести гвардейцев сквозь болота – всем хорошо была известна их гибельная сущность.

Сам же Пиригон был в сомнениях. С одной стороны, номарх Сарниус требовал всеми сотнями без промедления лезть в болото следом за беглецами. Это было бы неправильное, гибельное решение. С другой стороны, что-то делать было надо, но что делать – впервые за свою карьеру Пиригон не знал.

К Пиригону, в тяжелых раздумьях шагающему взад-вперед по краю болота, подошел Пирт, всеобщий любимец не только Орагура и Пиригона, но и всей армии.

– Я понимаю, командующий, что армии нельзя лезть в болото. Но ведь беглецы пошли туда, – Пирт махнул рукой в направлении болот, – дайте мне два десятка добровольцев и хотя бы одного следопыта, мы пойдем следом и попытаемся освободить советника.

Словно повязку сняли с глаз командующего «бессмертными». Решение пришло само собой, и последующие распоряжения свелись к следующему.

Четыре сотни «бессмертных» остаются на этом краю болот, рассредоточиваются группами по десять человек в поле зрения друг друга вдоль этого края на случай, если беглецы, вернувшись, попытаются проскочить на этот берег, ведь никто еще не преодолевал эти болота, и они непременно должны повернуть назад. Одна сотня идет к караванной тропе через болото. На всякий случай. Неважно, что только в одну сторону до тропы дней девять-десять пути, да по тропе через болото дней пять. Если постараться, за два десятка дней можно выйти здесь же, но аккурат на другую сторону. Если беглецам и удастся перейти гиблые топи, на что шансов практически нет, их путь растянется на значительно более длительный срок. За это время сотня, пройдя по тропе и выйдя на другую сторону, к подножью Персидского горного массива, встретит их на выходе из болот.

Вскоре два десятка добровольно вызвавшихся гвардейцев во главе с Пиртом, повесившим через плечо смотанную в кольцо длинную тонкую, но очень прочную веревку, способную выдержать несколько повисших не ней человек, и забросившим за плечи небольшой круглый щит, имея впереди опытного следопыта, оставив ненужные в топких местах тяжелые доспехи и шлемы, захватив в заплечные мешки запас воды, пищи и по три полена дров, отправились в болото по следам беглецов. Каждый также держал в руках длинное копье, чтобы прощупывать дорогу.

Затем в сторону далекой тропы отправилась сотня Шар-Карена под командой Пиригона. Сарниус после яростного спора с Пиригоном, не желавшим брать его с собой, все же присоединился к уходящей сотне.

Оставшихся гвардейцев, как было договорено, сотники разбили на десятки, определили порядок дежурств, сигналов и обеспечения питанием (снабжайте себя сами, охотой) и развели по местам.

15.

– Избранные братья, воздадим хвалу Черной Змее! Далеко, в глухих лесах Миркутии, живет маленькая черная змея. Не более двух ладоней в длину, она своим ядом может мгновенно убить самое крупное из всех известных животных – гигантского дриотона. Но не это является главным ее достоинством. В минуты опасности черная змея кусает себя за хвост, впрыскивая в проколы весь имеющийся яд. В ее ядовитых зубах моментально появляется новая порция яда. Тогда змея нападает на врага и бьет его не только ядовитыми зубами, но и хвостом, выбрасывая на врага яд из имеющихся там проколов. Черная змея, на мгновение свившись кольцом, смертоносна и спереди, и сзади. Так и мы, братья Черной Змеи, должны во все стороны нести смерть всем тем, кто не желает подчиниться нам!

Я созвал вас, всех девятерых Избранных братьев, ибо от того, как вы будете выполнять порученные вам задания, зависит судьба мира и ваша судьба. Да-да, именно девять теперь будет вас, а не шесть, как прежде. Новые земли подчиняются нам, появляется все больше работы для вас, Избранных братьев. Мы становимся сильнее с каждым днем. Мне доложили, что у нас, в Миркутии, за последний оборот солнц не было ни одного нападения на наши храмы Черной Змеи. Первый Избранный брат, тебе слово.

– Спасибо, Великий Магистр! Как известно высокому собранию Избранных братьев, наша вера, вера Черной Змеи, стала единственной среди большинства племен на основе мирозданья – нашей родной Миркутии. Сопротивление почти полностью подавлено. Практически все территории охвачены нашим влиянием. Ближайшей задачей является строительство храмов Черной Змеи в каждом городе и каждой деревне.

– Однако, Первый Избранный брат, по моим сведениям, как и отметил Великий Магистр, олии не прекратили сопротивление. Более того, к ним могут присоединиться и ганпары с румами.

– Я понимаю твою тревогу, Пятый Избранный брат. Предпринимается все возможное. Только за последние десять дней были найдены и уничтожены два подземных убежища олиев. К сожалению, их там было всего десятка полтора. Живыми не удалось взять ни одного. Куда делись остальные и были ли они вообще – не известно. Среди населения ходят упорные слухи, что Хранитель жив, и, мало того, что жив, но скоро явится, обратив Амулет против нас.

– Шестой Избранный брат, тебе известно, какое огромное значение имеет для нас Амулет. Обладая им, мы становимся воистину несокрушимыми, никто и ничто не сможет нам помешать. Но с его помощью враги могут попытаться противодействовать нам. Тебе поручены были поиски его.

– Погоди, Третий Избранный брат. Прежде всего я, Великий Магистр, введу в курс дела вновь назначенных Избранных братьев. Как известно вам, вновь назначенным Избранным братьям, много оборотов солнц назад мы были в самом начале пути. Обнаруженные старинные рукописи заклинаний помогли нам получить владение над Демоном ночи и подвластными ему воинами. С этих пор началась наша эра на Миркутии. С их помощью мы уничтожили всех сопротивляющихся. Теперь лишь вера нашей Черной Змеи имеет право существовать на Миркутии. Только из наших величественных храмов могут возноситься ввысь молитвы. И оттуда непрерывно должны течь потоки жертвенной крови во славу Черной Змеи!

Еще и сейчас много мудрых и полезных артефактов можно найти на Миркутии и на подвластных нам землях. Под страхом смерти всем, кроме жрецов храмов Черной Змеи, запрещено появляться в пределах руин старых городов. Они взяты под неусыпную охрану. Поиски не останавливаются ни на миг. Изучая разрозненные источники, нам удалось собрать воедино заклинание перехода в другие земли.

Сокрушающим, безжалостным потоком стремительно ворвались мы в земли олиев. Воины Демона ночи несли смерть и опустошение. Никто и ничто не могло остановить нас. Однако первоисточники, ставшие доступными в последнее время, показывают, что это не так. В них говорится о Хранителях Амулета, могущих помешать нам. Я приведу сохранившуюся часть текста Книги Древних. Обрывки ее были обнаружены в развалинах замка олиев, скрытого высоко в горах.

«И собрались духи вихря, зла и бури в одно целое, Демона ночи. И по повелению великого мага Нустурупа устремились они на города олиев Тупу и Регону. И было там великое смертоубийство. Не щадило войско демоническое ни старого, ни малого. И тогда вышел Хранитель, и взял он Амулет в одну руку, и открыл он им дверь в мир защитников. Никто не может открыть заветную дверь, кроме Хранителя. И не покажется она никому на глаза, кроме него. И вложил он другую руку в место на то предназначенное, и распахнулись перед ним двери, открывая доступ к святая святых земли олиев – защитным шарам магическим. И вынес Хранитель шары магические и поднял их к солнцу голубому, произнеся слова магические. И сошел луч небесный прямо на войско демона и уничтожил его в сей же час, и исчезли его остатки с лица земли олиев».

Спустя сотни оборотов солнц сохранились предания об этом разгроме и на Миркутии. Я предположил в свое время, что есть у олиев какие-то Хранители Амулета. О них вскользь есть упоминания и в Книге Древних. Еще до вторжения маги Черной Змеи занялись их поисками. Владение же Амулетом не только даст необъятные силы Демону ночи, но и позволит воинам Черной Змеи свободно перемещаться по миру, завоевывая для нас новые народы.

Теперь говори, Шестой Избранный брат.

– Наше вторжение в пределы олиев было тридцать оборотов солнц тому назад. Еще до вторжения мы начали поиск Хранителей, и предположение Великого Магистра подтвердились. Маги нашли место их обитания – сам Амулет помог в этом своей аурой. Первое наше перемещение и первый же удар был нанесен по логову Хранителей. Демон ночи разрушил главные ворота цитадели, и его воины, ворвавшись, перебили всех, кто был внутри нее. Но Амулета не оказалось в захваченном замке. Его перед нашим вторжением увезла жена главного Хранителя к Валирумму, главному жрецу Голубого бога олиев, мы выпытали это у нескольких оставшихся в живых слуг. Но Валирумм, с ним жрецы Голубого бога олиев и она исчезли сразу после нашей высадки. Однако Амулет оставил после себя магический след, по нему маги снова сумели найти его местоположение. Вся магическая сила, которой обладали в то время колдуны Черной Змеи, была брошена на перемещение убийц из числа жрецов нашего братства. Нам удалось сделать это, и убийцы настигли жену главного Хранителя и схватили, но Амулета при ней не оказалось. Она умерла, не успев ничего сказать, вкусив яд. Вскоре магическая связь с посланными на поиски убийцами прервалась. Но есть сомнение и в том, разрушены ли все логова Хранителей. Нет ли где-то еще одного логова. Есть косвенные признаки того, что оно было. Поиски ведутся пока безрезультатно.

Амулет исчез, но искать место его нахождения мы не прекращали ни на миг. И дальнейшие его следы обнаружил Второй Избранный брат.

– Второй Избранный брат, ты готовил вторжение в пределы Персидских царств нового мира.

– Наша подготовка по завоеванию нового мира подходит к концу. Необычайно сложно отправлять в этот мир воинов Демона ночи. Магической энергии хватает лишь на перемещение небольших отрядов. Поэтому, как всегда, приходится привлекать местных правителей. Большинство владык Персидских царств находятся под нашим влиянием. Недалек час вторжения и в пределы восточных и северных царств. Уже налажены связи с некоторыми их высшими чиновниками, готовыми оказывать нам всяческую помощь. Здесь же обнаружился след Амулета. И сам Амулет практически был уже у меня, но по несчастливому стечению обстоятельств в последний момент ускользнул из моих рук. Его местонахождение снова неизвестно.

– Избранные братья, подведем итоги. Амулет надо найти во что бы то ни стало. Пятый и Седьмой Избранные братья, вам поручаю оказать помощь в этом Шестому Избранному брату. Маловероятно, чтобы олии сдались столь быстро, исчезновение их главных жрецов и их вождя Телия должно означать, что они, несмотря ни на что, готовят сопротивление. И хотя в этих землях и царит тишина, не спускайте с них глаз. Тебе, Восьмой Избранный брат, поручаю оказать в этом помощь Первому Избранному брату.

Общее же руководство строительством храмов на наших новых территориях ложится на тебя, Девятый Избранный брат. Идите, и да поможет вам Черная Змея! Первый Избранный брат, задержись.

– Я внимательно слушаю, Великий Магистр.

– То, что ты услышишь, никто не должен знать, кроме тебя, так как ты являешься моим ближайшим помощником. Неприятные новости пришли прямо перед нашим собранием. Столб изумрудного света замечен был вчера в южных горах олиев, по конфигурации в точности повторяющий наши черные столбы перехода. Похоже, что кому-то удалось не только раскрыть тайну перехода, но и отправить по нему кого-то или что-то.

– Может, это ошибка?

– Нет. Как мы знаем, переход всегда сопровождается изменением рельефа окружающей местности. Только не знаем, почему. Древние книги дали нам знание о самом переходе, но умолчали о причинах изменения рельефа. Так вот, на месте перехода из трех горных вершин остались две. Третья исчезла. Это является косвенным признаком осуществления перехода.

– Как долго и куда длился переход?

– Не более, чтобы смогли перейти один или два человека. Тебе поручается следующее: с отрядом воинов Черной Змеи пройти в эти горы и на месте во всем разобраться. Почему переход был окрашен в изумрудный цвет, а не в черный, как у нас, кто и куда осуществил переход – главные вопросы, на которые ты должен найти ответ. Переход отнимает слишком много магической силы, чтобы его можно было часто осуществлять, и требует присутствия большого числа магов. Наши местные жрецы сразу же кинулись туда с солдатами, недалеко нашли деревню олиев и вместо того, чтобы вырвать у них сведения, всех сбросили в пропасть. Двести стариков. Скажи, ты хотя бы в одной деревне встречал вместе две сотни стариков и ни одной женщины, ни одного ребенка или взрослого мужчины? Тупоголовые болваны! На месте, возможно, тебе удастся обнаружить что-нибудь стоящее.

– Я отправляюсь немедленно и расследую это.

– Обо всем обнаруженном тобой и сделанном докладывай немедленно. И последнее, самое важное и самое секретное. Олии не могли сами осуществить переход без знания некоторых текстов Книги Древних. Им кто-то помог. Доступ же к Книге имеют только Избранные братья, и никто другой.

– Так вы думаете…

– Тебе надо установить тайное наблюдение за всеми Избранными братьями. Контролировать каждый их шаг. Надо выявить предателя. Ты единственный, которому я полностью доверяю.

– Я вас понял, Великий Магистр.

16.

Как и предсказывал скандинав, иссушающая жара частично облегчила путь по болоту. Довольно долго движение проходило по сухой болотной траве. Лишь изредка попадались влажные участки черной болотной земли. Беглецы шли довольно быстро. Спереди небольшую колонну возглавлял Над, обладающий острым зрением. Следом за ним двигался скандинав, чтобы помочь, если Над провалится в трясину. Далее шел Ридон, еще одна «силовая единица». За ним были Олион и Орагур. Замыкал колонну Гардис. Каждый имел за плечами котомку с небольшим запасом еды и воды. Основной запас провианта находился у Гардиса в заплечном мешке – мясо под костром запеклось прекрасно, и его должно было хватить дня на три пути. Что будет дальше – никто не загадывал. У каждого за плечами висел лук с колчаном стрел, и каждый держал длинную, выше своего роста, прочную палку.

Ближе к полудню влаги на пути становилось все больше и больше. Перекусывали на ходу.

Скандинав поначалу имел серьезные сомнения насчет Орагура и мальчишки, но быстро убедился, что будущий лагашский энси не воспитывался, лежа в постели. Он прошел полный цикл военной подготовки, умел владеть разными видами оружия, принимал участие в военных турнирах. Короче говоря, это не была неподготовленная к лишениям неженка, а наоборот, подтянутый тренированный боец.

Мальчишка же, будучи значительно легче любого из трех бывших разбойников, тем более самого скандинава, весело скакал с кочки на кочку, не проявляя при этом никаких признаков усталости, посмеиваясь над то и дело вязнувшими в грязи тяжеловесами.

Время от времени направляющие менялись местами – спереди шли или Гардис, или Ридон. В остальном порядок движения сохраняли прежним. Направление скандинав выдерживал на замеченный прошлой ночью костер. Уже темнело, когда впереди показались отдельно стоящие кусты и даже низкорослые чахлые деревья, признаки сухой земли. К этому времени ноги при каждом шаге уже по щиколотку вместе с кочками погружались в болото. Идти было достаточно тяжело.

С огромным облегчением компания выбралась на сухое место. Все сразу повеселели, посыпались шутки. Небольшой островок среди болот занимал не более сотни шагов в длину и половину этого расстояния в ширину.

На призывные крики Нада все прибежали довольно быстро. Тот указывал на пятачок посередине острова. Там на небольшой полянке лежали угли, не успевшие рассыпаться золой. Золы было не просто много, а очень много, видно, что костер на этом месте разжигали много раз. Немного в стороне находилась груда высохших болотных растений, вырванных с корнем – огромным клубнем. По остаткам дров на кострище было видно, что топливом его служили те самые клубни.

Вокруг костра было разбросано много высушенных солнцем костей – как больших рыб, так и громадных костей неведомых животных.

Беглецы обшарили весь остров. Ничего больше обнаружить на нем не удалось. На другой его стороне еле-еле намечалась тропинка, уходящая во все сильнее сгущающуюся тьму.

Несколько клубней, сложенных горкой в центре кострища, вспыхнули сразу всей массой, а когда травяные верхушки отгорели, горение клубней стало очень ровным и очень жарким. Ужин проходил в полной темноте, рассеиваемой ровным светом горящего костра.

– Кто мог бывать здесь, сложить запас дров? – вопрос Олиона не был конкретно обращен ни к кому.

– Посмотри, как устроен костер. Он практически не виден с той стороны, с болот, куда мы идем, и открыт с той стороны, откуда мы пришли. Странно, но похоже, что тот, кто его устраивал, опасался нападения с болот, – для Гардиса, много лет устраивавшего скрытые убежища для своих разбойников, понять это не составило труда.

– Кроме того, я, много где бывший и много чего видевший, никогда не встречал таких растений, – скандинав подбросил на ладони огромный, с арбуз, высушенный клубень. Надо знать, где они растут, принести их сюда. Кости и их количество также наводят на мысль о том, что сегодняшним сторожам спать не придется. Поэтому дежурим в таком же порядке, как и прошлую ночь. – Гардис первым, затем Над, Ридон и Орагур. Я замыкаю.

– Так не пойдет, – в голосе юноши звенела обида, – я на равных иду с вами, на равных рискую утонуть или быть убитым, на равных готов сражаться рядом с вами. Мне не требуется никаких поблажек от тебя. Включай и меня в очередь на дежурство.

Впервые за весь длинный путь скандинав встретил возражения, и откуда – со стороны сопливого мальчишки!

Первым его порывом было накостылять паршивца, чтобы знал свое место, тем более, что все остальные с интересом ждали продолжения. Но когда он встретился взглядом с немного ироничным, но одобряющим взглядом советника и заглянул в пылающие гневом ярко-синие глаза юноши, охота показывать, кто здесь главный, прошла сама собой.

– Совсем недавно кто-то лил горькие слезы, оторвавшись от папкиной соски и потерявшись среди двух кустов, а теперь качает права? Ладно, – скандинав пресек возможность дальнейшего возмущения, – сам напросился, так в дальнейшем не вой. Не будет тебе никаких поблажек. Сегодня ты дежуришь первым, дальше все по тому же порядку.

Никто не успел еще заснуть, как зов Олиона поднял всех на ноги. Он указал в сторону уже далекого берега, откуда они начали путь через болота. В той стороне, среди болот, мерцала маленькая точка далекого костра.

– Гвардейцы также пошли на болото. Они легче нас, идут быстрее. Пожалуй, к середине следующего дня, если ничего не произойдет, мы свидимся с ними, – скандинав был краток.

– А что может произойти? – поинтересовался Над.

– Спроси своего брата. Это ведь он высказывался про злого духа болот Ампара. Как знать, не встретимся ли мы с ним завтра лицом к лицу.

– Но как они сумели развести костер на болоте, ведь сухих мест там нет, мы ведь шли там?

– Кажется я догадываюсь, кто преследует нас, – Орагур усмехнулся, – и будь я проклят, если это не так.

– Кто бы он ни был, пусть держится подальше отсюда, целей будет, – и скандинав, вернувшись к костру, быстро погрузился в сон.

17.

Едва небо на востоке посветлело, скандинав бесцеремонно растолкал спящих:

– Подъем, лежебоки, проспите завтрак.

Беглецы с трудом начали подниматься на ноги. Первым засмеялся Олион, затем Орагур, за ним начали смеяться и все остальные. Гардис даже рухнул на землю, корчась от смеха. Ридон и Над буквально рыдали, размазывая по лицам текущие из глаз слезы. Некоторое время держался лишь скандинав, сохраняя невозмутимый вид. Но затем и его смех потряс воздух. Весь лагерь вновь и вновь сотрясался от хохота людей, показывающих друг на друга.

В свете зарождающегося дня перед ними предстало забавное зрелище: все лица и одежда покрыты грязными живописными потеками, и к тому же практически у всех лица превратились в потешные одутловатые физиономии с узкими щелками глаз. Лишь Олион, имевший привычку во сне укрываться с головой, имел более-менее нормальный вид.

Усталые за вчерашний день пути беглецы, вымазавшиеся с ног до головы при бесконечных падениях в болото, к вечеру уже не обращали никакого внимания на свой вид. Вся болотная грязь в сумерках наступающей ночи казалась им уже в порядке вещей. Ночью же, когда спала дневная жара, из всех щелей полезли самые отвратительные и кровожадные болотные обитатели – комары. Когда уж слишком большие орды комариного войска нападали на них, спящие люди непроизвольно хлопали себя по открытым частям тела, уничтожая мириады кровососущих тварей, на место которых появлялись все новые и новые армии.

Спасло людей то, что они, будучи сильно уставшими, укладываясь на ночь, совершенно не обращали внимания на свою внешность, и почти все открытые участки тела у них были покрыты толстой коркой засохшей грязи, проникнуть под которую у летучего местного населения не хватило сил. Однако свободные от грязи части лица каждого, за исключением Олиона, послужили питательным столом для значительного количества комариных отрядов, раздувшись к утру до невероятных размеров.

Уже сейчас, рано утром, лишь самые отчаянные насекомые продолжали попытки атаковать людей. Остальная летающая братия уже спряталась в ожидании дневного зноя.

– Однако, надо что-то с этим делать, – отсмеявшись, серьезно проговорил скандинав, – ведь так и съесть заживо могут.

Он понимал, что положение было куда серьезнее, чем представлялось на первый взгляд. Если жарким днем кровососущие насекомые и прятались, то ночами избавиться от них не представлялось никакой возможности. Немного мог бы помочь в этом дым костра. Вот только неизвестно, удастся ли развести его дальше, в глубине болот. Уставшим беглецам-путникам очень нужен ночной отдых, но его-то не получишь под атаками злобных тварей. Да и ослепнуть можно от множества укусов. Первым делом укусы надо бы промыть водой, чтобы с грязью не проникла зараза. Но небольшого запаса воды, имеющегося у беглецов, не могло хватить надолго, и также было неизвестно, удастся ли пополнить ее запас. Болото же растянулось еще на много дней пути вперед.

Никто не знал, как решить возникшую огромную проблему маленьких кровожадных тварей. Ни перебить их, ни прогнать не было никакой возможности.

Никто не мылся – все понимали важность сбережения воды. Лишь тряпочкой, смоченной ставшей драгоценной влагой, протерли самые искусанные места на пострадавших лицах.

После быстрого завтрака беглецы разобрали свои палки и в прежнем порядке ступили на болото. Теперь они направлялись по еле видному следу, который скорее угадывался, чем был виден, и вел прочь от острова, давшего им кров этой ночью, в глубь болот. Даже иссушающее солнце не смогло убить влагу на их дальнейшем пути. Тропа, вернее, то, что могло бы быть тропой, еще вернее, то, что беглецы принимали за тропу, непрерывно изгибалась, делала неожиданные повороты, длинные петли, стороны которых проходили иногда в нескольких шагах друг от друга. Скандинав непременно направлял движение по этим петлям, хотя в четырех шагах спереди четко выделялась другая сторона петли, продолжающая тропу. Разозленный его упрямством Орагур сделал шаг с тропы в ее направлении, и немедленно с головой провалился в топкую трясину. Олион, бросившись к нему, успел обеими руками уцепиться за конец палки, торчащий из болотного месива. Упершись обеими ногами в край тропы, постепенно также погружаясь в податливую почву, он тянул палку изо всех сил. Громадный пузырь поднялся из болотных глубин рядом с ним и громко булькнул, лопнув на поверхности, обдав беглецов грязью и гниющей вонью. Вслед за пузырем на поверхности появились черное лицо и руки Орагура, мертвой хваткой вцепившегося в свой край палки. Подоспевший Гардис ухватился за палку поверх рук Олиона. Объединив усилия, они медленно начали вытягивать Орагура из предательской трясины. Болото, причмокивая, понемногу отпускало жертву.

Вскоре Орагур, переводя дух, весь в траве, тине и болотной черной грязи, стоял на тропе.

      Ему немного промыли лицо и дали воды. Придя в себя от пережитого потрясения, Орагур обратил грязное лицо в сторону Олиона.

– Я твой должник, ты спас мне жизнь, – проговорил он, – теперь, где бы ты ни был, знай, что у тебя есть преданный друг, готовый все на свете сделать для тебя. Даже больше – ты будешь моим братом, кровным братом. Ничто и никто не сможет бросить тень на мое братское отношение к тебе. Я клянусь в этом всеми своими предками.

Клятву предками давали в исключительных случаях, и аристократы, гордящиеся своими родословными, никогда не нарушали ее. Это была, если можно так выразиться, наивысшая степень клятвы, выполнение которой становилось честью для давшего ее.

Олион, взглянув на Орагура каким-то странным взглядом, молча занял свое место в цепочке людей.

– А как же Гардис? – с усмешкой спросил скандинав, – совсем недавно ты гонялся за ним, желая повесить во что бы то ни стало. А ведь если бы не он, и Олион бы не помог.

– Еще никто не мог обвинить меня в неблагодарности. Когда мы выберемся отсюда, я лично обращусь к энси. Он не будет повешен.

– Ты слышишь, Гардис? – рассмеялся скандинав, – тебя, в отличие от меня, Ридона и Нада не повесят, а четвертуют или утопят. Ладно, ладно, не злись, – миролюбиво продолжал он, глядя на ставшего уже злиться Орагура, – мне надо было только побыстрее привести тебя в чувство. Мне кажется, – добавил он, наши преследователи не теряют время зря.

– Еще раз повторяю – с тропы не сходить, – голос скандинава прозвучал неожиданно жестко и властно, – следующий сошедший останется в болоте. Долго стоять на одном месте нельзя – засосет. Вперед!

И беглецы, которые уже начали медленно погружаться в трясину, отправились дальше. После случившегося скорость передвижения их сильно упала, так как передний все время палкой проверял дорогу. И несколько раз она уходила в глубину. Приходилось останавливаться, прощупывая все вокруг с помощью палок, отыскивая менее глубокие места, преодолевая их и вновь выходя на тропу.

18.

Дальнейшее передвижение стоило немалых сил. Даже скандинаву, имеющему, казалось, неисчерпаемый запас сил, и то тяжело давался каждый шаг. Что уж там говорить про Олиона, с трудом вытаскивающего ноги из топкой грязи. Передышку на обед сделать не удалось, да и останавливаться было нельзя – болото сразу начинало затягивать вниз остановившегося человека. Перекусывали на ходу, держа куски поросятины, приготовленные вечером по рецепту Гардиса, относительно чистыми листьями болотной травы. На отдельных участках ноги по колено утопали в глубину, иногда приходилось брести по пояс в черной болотной воде. Где было по пояс высокорослым Гардису, Ридону и Наду, там было по грудь Орагуру и по шею Олиону. Благо, таких участков было все-таки не очень много. А ведь это был лишь второй день пути, только начало болот. Что будет дальше, не загадывал никто.

Зато лица снова приняли свой нормальный вид. Опухоль опала, возможно, под действием болотной воды, которой все омывались за время перехода не один раз. Возможно, в ней содержались какие-то вещества, нейтрализующие действие комариных укусов. Другого объяснения просто не было.

В последней четверти дня высокорослый скандинав обнаружил два момента, о которых не преминул сообщить спутникам:

– Впереди виднеются верхушки нескольких деревьев. Это хорошо, значит, близко остров, можно будет отдохнуть. Но отдыхать не придется, так как сзади уже видны верхушки копий преследователей.

– Они идут точно по нашим следам, не тратят время на разведку дороги, – со злостью высказался Гардис, – я думаю, что нам надо быстрее добраться до твердой земли. Когда мы будем на суше, а они в болоте, я думаю, шансы хотя и немного, но уравняются.

– А ты что думаешь по этому поводу? – взгляды обратились к Орагуру, – ведь это за тобой они идут.

– Поживем – увидим, – философски рассудил тот, – я все же думаю, что идут не за моей головой. А раз так, то я попытаюсь спасти и ваши.

– Обещал волк ягненку накормить и уложить спать среди волчат, – сумрачно произнес Над.

До острова с несколькими росшими на нем деревьями и разбросанными бесформенными плямами зарослями кустов было уже рукой подать, но и преследователи были уже в пределах прямой видимости и практически бежали, стремясь настичь беглецов.

Беглецы также спешили изо всех сил, уже не разбирая дороги. Им повезло – топких ям вблизи острова не было, и вскоре они уже стояли на твердой земле.

– Рассредоточиться, стрелять только наверняка. Надо не пустить их на остров, иначе сомнут, – скандинав наполовину был уже в предстоящей схватке. Ноздри хищно раздувались, острый взгляд с ходу оценивал обстановку. Мышцы буграми перекатывались по телу.

– У меня было какое-то странное ощущение, когда я подбегал к острову, словно под ногами что-то теплое и живое, – Олион обернулся к Орагуру, становясь вблизи его за тонкий ствол дерева и доставая лук из-за спины.

– Ты знаешь, и у меня тоже.

Орагур, не скрываясь, внимательно вглядывался в набегающих на остров и начавших веером рассыпаться гвардейцев.

Находящиеся недалеко бывшие разбойники и скандинав натянули тетивы луков со вложенными стрелами, готовясь послать смерть приближающимся врагам. Хотя их было немногим более двух десятков, это в несколько раз превышало число беглецов. Исход предстоящей схватки, казалось, был предрешен. Количественное превосходство нападавших неминуемо рано или поздно должно было перевесить чашу весов на их сторону.

Вдруг Орагур выскочил из-за дерева и, не прячась, подбежал к границе земли и болота.

– Куда, дурак, стой! – с опозданием закричал скандинав, – прячься, убьют!

Орагур, не обращая внимания на его призыв, прикрыв глаза сверху козырьком из ладони, всматривался в набегающих на остров людей.

– Пирт, ты? – что было силы закричал он.

– Я, господин советник! – донесся восторженный голос из болот, – как я рад, что вы живы! Мы вас вырвем из рук разбойников!

Вслед за голосом в двадцати шагах от острова молодой гвардеец, не сбавляя ход, махнул рукой с зажатым в ней копьем.

Набегающие гвардейцы были уже в зоне абсолютного поражения из луков, но…

– Не стрелять! – внезапно выкрикнул скандинав.

Беглецы не успели в недоумении перевести взгляд на него, как он вновь крикнул:

– Берегись! – это относилось к Орагуру, слишком близко стоявшему у края топи.

В то же мгновение болото на пути гвардейцев вздыбилось, и на глазах оцепеневших беглецов на пути гвардейцев встали два огромных существа. Ростом в два человеческих роста со множеством извивающихся длинных отростков-щупалец по бокам, каждый из которых заканчивался острыми, в несколько рядов, зубами. Внешне строение их тела напоминало две сложенные вместе круглые тарелки, верхняя из которых перевернута вверх дном. Причем нижняя тарелка по размеру раза в полтора меньше верхней, которая была диаметром не менее двух десятков локтей. Тело опиралось на шесть длинных массивных ног, расположенных симметрично вокруг туловища и исходящих из выступа верхней перевернутой тарелки над нижней. Их коленные суставы смотрели наружу, так что если гигантское создание желало приподняться или опуститься, оно просто изменяло положение коленей, складывая или раскладывая их. Из высокого нароста вверху спины смотрели два больших, как блюда, глаза.

– Вот оно, живое, – только и смог сказать оторопелый Олион.

Закричал от боли один из гвардейцев, за ним второй, находившиеся вблизи чудовищ, когда щупальца проворно захватили их, и тут же начали рвать на части, забрасывая оторванные куски в широко открытый рот, находящийся под немигающими глазами. Гвардейцы кинулись было назад, но и на обратном пути болото также вздыбилось, подняв их пучины другую пару существ. Ловушка захлопнулась. Бежать было некуда. Болото буквально кипело в центре большого прямоугольника, где метались перепуганные гвардейцы. Вздымались и опадали фонтаны грязной воды, поднятые бьющими сверху вниз и снизу вверх щупальцами существ. Люди скользили, падали, уворачиваясь от несущихся к ним со всех сторон зубастых змей. То один, то другой гвардеец подлетал вверх, подброшенный бьющимися в беспорядке щупальцами болотных гигантов. В воздухе стояла оглушительная какофония звуков – смесь криков, издаваемых гибнущими людьми, и пронзительных режущих слух воплей, издаваемых болотными чудовищами.

Находящиеся на острове люди с ужасом наблюдали за истреблением гвардейцев. Конечно, гвардейцы шли отнять у них жизнь, но одно дело, когда убиваешь противника в честной схватке, и совсем другое, когда у тебя на глазах его истребляют мерзкие болотные твари.

Первым пришел в себя. Орагур. Закричав что-то нечленообразное, он в несколько прыжков домчался до ближайшей твари и рубанул мечом по потянувшемуся к нему зубастому отростку. Следом за ним в болото ворвался Гардис. Тут же мимо скандинава пролетел мальчишка и, рванувшись к Гардису, ударом меча отсек уже уцепившуюся в него зубастую пасть. Из обрубка фонтаном забила зеленоватая жидкость. Рядом, изрыгая проклятия, уже вовсю орудовали мечами Ридон и Над. И скандинав, подняв фонтаны черных брызг, ворвался в схватку со своим длинным мечом.

Два ближайших к берегу создания, сосредоточившиеся до этого на гвардейцах, получили неожиданный удар с другой стороны. Однако они были слишком большие, и щупалец у них хватало с избытком.

Вот взлетело вверх, как пущенное из пращи, тело Олиона, плашмя ухнуло опять в грязь и скрылось под набросившимися на него шупальцами-змеями. Орагур, не раздумывая, метнулся в гущу мелькающих змей. Липкая волна грязи накрыла их. Через несколько томительных мгновений волна схлынула, отбросив в сторону Орагура и Олиона, в одежду которого мертвой хваткой вцепились с десяток отрубленных зубастых смахивающих на змеиные голов. Олион, стряхнув грязь с лица, благодарно взглянул на советника, только что спасшего ему жизнь, но тот уже ожесточенно рубился с новыми тянущимися к нему змеями.

Скандинав, пробившись поближе к телу болотной твари, отбиваясь и уворачиваясь от лезущих со всех сторон смертоносных щупалец-змей, попытался подрубить ее ноги. Однако меч только скользил или слегка царапал прочную толстую кожу. Положение становилось отчаянным.

– Глаза, глаза! – внезапно закричал скандинав.

Его поняли и услышали. Легкий Олион, подброшенный вверх объединенными усилиями Гардиса и Ридона, проскочил в щель между щупальцами и оказался возле издающего вопли рта чудовища. На четвереньках проползя мимо него, он, цепляясь за наросты на шкуре, пополз вверх, туда, где вращались во все стороны огромные глаза.

Небольшая человеческая фигурка, ловко балансируя, пробежала по поднимающимся и опускающимся щупальцам другого чудовища, перекрывающего дорогу к острову, подпрыгнула, сделала акробатический прыжок через метнувшуюся к нему извивающуюся змею и, оказавшись на широкой спине, бегом бросилась к его наросту с глазами.

Олион и фигурка на спине другого чудовища оказались у цели почти одновременно. Оба чудовища заметили помеху у себя на спине. Десятки и обрубков, и целых щупалец рванулись к ним, но было поздно.

В следующий момент оба человека, выхватив из-за пояса мечи, ударили по глазам чудовищ. Мечи, пробив их, глубоко проникли в глубину нароста, на котором глаза располагались. Пронзительный не крик – визг – раздался из огромных ртов. Фонтаны грязно-зеленой жидкости били из пустых глазниц. Чудовища потеряли ориентировку, щупальца били во все стороны. Тела то выпрыгивали из болота вверх, то снова уходили под болотную воду. Потоками грязи, перекатившимися через их спины, оба человека были снесены с них и еле успевали уклоняться от хаотично бьющихся щупалец. Но вот оба чудовища завалились на бок, их щупальца еще некоторое время дергались, затем затихли. Двух других, более далеко расположенных болотных чудовищ, уже не было видно – только широкие следы воды среди травы, оставленные ими, указывали направление их движения, да вдали еще исчезала под черной водой трава, показывая, что они, внезапно потеряв к схватке интерес, медленно движутся прочь.

      Уставшие, с ног до головы перепачканные люди с трудом выбрались из болота и, не имея сил стоять, тяжело дыша, легли на землю у его кромки. Сил ни у кого не осталось. Все просто лежали, слушая тишину и наслаждаясь ею.

Наконец, люди начали приходить в себя, ярость битвы понемногу спадала. Скандинав встал и осмотрелся. У всех были раны, нанесенные острыми зубами щупалец поверженных чудовищ. И следовало побеспокоиться, чтобы не началось заражение. Все беглецы были на берегу. У их преследователей лишь шесть человек живыми вышли из болота.

…Шестеро гвардейцев собрались кучкой. Их враги были здесь же, недалеко. Что делать? Не было ни сил, ни оружия для нападения – все осталось на месте боя, в болоте. На всех гвардейцев было только три меча. У всех же беглецов, расположившихся неподалеку, были луки, меча не было только у мальчишки. Ситуация складывалась явно не в пользу гвардейцев. К тому же советник, которого они стремились выручить, ради которого полезли в эту гиблую топь, на равных и к тому же вооруженный сидел среди беглецов и что-то горячо доказывал им.

Скоро спор среди них закончился, решение, очевидно, было принято. И советник направился в сторону гвардейцев. При его приближении все встали и вытянулись, отдавая ему честь. Орагур остановился перед ними, вглядываясь в перепачканные лица, затем крепко обнял невысокого молоденького гвардейца.

– Пирт, – радостно воскликнул он, – как я рад видеть тебя живым!

– И я вас, господин советник! – обрадовано воскликнул гвардеец.

– Идем со мной, – Орагур буквально за руку потащил гвардейцев к кружку беглецов.

– Это Пирт, – представил он молодого гвардейца, – именно он убил первую тварь. А это Олион, – представил он сидящего среди беглецов мальчишку, – он убил вторую тварь.

– Э-э, нет! Это я убил первую тварь, а он – вторую, – ответил звонкий голос, и все рассмеялись.

Лед был сломан. Скоро, не разбирая, беглец это или преследователь, имеющейся водой все раны были промыты и оставлены подсушиваться. Несмотря на яростную схватку и обилие зубов, захват их был небольшой, очень серьезных ран ни у кого из выживших не было. Щупальца-змеи убивали, сначала оглушая или удавливая, затем уже разрывая мертвые тела. По мокрой грязи они скользили, нанося резаные не смертельные раны, коими все были во множестве усыпаны.

Скоро по нарезанным веткам побежал огонь, в воздухе разнесся аромат поджариваемых остатков мяса и все собрались в кружок у костра.

Затем начались взаимные расспросы. Беглецы рассказали о появлении среди них Олиона, о наличии которого преследователи и не подозревали.

С огромным удивлением слушали гвардейцы рассказ о попытках их однополчан убить советника.

– Не может быть! Это какая-то ошибка! – горячился самый молодой Пирт.

Однако, узнав все подробности нападений, гвардейцы призадумались.

– Действительно, что-то здесь не чисто, – почесав затылок, произнес один из них, – надо бы разобраться.

– Как ты думаешь разбираться? – усмехнувшись, произнес скандинав, – первое же его появление среди твоей братии принесет ему сразу же предательский удар меча в спину.

– Похоже. Получается, что господину советнику безопаснее здесь, чем на той стороне.

– А ты сообразительный! Быстро понял, – похвалил его Олион, вызвав всеобщий смех.

– Скажи, – обратился скандинав к Гардису, – ну, Орагур, понятно, за своих милых сердцу гвардейцев заступался, я – про меня и речи нет – где драка, там и я, а вот ты-то чего в болото кинулся?

Гардис закинул обе руки за голову, потянулся.

– Беспокоился о карьере будущего энси Лагаша, – под общий смех выдал он, вот, думаю, утопнет или съедят его эти твари – где же я еще знакомого правителя раздобуду? Вот что уж никогда не думал – так это то, что буду спасать тех, кто желает меня повесить. Ну не абсурд ли? Ты вот лучше его спроси, – показал он на Олиона, – он-то чего за мной кинулся?

Общий смех усилился, когда юноша звонким голосом ответил:

– Кто-то же должен был тебя, такого маленького, защитить!

– Так как же вы будете? – наконец, задал главный вопрос скандинав, обращаясь к гвардейцам, – у вас две дороги. Одна – с нами, дальше в болото, на другую его сторону. Другая – возвращаться назад по своему же следу.

В воздухе повисла пауза.

– А вы как, господин советник? – спросил самый старший из гвардейцев.

– Я уже выбрал свое место и сижу здесь, – ответил тот.

– Тогда и спрашивать нечего, куда вы, туда и мы. Вы нас всех знаете. Чужих среди нас нет. Не в одной битве побывали.

– Вот и ладно, договорились, – подытожил скандинав.

– Скажите, – обратился Орагур к гвардейцам, кто командовал вами?

– В центре – Пиригон, командующий «бессмертными». Сначала с ним был номарх Сарниус, затем они повздорили и номарх отправился командовать правофланговой сотней.

– И что потом, когда вышли на болото?

– Кто его знает, мы первые ушли за вами, что там у них – понятия не имеем.

Этой ночью все спали, как убитые. Никого скандинав не оставил на страже, решив для себя спать в полглаза. Основания для этого были. Преследователи и преследуемые объединились в один отряд. Опасаться было некого. За событиями последнего дня ушла в прошлое и забылась память о костре, который кто-то жег на пути беглецов. Даже всегда осторожный скандинав и думать забыл о нем. Во сне все заворачивались с головой – по-прежнему ночью свирепствовали комариные орды, атакуя всякую открытую часть тела.

Оказалось, что гвардейцам, ринувшимся в болото вызволять попавшего в переделку герцога, также доставалось по ночам от комаров. Они бросились вдогонку так стремительно, что никто и не вспомнил про противокомариные сетки.

19.

После завтрака три гвардейца, а также Ридон и Над, по команде скандинава, власть которого была непререкаемой, отправились к месту вчерашней схватки. Участвовать в предстоящих поисках желали все, но не было достаточно воды, чтобы обмыться после болота, а раны были у всех, и скандинав категорически запретил это. Не занятые поисками отправились заготавливать дрова для костра. Гонка по болотам закончилась, никто больше не преследовал беглецов. Убегать было не от кого. Следовало дать предельно уставшим людям передышку. Скандинав решил никуда не двигаться в течение этого дня. За это время должны были затянуться и многочисленные раны. Конечно, никто не жаловался на них. Но нет-нет, а болезненная гримаса все же появлялась на разных лицах.

Поверженные болотные гиганты боком уже успели немного погрузиться в болото, но еще были хорошо видны. Большие бочкообразные отростки от их животов плавали по поверхности черной жидкой грязи. Гвардейцы надеялись отыскать тела своих погибших друзей, но от них и следа не осталось. Видимо, всех их подчистую сожрали оставшиеся в живых и ушедшие болотные твари. Зато удалось найти то, за чем, собственно, и отправил людей скандинав в болото – обнаружили с десяток копий, столько же мешков, которые несли с собой гвардейцы, и несколько мечей. Торжествующий Пирт обнаружил свой щит и мокрую веревку.

В мешках оставался еще подмокший запас продуктов, который разложили для просушки, вода, даже оказалась почти полная фляжка с вином. Нагрузку на гвардейцев при гонке за беглецами командовавший ими Пирт давал такую, что им было не до вина, отдохнуть бы. Кто же знал, что так все обернется…

Днем люди отдыхали, лежа в тени и изредка перебрасываясь парой фраз.

– Скажи, а как все же ты оказался у того камня, где тебя повязали? – спросил Орагур скандинава.

– К тому времени я проехал большой путь, добираясь из Барсиппы в Эреду, – неохотно отвечал тот, – в Барсиппе меня сначала здорово обчистили при игре в кости, остальное украла местная красавица, опоив вином. Правда, девочка была, что надо, – скандинав мечтательно улыбнулся, вызвав этим нечто, похожее на улыбку, на покрытых грязью и шестидневной щетиной лицах слушателей. Не улыбался лишь Олион, хмуря брови относительно чистого, без единого волоска, словно гладко выбритого, лица.

– Что хмуришься? – задорно спросил Олиона скандинав, – у тебя еще и усы не растут, а как начнут расти, еще не известно, как ты себя вести будешь. Если болота переживешь, конечно. А на мой взгляд, нет ничего лучше, чем сидеть вечером в таверне с полным карманом денег, с кружкой хорошего гирсанского вине в одной руке и бедрышком жареной индейки в другой в компании юной красотки, а то и двух, а потом продолжить приятное знакомство на широкой кровати, – захохотал он.

– Далее все просто, – отсмеявшись, продолжал он, – номарх Эреду, мой хороший знакомый, через проходящий караван передал просьбу составить ему компанию в какой-то тайной экспедиции в Аккадию. Денег у меня не было, делать без них в Шумерии нечего, а на этой экспедиции можно было неплохо заработать – номарх Эреду никогда не скупился на охрану своей персоны. Ни коня, ни оружия я не проиграл, так что эти недоумки, твои гвардейцы, прервали мой сон, наскочив и сразу начав махать мечами. Я спросонья сначала ничего не понял, а потом стало поздно – руки действуют иногда быстрее мозга, – снова засмеялся скандинав, – вот и все.

– Сразу видно, что ты не местный, и имя у тебя какое-то странное.

– Обыкновенное имя. У меня на родине все имена такие. Моего отца зовут Бьерн, что значит, медведь. А мое имя в переводе на ваш язык значит всемогущий. То есть я – всемогущий из рода медведя.

– По тебе сразу видно, что ты всемогущий, – засмеялся Олион, – а что из рода медведя понятно и без пояснений – вон какой здоровый, и лезешь напролом.

– А как ты здесь-то очутился? – продолжал расспросы скандинава Орагур.

– С двоюродным братом отца был, караван его сопровождал. Далеко мы от дома забрались, много стран по пути видели. На большой реке ночью на пороги попали. Лодку мою разнесло о камни, едва на берег выбрался. А остальные уплыли. Отправился на юг, через горы шел долго, пока не остановился в Лагаше. К тому времени ваш шумерский язык я немного уже знал, и знаки письменные понимал. И представлялся всем, мол я – северянин, из далекой Скандинавии. Ты, видимо, это слышал и запомнил. Многие и не верили, что далеко такая земля есть, где холодно, голые скалы и заливы вокруг. Полтора десятка зим минуло с той поры, как я ушел за отчий порог. И почти десяток из них уже здесь, в Шумерии. Уже не раз ее из конца в конец пересекал.

Вечером, сидя у костра, Гардис спросил гвардейцев, как они умудрялись зажигать костер на воде.

– Очень просто, – засмеялся один из гвардейцев, – Пирт придумал. Втыкали в болото пошире четыре копья, связывали близко к верху так, чтобы над связкой еще были древки. На получившиеся сверху четыре опоры плашмя укладывали вот этот его щит, на нем и разводили огонь. Очень просто!

– Я же говорил, что он молодец! – одобрительно воскликнул Орагур,

– Кстати, – смеясь, обратился он к скандинаву, – это Пирт придумал, как подсечь тебя там, у камня.

– Так это тебе я обязан тем, что тащусь через эти болота? Ну, спасибо, удружил, – под общий смех скандинав обратился к смеющемуся молодому гвардейцу, – однако, долг платежом красен – теперь и ты со мной вместе вдоволь похлебаешь болотной водицы!

Сидя у костра, найденным вином помянули погибших гвардейцев.

– Проклятые болота, – проговорил Над, – сколько людей погубили и сколько еще погубят!

– Лептах может рассказать про эти болота, – неожиданно сказал один из гвардейцев.

– Точно, он как-то говорил об этом, – подхватил другой.

– Я родом недалеко от этих мест. И много раз слышал из уст стариков про проклятие болот, куда нас занесло, – гвардеец махнул рукой, отгоняя назойливо жужжащего над ухом комара.

– Про появление болот и Персидского горного массива в этих местах сложена легенда, передающаяся из поколения в поколение. И кто знает, где в ней правда, а где ложь.

– Расскажи, Лептах.

Лептах, закаленный в походах гвардеец с обветренным лицом, украшенным многочисленными шрамами, следами былых сражений, поудобнее устроился у небольшого костра и подкрутил вверх кончики уже начавших седеть усов.

20.

– Давным-давно это было, может, может пять тысяч раз с тех пор зима сменила лето, может десять тысяч, может больше. Никто это уже не знает. Но только была в дремучем лесу деревня. Жили в ней люди простые и работящие. Выжигали лес, делали пашни. Сеяли пшеницу да разные овощи. Ходили в лес на охоту. Надо сказать, что места были довольно глухие, в стороне от наезженных путей. Зверья было видимо-невидимо. И зайцы, и дикие кабаны, и великаны-лоси. Весной в берлогах подрастали два-три медвежонка. Даже могучие, никого и ничего не боящиеся единороги встречались в этих лесах. Теперь уже нет таких животных, повывелись.

Охота была великолепная – хочешь, зайца стреляй, хочешь – белку, ежели ты хороший следопыт – найдешь маленькую ласку или кровожадную куницу. Но особенно ценился мех лесного соболя, пушистый, мягкий, переливающийся на свету. В цене были и медвежьи меха. Шкура единорога стоила целое состояние, вот только никогда не возвращался назад тот, кто отправлялся добывать ее – уж больно силен, велик и грозен был этот лесной царь. Всегда чувствовал людей, охотящихся на него, и никогда не выпускал живыми из леса.

Два раза в год отправлялся обоз к укрепленному дворцу старого малика, то есть князя по-нашему, Ампара, владеющего этими землями. Не простой был малик, то есть князь, земель этих. Много злобы и алчности горело в его глазах. Огнем и мечом много лет расширял он свои владения, убивая, насилуя и грабя. И помощников он подбирал себе таких же, как и сам. А владения и впрямь были обширные – на много дней пути тянулись они в длину и в ширину. Жена его давно умерла, не вынеся издевательств над собой, оставив князю сына, наследника. Князь же был только рад ее смерти – хоть он и раньше не особенно слушал увещевания своей законной жены, а теперь вообще ничто больше не сдерживало его распутный нрав. На потеху князю не только привозили одалисок из разных земель, но, случалось, умыкали красивых жен и дочерей из его же деревень.

В этих условиях и вырос сын князя, на воспитание которого отец, занятый завоеваниями и плотскими утехами, не обращал ровно никакого внимания. Как иногда среди колючего репейника вырастает прекрасная роза, так и вырос сын князя, не впитав в себя мерзость, его окружающую. Исполнилось ему к началу дальнейших событий восемнадцать зим, самое лучшее молодое время.

Был он скорее натурой мечтательной, впечатлительной. Докладывали об этом князю. Тот злился, вызывал сына к себе, заставлял присутствовать при пытках, чтобы ожесточить его сердце. Возможно, рано или поздно такие методы старого князя и принесли бы свои плоды, но судьба распорядилась иначе.

Итак, везли причитающуюся князю дань – то, что удавалось добыть в этих местах – шкурки, меха, мед, собранный у лесных пчел. И приметил как-то старый князь удивительное дело, что из других мест ценных шкурок приходит все меньше и меньше, скудеют тамошние леса, а из этой деревни меха привозят все лучшие и лучшие.

Любопытно стало старому князю – что же это за место такое, на дичь не оскудевающее. Приказал он сыну разобраться в этом деле и посмотреть заодно, а не увеличить ли дань, собираемую из этих мест. Собрался княжич и в сопровождении небольшой свиты отправился туда на разборку, а заодно и на охоту.

Встретили его приветливо, разместили в самой лучшей избе. А наутро отправился он со свитой в лес. И впрямь, охота была на загляденье. И косуль быстроногих стреляли, и лосей. С рогатиной и ножом ходил княжич даже на медведя и взял его.

Далеко водили его местные охотники, вот только в сторону заходящего солнца никогда не поворачивали. Заколдованный там лес, говорили они. А в нем – болото. Живут на болоте ведьмы и выпивают кровь путника, забредшего туда. Люди обходят стороной эти места.

Дивился княжич дремучести людской, посмеивался про себя. Молодой был он, по молодости ничего не боялся.

Уже пора было княжичу домой возвращаться. Решил он в последний раз отправиться на охоту, косуль да ланей пострелять. Началась охота, и рассыпалась свита его по лесу. Вот прямо на княжича выскочила лань. Пустил он стрелу. Ударила та лани в бок и застряла в нем, да, видно, вскользь прошла, под кожей только. Помчалась лань прочь, а княжич на коне за ней. Долго мчались они, ни один не уступал другому. Наконец, когда начало смеркаться, примчалась лань к болоту и поскакала прямо по болотной траве. Видимо, не первый уже раз, по знакомой дороге, потому что бежала уверенно, не проваливалась в топь болотную. Княжич, недолго думая, пустил коня вслед за ней. Повторял он все зигзаги, которые по пути лань выделывала. Конь уверенно ступал по следу ее. Все же она быстрее бежала, чем княжич ехал, и оторвалась она от него, исчезнув впереди за деревьями.

Болото скоро кончилось, и выехал княжич на твердую землю. Вдруг увидел он сквозь кусты впереди бок стоящей на месте лани. Соскочил княжич с коня, схватил лук и, пригибаясь, начал красться к тому месту, где стояла она. Совсем близко подобрался он и нацелился было пустить стрелу, как вдруг услышал исходящую от лани… песню! Безмерно удивленный, вышел княжич из кустов, не снимая стрелу с лука, и обошел лань сзади. Тихо шел он, ни одна веточка не хрустнула под его ногами, ни одна травинка не зашелестела. С другой стороны, возле раненого бока лани, стоя на коленях спиной к нему, нежным негромким голосом пела молодая девушка. Она уже достала стрелу и чем-то замазывала рану.

Я, конечно, не знаю мелодию этой песни. Но слова ее сохранились в памяти людской до сегодняшнего времени. Вот они:

Птичка в небеса взлетает,

Песню звонко распевает.

А девица у окна

Пригорюнилась одна.

– Ты скажи, скажи, девица,

Отчего тебе не спится,

Отчего грустны глаза,

По щеке бежит слеза?

И девица, воздыхая,

Птичке певчей отвечает:

– Оттого мне нелегко,

Что мой милый далеко.

Где-то бродит по земле,

И не знает обо мне.

Пташка малая, лети,

Где мой миленький, найди.

Расскажи ему, сестрица,

Где живет его девица:

Счастье он свое найдет,

Там, где реченька течет.

А на берегу тростинкой

Одинокая осинка.

Пусть к осинке подойдет

И к груди ее прижмет.

Не осинка то прямая –

То девица молодая.

Колдовство тогда пройдет -

И осинка оживет.

Пусть возьмет меня, девицу,

Увезет в свою светлицу.

Назовет меня женой,

Долгожданной и родной.

В любви жаркой, неизменной,

На всю жизнь я буду верной!

Птичка малая, лети,

Ко мне милого веди!

Как завороженный, забыв обо всем на свете, слушал сын князя чарующий голос, выводящий незатейливую песенку.

Предательская сухая ветка все же хрустнула под ногой княжича. Девушка, замолчав и по-прежнему стоя на коленях, обернулась. И молодой княжич сразу же и навсегда утонул в ее широко открытых удивительных зеленых глазах.

У него замерло сердце – такой красоты он в жизни не видел. Невозможно словами написать портрет ее, да надо ли делать это? Женская красота, в конечном итоге, погубила не одного мужчину и погубит в дальнейшем еще многих. Это вы все хорошо знаете.

Лептах замолчал, перевел дыхание. Ему тут же передали фляжку с вином. Дрова весело потрескивали на огне. Никто не нарушал молчание, даже злые комары, казалось, умерили свою прыть. На них никто не обращал внимания. Все слушали, затаив дыхание. Даже чуждый сентиментальности скандинав задумчиво сидел, поглядывая то на огонь, то на рассказчика.

Лептах, сделав большой глоток из фляги и передав ее обратно, продолжал:

– Как зовут тебя, красавица? – еле владея голосом, спросил сын князя.

Девушка, вскочив на ноги, звонко рассмеялась, глядя на потрясенного княжича.

– Дивиола, – ответила она, – А тебя я знаю. Ты сын Ампара, князя здешних мест. Ты подстрелил мою ручную лань. Это ведь она тебя привела сюда?

– Я не знал, что она твоя, иначе бы никогда не выстрелил в нее, – приходя в себя, проговорил княжич, – но благодаря этому выстрелу я нашел тебя. Ты здесь живешь?

– Недалеко отсюда мой дом. Пойдем, если хочешь. Я напою тебя молоком, есть вкусные ягоды. И оставь, наконец, лук в покое.

Только теперь княжич понял, что он до сих пор держит лук наготове. Он сконфуженно убрал лук за плечи, вызвав этим новую волну мелодичного смеха.

Дивиола дала слизать лани с ладошки несколько хлебных крошек, которых достала из стоящего рядом лукошка, повернулась и пошла по траве в глубь леса, вся стройная и звенящая, как струна. За ней побежала лань, тычась мордой в ее пустую ладошку. Следом за ними, ведя коня в поводу, отправился и княжич.

Через пару сотен локтей пути на небольшой зеленой полянке открылся маленький аккуратный домик. Рядом паслись козы. Княжич не решился в этот раз зайти в дом, куда приглашала его хозяйка. Тогда она вынесла ему большую кружку козьего молока и лукошко лесной малины.

– Ты живешь одна? – спросил он, стараясь не заглядывать в ее глаза.

– Давно, и привыкла к этому.

– А где твои отец и мать?

– Не знаю. Давным-давно отправились куда-то менять грибы и ягоды на что-нибудь другое и сгинули без следа.

– И не боишься здесь одна?

– А кого мне бояться? – засмеялась она, – места здесь глухие, никто сюда не ходит. Да и дороги прямой сюда нет. Я время от времени хожу в деревню, меняю грибы, ягоды и козье молоко на одежду и другие продукты. К тому же я умею лечить. Если кто-нибудь в деревне заболеет или у коровы пропадет молоко, они дают мне знак, да и без знака я знаю, когда кому-то моя помощь нужна. Однако, тебя, небось, ищут уже. Скоро стемнеет. Пойдем.

Княжич плохо помнил, какой дорогой они шли обратно. Ее голосок не умолкал ни на минуту. Она задавала тысячи вопросов о жизни во дворце, о других городах. Ее удивляло все – и что могут быть каменные дома, и что они могут быть в несколько ярусов, и что города окружаются каменными стенами. Спрашивала, как одеваются женщины, какие прически носят. Он односложно отвечал, изредка поглядывая на нее. Словно иголками кололи его всякий раз, когда его взгляд встречался с ее удивительными глазами.

Она вывела его на лесную тропу.

– Пойдешь, никуда не сворачивая. Скоро выйдешь в деревню. Тебя там ждут.

– Как мне увидеть тебя еще раз? – княжич взял ее за обе руки, поднес к губам и поцеловал пахнущие козьим молоком и еще чем-то волнующе-притягательным ладони.

Она легонько освободила руки, спрятав их за спину, и отступила на несколько шагов назад.

– Кто приходит с добрыми намерениями, для того мои двери всегда открыты. А теперь уходи.

Дивиола развернулась и бросилась бежать в глубину леса.

– Приходи, я буду ждать! – донесся до него ее далекий прощальный крик.

Через короткое время конь вынес оглушенного княжича на опушку поляны, на которой стояла деревня. Вся его небольшая свита с местными охотниками была здесь же, собираясь на поиски.

Надо ли говорить, что и завтра, и через десять дней никуда княжич не уехал. Но и охота была забыта. Каждое утро выезжал он на знакомую тропу, на которой его неизменно встречали удивительные глаза Дивиолы. Она вела его к своему дому, где они бесконечно разговаривали, и где ему так хотелось находиться.

От взглядов местных жителей не укрылось то состояние, в котором находился княжич.

– Он пришел со стороны заколдованного болота. Уж не приворожила ли его колдунья, живущая там? – говорили между собой люди.

Несколько раз люди из свиты княжича пытались проследить, куда он ездит каждый день.

Тайком пробирались они по заветной тропинке вслед за княжичем и его спутницей, но как только те скрывались из вида и преследователи пытались пройти за ними, то упирались в топкое болото. Дальше тропы не было.

– Здесь какое-то колдовство, надо доложить князю, – решили они, и во дворец князя отправился гонец с подробным изложением того, что случилось здесь в последнее время.

Быстро добрался гонец с посланием для князя, еще быстрее добрался он назад с его приказом. Предписано было княжичу возвращаться назад, захватив с собой его возлюбленную.

Похоже было, что сильно затронул молодой княжич сердце зеленоглазой отшельницы, ибо без долгих уговоров согласилась она отправиться с ним в родовой дворец и предстать перед лицом его отца.

Ахнули люди из свиты княжича, когда она вышла к ним из леса. Не много нашлось бы на всей земле мужчин, оставшихся равнодушными вблизи лесной красавицы. Она же, легко запрыгнув на подведенного коня, весело прощально махнула рукой вышедшим провожать людям и рядом с княжичем отправилась в далекий путь.

Сам старый князь выехал встречать сына с его любимой девушкой. Он встретил их во главе блестящей свиты недалеко от дворца. Поздоровался, произнес несколько приветственных фраз. Затем они, сопровождаемые толпами вышедших навстречу приветствующих их подданных, отправились во дворец.

Спокойно ехал княжич, держа в своей руке руку оборачивающей к нему смеющееся лицо Дивиолы. Отстав от них, ехал старый князь, с каждым шагом становясь все мрачнее и мрачнее.

Чернее черной тучи был он, когда блестящая кавалькада приблизилась к парадному входу во дворец.

Сославшись на сильную головную боль, старый князь быстро ушел в свою часть дворца. А княжич и Дивиола, переодевшись в парадное платье, вышли в его центральный зал, где уже все было готово к приветственному пиру.

Дивиола, никогда не носившая такие прекрасные наряды и никогда не бывавшая во дворцах, была в полном восторге. Ее зеленые глаза лучились счастьем, а рука не выпускала руки княжича, словно она боялась потерять его.

За полночь продолжался пир, на котором было объявлено о предстоящей свадьбе. Старый князь Ампара так и ни разу и не показался за это время в пиршественном зале.

Когда пир закончился, княжич отвел Дивиолу в предназначенные для нее покои. Попрощался, направился к двери. Перед выходом вдруг остановился и, обернувшись, увидел ее зеленые манящие глаза. Тогда он стремительно вернулся и обнял ее. Ее руки обхватили его шею, лица приблизились друг к другу, глаза закрылись и уста слились в их первом длинном поцелуе. Он гладил ее волосы, шептал что-то бессвязное и бесконечно целовал ее лицо. Она отвечала ему тем же.

Кто, спрашиваю я вас, сидящих здесь, у костра, может обвинить их в безнравственности? Разве что вот этот юноша, не знающий, что такое любовь. Или жестокосердный невежа, место которого у демонов, в преисподней. Все проходят через это, кто раньше, кто позже. И все помнят свой первый поцелуй, и будь я проклят, если я не прав!

Наконец, придя в себя, с трудом оторвавшись от нее, он выбежал из покоев. Она же, счастливо улыбаясь, позволила себя раздеть появившимся служанкам и, переполненная впечатлениями дня, с трудом уснула на мягкой широкой княжеской кровати.

Она проснулась от пристального взгляда, разглядывающего ее. Было уже светло. Напротив ее кровати стоял старый князь Ампара. Лицо его, за ночь как-то резко постаревшее, было насыщено похотью, злобой и коварством. Глаза горели диким пламенем. Руки не находили себе место, то теребя подол камзола, то потирая друг друга.

– Скоро свадьба, моя девочка, – скрипучим голосом произнес он.

– Да, ваше решение было оглашено вчера на пиру, и я согласна, – улыбнувшись, не придавая значения переменам, произошедшим с внешностью старого царя за прошедшую ночь, произнесла Дивиола.

– Ты меня не поняла. Скоро НАША свадьба, – подчеркнул он, – а это – небольшой атрибут к ней, – и отодвинулся в сторону.

Дивиола вскрикнула, побледнела и, не отрываясь, смотрела на то, что прежде скрывала спина старого князя. На невысоком столике, стоящем у стены, в центре золотого блюда, вся в потеках крови, лежала голова княжича. Мертвые глаза будто с укором смотрели прямо на нее. Крепко сжатый рот будто силился, но не мог произнести ни слова. На столике рядом лежал окровавленный серебряный кинжал.

Спазмы перехватили ее горло, рыдания душили, не давая вздохнуть, слезы застилали глаза. А старый князь, торжествуя, приподнял голову своего сына, ее любимого, за волосы вверх.

– Смотри. Он попытался стать на моем пути, отнять у меня то, что по праву принадлежит только мне. Я отрезал ему голову вот этим серебряным кинжалом – ведь, что ни говори, а в нем текла моя, княжеская, кровь. Негоже бесчестить княжескую кровь обыкновенным железом. Так было раньше, так будет и впредь. Бойся меня ослушаться! Я затравлю тебя дикими зверями! Я бы мог взять тебя сейчас же, но не стану это делать. Плод только тогда сладок, когда он сам готов упасть с ветки на землю. Ты сама согласишься стать моей!

Князь повернулся и на плохо гнущихся ногах вышел из ее спальни, сунув подмышку окровавленную голову и забрав кинжал.

Лептах снова замолчал.

Ночное небо было усыпано яркими точками звезд, луна плавно всходила над горизонтом. Ветерок то усиливался, то стихал. Прежней жары уже не было.

Хлебнув еще вина из услужливо поднесенной фляги, он, полузакрыв глаза, откинулся на нарезанные ветки.

– Завтрак, обед и ужин Дивиоле слуги приносили прямо в ее спальню. И нетронутыми уносили обратно. Невидящими сухими глазами смотрела она в одну точку, не реагируя на движение и звуки. Надежная стража, получившая приказ никуда не выпускать ее, стояла у двери ее покоев. Да и двери были закрыты на замок, ключ от которого находился у самого князя. Он лично открывал замок, когда приходило время завтрака, обеда или ужина.

Через три дня, поздно вечером, когда совсем стемнело, князь Ампара зашел в ее спальню. Следом за ним слуги внесли небольшой деревянный сундучок и поставили на столик. Князь движением руки отослал их, а когда они вышли, обратился к Дивиоле:

– Чтобы тебе не было скучно в ожидании свадьбы, моя любовь, я принес тебе собеседника. Можешь разговаривать с ним, сколько пожелаешь.

Он открыл сундучок и вытащил из него куб, сделанный из прозрачного горного хрусталя. В кубе заключена была голова его сына.

– Тонкая работа, не правда ли? Мои мастера забальзамировали ее, простоит много лет. Считай это моим подарком тебе.

Она подняла голову, в упор глядя на князя глазами, в которых горел зеленый огонек безумия.

– Хорошо, я выйду за тебя замуж, – бесстрастным голосом проговорила она, – но прежде ты выполнишь мое условие.

– Я знал, что ты сделаешь правильные выводы, любовь моя, и весь внимание, – князь подался к ней всем телом.

– Свадьба пройдет во дворце, который ты построишь на месте, где сейчас стоит мой дом. Дворец должен быть полностью из золота. Внутреннее убранство его – полностью из серебра. Пока не построишь, не заходи ко мне.

Князь Ампара захохотал.

– Во всем мире нет никого, богаче меня! Золота и серебра у меня хватит на десяток таких дворцов! Сегодня же начну строительство!

Во все концы полетели гонцы с княжескими распоряжениями, в которых указывалось под страхом смерти присылать мастеровой народ на будущую стройку.

По памятной тропе, ведущей от деревни к ее дому, быстро проложили дорогу до начала болота и замостили ее камнями. Но дорогу через болото никак не могли построить. Сотни телег с грузом песка и камня непрерывной рекой текли к болоту, и весь их груз без следа поглощался бездонной трясиной. Взбешенный князь, снедаемый нетерпением, приказал казнить руководителя строительством и возчиков, а тела их бросить сюда же, в глубину болот. Тысячи людей были обезглавлены, а тела их нашли упокоение в черной могиле. И – странное дело – привозимые новыми возчиками строительные материалы как нельзя лучше ложились в основание будущей дороги в местах, где до этого были сброшены тела казненных. Из этого князь сделал правильные выводы. Спустя день десятки отрядов солдат уже рыскали сначала по окрестностям, хватая всех, кто хоть мало-мальски нарушил какой-нибудь из многочисленных княжеских законов, затем поиски расширились до границ княжества. Наконец стали хватать всех подряд, кто попадался на глаза. Путь через болото требовал все больше и больше жертв. Схваченных людей убивали и бросали в бездонную трясину, ибо только при таком условии шла дальнейшая отсыпка дороги. Потому что путь, который не так давно для влюбленного княжича в сопровождении очаровательной девушки занимал ну никак не больше трех-четырех полетов стрелы, сейчас продолжался полтысячи полетов, а это немало.

Страна пришла в запустение. Народ попрятался в леса. Но по истечении осени и зимы строительство дороги, сопряженное со многими тысячами жертв, брошенных в ее основание, подошло к концу. И когда были уложены последние тесаные камни дорожного покрытия через болото, строители вступили на остров в его центре. Домик, стоявший на зеленой лужайке, сломали и обломки его сбросили в болото. На его месте началось возведение золотого свадебного дворца.

Князь не терял времени даром. Пока шло строительство дороги, согнанные со всех сторон золотых и серебряных дел мастера уже занимались изготовлением различных частей дворца для предстоящей свадьбы.

Готовые панели из золота и серебра привозились и устанавливались на месте.

Золота и серебра у старого князя действительно оказалось немало, но на строительство большого величественного здания, несмотря на его бахвальство, их все же не хватило.

И опять по стране помчались летучие отряды жестокосердных княжеских солдат, выколачивая из оставшихся подданных золото и серебро, грабя проходящие караваны. Торговые пути заросли травой, купцы перестали заезжать в княжество. Люди, спасаясь, как могли выбирались из этих мест.

И вот, ровно через полную зиму от начала строительства, последний кусок крыши занял свое место в грандиозной постройке. Величественный дворец был виден за сотни полетов стрелы – золото сияло так, что на него было больно смотреть.

Все это время Дивиола не выходила из своей комнаты, а князь не заглядывал к ней.

Наконец, подошло вожделенное время. Старый князь Ампара зашел в ее комнату. За ним вошли служанки, несущие подвенечное алое, как свежая кровь младенца, платье.

– Все сделано, моя дорогая, так, как ты хотела. Нам пора. Гости ждут.

Дивиола спокойно смотрела на князя.

– Это хорошо, – сказала она ровным голосом, – гости будут кстати.

Спустя некоторое время три большие колесницы в сопровождении многочисленной охраны отъехали от родового дворца князя Ампара. В одной из них находился сам князь, в другой его красавица невеста, не расстающаяся с небольшим сундучком, в третьей, как великую драгоценность, служанка везла ее свадебное платье. Путь был неблизкий. Но лошади бежали резво, быстро заменяясь новыми на заранее установленных станциях. Хорошо сработанные колесницы не доставляли никаких неудобств. Вскоре впереди в лучах светлоокого Нин-Нгирсу ярко зажглась звезда. Она становилась все ярче и ярче, пока ее отраженный свет не затмил самое светило. Чудесный сверкающий золотой дворец представал во всей своей красе.

Множество приближенных князя толпилось у его входа. Но первыми порог должны были переступить сам князь и его невеста.

Когда она в алом подвенечном платье, блистая красотой, появилась из кареты, все присутствующие словно онемели, настолько они были сражены. Женщины завидовали ей черной завистью, глядя на юное свежее лицо, мужчины мечтали заполучить ее хотя бы на одну ночь.

Что ж, все мужчины одинаковы, это понятно и старо, как мир.

Князь Ампара, разодетый в парадную форму, подошел к ней, хотел было взять ее за руку, но она убрала ее за спину. Старый князь хищно улыбнулся – это было уже не столь важно. Он добился своего: как он и предсказывал, плод созрел и упал. Осталась самая малость – раскусить и насладиться им.

Князь и его красавица-невеста рядом с ним первыми переступили золотой порог. Вслед за ними повалила наряженная толпа сановников и придворных, размещаясь у стен. Вслед за невестой служанка, весь прошедший год неотлучно находящаяся при ней, бывшая кормилица княжича, незаметно пронесла ее заветный сундучок и затерялась в толпе.

Князь и Дивиола сели на два рядом стоящих трона лицом ко входу. На высокий столик, стоящий немного в стороне, видный со всех сторон, поставили закрытые искусно вышитыми накидками свадебные короны, которые должен был надеть на них распорядитель церемонии. Надевание свадебной короны было венцом бракосочетания – только после этого молодожены считались мужем и женой. По большому счету, свадебную церемонию можно было и не проводить, а часто в бедных семьях и не проводили – просто надевали на брачующихся свадебные короны. Этого было достаточно. Бывало, что церемония проводилась с одними участниками, а свадебная корона насильно одевалась другим.

Началась свадебная церемония. Церемонимейстер, ближайший приближенный князя, произнеся полагающуюся по такому случаю длинную хвалебную речь, превознося в ней заслуги князя и красоту невесты, подошел, наконец, к главной части церемонии.

– Князь Ампара, согласен ты взять в жены девицу Дивиолу? – громогласно вопрошал церемонимейстер.

– Да, согласен.

– Девица Дивиола, согласна ты взять в мужья князя Ампара?

Дивиола хранила спокойное молчание. Однако церемонии, когда невесту насильно выдают замуж, проводились слишком часто в этих кругах, поэтому никто и не ждал от нее ответ на вопрос.

– Зачем спрашивать? Конечно, согласна, – закричали несколько голосов среди присутствующих.

– Тогда я объявляю вас мужем и женой.

Под одобрительные выкрики присутствующих церемонимейстер направился к столику со свадебными коронами и снял накидку с короны невесты. Серебряную корону торжественно поднесли к невесте и аккуратно возложили ей на голову. Украшение сделало и без того привлекательную невесту еще краше. Она улыбнулась, вызвав еще большие одобрительные выкрики из окружающей толпы.

Князь как на иголках прыгал на своем троне от нетерпения, проклиная медленное течение церемонии, мечтая поскорее закрыться с невестой в спальне и сдернуть все ее ненужные украшения. Однако до этого было далеко – предстояло еще принять подарки от приближенных, их поздравления. Церемония грозила затянуться, но ничего сделать было нельзя. Оставалось терпеть и ждать.

Наконец церемонимейстер направился к заветному столику за свадебной короной для князя. Когда же он сдернул накидку с короны, то отпрыгнул в сторону, зацепился за ножку столика и растянулся на полу. Крики ужаса раздались из толпы. Затем наступила мертвая тишина – люди онемели от неожиданности. На столике лежала голова молодого княжича, на которую была надета свадебная корона князя Ампара. Мертвые глаза головы медленно открылись, красные огни зажглись в них, и они чудесным образом заглянули в глаза замерших людей. Свой смертный приговор прочитал каждый из присутствующих здесь в этом взгляде. Волна ужаса накрыла находящихся во дворце людей. Женщины завизжали, толпа шарахнулась к выходу, но ноги будто приросли к полу. Никто не сумел сделать ни шагу.

Молнии вырвались из глаз лежащей головы и с грохотом ударили в крышу дворца. Та отлетела, развалившись на куски.

Толпа вопила, ревела, выла.

И лишь один человек спокойно с торжествующей улыбкой смотрел на творящееся перед ним безумие. Этим человеком была Дивиола. Перепуганный, объятый смертельным ужасом князь Ампара случайно взглянул в ее сторону, и вдруг все понял. Он понял, почему она год просидела взаперти и для чего ей потребовался золотой дворец.

Только сейчас до него дошло, что строительством дороги она обезлюдила его земли, а строительством золотого дворца она лишила его всех богатств, и что весь прошедший год она заклинаниями вызывала могучие колдовские силы, которые сейчас сметут с лица земли его самого и его царство. Он самой дорогой ценой расплачивался за убийство ее любимого.

Глаза лежащей на столике головы померкли и закрылись. Люди, находящиеся в стенах дворца, уже без крыши над головой, бились в истерике.

– Ведьма! – переполненный страхом, завопил князь, – убейте ее!

Его никто не слушал, и он понял, что наступает развязка, но того, что случилось далее, даже он не мог себе представить.

Дивиола встала с трона и сквозь вопящую толпу направилась к столику. Неведомая сила отшвыривала в сторону людей, стоявших у нее на пути. Она взяла голову любимого и подняла на ладони над толпой.

– Смотри на это, – воскликнула она, и ее голос перекрыл вопли находящихся здесь людей, дойдя до сознания каждого из них, – это моя месть за твою смерть. Но это только часть мести!

Толпа в ужасе, помимо воли, внимала громкому голосу Дивиолы.

– У князя Ампара и его солдат нет сердца, так пусть они навсегда лишатся его!

Князь почувствовал, как затрепетало в груди его сердце, а затем, разорвавшись на куски, вырвалось из тела, прорвав грудную клетку и парадную одежду, и свалилось на пол, где на куски набросились и сожрали их бегающие под ногами собаки. Кровь хлынула из образовавшегося пролома, заливая все вокруг. То же самое произошло и с его солдатами, находящимися в замке. Но, как ни странно, князь не умер и продолжал слышать то, что говорила прекрасная ведьма.

– Но ты не умрешь, князь Ампара, нет! Это было бы слишком просто для тебя! Лишенный сердца, со своими бессердечными солдатами будешь ты вечно находиться в заточении. Раз в тысячу лет темница твоя будет открываться, и ты будешь со своей сворой выходить на поверхность, ища смерти и не находя ее. И будет вечно безжизненно княжество твое, ибо будешь мчаться ты по своей проклятой земле, снова и снова опустошая ее, пока опять не опустишься в темницу. И лишь тогда придет к тебе избавление смертью, когда поразит тебя вот это лезвие, – и Дивиола подняла над головой клинок из серебра, покрытый запекшейся кровью, тот, которым князь убил ее любимого.

– Но никто и никогда не получит его в руки!

Дивиола с жуткой ношей в руке уже не стояла, а парила над головами присутствующих. Голос ее громом отражался от золотых стен и серебряного убранства, уносясь ввысь. Освещавшие дворец многочисленные факелы и свечи погасил ворвавшийся через проломы в крыше ветер. Небо покрылось налетевшими черными тучами, стало темно. Но дворец все же был освещен – глаза Дивиолы горели неземным пламенем, потоки зеленого света лились из них, и обернутые к ней искаженные страхом лица казались лицами мертвецов.

– Я проклинаю вас за то, что вы сделали со мной! Я проклинаю вашу землю и ваши леса! Да будет так!

Заблестели молнии, ужасный удар грома сотряс стены дворца. Дивиола исчезла, будто ее не было. Люди, внезапно получившие свободу действий, с воплями выбегали из золотого дворца, хватали первых же попавшихся также перепуганных лошадей и по новой дороге что есть силы мчались прочь.

Так закончилась эта свадьба, где красавица ведьма все же обручилась со своим любимым, убитым жестокосердным князем, но месть ее только начинала претворяться в жизнь.

Еще один раскат грома потряс землю до основания. С этим раскатом весь остров, на котором стоял золотой дворец, исчез в глубоком провале под землей, унося с собой дворец и лишившихся сердец князя и его верных солдат. Следом за ним провалилась и исчезла в бездне построенная на костях дорога вместе с мечущимися на ней княжескими приближенными. Одновременно с этим пришли в движение могучие колдовские силы, вызванные мщением красавицы ведьмы. Родовой дворец князя Ампара, в котором совершилось убийство, исчез под вздымающимися дыбом обширными пластами земли.

Сейчас на этом месте находится Персидский горный массив, начинающийся сразу за болотами.

Остальная территория княжества жестокого князя опустилась вниз, начав постепенно заполняться водой и заболачиваться, превратившись в болото, где мы сейчас и находимся.

Затем задул неизвестно откуда берущийся горячий ветер пустыни. И дул ровно в пределах проклятого княжества. Шаг в одну сторону – обычный воздух, шаг в другую – обжигающий ветер пустыни, дующий в лицо. Удивительное явление, созданное колдовством мстительной прекрасной ведьмы. Десять раз зима должна была сменить лето, но не было никакой перемены на этой земле. Был только горячий ветер – и ничего более. Один за другим сдавались перед ним дремучие леса, заполнявшие эти территории. Не выдержало ни одно дерево, ни одна травинка. Часть княжества, не занятое болотами, превратилась в пустыню. За прошедшие тысячелетия природа все же взяла свое, теперь сухие места покрыты степной травой. Как знать, может, через другие тысячи лет и здесь будут шуметь ветры, расчесывая листву дубрав?

Говорят, что проклятие ведьмы в точности выполняется, и что раз в тысячу лет можно увидеть призрачных всадников в запекшейся крови с дырками в груди. Размахивая мечами, несутся они на людей, случайно забредших в болото на их пути. И вид их настолько страшен, что люди умирают на месте от ужаса. И тогда исторгает их невинные души жестокий князь Ампара и мучает их там же, в болотах.

Говорят также, что где-то в глубине болот стоят развалины золотого дворца, на высоком серебряном столике среди развалин стоит сундучок, в котором вечным сном спит голова возлюбленного Дивиолы. Рядом с головой лежит серебряный кинжал. И сама прекрасная ведьма изредка появляется в болотах. И помогает выйти из них тем, в ком есть любовь, которой ее когда то жестоко лишили, и за что она отплатила полновесной местью.

21.

До конца дня люди отдыхали. Двигались мало, если только подбрасывали в костер дров, которых в достатке заготовили еще с утра. Все разговоры вертелись вокруг услышанной легенды. У каждого было свое мнение о ней. Более суеверные Ридон, Над и некоторые из гвардейцев считали, что это вполне могло бы быть. Другие начисто отвергали такую возможность.

– Ей надо было сразу же превратить князя в жабу, – горячился Пирт.

– Но тогда все его блюдолизы остались бы на своих местах, – возражал Олион, – что бы изменилось?

Споров хватило до вечера.

Незадолго до темноты до слуха уже уставших спорить людей донесся какой-то шум в стороне недавней битвы. Схватив оружие, все ринулись на берег. На остров никто не нападал. Шум шел со стороны лежавших на боку чудовищ. В полусотне шагов от них в сторону болота, так далеко, насколько доставал взгляд, и так же далеко влево и вправо поверхность болота ходила ходуном. С удивлением рассматривали люди необычное явление.

Тысячи, миллионы гигантских червяков по одним им ведомым законам пришли в движение, то ли мигрируя из одного места в другое, то ли спасаясь от неведомых врагов. Длиной с десяток, а то и два десятка шагов, толщиной с бочонок, они непрерывно изгибались, свивались в кольца, снова распрямлялись, сталкиваясь друг с другом, издавая при этом глухие звуки и поднимая фонтаны грязи. И вся эта потрясающая масса широкой рекой медленно двигалась мимо замерших на берегу людей. Этому потоку не было видно ни конца, ни края.

Люди медленно возвращались к костру.

– Да-а, – протянул кто-то, – стоило хоть на день задержаться – и все, пошли бы на корм этим ползучим гадам.

– А размеры-то какие! И сколько их! Откуда-то набралось столько?

Вечером скандинав снова назначил дежурных. Опасался, чтобы болотные черви не полезли на огонь костра. Всю ночь сменяющие друг друга дежурные не спускали тревожных глаз с болот, откуда доносился все тот же шум гигантского болотного переселения. С первыми лучами солнца шум на болоте стал затихать, и вскоре поверхность его успокоилась. О происшедшем напоминало лишь то, что на гигантском пространстве, где ночью двигались болотные гады, не было ни единой травинки. Всюду была только болотная черная вода. То ли черви за ночь прошли мимо, то ли залегли на дневку. Кто знает? Ни у кого не было желания проверять это. Соваться в болото в той стороне от острова не хотел никто.

Да и вопросы, в какую сторону двигаться дальше, отпадали сами собой. К тому же надо было искать хоть какие-то источники чистой воды. Если без еды можно было протянуть неделю-другую, без воды лишь несколько дней.

Скоро увеличившаяся на шесть человек цепочка людей вновь оказалась в болоте. На сей раз у всех были не хлипкие палки, а прочные длинные копья. Передний, получив указание о направлении, непрерывно копьем промерял глубину. Сменяли его часто, так как он уставал быстрее тех, кого вел за собой. Ориентировались по расположению солнца на небосводе. К тому же скандинав всегда слушал подсказки своего северного инстинкта, не потерянного за много лет проживания в цивилизованных условиях.

Иногда он вдруг без видимой причины командовал свернуть в сторону. И точно, в том месте, которое они обходили стороной, вдруг поднимался пузырь болотного газа, указывая на огромную глубину, или болото вдруг начинало бурлить от гоняющихся друг за другом неизвестных болотных обитателей.

– Откуда ты знал? Увидел что-то?– поначалу допытывался любопытный Орагур.

– Не видел. Но знал. Не знаю, откуда, – отвечал скандинав, пожав плечами.

Скоро подобные вопросы ему перестали задавать. А указания и без того выполнялись, как говорится, с полуслова.

Водяных разводий стало встречаться все больше и больше. И болото становилось глубже. Все больше брели по грудь в воде. По счастью, в этой части болот, судя по всему, пиявки почти не водились. За весь день перехода лишь дважды эти кровососы аккуратно присасывались: одна к Орагуру, другая к одному из гвардейцев.

Обнаружили их случайно: гвардейца она схватила за руку, находящуюся под водой. А он даже не почувствовал этого. Пиявка как пиявка – в меру длинная, черная, тонкая. Ее аккуратно срезали и выбросили подальше. После этого последовало распоряжение внимательно осмотреться, что и сделали на первом же более-менее высоком месте. Пиявка обнаружена была только на Орагуре. Но какая! Раза в три-четыре длиннее других, она уже успела высосать немало крови и была уже толщиной с палец. И видно было, что это далеко не предел.

Насмешливый Олион немедленно нарек ее «царской пиявкой», так как она пила кровь будущего энси, и предложил короновать ее. Насмешку подхватили. Из болотной травы тут же сплели небольшую корону и, засунув в нее пиявку, торжественно преподнесли Орагуру, назвав их братьями по крови. И действительно, и в одном и в другом была кровь Орагура.

Это развеселило людей и придало им сил. Даже отдельные смешки стали звучать в воздухе.

В полдень зоркие глаза идущего впереди Гардиса разглядели далеко впереди что-то, похожее на деревья. На них и стали держать направление. По мере приближения стало понятно, что это очередной остров. Но, судя по всему, очень большой остров. Вправо и влево очень далеко разворачивалась панорама кустов, за которыми видны были деревья.

Путешественники утроили усилия и вскоре с удовольствием ступили на твердую землю. Лишь только кусты скрыли первых из них, как сзади раздался приглушенный свист, которым обычно гвардейцы сообщают друг другу об опасности.

Шедший в хвосте гвардеец замешкался на берегу, выливая болотную воду из сапог, а когда случайно обернулся, сначала не поверил своим глазам. Затем припал к земле, ужом скользнул в ближний куст и подал сигнал тревоги.

Все, хватаясь за оружие, немедленно поспешили на зов, стараясь все же ступать как можно тише и аккуратнее. Лежа на земле, гвардеец, оглянувшись, увидел высовывающихся из-за кустов скандинава и Орагура и тут же сделал знак, чтобы они ложились и ползком пробирались к нему. Те тут же скрылись, и вскоре и они, и все остальные уже лежали за ближайшими кустами, глядя в болото.

А далеко в болоте, на фоне синего безоблачного неба, четко выделялись фигуры четырех людей, двигающихся вдоль острова. Они, как призраки, не проваливаясь, довольно быстро скользили по поверхности, пока не скрылись за зарослями дальнего мыса.

22.

Болото оказалось насыщено загадками. Вскоре путешественники шепотом вовсю обменивались впечатлениями, пробираясь по зарослям деревьев и кустарника и стараясь производить как можно меньше шума. Появление людей внесло новую тревогу в их и без того насыщенную неожиданностями жизнь. Кто эти болотные люди, откуда, какова их цель, каким образом так быстро идут по болоту – вопросы без ответов повисали в воздухе. Теперь приходилось опасаться не только болотных чудовищ, но и самого хитрого из них – болотного человека.

Скоро стоявшие у кромки болот кусты окончательно перешли в лиственный лес. Путешественники пошли более осмотрительно. Впереди, на расстоянии десятка шагов, шла

группа из трех человек. Они просматривали дорогу, смотрели по сторонам и вверх.

В основной группе каждый получил направление для наблюдения – через одного смотрели по сторонам и вверх. Замыкающий одновременно наблюдал за тылом. Конечно, по всем правилам надо было бы организовать и боковое охранение. Но людей было мало, и скандинав при всеобщем одобрении решил отказаться от него. Во всей немногочисленной группе лишь один Олион до этого времени никогда не участвовал в боевых стычках. У всех же остальных боевого опыта хватало с лихвой. Каждый знал, как действовать в случае чрезвычайных обстоятельств, учить никого не надо было. Это до предела облегчало задачу. Олион же, быстро смекнув, что требуется от него в дальнейшем переходе, не доставлял никаких дополнительных хлопот.

Здесь, в лесу, впервые за несколько дней пути встретились птицы. Нескольких из них удалось подстрелить. Путешественников ожидал щедрый ужин, тем более что их обычная сухомятка, которую приходилось к тому же ограничивать, здорово всем надоела. Оставалось найти воду.

Однако вскоре сияющие лица идущих в авангарде повернулись к основному отряду и они призывно замахали руками. Путешественники бросились к ним.

В просвете между деревьями виднелось небольшое, шагов двадцать в поперечнике, лесное озеро.

Не сговариваясь, люди бросились к нему и, как были, в одежде окунулись в его воды. И сразу же выскочили из них. Потому что, несмотря на стоящую целыми днями жару, вода была исключительно холодная, как после таяния снега.

– Ничего себе, – удивился Ридон, стягивая рубашку, – как будто с гор течет.

Однако затем все снова начали запрыгивать в озеро, смывая запекшуюся грязь. За чистоту воды опасаться не приходилось – с одной стороны озерца журчал ручеек, вливающий в него воду, с другой стороны также вытекал ручей, уходящий далее в глубину леса.

На ветвях деревьев вскоре повисли промытые впервые за все время штаны и рубашки. Люди расположились у озерца, наслаждаясь чистотой, и без конца пили чистую, сводящую скулы холодом воду. У каждого гвардейца в мешке нашлась острая бритва, и скоро все расстались с многодневной щетиной.

– Не мешало бы перекусить, – мечтательно произнес кто-то.

– А где же мальчишка? – встревоженный голос Орагура моментально поднял всех на ноги.

Его нигде не было видно.

– Он отошел по исходящему ручью сразу же, – словно оправдываясь, проговорил один из гвардейцев, – я и подумать ничего не мог.

В это время небольшая фигурка вынырнула из леса прямо на встревоженных людей. Это был Олион. В выстиранной одежде, чистенький, он казался слишком нежным для юноши.

– Ты где был? – набросились все на него.

– Так, прошелся вниз по ручью. А что?

– Послушай и запомни, – грозно обратился к нему скандинав, – если ты хотя бы куда-нибудь еще раз сунешься без команды и без спроса, я так всыплю тебе, что три дня сидеть не сможешь. Понял?

– Понял, грозный папочка, – весело ответил Олион, вызвав взрыв всеобщего смеха и ловко уворачиваясь от руки скандинава, намеревавшегося схватить его и сделать выволочку.

– Ох, будут у тебя проблемы с девушками, вешаться будут через одну, – засмеялся Лептах, глядя на веселое лицо Олиона, – а еще лучше было бы тебе девушкой родиться. Все бы парни твои были.

– Это точно, – засмеялись путешественники, готовя костер и обдирая дичь, заставив Олиона покраснеть.

– Вот видишь, покраснел, как девица-красавица, – общий смех усилился.

– Да хватит вам, зубоскалам, – пришел на помощь Олиону Орагур, – вам бы только поиздеваться над парнем, – пойдем, помоги мне.

Олион тут же ушел помогать Орагуру рубить ветки для костра. Уже заметили, что мальчишка во время схватки старается быть возле Гардиса, а все остальное время – возле Орагура. Этому не придавали особое значение, даже были довольны – несмотря на молодость – а Орагур был моложе любого из здесь находящихся, кроме, разумеется, Олиона – он обладал острым аналитическим умом и исключительной храбростью, не раз доказав это за время перехода по болотам, и ничему плохому Олиона научить не мог. Наоборот, общение с Орагуром сделало прежде колючего парнишку много мягче.

– Я прошел примерно десяток полетов стрелы по ручью, – рассказывал Орагуру Олион, обрубая и складывая в кучу ветки, – далее ручей сворачивает в сторону, а впереди находятся какие-то развалины.

– Что ты сказал? Развалины? – сразу стал серьезным Орагур.

– Иди сюда, – позвал он скандинава.

– А ну-ка, расскажи поподробнее, что ты видел. Он видел какие-то развалины, – сказал он, обращаясь к скандинаву, – какая-то новая напасть.

Олион в подробностях рассказал, как он шел по берегу ручья и как вышел к развалинам.

– Они не высокие, с три-четыре моих роста, поросли лесом и кустами. Я ударился ногой обо что-то. Думал, о корень, а это оказался обломок кирпича. Так их и обнаружил. И сразу назад убежал.

– Это ты правильно сделал, – задумчиво проговорил скандинав, – и надо бы проверить, что это за развалины такие. После ужина пойдем, пока светло, покажешь свои находки.

– Пойдем вчетвером, – предложил Орагур, – возьмем с собой Пирта. Ловкий парень, как знать, может пригодиться. Остальные будут ждать. Мало ли, помощь понадобится. Будут наготове.

Скандинав согласно кивнул, поставив в глубине себя очередную зарубку в графе ума и сообразительности воображаемого листа советника.

Ужин или обед, как кому нравится, о чем, ко всеобщему удивлению, вышел спор между Ридоном, утверждавшим, что это обед, и Надом, утверждавшим, что ужин, был на славу. Люди просто объедались свежим мясом. За едой скандинав объявил, что маленькая группа уходит исследовать обнаруженные Олионом развалины. В оставшейся группе за старшего остался Гардис. Ему поручалось организовать охрану бивака и быть наготове, если разведывательной группе потребуется помощь.

Путь к развалинам замка не занял много времени. Маленькая группа шла очень осторожно, просматривая окрестности. Никаких следов, ведущих к развалинам, по пути заметно не было.

И действительно, только уткнувшись в сами развалины, с то стороны, откуда пришли

разведчики, можно было определить, что здесь раньше было какое-то строение. Снаружи все поросло кустами и закрывалось корнями деревьев. Преодолев, как оказалось, первое нагромождение корней и кустов, группа вышла к широкому рву, наполовину заполненному болотной водой.

Невдалеке от разведчиков через ров когда-то был переброшен широкий каменный мост. Дороги на мост с внешней стороны уже не было видно – лес подступал вплотную ко рву. С другой стороны рва руины также заросли кустами, но не так сильно, как снаружи, и деревьев почти не было. Сам каменный мост потерял половину проезжей части, но вторая половина еще была на месте.

Теперь разведчики переговаривались только знаками. Пирт первым вышел на уцелевшую часть моста, медленно перебрался на другую сторону его, пробуя, выдержит ли он более тяжелого скандинава. Мост показал себя как нельзя лучше. Пирт сделал несколько шагов вперед и замер, держа лук наготове и оглядываясь по сторонам. Затем, махнув рукой, призывая всех к себе, начал что-то высматривать на земле, присев на корточки.

Разведчики перебежали мост и направились к Пирту. Тот, подняв голову, вопросительно взглянул на подходивших, затем так же молча указал на следы, отпечатавшиеся на земле.

Скандинав, Орагур и Олион также присели, рассматривая их. На небольшом участке песчаной земли, не заросшем травой, видны были два четких следа, ведущие из развалин наружу. Отпечаток представлял собой некое подобие треугольника, в котором просматривались треугольная глубоко отпечатавшаяся центральная часть и треугольные же боковые части, наполовину меньше по величине центральной части. Три острых борозды сверху указывали на наличие длинных острых когтей. По длине отпечаток раза в полтора превосходил немаленькую ногу скандинава. Второй отпечаток принадлежал второй ноге неизвестного существа. Расстояние между шагами также в полтора раза превышало расстояние между шагами при ходьбе скандинава.

– Получается, этот кто-то раза в полтора выше скандинава, – негромко заключил Орагур, – прошел совсем недавно, еще края земли не успели подсохнуть и упасть.

– Куда же он ушел и где сейчас? – спросил Пирт.

Олион только крепче сжимал лук, готовый выпустить стрелу при малейшей опасности.

– Спокойнее, – заметил скандинав его состояние, – еще ничего не случилось. Мало ли какая курица здесь бродила. Это еще не повод для тревоги.

Разведчики один за другим продолжили движение вперед, взобрались на верхнюю кромку достаточно высокого остатка широкой стены и залегли, всматриваясь в развалины центральной части дворца. С этой высокой точки стал понятен план дворца. По внешнему периметру его когда-то окружала стена. Возможно, перед ней когда-то были какие-то защитные сооружения вроде рва, волчьих ям, крюков и прочее. Внутри, перед первой стеной, шел широкий заполненный водой ров, через который разведчики только что перебрались по остаткам моста. За ним снова шла стена, на обломках которой расположились разведчики. Удивительно, что через ров был перекинут стационарный каменный мост. Возможно, ворота этой части стены было настолько прочными и охрана настолько сильная, что хозяева не опасались иметь здесь через ров каменный мост без подъемной части.

Сразу же за нагромождением обломков стены, облюбованных наблюдателями, шла относительно свободная площадка, лишь кое-где накрытая накатившимися на нее обломками и камнями.

– Очевидно, площадь, – тихонько произнес скандинав, указывая на это место.

За площадью располагалась мешанина из руин главной цитадели, центральной части дворца.

Небольшая зеленая ящерица взобралась на соседнюю часть стены и растянулась, греясь в закатных лучах.

– Что это? – спросил Пирт, показывая рукой на кучи, разбросанные в разных местах площади.

Олион напряг зрение, внимательно всматриваясь в эти кучи и, внезапно почувствовав тошноту, испуганно отпрянул назад. Ящерица юркнула в щель, затем, высунув голову и как бы с укоризной посмотрев на Олиона, снова заняла свое место. Множество костей и черепов были составной частью этих куч. Сотни их разбросаны были по всей площадке и собраны в отдельные кучи.

Разведчики переглянулись. Олион по-прежнему зажимал рот. Вдруг ящерица метнулась в сторону и скрылась в глубокой щели. Разведчики замерли. Тихий всплеск воды раздался сзади, там, откуда они пришли.

23.

Из болотной воды вынырнули два существа. Они вытащили из-под воды человеческое тело, один из них взвалил его себе на плечо, и они направились в развалины, к площади, пройдя совсем близко от наблюдающих за ними разведчиков, которым удалось детально рассмотреть их.

Без одежды, с отливающей зеленым оттенком кожей, высокие, с выступом в виде киля на грудной клетке. Трехпалые ноги с перепонками между пальцами; пальцы сейчас были сжаты и перепонки сложены, не мешая ходьбе. Длинные руки с цепкими пальцами, между которыми также были заметны перепонки. На боках под руками висели непрерывно раздувающиеся и опадающие кожаные мешки.

Они сбросили свою ношу на землю и остались стоять, повернув конусообразные головы без ушных раковин в сторону разведчиков. Большие, занимающие пол-лица глаза, под которыми находился широкий рот, не мигая, также уставились в их сторону. Ничего напоминающего нос под глазами не было. Олион готов был пустить стрелу, но Орагур погрозил ему кулаком.

Новый всплеск раздался во рву. Из-за поворота выплыл грубо сделанный плот, подгоняемый десятком плывущих по сторонам таких же, как эти двое, ожидающих на площади, существ. Перепончатые руки мощно загребали воду. Видно было, как вздувались и опадали мешки под их руками.

– Это же они так дышат, – на ухо Олиону, еле шевеля губами, прошептал Орагур.

На плоту лежали три человека, настолько обмотанные длинными болотными стеблями, что имели вид кокона. Двое из них еще шевелились. Существа подтолкнули плот к берегу и вылезли на сушу.

Вода снова расступилась, выпустив на поверхность еще с полдесятка существ, у каждого из которых в руках была большая грубая дубина.

Дубины обрушились на головы лежащих людей. Те перестали шевелиться и существа, взвалив их на спины, также потащили к площади.

Добравшись до нее, они сбросили людей, а сами присоединились к ожидавшим из сородичам, расположившись кругом ранее привезенного человека. Гортанные голоса их наполнили тишину.

Скандинав заскрипел зубами так яростно, что казалось, готов был их сломать.

– Приведешь всех остальных. Быстро, как можно быстрее, – яростно сверкая глазами, зашептал он, приблизив лицо вплотную к лицу Пирта, – поведешь их вон туда.

Он махнул рукой в сторону соседних развалин.

– Я встречу и скажу, что делать. Туда не смотри, тебе не надо, – пресек он попытку Олиона взглянуть на площадь с существами.

Олион не видя, но зная, что делается сейчас на площади, чувствуя распирающие его омерзение и гнев, распластался на стене, готовый зубами рвать отвратительные кровожадные создания. Пирт же быстро и тихо спустился со стены и что было сил припустил к оставшимся в лагере. Через самое короткое время, даже быстрее, чем ожидал этого скандинав, все, оставшиеся в лагере, были у подножия развалин. Он в нескольких словах изложил план действий. Через несколько мгновений люди уже заняли свои места.

Отвратительное же пиршество на площади было в самом разгаре. Из привезенных пленников лишь двое оставались лежать на земле, те, которые подавали ранее признаки жизни. Они по-прежнему были живы и делали слабые попытки выбраться из пут.

Одно из существ, захватив с собой дубину, направилось в их сторону. Оттолкнув ногой одного из них, существо взмахнуло дубиной. В тот же момент стрела, выпущенная луком скандинава, пронзила его насквозь. Большинство существ, сидящих на ужасном пиру, легло здесь же. Острые стрелы, направляемые разъяренными людьми, разили без промаха. Не давая существам передышки, скандинав выскочил на площадку. Сбоку от него выскочил Гардис в сопровождении неразлучных братьев, Ридона и Нада. Оставшиеся в живых несколько существ бросились к ним, размахивая дубинками. Из них лишь один успел добежать до скандинава и был тут же на две части развален ужасным ударом меча. Стрелы гвардейцев не знали промаха и пощады.

Люди собрались на площади.

– Они классные стрелки, – скандинав указал на гвардейцев.

– Они лучшие из лучших. Сейчас здесь их всего пятеро: Оур, Лептах, Фага, Дарнаг и Сим. Только такие и служили под моим началом, – ответил Орагур.

– Так они из твоей охранной сотни? – догадался Гардис.

– Да, – кивнул советник, – я знал также каждого из тех, кто пошел в болото за мной и погиб в нем. Если мне будет суждено живым выбраться отсюда, я позабочусь о семье каждого из них.

Тем временем была разрезана опутавшая оставшихся в живых людей болотная трава.

24.

Перед путешественниками оказались два человека невысокого роста, с землистым цветом кожи, очень худые, угловатые, с большими ступнями и большими ладонями, но тонкими пальцами. Одеты в прилегающие куртки и узкие штаны из какого-то материала, напоминающего кожу. Растительности на лице не было. Похоже было, что борода и усы у них вообще не росли. Волосы на голове уложены в какую-то сложную прическу, закрепленную палочками и когда-то высохшей, а сейчас с размокшей от пребывания в воде глиной. Мочки ушей оттягивали серьги, сделанные из костей какой-то большой рыбы, а на груди одного из них висело ожерелье, набранное из длинных зубов непонятного происхождения. Болотными людьми окрестил их кто-то из гвардейцев.

Тяжелые удары дубин оглушили их и рассекли кожу на головах, но все остальные части тела были целы. Все припасы прибежавшая подмога оставила возле озера, ни у кого не было даже фляги. Поэтому тут же срубили две пары подходящих жердей, пропустили каждую пару через рукава внутрь застегнутых рубашек, по две рубашки на носилки.

Болотных людей уложили на них и быстро отнесли к лагерю. Там чистой водой промыли им раны и наложили повязки. Перевязочного материала пока что было в достатке – в каждом мешке была свернутая в рулон чистая холстинка. Его ни разу не использовали, хотя ран все получили в дороге изрядное количество. Просто накладывать повязку на грязную рану было нельзя, а для промывки полученных ранений воды в достатке не было. Как ни удивительно, все полученные ранения и царапины, вопреки ожиданиям, в болоте затягивались очень быстро. Орагур пытался объяснять это чрезвычайно тяжелыми условиями, в которых они находились. Из его теории следовало, что эти условия мобилизуют организм и способствуют его быстрому восстановлению.

Теория теорией, а воды теперь было вдосталь, беречь ее не надо было. Вскоре один из болотных людей начал приходить в себя, тот, у которого на груди было ожерелье. Он сделал даже попытку сесть на носилках, что со второй или третьей попытки удалось сделать. Опершись спиной о стоявшее сбоку от носилок дерево, болотный человек обхватил голову, мучительно застонал и приоткрыл еще мутные глаза. Постепенно в них появилось осмысленное выражение, и он обвел взглядом людей. Пирт, сидящий на корточках напротив, вложил ему в руку флягу с водой, и он, припав к ней, выпил почти до дна. Окончательно придя в себя, болотный человек обвел взглядом вокруг и обнаружил вторые носилки, где по-прежнему без сознания лежал его товарищ.

Указывая на него рукой, он заговорил языком, в котором было много щелкающих звуков. Люди в недоумении смотрели друг на друга. Никто не понимал, о чем он ведет речь. Но вдруг Пирт, ко всеобщему изумлению, попытался что-то изобразить в ответ. Сначала, похоже, у него не особенно получилось, так как в тоне болотного человека слышно было недоумение, он несколько раз повторил одну и ту же фразу. Однако затем они поняли друг друга, ибо пошел оживленный обмен фраз, высказываемых одним и вторым попеременно.

Все с нетерпением ждали пояснений от Пирта.

Наконец, он оторвался от собеседника и, не вставая, взглянул на проявляющих нетерпение людей.

– Я с пеленок ездил с родителями в цирковой повозке. Мы объездили много стран. И множество людей участвовало с нами в представлениях. Я был совсем маленький, когда с нами ездил заклинатель змей из Абиссинии. Он научил меня какому-то языку, который, как он говорил, существует где-то в пределах его родины. Я давно забыл его. Но этот язык оказался очень близким языку этих людей. И сейчас на удивление легко вспомнился. Я практически полностью понимаю его, а он меня. Он спрашивал, что с его товарищем. Я объяснил, что он жив и скоро должен прийти в себя.

Люди зашумели, обмениваясь впечатлениями, а скандинав протянул болотному человеку большой кусок мяса, нанизанный на прутик.

– Человека сказкой не накормишь, – пояснил он.

Тот с жадностью ухватил мясо обеими руками и вонзил в него зубы, с удивлением поглядывая на светловолосого гиганта, по сравнению с которым сам выглядел отнюдь не впечатляюще.

– Узнай, кто он и как попал сюда, – сказал скандинав Пирту, кивая на болотного человека. До того, очевидно, дошел смысл сказанного скандинавом, так как он, не ожидая перевода, быстро заговорил. Пирт , иногда прерывая слишком горячо говорившего человека, переспрашивая, с успехом справлялся с переводом.

– Его зовут Аватурана. Он военный вождь лигурийцев, племени, живущего в этой части болот. В их языке название племени означает скользящие по болотам. Военного вождя у них назначают тогда, когда племя начинает вести боевые действия. Именно он командует воинами в походах и разрабатывает планы сражений. Не так давно на них напали враги. Испокон веков лигурийцы враждовали с племенем морохов. Те любят человеческое мясо, могут долго находиться без воздуха, подплывать под водой, внезапно выпрыгивая оттуда и сражаясь большими дубинами. Морохи сильны, коварны и жестоки. Однако с ними впервые за много лун было заключено перемирие, и лигурийцы без опаски передвигались по болоту. Морохи коварно воспользовались беспечностью лигурийцев. Пол-луны назад они в небольшом числе пришли в деревню, выждали, когда мужчины уйдут на охоту и вместе с поднявшейся из-под воды подмогой напали на деревню, убив много женщин и детей и многих из них утащив с собой. Где их логово, никто не знает. Возможно, в нем еще есть живые лигурийцы. Уж очень много их было захвачено тогда. Среди них и его жена. Судя по описанию, именно от морохов мы его и спасли.

Аватурана замолчал. Люди с сочувствием смотрели на него. Жестокость морохов они наблюдали сегодня на площади в развалинах и уже хорошо знали, что это такое.

После паузы Пирт продолжил перевод рассказа военного вождя лигурийцев.

– Он взял с собой трех воинов и отправился искать их логово.

– Так это по их следам мы шли почти два дня, – догадался Гардис.

– Следы вели куда-то в этом направлении, продолжал переводить Пирт, – однако это были обманные следы. Морохи заманили их к этому острову и внезапно напали, когда они устроились на ночлег. Он помнит только удар по голове, больше ничего. Здесь он видит только одного из своих воинов. И спрашивает, где двое других?

Аватурана с надеждой переводил взгляд с одного лица на другое.

– Переведи ему, что их больше нет, – сказал скандинав.

Лигуриец закрыл лицо руками, раскачиваясь из стороны в сторону.

Люди отошли в сторону, оставив Аватурану наедине с его горем.

– Пусть придет в себя, да и его товарищ что-то до сих пор без сознания, – сказал Орагур, – нам же надо наточить мечи, так просто все это не пройдет.

25.

Люди разошлись в разные стороны. Гардис искал ветки помягче для ночной подстилки, когда находящийся невдалеке гвардеец вдруг хлопнул себя по лбу и бегом направился в сторону дворца.

– Сим, куда ты? – закричал Гардис, глядя ему вслед.

– Меч там оставил, когда раненых выносили, – на бегу обернувшись, ответил тот.

– Завтра утром заберешь. Поздно уже, – крикнул Гардис.

– Я быстро!

Было еще светло, когда торжествующий Ридон позвал всех к костру.

– С чего это он такой довольный? – поинтересовался кто-то из гвардейцев, присаживаясь к костру, возле которого был и пришедший в себя с перевязанной головой лигуриец.

– Он выиграл спор у Нада, – смеясь, пояснил Гардис, – оказалось, что до этого был обед, а сейчас ужин. И Над будет в следующий раз стирать ему рубашку.

Все дружно засмеялись.

– А где Сим? Что-то его здесь не видно? – спросил Орагур.

Пирт тихо переводил сказанное лигурийцу.

– Я видел его, когда он бежал ко дворцу,– вспомнил Гардис, – он забыл меч, отправился за ним.

– У него было оружие? – задал вопрос скандинав.

– По-моему, лук за спиной.

– Как давно это было?

У Гардиса округлились глаза. Разговоры вокруг костра прекратились. Стало тихо.

Скандинава как пружиной подбросило вверх.

– Орагур и все гвардейцы, за мной. Гардис, организуешь наблюдение здесь.

Орагур и гвардейцы, схватив оружие, бегом бросились вслед за скандинавом.

…Симаредипри был сыном солдата и кухарки. С детства слушал он военные рассказы отца и было естественно, что мечтал пойти по его пути. Отец же и дал ему это имя, побывав до этого в охране какого-то далекого посольства в стране, где такие замысловатые имена были обыденным явлением. В юношеском возрасте Сим, как для краткости звали его окружающие, завербовался в солдаты и уже около тридцати зим тянул солдатскую лямку. Впрочем, нельзя сказать, что тянул. Ему нравилось быть солдатом, нравились дисциплина, порядок в казарме, четкость военных команд. Он хорошо владел оружием – мечом и луком. Его служебное рвение и хорошее владение оружием быстро заметили и перевели в особую тысячу в отряде «бессмертных» охранять первых лиц государства. Когда советник Орагур руководил подготовкой лже-каравана и затем уничтожением разбойничьей армии, он взял с собой два десятка охранников, в числе которых был и Сим.

Эти же два десятка гвардейцев и отправились в болото выручать советника, где, практически настигнув разбойников, уводящих его, так некстати нарвались на болотных чудовищ. После недавней схватки с ними в живых осталось только пять гвардейцев, в том числе и Сим.

От прочих он отличался исключительной скрупулезностью, доходящей до педантизма. Все у него было всегда разложено по полочкам. Все порученные задания всегда выполнялись точно, как было поручено. Жить в казарме рядом с ним вследствие его педантичности было нелегко. Он неизменно злился, если какая-либо вещь находилась не на своем месте, часто конфликтуя с сослуживцами. Но в боевых условиях это была крайне полезная черта. С ним хотели идти в бой, ибо рядом с ним всегда было безопасней.

Обнаружив потерю меча, Сим был в полном замешательстве. Как он мог, такой правильный и ответственный, оставить где-то свое оружие? Услужливая память немедленно подсказала ему, при каких обстоятельствах он оставил меч на плитах площади, и Сим, не задумываясь, бегом бросился за ним. Дорога была не длинная, и он рассчитывал быстро обернуться в обе стороны.

Где быстрым шагом, где бегом он довольно быстро добрался до развалин и тут же устремился к месту, где, снимая рубашку для того, чтобы сделать носилки, снял и пояс с пристегнутыми ножнами. Убитые существа валялись на своих местах. Однако пояса на месте не оказалось.

– Куда он делся? – удивился Сим, оглядываясь по сторонам. И скоро обнаружил искомое. Пряжка пояса перевешивалась через обломок, лежащий в стороне у невысокого обломка стены. Оттуда же выглядывал нижний конец ножен. Видимо, кто-нибудь в суматохе отбросил пояс в сторону.

С облегчением вздохнув, Сим направился к поясу. Наклонившись, он с удивлением увидел, что самого меча нет в ножнах. В это время что-то темное и большое, упав со стены, перемахнуло его голову и с глухим стуком упало за спиной. Сим, держа пояс, выпрямился и обернулся. Прямо перед его глазами находились огромные глаза ужасного существа, такого, как и те, что перебиты были на этой же площади. Сим хотел набрать побольше воздуха, чтобы крикнуть, но внезапная боль полоснула его по горлу. Он захрипел и, хватаясь за горло, завалился на спину. Приближающаяся когтистая перепончатая лапа с зажатым в ней его же мечом мелькнула у него перед глазами – и это последнее, что дошло до меркнущего сознания Симаредипри. Затем окружающий мир погрузился в темноту…

Скандинав, Орагур и четверо гвардейцев, держа мечи наготове, ворвались на площадь. Трупы убитых морохов лежали на своих местах. И на самом видном месте лежало до неузнаваемости изуродованное тело Сима. Узнать его можно было только по одежде и поясу с ножнами, брошенному рядом. Рваные раны были нанесены не мечом, а, скорее всего, острыми когтями. Горло разрублено вместе с позвонками, голову без ушей и носа с туловищем связывала лишь кожа затылка. Широкий кровавый след вел от стены к месту, где находилось тело.

Потрясенные увиденным, гвардейцы намеревались немедленно перевернуть весь остров в поисках убийцы. Однако скандинав запретил это, по крайней мере, до утра.

– Уже темнеет, а в темноте мы ничего не увидим, а сами свободно можем стать мишенями.

– Одного не хватает, – один из гвардейцев показал в сторону, – я точно помню, что попал стрелой в бок одному из них у того камня. Он там и свалился. И лежал, когда мы лигурийцев выносили. Теперь его там нет.

Группа людей, взяв на руки погибшего гвардейца, покинула развалины.

26.

Уже начинало темнеть, когда скандинав и гвардейцы вернулись к костру.

– Мы похоронили Сима в лесу, – ответил он на вопросительные взгляды, – тварь напала на него со спины, он ничего не успел сделать и умер сразу. У него забрали меч и лук со стрелами. Нападение на нас вполне возможно. Поэтому сегодня ночью будем дежурить по два человека. Костер зажигать не будем. Они видят своими глазами лучше нас, тем более в свете костра. Оружие держать при себе. А сейчас приготовим для них сюрприз. Как лигуриец?

Второй лигуриец до сих пор не пришел в себя, и это уже сильно тревожило и лигурийского военного вождя, и людей.

За оставшиеся до темноты время люди постарались как можно лучше подготовить лагерь к возможному нападению. По окружности на два десятка шагов расчистили перед ним зону обстрела, вырубив кустарники. Свалили несколько деревьев, уложив их по внешнему периметру лагеря так, чтобы можно было спрятаться за ними.

      И подготовили «сюрприз». Сюрпризом скандинав назвал четыре больших заготовки костра, расположенные по вершинам большого прямоугольника, в центре которого находился лагерь. Для них заготовили самых сухих веток. Достаточно было только поднести к любой из них огонь, чтобы костер запылал во всем объеме. Правда, так как сложены они были из тонких веточек, то и прогореть должны были очень быстро. Но со своей задачей они справились бы и за такое короткое время – неожиданно осветить большую площадь, показать, откуда идет нападение и сколько врагов. Внизу, под тонкими сухими ветками, находились более толстые, способные долго поддерживать огонь, но на их розжиг требовалось время.

Скандинав назначил дежурных. Десять человек были разбиты на пять пар. Лигурийца в число ночных дежурных, несмотря на его просьбу, переданную через Пирта, скандинав не включил. Тот должен был хотя бы еще немного отлежаться после сильных ударов по голове. Тем более, что приступы головокружения, хотя и значительно реже, чем раньше, но все-таки заставляли лигурийца время от времени ложиться на землю, прикрыв глаза. Пирт также был сегодня свободен от ночного дежурства, составляя резерв для усиления любой смены.

Тем временем в воздухе снова начали появляться главные недруги людей – комары. Пережив дневную жару, голодные и злые, они готовы были нападать на любое существо, оказавшееся в поле их зрения. К сожалению, единственным существом в данном месте были люди. Скоро большие столбы, состоящие из назойливых насекомых, повисли над каждым человеком. Столбы тоненько пели визгливыми комариными голосами, и нижняя часть их через короткие промежутки времени проваливалась вниз, кидаясь в атаку на людей. Получив отпор или добравшись до искомого, эта часть рассеивалась и поднималась в верхнюю часть комариного столба, чтобы дождаться своей очереди на новую атаку.

Людей ожидала новая боевая ночь. Однако, как заметил Гардис, ни одного комара не было над лигурийцами. Недолго думая, он тут же через Пирта спросил об этом Аватурану. Поморщившись от очередного приступа головной боли и выждав, когда она пройдет, тот достал из кармана четверть небольшой луковицы и протянул ее Гардису.

– Мы всегда носим ее с собой. Это корень одной из трав. Нет ни одного лигурийца, у которого бы не было с собой кусочка этого корня. Комары никогда не нападают на того, у кого есть хоть кусочек. Также достаточно потереть им какую-нибудь часть тела – руку, ногу. Но этого хватит на полдня, не больше. Пока натритесь им. Этого хватит на ночь.

Кусочек корня пошел по рукам. Он не имел запаха, не оставлял никаких следов, даже не чувствовалось, что натерся им. Однако комариные армады немедленно отступили на дистанцию не менее трех локтей от каждого. Люди не верили своему счастью – наконец-то впервые за все время можно будет спокойно отдохнуть.

Забегая вперед, надо сказать, что в дальнейшем кусочек корня появился в кармане каждого человека, и комариный вопрос никогда уже в будущем не волновал людей.

Скоро в лагере все затихло. В стороне болот изредка кричала какие-то болотные птицы. В лесу же птиц не было слышно. Чистое небо сияло мириадами звезд. Луна плавно скользила по небесному своду. Легкий свежий ветерок изредка покачивал ветки деревьев. В месте расположения лагеря деревья не росли сплошной стеной, скорее им присуще было бы название разреженного леса. Под деревьями было довольно темно, но световых дорожек, вытканных лунным светом, помогающих просматривать окрестности, хватало с избытком. Место для лагеря было выбрано все-таки удачно. В двух десятках шагов от него находилось лесное озеро, прикрывающее тыл лагеря, со всех остальных сторон очищенный от кустов лес просматривался просто замечательно. Дежурные, сменяя друг друга, внимательно следили за лесом, откуда могло произойти нападение врагов.

Третьей парой дежурить выпало Орагуру с Олионом. Была уже самая середина ночи. Даже ветерок перестал дуть.

– Посмотри, как красиво, – зашептал в ухо Орагура Олион, обдавая его горячим дыханием, – видишь лунные дорожки? Как будто из серебра сделаны. Будь я поэт, написал бы стихи об этом. Ничего нет прекраснее леса, стоящего на берегу озера, думающего вековую думу и рассказывающего ее ветерку. Слышишь, как тот затих, слушая рассказ?

– Да ты, брат, философ, – тихонько рассмеялся Орагур, – вот уж не знал, что у тебя есть к этому задатки.

Олион перевернулся и лег на спину, лицом вверх.

– Ты еще много чего не знаешь, – глядя на звезды широко открытыми глазами, в которых отражалось, казалось, все небо, тихонько проговорил он.

Орагур с удивлением искоса посматривал на Олиона. Сейчас тот был не такой, как всегда. Чем-то совершенно незнакомым веяло от него. Что-то было не так, как прежде. Что же именно, Орагур не мог понять.

– Ты сегодня стал другим. Что-то в тебе изменилось. Даже философствовать начал.

Олион тихонько засмеялся. Не по детски лукаво взглянул на Орагура.

– Я ничуть не изменился с детских лет. Какой был, такой и остался. Эх, жаль, воды во фляге не осталось, – он с потряс небольшую фляжку, отцепленную от пояса.

– Возьми мою, у меня есть, – предложил Орагур, протягивая Олиону свою фляжку.

– Озеро близко, в двух шагах. Я быстро туда и обратно.

– Только сильно не высовывайся, и сразу же назад.

Через несколько мгновений Олион был уже у деревьев, растущих на берегу озера. Ничто не нарушало поверхность воды, и в ней, как в зеркале, отражался темный лес и луна над ним. Олион в восхищении замер. Было жалко нарушать зеркальную поверхность, опуская в воду флягу. Но пить все же хотелось, и, тяжело вздохнув, он сделал было шаг к воде. И тут же замер на месте, вглядываясь в озеро.

Зеркальная гладь озера внезапно покрылась рябью. Олион отпрянул обратно за дерево.

Из воды высунулась большая перепончатая рука. Вслед за ней на поверхности показалась голова с огромными глазами. Рядом вынырнули еще несколько голов. Прижимаясь к земле, Олион, не отводя взгляд от озера, отполз в глубь леса. А из воды тем временем тихо выбиралось на берег все больше большеглазых высоких фигур.

Тяжело дышащий Олион упал рядом с Орагуром.

– За тобой что, гнались? – не отводя взгляда от леса, спросил Орагур.

– Морохи. Из озера. Много. Меня не видели, – задыхаясь, произнес Олион.

– Поднимай всех. Только тихо, – приказал Орагур.

– С тыла взять нас задумали, ну ничего, будет им ласковая встреча, – скандинав тихо витиевато выругался.

Все ползком без шума заняли свои места. У куч сухого хвороста затаились, готовые поджечь их, двое гвардейцев, Над и Ридон. Команду свистом должен был подать скандинав. Остальные, приготовив луки, затаились за лежащими бревнами.

Долго со стороны озера никого не было видно.

Олион, чуть-чуть высунув голову, всматривался в деревья, но ничего не замечал. Он повернулся было к лежащему рядом Орагуру, но тот прохладной ладонью зажал ему рот. Затем, вплотную приблизил голову к голове Олиона.

– Они здесь, высматривают, – прямо в ухо шепнул он, – темные бугорки на земле – это они.

Только теперь Олион рассмотрел темные, сливающиеся с землей, бугорки на земле. Было их много, но он теперь видел их и с облегчением вздохнул. Орагур, одобряюще сжав его плечо, также стал пристально вглядываться в темноту.

Громкий свист прорезал тишину, и сразу же за ним четыре огонька побежали по сухим веткам. Костры моментально вспыхнули. Стало светло, как днем. Множество неуклюже бегущих высоких фигур, размахивающих большими дубинами, заметались, внезапно оказавшись на свету. Часть их бросилась назад, видимо, перепутав направление, затем, подгоняемая себя гортанными криками, снова пошла в атаку. Но эффект неожиданности, полученный с помощью костров, был полностью использован защитниками лагеря.

Свистнули стрелы. Затем еще раз. Небольшое расстояние надо было пробежать нападающим морохам, но их ноги-ласты не были приспособлены к быстрому бегу по земле, да и многие из них, ослепленные, побежали сначала в другую сторону. Едва ли треть морохов успела добежать до лежащих бревен. А у бревен их встретили умелые мечи опытных гвардейцев, скандинава и братьев Ридона и Нада. Все остальные, включая лигурийца, выпускали стрелу за стрелой по нападающим…

Сухие тонкие ветки быстро догорели. Более толстые ветки, располагающиеся под ними, еще только начинали разгораться, и после яркого света костров наступила кажущаяся глазу темнота, хотя небольшие язычки пламени и начали уже кое-где подниматься над разгорающимися толстыми ветками. Их пока еще неяркого света было стало достаточно, чтобы оценить урон, нанесенный нападавшим. Более трех десятков их разбросано перед лагерем. Большинство было убито стрелами. С десяток зарублен мечами.

Люди вглядывались в темноту, ожидая нового нападения. Но вокруг было тихо.

– Они все перебиты! – громко нарушил напряженную тишину Орагур, поднимаясь на ноги.

– Кто-то может быть жив еще, не вставай пока! Берегись! – Олион, подскочив рядом с ним, схватил за руку и, напряженно глядя вперед, потянув вниз. И вдруг ахнул и начал медленно оседать вниз. Орагур подхватил Олиона на руки и с ужасом увидел стрелу, торчащую прямо из середины его груди. Глаза Олиона закатились, и из угла рта побежала тоненькая струйка крови, стекая по щеке и капля за каплей падая на рукав советника.

Не веря в случившееся, Орагур опустил Олиона на землю. К нему подбежали Альрик и Гардис. Увидел торчащую из груди Олиона стрелу, Гардис, крича, что было сил помчался в направлении выстрела. За ним бросились гвардейцы и оба брата. Громкий гортанный крик, похожий на хохот, раздался возле озера. Затем послышался сильный всплеск воды.

– Ушел, сволочь, – чуть не плача, проговорил Пирт, прибегая назад, – в воду ушел. Нырнул – и все. Лук Сима бросил. Из него он стрелял. И когда только научился? Ведь Аватурана говорил, что у них только дубины и есть.

Тем временем все столпились вокруг лежащего Олиона. Орагур, стоя на коленях, вытирал кровь с его лица. Вдруг Олион открыл глаза, и обвел полным боли взглядом собравшихся вокруг людей. Глаза его остановились на Орагуре. Губы зашевелились. Орагур наклонился пониже.

– Их… отбили?.. – скорее прочитал он по губам, чем услышал.

– Да, убили всех. Наши все целы. Тебя только зацепило немного. Сейчас вытащим стрелу и скоро бегать будешь, – стараясь говорить как можно более убедительнее, сказал Орагур.

– Ты тогда не понял… Больно, до чего же больно… – глаза Олиона закрылись. Изо рта снова показалась струйка крови. На рубашке на груди вокруг древка медленно расплывалось красное пятно. Лицо побледнело и черты его как-то враз заострились.

– Что я не понял, что? – переспрашивал Орагур.

– Ну-ка, пусти, – отодвинул его в сторону скандинав. Он стал на колени с другой стороны, крепко зажал стрелу и осторожно, не двигая ее, сломал длинный торчащий вверх хвост. Затем кинжалом осторожно сверху до низу разрезал рубашку и распахнул ее. Возглас удивления вырвался у всех присутствующих людей. Смертоносный обломок стрелы уродливо торчал между небольшими полушариями нежной девичьей груди с острыми глядящими вперед сосками.

Люди в изумлении смотрели друг на друга. Теперь стали понятны некоторые странности его, то есть теперь уже ее, поведения – то, что она никогда не снимала рубашку в их присутствии, мылась где-то в отдалении, скрываясь от всех. Зачем она скрывала, что не мужчина – это был уже третий вопрос.

Скандинав первым пришел в себя. Обругав всех и вся, он выхватил чистую тряпочку, уложил вокруг стрелы и, как мог, начал прибинтовывать ее, пытаясь остановить кровь. Стрела зашла глубоко, однако насквозь не прошла. Наконечник ее крепко сидел где-то в глубине тела, достать его не было никакой возможности.

Орагур пытался помочь. Поддерживал, приподнимал девушку, когда полосу ткани надо было пропускать под спиной, поправлял повязку сверху. Каждое прикосновение к ее груди как огнем обжигало его. Он не был ханжой, советник Орагур. К своим зимам он знал, что такое женщина. Многие знатные матроны и их дочери тайно добивались его, и иногда он отвечал взаимностью. Но все это не оставляло зарубок в его душе. Он до сих пор был убежден, что женщинам не место в жестком мужском мире, что они никогда не смогут ни владеть оружием, ни принимать сложные решения. Женщины могут только плакать в случае опасности и искать помощи. Сильнейшим потрясением для Орагура оказалось то, что Олион оказался женщиной. Теперь он впервые видел юную девушку, на равных выносящую невзгоды пути в болоте, на равных сражающуюся с врагами и, мало того, спасшую его жизнь ценой своей жизни. Не приподнимись она и не прими своим телом смертоносную стрелу, его сейчас уже бы не было на свете. Она была не такая, как все. Он чувствовал это и пытался сделать что-нибудь, чтобы облегчить ее страдания.

Наконец перевязка была закончена, и скандинав укрыл ее протянутой кем-то курткой.

Однако девушка была обречена, это знали все, но никто не хотел мириться с этим. Каждый старался чем-нибудь помочь, что-нибудь придумать. Все это было бесполезно, и вскоре все замолчали, понимая неизбежность того, что должно случиться, и жалея убитого горем Орагура, считающего себя единственным виновником случившегося. Злые слезы наворачивались на его глаза. Полжизни он готов был отдать, только чтобы этого не случилось. Но ничего уже исправить было нельзя.

27.

Только теперь наконец-то обратили внимание на лигурийца, что-то торопливо говорящего и дергающего Пирта за рукав. Пирт долго отмахивался, не слушая, пока, наконец, смысл слов не дошел до него.

– Он говорит, что ее надо привезти в его родную деревню. Там есть шаманы, умеющие заговаривать раны. Они вылечат ее. И его соплеменника.

– Спроси его, где находится деревня.

Аватурана сорвал с ближайшего дерева несколько листьев и присел на корточки. Часть листьев он причудливой дугой уложил на землю.

– Он говорит, что это этот остров.

Небольшой лист лигуриец уложил внутри других листьев, недалеко от его края.

– Это озеро.

Несколько сухих палочек легло возле листа.

– Это наш лагерь.

На листья с противоположной стороны от лагеря относительно озера легли несколько обломков дерева.

– Это развалины дворца.

Далее, отступив на несколько шагов от изображения острова, лигуриец уложил еще несколько листьев.

– Это его родная деревня.

Сделав примерно такое же количество шагов вверх, он снова уложил листья.

– Это еще населенные острова. А вот еще один большой остров. Странный остров – он то есть, а то его нет, скрывается будто. Его многие видели и даже вроде бы выходили на него. Он говорит, что остров тот пустой, никто на нем не живет.

Люди рассматривали получившуюся примитивную карту. Вот остров, где они сейчас. Вот деревня. Вот только как попасть туда?

– Спроси его, сколько времени добираться до нее.

– Световой день, если выйти с первыми лучами. И если бежать по болоту.

– Он в своем уме? – разъярился Орагур,– или ему дубины морохов последние мозги вышибли? Разве можно бежать по болоту?

Пирт быстро заговорил с Аватураной, несколько раз переспрашивая что-то, пока, наконец, Аватурана не начал злиться.

– Что он говорит?

– Ничего не могу понять, – пожал плечами Пирт, – говорит, что отсюда не пойдем, а побежим. Просит побыстрее сделать носилки для раненых.

Аватурана снова быстро заговорил.

– Носилки лучше всего на ножках, чтобы можно было поставить.

Лигуриец подбежал к невысокому дереву и мечом начал рубить его. Взглянув на него, все, кроме Орагура, сидящего возле с трудом дышащей девушки и время от времени прикладывающего ей ко рту влажный обрывок ткани, начали также рубить деревца для носилок.

Вскоре двое носилок были готовы. Их связали сплетенными из длинной травы веревками. Получились крепкие надежные сооружения. На них аккуратно перенесли девушку и лигурийца, у которого уже иногда начинались конвульсии. Похоже было, что у него ударом дубины был поврежден мозг.

Небо уже серело, и можно было начать движение, не опасаясь выбить глаза о какую-нибудь ветку. Военный вождь лигурийцев уверенно зашагал вперед. Люди, забрав вещи, разделившись по четыре человека на носилки, стараясь ступать осторожно и не трясти их, отправились за ним. Аватурана направился в сторону от развалин дворца к мысу, на котором его захватили морохи.

Когда первые лучи солнца разорвали утреннюю дымку, они было уже на месте. Выступающий в болото мыс острова с трех сторон был окружен болотной водой без каких-либо признаков растительности на ней.

Аватурана извлек из кармана какой-то предмет, напоминающий небольшую круглую шкатулку, и начал дуть в него, прижав к губам. Люди, аккуратно поставив носилки на землю, нетерпеливо посматривали на него. Долго дул лигуриец, даже у терпеливого скандинава уже терпение подошло к концу, когда вдруг невдалеке показались какие-то существа, плывущие к берегу. Строго говоря, над черной водой не было видно ничего, кроме выступающих на ладонь над ней плоских поверхностей размером с хороший стол каждая. Эти поверхности подошли вплотную к земле и остановились, прижавшись к ней. Не переставая дуть, лигуриец знаками показал, что и носилки надо занести и поставить на любые из них, и людям также забраться на них, но не более, чем по два человека на одну. Когда все это было сделано, он последним ступил на ровную поверхность и перестал дуть. Поверхности пришли в движение и, плавно набирая скорость, отправились в путь. Их было много, намного больше, чем людей. Они выстроились каким-то своим порядком, напоминающим клин. Скорость их передвижения, если судить по убеганию назад деревьев на берегу, была сравнима со скоростью бегущего человека. Теперь стало понятно, что имел в виду лигуриец, говоря о том, что они побегут по болоту.

– Что это? – спросил лигурийца один из гвардейцев, указывая на поверхность под ногами.

– Их называют тридиями. Существа, испокон веков живущие в этих болотах. Их основное место обитания – неподалеку от острова, на котором расположена деревня лигурийцев. В этих местах лигурийцы построили плавающие дома, чтобы иметь возможность ездить на тридиях. Он говорит, – Пирт кивнул головой на Аватурану, – что мы увидим все своими глазами.

– А что у него за коробочка была и зачем он дул в нее?

Лигуриец улыбнулся и достал шкатулку.

– Это плод ореха, растущего на его острове. Если его обжечь на огне, середина в нем выгорает, остается очень твердая скорлупа. А в ней есть дырочки. Они не видны глазу. Но если дуть в самое большое отверстие, через эти дырочки идет звук. Люди не слышат этот звук, но его слышат тридии и плывут на него. Он говорит, что если бы он дул достаточно долго, то приплыли бы тридии и от его родного острова. Настолько хорошо они слышат этот звук и всегда плывут на него. А когда он перестает дуть, звуки прекращаются, и тридии сразу же, где бы они не были, поворачивают домой, на место обитания. Мы это скоро увидим. Громадные площади занимают они. Никто не знает, чем они питаются и откуда появляются. Их считают умными. Никто и никогда не убивает их. В глубину же они занимают три роста лигурийца.

– Ого! – воскликнул Гардис, – такие большие!

– По площади они разные. Есть немного большие, чем эти, немного меньшие. Лигурийцы научились даже ими управлять. Есть специальная упряжь для этого.

– А эти откуда взялись?

– Часть их иногда откалывается от всех и мигрирует по болоту. Он говорит, что дул в надежде, что такие есть неподалеку. К счастью, это оправдалось, иначе пришлось бы свистеть и ждать, пока они не приплывут с места обитания, а это было бы вечером или следующим утром. Тридии по какой-то причине никогда не движутся по ночам. Как только стемнело – все, останавливаются на месте до утра.

На ощупь поверхность тридий была мягкая, бархатистая и теплая.

– Он говорит, что она очень прочная, можно садиться без боязни.

– А почему только по два человека на одном?

– Если больше, они быстро устают и снижают скорость. А нам сейчас это не надо.

Все дружно перевели взгляды на носилки. Подле одних на коленях стоял Орагур, закрывая девушку от жарких лучей солнца, меняющий влажные тряпочки на ее лбу, подле других неотлучно находился один из гвардейцев, наблюдая за состоянием лигурийца.

Выдержат ли они долгую дорогу – вопрос, терзающий сознание каждого находящегося здесь человека.

Остров, принесший столько неприятностей, уже скрывался из глаз. Вокруг снова была болотная трава, бегущая мимо людей.

– У меня мало воды, нужна вода, – напряженный голос Орагура далеко разнесся над болотом. Люди быстро потянулись к флягам, проверяя, что в них. Воды было немного. Большинство фляг были пусты. А день только начинался.

Это будет трудный день, поняли все. Воду надо будет отдать раненым, а самим перенести жару без нее.

Лигуриец спросил у Пирта, в чем причина происшедшего смятения среди людей, и почему они отдают фляги с водой.

– Он просит подождать, говорит, что сейчас будет вода.

Люди с недоумением уставились на лигурийца. А он, попросив пустую фляжку, начал всматриваться в траву, мимо которой быстро проплывали тридии, и вдруг захватил целый пучок и вырвал его. В руке у него остались несколько широких мясистых листьев, которых он положил на поверхность тридии. Затем взял один лист и ножом аккуратно срезал всю его верхнюю поверхность. Ее выбросил в болото, а нижнюю поверхность свернул кульком, вставил его острием во флягу, затем свернутой ковшиком ладонью зачерпнул болотной черной воды и начал заливать в кулек. Когда фляга наполнилась, он передал ее находящемуся рядом скандинаву. Тот вылил часть полученной воды себе на ладонь, понюхал ее, затем обмакнул палец, попробовал каплю на язык и… присосался к фляжке, пока не выпил все до дна. Вскоре каждый, свернув в кулек чудодейственную траву, уже обеспечивал себя прохладной и чистой водой.

– Эту траву у нас называют аквинией, рассказывал тем временем лигуриец, – если посмотреть на свет срезанную нижнюю поверхность ее, можно увидеть множество мелких дырочек. Они пропускают только воду, задерживая все остальное. Болото дает нам все – кров, пищу, одежду. Мы родились в болотах и уйдем в них. Болота – наша родина. Надо только знать, как пользоваться и чем пользоваться. Из поколения в поколение передаются у нас эти знания. Вы сами могли убедиться в этом на примере комаров. Спросите любого лигурийца, не мешают ли ему комары, он сначала даже не поймет, о чем речь. А вот вы от тех же комаров, похоже, немало натерпелись.

28.

День тянулся медленно. Ничто не нарушало размеренное равномерное движение тридий.

Как ни хотелось ускорить его, приходилось терпеливо ждать. Легче всех ожидание переносил скандинав. Он не ругался, не клял средство передвижения за его медлительность. Спокойно сидел на спине существа, ожидая конца пути.

Хуже всех дорогу переносил Орагур. Будучи деятельным и энергичным по натуре, к тому же следя за состоянием раненой девушки, видя постепенное ухудшение его, он то начинал бегать по маленькой площадке, то изрыгал проклятья, готовый броситься в болото и подталкивать медлительное существо.

Солнце стояло еще высоко, когда вдалеке показались какие-то сооружения, возвышающиеся над поверхностью болотной воды.

– Плавающие дома, – перевел Пирт слова Аватураны, показывающего на них.

Плавающие дома представляли собой одноэтажные сооружения, к каркасу которых крепились сплетенные из травы стены. Сооружения довольно большие, десятка три локтей в длину и столько же в ширину. Перед каждым сооружением была также сплетенная площадка вполовину меньшей площади. На площадке ближайшего дома стояли три невысоких вооруженных лигурийца, настороженно глядя на приближающихся людей.

Аватурана уже держал наготове орех, чтобы дуть в него, но это ему не понадобилось. Вблизи плавающих домов тридии остановились сами. Лигуриец о чем-то быстро переговорил с соплеменниками. Двое из них тотчас же убежали внутрь дома, появившись вскоре с длинными веревками в руках. Они бросились в воду и поплыли к тридиям, на которых находились люди. Перебросив одну из веревок через спину тридии, ближе к ее голове, и глубоко поднырнув под нее, лигурийцы пропустили веревку под головой животного и затянули ее, закрепив на ней по бокам головы небольшие коробочки. Получилось что-то наподобие уздечки, надеваемой на лошадь.

Все манипуляции с веревками комментировал и давал пояснения к ним Аватурана.

– Для управления направлением движения тридий к ним крепятся улавливатели звука. Это коробочки по сторонам их головы. С их помощью мы усиливаем управляющие сигналы, получаемые при помощи этого же плода. Команды слышат только те из них, на которых надеты улавливатели, только ими и можно командовать. Умению управлять ими мы учимся с детства. Это не так просто, как вы думаете.

– Вы смотрите, настоящие болотные кони, – восхитился Пирт, – как мы на суше своими управляем, так и они на воде своими.

С ним нельзя было не согласиться.

Когда все тридии были подготовлены для плавания, Аватурана взял в руки орех, поднес его ко рту, и они пришли в движение. Вскоре «болотные кони» под управлением Аватураны уже двигались нужным курсом. Снова потянулось томительное ожидание.

Уже вечерело, когда тридии подплыли к острову, на котором находилась деревня Аватураны. Он снова взялся за управление, и вскоре ввел их в небольшую бухту, на некотором удалении от берегов которой располагалось множество домов. По всей вероятности, за ними следили, так как на берегу быстро собралась толпа невысоких людей. Многие из мужчины держали оружие – копья, небольшие мечи, сработанные из твердого дерева, небольшие щиты и луки. Одеты мужчины были так же, как и военный вождь. Женщины были более миниатюрными, с миловидными лицами и чуть раскосыми глазами. Одеты они были в разноцветные платья длиной чуть ниже колен. Множество детей держались немного позади всех. Обуви почти ни у кого не было. Все они с удивлением смотрели на приближающихся к берегу людей.

Коснувшись берега, тридии остановились. Люди аккуратно сняли с них носилки и поставили на землю. Аватурана направился к стоящим впереди толпы мужчинам. Один из них, стоявший первым, был, очевидно, вождем племени лигурийцев. Повыше других ростом, с несколькими рядами ожерелий и в высокой шапке слушал он рассказ своего военного вождя. Стоявшие за спиной вождя несколько советников и шаманы – группа старцев с седыми длинными волосами с длинными посохами в руках с резными набалдашниками, изображающими зверей и птиц, внимательно слушала рассказ, изредка задавая вопросы. Это не заняло много времени. Затем вождь и шаманы в сопровождении Аватураны направились к людям. Один из шаманов провел руками по лицу сначала соплеменника, затем девушки, коротко кивнул головой. Из толпы вышли восемь мужчин, подняли носилки и куда-то понесли. Шаманы отправились за ними.

– Куда их несут? – забеспокоился Орагур. Скандинав положил руку на рукоять меча. Вождь успокаивающе положил свою руку на нее. Он громко заговорил, обращаясь к людям и собравшимся лигурийцам. Пирт переводил его слова.

– Чужеземцы – наши друзья. Они не только спасли наших воинов из лап морохов, но и перебили полсотни этих тварей. Любой лигуриец почтет за честь принять славных воинов в своем доме.

Вождь сделал приглашающий жест. Лигурийцы приветственно закричали, затем толпа их прихлынула и окружила людей. До каждого человека приветливо дотрагивались, улыбались ему. Особенно много лигурийцев собралось возле скандинава, как скала возвышающегося над ними. Каждый норовил приложить к нему ладонь.

– Они верят, что, притрагиваясь к тебе, они берут частицу твоей силы и тоже будут сильными и смелыми, как ты, – перевел слова вождя Пирт.

Но вот вождь объявил, что чужеземцы будут его гостями, и пригласил их проследовать за собой. Толпа расступилась, пропуская их.

– Пирт, – позвал Орагур, – переведи вождю. Я бы хотел посмотреть, что они будут делать с ранеными.

Вождь, внимательно посмотрев на Орагура, подозвал одного из лигурийцев и что-то сказал ему.

– Иди с ним, он проводит тебя, – перевел Пирт, – а дальнейшее зависит от шаманов.

Сопровождающий провел Орагура мимо домов, расположенных по берегам бухты, и повел дальше, в сторону небольшой группы деревьев, окруженных высоким забором. По периметру забора на верхушках столбов искусными резчиками были вырезаны головы необычных животных, птиц и рыб, глядящие наружу. Внутрь вели ворота, перекрытые сверху аркой. И ворота, и арка также были украшены всевозможными резными украшениями.

Из ворот навстречу вышел один из шаманов. Провожающий что-то объяснил ему, кивая на Орагура, затем легонько подтолкнул его вперед. Шаман некоторое время всматривался в глаза Орагура немигающим взглядом темных, почти черных, глаз. Тот выдержал его взгляд. Затем, подойдя вплотную, шаман тыльной стороной ладоней обеих рук осторожно провел по его лицу, одобрительно улыбнулся и, сделав приглашающий жест, направился в ворота.

За деревьями располагался небольшой домик с деревянными, а не плетеными, стенами, но с очень широкой дверью. Шаман направился в эту дверь. Орагур шел следом за ним, отстав на шаг. Перешагнув порог, они очутились в небольшой комнате без окон и остановились у входа. Лишь только входная дверь закрылась, часть пола перед ними опустилась, открыв вход в подземелье, ярко освещенное факелами, горевшими на стенах. Они спустились в подземелье. Недлинный широкий коридор привел их в обширный зал, где уже находились носилки с ранеными. Повязки, закрывавшие раны, с них были уже сняты. В зале находились только два десятка шаманов, никого другого не было. Шаман, приведший Орагура, указал ему место у стены, а сам присоединился к остальным. Советник обвел взглядом зал. Ровные гладкие стены, сделанные как будто из камня. Такой же потолок. Никаких украшений. Только на середине пола находился небольшой круглый бассейн пяти шагов в поперечнике. От него в стороны лучами отходили шесть длинных нешироких, с два локтя шириной, отводов. Все это напоминало небесное светило с равномерно распределенными шестью лучами, начинающимися непосредственно от него. В темной жидкости, находящейся в нем с уровнем, совпадающим с уровнем пола, как в полированной медной пластине отражался свет факелов.

Шаманы, взявшись за руки, окружили бассейн и запели, сначала негромко, затем все громче и громче. Орагур поначалу даже удивился – откуда в немощных телах столько силы в голосах. Постепенно в их песне стал прослушиваться какой-то ритм. В такт ему шаманы били в ладони и качались из стороны в сторону. Незаметно для себя Орагур тоже начал повторять их движения. Ритм все ускорялся. Внезапно их руки взлетели вверх, и они замерли. Песня смолкла. Два больших, превышающих по длине рост человека, бочкообразных, похожих на усеченных личинок существа с длинными высокими гребнями через всю спину всплыли откуда-то из глубин бассейна на поверхность жидкости. Они медленно заплыли в два противоположных отвода.

Шаманы, разбившись на две группы, подняли носилки и, поднеся их к существам, прикоснулись руками к гребням. И гребни начали медленно раскрываться, распахиваться наподобие двустворчатой двери. Под ними переливалось вещество, подобное студню. Бессознательных девушку и лигурийца старцы на руках поднесли к раскрытым отверстиям и аккуратно опустили в студень. Тела погружались в него, пока студень не поглотил их с головой. После этого створки так же медленно сомкнулись. Шаманы отступили назад. Существа вышли из отводов в центр бассейна и погрузились в его глубину.

Орагура тронули за плечо. Он обернулся. Тот же шаман, что привел его сюда, жестом позвал за собой и вывел советника за ворота. Полная темнота окутала уже землю. Луны еще не было видно. За воротами уже ждал лигуриец, приведший его к шаманам. Он прекрасно ориентировался в темноте, и в его сопровождении Орагур скоро был уже в доме вождя племени.

Ужин по случаю прихода чужеземцев, смахивающий на пир, был в полном разгаре. Люди сидели за одним столом с вождем племени и его женой. Столы были завалены разнообразной едой, совершенно незнакомой нашим путешественникам. Она отличалась от привычной им и видом, и вкусом, хотя и была вполне съедобна. Только что-то наподобие крепкого пива понравилось всем без исключения.

Аватурана незадолго до прихода Орагура закончил длинный рассказ обо все, что случилось с ним и его тремя воинами, о помощи, оказанной ему людьми, о сражениях с морохами. Множество лигурийцев, находящихся в большом помещении, с напряженным вниманием выслушали рассказ военного вождя.

Орагур коротко поздоровался с присутствующими, односложно ответил на вопросы о девушке. Он чувствовал себя очень уставшим, еда не лезла в горло. Не лучше чувствовали себя и остальные люди. Вскоре вождь заметил их состояние. Ужин был быстро свернут, и людей отвели в комнаты, каждого в свою, где для них были приготовлены постели.

29.

Когда Орагур открыл глаза, лучезарное солнце уже довольно высоко поднялось над горизонтом. Две молоденьких девушки, расставлявшие на столике принадлежности для умывания, поглядывая на него, растрепанного и помятого со сна, быстро удалились, тихонько хихикая. Он вскочил с широкой кровати. Одежда его, выстиранная и поглаженная, была аккуратно сложена на табурете.

Советник быстро умылся, оделся и привел себя в порядок. Одна из девушек несмело приоткрыла дверь в его комнату, заглянула в нее и, убедившись, что он уже встал, жестами позвав за собой, привела в большую комнату, ярко освещенную солнечными лучами, льющимися через большие окна. За одним краем широкого и длинного стола сидели вождь лигурийцев и скандинав, глядя на кучки рассыпанных по столу маленьких орехов и еще каких-то плодов и что-то обсуждая между собой через посредничество Пирта. На другом его конце уже завершали завтрак все другие члены их немногочисленной группы.

Едва советник устроился за столом со своей тарелкой, как на него посыпались вопросы про вечернюю его встречу с лекарями-шаманами. Он успевал делать сразу несколько дел – завтракал, рассказывал и одновременно разглядывал кучки орехов на другом конце стола.

– Они пробуют определить логово морохов, – сказал ему Пирт, кивая на противоположный конец стола, – мы все уже пробовали помочь им. Ничего не можем придумать. Может, его и не существует, этого логова. И лигурийцы убеждены, что нет. А упрямый скандинав никак не может признать свое поражение, сидит с самого утра.

– А что за орехи перед ними?

– Их вождь изобразил местность. Письменности у них нет, писать нечем, вот и изображают, чем придется.

Орагур встал со своего места, захватив с собой кружку, и, подойдя к другому концу стола, остановился за спиной скандинава. На этом конце стола опять зашли в тупик, и все в который уже раз умолкли.

– Что это? – спросил Орагур, показывая на три небольшие кучки.

– Островки, где также живут лигурийцы, на запад отсюда, на расстоянии в два раза меньшем, чем отсюда до острова с руинами. Вот остров, где мы сейчас находимся, вот с руинами. Вот место исчезающего острова, – давал пояснения скандинав, не отводя взгляда от изображения на столе.

Орагур внимательно вгляделся в примитивное изображение.

– Ага, теперь я понимаю, – произнес он, – вот остров, где мы находимся. Вот это что?

– Бухта на нем, – терпеливо отвечал скандинав, – мы сейчас на вот этом ее берегу.

– Значит, ты изобразил острова по их контурам?

– Уж как сумел, извини, если что не так. Как он говорил, так и сделал.

Орагур переводил взгляд с вождя на скандинава и обратно. И вдруг воскликнул:

– Я знаю, где они! Смотри!

Услышав его возглас, все вскочили со своих мест и окружили этот край стола.

– Излагай, – недоверчиво протянул скандинав, – если знаешь.

– Это остров с руинами, – показывал Орагур, – вот здесь ты изобразил мыс, с которого мы убрались с него.

– Совершенно правильно, – кивнул головой скандинав, – но что здесь такого?

– Вспомни, как изображал листьями его же Аватурана тогда, когда мы там были. Это мыс, – Орагур указал на выложенный тремя орешками выступ на конфигурации острова, – это руины, – он схватил лежащую сбоку горку орехов и горкой насыпал на одной из сторон рисунка.

– А у Аватураны был еще один листик, вот здесь, – Орагур высыпал горку орешков за пределами острова, со стороны горки, изображающей развалины, и положил несколько орешков, сделав мостик между новой горкой и основным островом, – листик лежал именно так!

– Ты хочешь сказать… – начал было скандинав.

– Именно, – горячо подхватил Орагур, – ты правильно понял. За развалинами есть еще один остров, возможно, с развалинами, и не только с ними, но и с обширными подземельями. Никто ведь из вас никогда не видел жилья морохов? – он обращался к вождю лигурийцев.

Пирт, переводивший вождю все, о чем говорилось за столом, немедленно перевел его ответ:

– Да, никто и никогда.

– Вы и не могли видеть. Они живут глубоко под землей, в подземельях, ведь дышат-то воздухом. Но где-то там, возможно, есть выходы прямо под воду, они же могут долго и под водой находиться, но не вечно же! И вспомните площадь, заваленную костями. На ней они устраивают свои кровавые пиры. Не будут же они для пира отплывать на другое место! Так никто не делает, я уверен, что и они тоже. И жертвы есть где держать, в своих же пещерах, и тащить их далеко не надо.

– А ведь он прав, – Гардис согласно кивнул головой.

В это время вождь подозвал одну из обслуживающих стол девушек, что-то приказав ей, и, когда она убежала, смахнул на пол сделанную Орагуром добавку к изображению острова. Вскоре в помещение быстрым шагом зашел Аватурана. Показывая ему на сложенные на столе орешки, вождь спросил, все ли правильно изображено. Все затаили дыхание. От ответа Аватураны зависело очень многое. Тот, по установившейся напряженной тишине поняв, что вопрос задан не из праздного любопытства, внимательно вглядывался в объемный рисунок.

– Все правильно. Почти все, – поправился он, – вот здесь немного не так.

Он взял протянутые вождем орешки и восстановил картинку, только что им уничтоженную. Все сразу заговорили, перебивая друг друга. В помещении стоял неразборчивый шум, пока скандинаву не удалось навести какое-то подобие порядка. В присутствии обеих лигурийских вождей началось обсуждение дальнейших действий. Высказывались все, включая лигурийцев.

– Немедленно собрать воинов, отправиться туда и уничтожить их всех, – одинаково высказались оба лигурийца.

За немедленное нападение на морохов и уничтожение их логова один за другим высказались и люди. Так говорили все, пока слово не перешло к Орагуру.

– Морохи не случайно захватили твой отряд, – сказал он, обращаясь к военному вождю лигурийцев, – они выследили вас и внезапно напали. А это говорит о том, что у них есть система наблюдения. Ваша беда состояла в том, что вы можете передвигаться на тридиях только в светлое время суток, когда вас легко обнаружить. Отсюда и ваши потери. Ведь это не в первый раз бесследно исчезают ваши военные группы, правильно?

Аватурана утвердительно кивнул головой.

– Повторять то же самое было бы непростительной, гибельной ошибкой, – продолжал Орагур, – морохи, издали заметив приближение врагов, имели бы достаточно времени на подготовку к сражению. Надо захватить их врасплох. Для этого высадку надо произвести ночью.

– Но ведь ночью тридии не плавают, как доплыть до острова ночью? – удивился вождь лигурийцев.

– Они не знают, что такое корабли или простые лодки, – сообразил скандинав, – имея тридий, им это просто не надо было.

– Придется научить, ведь делают же они дома на воде, которые не тонут, – согласился Орагур.

– А сколько воинов могут выставить лигурийцы? – вмешался Гардис.

– Две сотни воинов. Да еще сотни полторы могут прислать с соседних островов. Но на это надо время, – доложил Аватурана.

– Сколько времени надо?

– День, чтобы оповестить их и чтобы они прибыли сюда.

– Мое предложение, – заключил Орагур, – состоит в следующем. Необходимо не откладывая послать за остальными воинами. В это время здесь заняться подготовкой переправочных средств для трех с половиной сотен воинов.

– Они умеют плотно сплетать траву. Надо привлечь все население, умеющее это делать, к строительству легких плетеных лодок, – предложил Гардис, – мы сделаем каркас, покажем его, они же сделают борта и дно к ним. Также и весла. Вы сможете организовать это? – спросил он, обращаясь к лигурийскому вождю.

Вождь утвердительно кивнул головой.

– Правильно, – поддержал Гардиса Орагур и продолжил:

– Здесь не бывает волн, и можно лодки нагружать так, чтобы борта были чуть выше воды, их не захлестнет. Небольшая лодка понесет человек пять. Поэтому надо сделать семь-семь с половиной десятков лодок с учетом тех воинов, которые прибудут с других островов. И все успеть сделать за сегодняшние день и ночь. Отсыпаться будут все завтра, при переходе. Далее на тридиях днем добраться до крайней точки, не видимой с острова и там ждать темноты. Ночью, когда морохи не ждут, а они точно знают, что ночью к ним не добраться и снимают охрану, пересесть в лодки и высадиться на остров. С собой иметь факелы – в подземельях темно, и морохи имели бы преимущество перед всеми со своими большими глазами без освещения.

Все внимательно слушали советника, во всем соглашаясь с ним.

– Было бы неплохо отыскать выходы морохов и закупорить их, – почесал лоб скандинав, – только вот как это сделать? Ладно, обойдемся без этого, – решил он.

– Ну что, решено? Тогда за работу! – завершил военный совет скандинав.

– Нет, еще не все, – остановил его Орагур, – надо убедиться, что морохи действительно там, и что ночью они снимают караулы. Для этого я предлагаю с первой же изготовленной лодкой отправить разведку. По времени все сходится. Смотрите: сейчас уходит извещение на другие острова, к вечеру подмога будет здесь. Этим же вечером и разведчики будут у острова, вне его видимости, а ночью высадятся на него. Завтра утром армия на тридиях отправится к острову и к вечеру будет там. У разведчиков будет время – ночь и день, чтобы понять расположение морохов и систему обороны. Может, еще что-нибудь нужное там за это время найдется. С наступлением темноты армия на лодках подойдет к острову, дождется сигнала от разведчиков, который можно подать факелом, и высадится на него. Рано утром, когда рассветет, нанесем удар.

– Не зря его прочат в энси, – засмеялся Гардис, а за ним и другие присутствующие в помещении, – это же надо, как разложил по полочкам!

– У меня был самый лучший учитель в мире, – улыбнулся Орагур, – впрочем, почему был? Он и сейчас есть. Его зовут Пиригон, командующий лагашскими «бессмертными».

Находящиеся здесь же гвардейцы согласно закивали головами:

– Да, это действительно выдающийся воин, умный, хитрый, не знающий поражений.

– И последнее. Я предлагаю послать лазутчиками всего двух человек. Их задача – не крушить все подряд, а разузнать как можно больше, не попавшись никому на глаза, чтобы не сорвать задуманное дело. Если их обнаружат, будут ожидать нападения. Этого нельзя допустить. Большой отряд здесь не нужен. Туда надо доплыть на тридии, имея на ней же лодку. Тридией надо управлять, это могут только лигурийцы. Значит, один из лазутчиков – лигуриец. А второй – человек, один из нас.

Все моментально загорелись, предлагая именно себя.

Вопрос с лигурийцем был решен сразу – военный вождь Аватурана никогда и ни за что не согласился бы уступить это место другому.

Вопрос с человеком решил скандинав.

– Все, прекратили галдеж, – скомандовал он, а когда все стихли, продолжил: – здесь и говорить не о чем. Пойдет человек, который может не только высмотреть все, но и наметить план нападения, распределить отряды. На долгое обсуждение там, на острове, времени не будет. Мы должны будем всецело положиться на него и подчиниться его командам. Советник, – скандинав впервые назвал Орагура так, – тебе мы вручаем свои жизни. К тому же ты самый легкий из нас, а сидеть на веслах придется именно тебе, лигуриец в этом ничего не понимает, – поддел он, – загнал меня в болото, так поработай за это!

– Ничего, как-нибудь, была бы лодка, – улыбнулся в ответ Орагур.

30.

Пока вождь вел людей к складам, устроенным лигурийцами у самого берега, воины на тридиях с просьбой о помощи для нападения на морохов уже отправились к другим островам. А к складам уже собирались жители деревни, ожидая распоряжений.

На складах людям показали идущую на изготовление стен сухую траву, удивившие их в начале пути высушенные большие клубни, используемые в качестве дров, а также толстые полые внутри длинные стебли, похожие на стволы деревьев, у которых обрубили сучки и затем отполировали их. Ридон и Над, бывшие крестьяне, умеющие не только махать мечами, но и не утратившие навыки работать топорами, въевшиеся в них на всю жизнь, начали готовить бруски, необходимые для лодочных каркасов, разделяя стебли на части. Топоры были знакомы лигурийцам, но изготавливались они из крепкого дерева, невесть как попавшего к ним в руки, то есть были очень плохого качества. Портились они очень быстро, но с этим приходилось мириться, других все равно не было. Бронзы в болотах не знали вообще. ствуя одним топором, как клином, обухом второго топора братья аккуратно загоняли клин в торец стебля, и он вскоре трескался и распадался наполовину. Половину таким же образом они делили еще на две части, получая тонкую, гибкую, но достаточно прочную полосу. Приготовив несколько полос, братья вырубили из них необходимые для сбора каркаса лодки заготовки, затем веревками из травы связали их. Полосы гнулись очень хорошо, так что сделать самую сложную работу – каркас днища – удалось довольно быстро. Лодок надо было сделать много, особой прочности и красоты от них не требовалось, поэтому лодку сделали самый простой, лишь бы выдержала полдесятка человек.

Когда каркас был собран, женщины, усевшись вокруг него, стали переплетать каркас травой.

Первая лодка получилась неровная, странная на вид. Одно можно было сказать точно – никто из людей никогда до этого таких уродливых творений не встречал. Было страшно не только плыть в ней, но и опускать ее на воду. Однако действительность превзошла все ожидания. Лодка оказалась такой легкой, что даже ребенок мог бы перетаскивать ее. Качество плетения днища и бортов было таким, что ни одна капля воды не просочилась через них. И управлялась легко веслами, сделанными из тех же стеблей. Первая лодка, сделанная как образец, была небольшой, длиной всего лишь в рост человека. Но на испытаниях в ней сумели устроиться и немного проплыть Гардис, оба брата и неугомонный Пирт, то есть четыре человека. Через десяток шагов лодка перевернулась, когда торжествующий Пирт попытался стать на ноги, но все были чрезвычайно довольны.

Воодушевленные первой победой, лигурийцы и люди приступили к производству новых лодок.

А сразу же после испытаний Аватурана и Орагур, не теряя времени, занесли готовую лодку и пару весел на подведенную к берегу тридию, снабженную управляющими коробочками, и тут же отчалили, захватив мешок с провизией и водой на два дня, а из оружия только мечи и кинжалы. Их никто не провожал, все заняты были работой над лодками.

Скоро выяснилось, что, если работа по сборке каркасов идет более-менее успешно, то плетение бортов и днища явно отстает. К нужному сроку при максимальном напряжении сил люди и лигурийцы успевали приготовить не более половины нужного количества лодок. План нападения затрещал по всем швам. Не только скандинав, но и все люди пытались что-нибудь придумать, чтобы ускорить производство.

Пирт, смахивая пот со лба, обратил внимание на длинные здания, стоявшие немного на отшибе.

– А что у вас там? – на языке, понятном лигурийцам, спросил он у работавшего рядом с ним мужчину.

– Легкий воздух, – ответил тот.

– Что? – не понял Пирт.

– Легкий воздух, ну, воздух, добываемый из болота. Его мы держим в мешках и используем при строительстве плавающих домов. Они крепятся под полом и держат дом на поверхности.

Услышав пояснение, Пирт, едва ли не прыгая от избытка чувств, бросился к скандинаву.

– Пошли скорее вон туда, – он показал на длинные здания, – я уверен, что решение наших проблем находится там, в этих зданиях. Скажу больше, не только решение, но и могучая сила, которая поможет нам уничтожить морохов.

– Что ты несешь, какая сила?

Но Пирт уже тянул его и лигурийского вождя в сторону одного из зданий.

Двери его были заперты на сложный засов, но вождь, зная его секрет, быстро справился с ним. Конечно, никакого воровства у живших большой общиной лигурийцев и в помине не было. Запиралось от детей, которые, как и все дети на свете, любили лазить где придется и могли нанести вред себе и другим. Внутри не имеющее перегородок здание по самую крышу было заложено веретенообразными сосудами. В окружности, в самой широкой средней части, они были немногим менее ширины плеч человека, и длиной почти в рост Пирта. И от всего этого исходило ужасающее зловоние.

– Я так и думал, – счастливо засмеялся Пирт, – ты знаешь, что это такое?

Скандинав недоуменно смотрел на радующегося, словно ребенок, Пирта.

– Это же сосуды из кожи, посмотри, – и Пирт легко, несмотря на размеры, подбросил один из сосудов на ладони, – это превосходная прочная кожа, которой можно в разы быстрее покрыть лодочные каркасы.

– Это кожа болотного червя, который обирает за день пути отсюда. Мы специально добываем червя, чтобы из его прочной кожи делать сосуды для легкого воздуха, – пояснил вождь, – запасы кож хранятся в третьем складе.

Скандинав немедленно отправился смотреть на шкуры. Склад был забит ими под завязку. Выделанные мягкие прямоугольники по размерам были даже больше, чем требовалось для обтяжки каркасов. Проблема изготовления лодок разрешалась сама собой. Работа ускорялась в несколько раз.

– Ты не видел главного, я покажу, но не здесь, – и Пирт, держа веретенообразный сосуд под мышкой, забросив лук за спину, повел скандинава и вождя в сторону болота, рассказывая на ходу:

– То, что находится в сосуде, они называют легким воздухом. У нас же он называется болотным газом. Я встречал иллюзионистов, использующих его, но в небольших количествах. Они делали примерно то, что я сделаю сейчас. Удивительно, что лигурийцы не додумались до этого.

Остановившись у кромки болотной воды, Пирт отбросил сосуд на два десятка шагов от берега. Тот, плюхнувшись в грязь, несколько раз перевернувшись и, вымазавшись, остался на плаву. Удовлетворенно хмыкнув, Пирт снял лук, обмотал древко за острием сухой тряпочкой и поджег ее. Скандинав и вождь с нетерпением наблюдали за его манипуляциями.

– Послушай, – сказал Пирту скандинав, – здесь тебе не цирк!

– Сейчас ты получишь его, – прицелившись, сквозь зубы произнес Пирт и, пустив стрелу, сам сразу же упал на живот и закрыл уши руками. Лязгнула тетива, горящая стрела пронзила сосуд. Грянул гром, столб грязи взметнулся высоко вверх, сильнейший порыв ветра сбил скандинава и вождя с ног. Со стороны деревни сюда начали сбегаться испуганные лигурийцы.

– Ну, как тебе цирк? – вставая, спросил скандинава Пирт.

– Что это было? – вытирая грязь с лица и морщась от звона в ушах, спросил скандинав, – я никогда не видел такого!

– Это свойство болотного газа, используемое в цирках. А здесь у них уйма этого газа. Ты представляешь, что будет, если сбросить с десяток таких штук в подземелье и пустить вслед им огненную стрелу?

– Молодец! – скандинав хлопнул его по плечу так, что Пирт скривился от боли, – вот и решение вопроса с выходами из подземелья. Лишь бы Орагур нашел их. Однако, им стоило бы держать эти штуки подальше от деревни. Если так хлопнула одна штуковина, то, если случайно хлопнут все, здесь вообще ничего не останется. Намекни как-нибудь их вождю.

Ближе к вечеру начали прибывать воины с соседних островов. Деревня на всю ночь превратилась в большой балаган. Никто не ложился спать. К середине ночи, раньше, чем планировалось, работа по изготовлению лодок была завершена. Время до утра затрачено было на тренировки. Надо было разбить лигурийцев по лодкам, назначить гребцов, научить их, как работать веслами. Со всем этим провозились до утра. А утром три с половиной сотни тридий, нагруженных лодками, людьми и лигурийцами, каждый из которых держал рядом веретенообразные кожаные мешки, отправились в дорогу. Днем все отсыпались от бурно проведенной ночи. Ближе к вечеру тридии, достигнув нужной точки, остановились. Все с нетерпением ожидали наступления темноты. Лишь только ночная мгла скрыла горизонт, десятки лодок взяли направление на остров. Не спеша, неумело работая веслами (а как же можно было успеть научиться за короткое время, выделенное для этого? Но эта медлительность учитывалась в разработанном плане), рыская то в одну, то в другую сторону, они все же продвигались вперед за направляющей лодкой, которой управлял скандинав. Вскоре ночь полностью скрыла все ориентиры, и тогда вдалеке, к огромному облегчению скандинава, засветилась яркая точка – костер, зажженный на берегу разведчиками, дающий ориентир направления и показывающий, что можно безопасно высаживаться на берег. А другая яркая точка по дуге ходила из стороны в сторону – кто-то из разведчиков размахивал факелом над головой.

31.

Орагур и Аватурана, оседлав тридию, почти весь день под жаркими лучами солнца плыли в направлении острова. Не зная чужого языка, они, тем не менее, хорошо понимали друг друга, помогая себе жестами. Монотонное движение клонило ко сну, и Орагур, зная, что в следующую ночь сомкнуть глаза не удастся, постарался хорошенько выспаться «про запас», что ему, несмотря на жару, вполне удалось. Лишь только далеко на горизонте показалась маленькая точка острова, тридия была остановлена, а с наступлением темноты от нее отчалила кривая горбатая лодка, первенец лодочного производства. Она все время заворачивала влево, и Орагуру, работающему веслами, приходилось все время корректировать ее движение. Однако, несмотря ни на что, продвигались они довольно быстро. Когда совсем стемнело, плыли по указаниям лигурийца, хорошо чувствовавшего их положение в пространстве. Наконец, темные очертания острова приблизились вплотную. Стараясь не плескать веслами, Орагур вел лодку вдоль берега, пока Аватурана не сделал знак, что следует повернуть лодку носом к суше. В полной темноте они подплыли к нависающим над водой редким кустам, и, держась за них, протолкнули лодку насколько смогли поглубже в заросли.

Орагур основательно готовился к разведке. Предполагая наличие подземелий, он подготовил также четыре факела, обвернув конец недлинной палки тканью, пропитанной смолой деревьев и жиром. Такой факел должен был гореть достаточно долго и ярко. Захватив факелы, оружие и небольшой мешок с продовольствием, который лигуриец забросил за спину, они вышли на твердую землю. Лигуриец напрягся, ожидая прыжка мороха на спину, как это уже было не так давно, но Орагур, видя его напряженное состояние, сделал успокоительный жест, мол, все спокойно, как мы и предполагали. Отойдя в сторону на пару шагов, советник осмотрел снаружи место, где была спрятана лодка. Зелень настолько хорошо укрывала ее, что, пройдя рядом с кустами, ничего нельзя было заметить. Лигуриец, осторожно ступая, повел их, как и было оговорено, в направлении развалин.

Продвигались не спеша, время от времени замирая на месте и прислушиваясь к окружающим звукам. Однако вокруг было тихо и спокойно. Вскоре в темноте показались контуры кустов, скрывающих руины замка. Лазутчики залегли недалеко от уже известного им моста. Долго вглядывались, выискивая следы караула или засады, но ничего не обнаружили. Быстро пересекли ров, взобрались на уцелевшую часть стены, уже сослужившей им добрую службу, и снова стали осматриваться. И снова ничего подозрительного не заметили.

Короткими перебежками от укрытия к укрытию, стараясь не наступать на разбросанные вокруг кости, они перебрались на другую сторону обширной площади, и здесь обнаружилась утоптанная дорога, ведущая через развалины. С осторожностью двигаясь по ее обочине, лазутчики миновали центральную цитадель, где развалины располагались особенно густо, и вышли к стене с другой стороны цитадели. Здесь утоптанная дорога обрывалась, уходя в болотную воду, дальше ее не было. Луна, как назло, не показывалась сегодня, скрываясь за длинной узкой полосой облаков, как будто стащили ее с неба проклятые морохи. В тусклом свете звезд, светлячками разбросанных по небесному своду, далее пяти шагов ничего не было видно.

Орагур на животе прополз по открытому пространству к воде, до конца утоптанной дороги, решив плыть в направлении предполагаемого острова. Но неожиданно прямо под поверхностью воды его руки наткнулись на твердую поверхность. Мост был, но искусно был опущен буквально на полпальца под воду. Обнаружить его в черной болотной воде и днем было бы невозможно. Неизвестные строители столетия назад также применяли изощренные ухищрения для защиты, как и сейчас.

Советник отполз назад, где его ожидал лигуриец, и вскоре они вдвоем уже осторожно шли по мосту, прощупывая дорогу перед собой, чтобы не свалиться в воду. За устойчивость моста под ногами Орагур не беспокоился – уж если высокие, выше скандинава, морохи свободно ходят по нему, то и им двоим, значительно более легким, опасаться нечего. Через полсотни шагов мост сделал резкий поворот направо, еще через пятьдесят шагов – налево. С точки зрения обороны это было правильное решение, отметил про себя Орагур. Нельзя было разогнаться по нему, например, коннице, при атаке. Крутые изгибы не дали бы сделать это. Кроме этого, резко возрастала возможность поражения атакующих на участке моста, идущем параллельно стене.

Впереди на фоне звездного неба снова показались разрушенные наполовину стены. Лазутчики удвоили осторожность. На всякий случай легли в мелкую воду и проползли последнюю часть моста перед выходом на сушу. И правильно сделали, так как немного дальше на валунах, рядом с дорогой, боком к мосту и лицом друг к другу сидели два мороха и играли в какую-то игру, совершенно не обращая внимания на охраняемый объект.

Лазутчики осторожно пробрались мимо них и по развалинам, разбросанным у подножия стены, перебрались на другую ее сторону. И тут же, услышав гортанные голоса и приближающиеся шаркающие шаги, залегли между камней. Два мороха, пройдя мимо них, перебросились несколькими фразами с караульными. Те не спеша слезли со своих валунов, подобрали валяющиеся на земле дубины и, громко разговаривая, вразвалку пошли в глубь развалин. Вновь прибывшие бросили дубины и заняли место ушедших на валунах.

Лазутчики осторожно спустились с обратной стороны стены и, крадучись, пошли следом за уходящими морохами, стараясь не терять их из вида. Те шли совершенно спокойно, не оглядываясь, разговаривая во весь голос и время от времени громко крича.

Никогда до этих времен у морохов не было никакой охраны. Сам внешний вид их, нагоняющий страх на немногочисленное живущее рядом племя лигурийцев, охранял их лучше всяких сторожей. Лигурийцы во все времена трепетали при одном упоминании морохов. Однако за последнее время их племя разрослось, стало больше, они стали терять прежний страх. Произошло несколько мелких конфликтов. Пришлось даже напасть на них, захватив и уведя с собой часть жителей. Клеток для них хватало. Тяжелой работы тоже. И их мясо было вкуснее, чем добываемое в болоте. Лигурийцы после полученного урока вроде бы затихли. Однако несколько десятков морохов здесь же, на этом острове, не так давно были убиты какими-то пришельцами, не такими, как лигурийцы. Сам верховный вождь едва сумел избежать гибели, хотя и убил двоих из пришельцев, захватив отличное оружие, острый и крепкий длинный нож. Пришельцы после этого исчезли, как будто их и не было вовсе. Морохи обшарили все уголки острова, но ничего не нашли. Однако вожди решили выставить в некоторых местах охрану, тем более что скоро должна была начаться Великая Миссия, о которой много говорили в последнее время. В ее результате морохи должны были получить во владение всю землю. Однако не привыкшие к такому роду деятельности, как стояние в карауле, морохи вели себя по-прежнему – или игнорировали свое время дежурства, или занимались в его время играми друг с другом, или спали.

Сегодняшней ночью этим двоим сторожам плохо спалось на камнях, от этого они раздражались по пустякам и готовы были сорвать зло на первом встречном.

В одном из нешироких проломов их окликнули другие голоса. Лазутчики замерли, перебежали в сторону и, обнаружив удобное место и перебравшись через очередную стену, подобрались поближе к говорящим.

Между больших глыб, отвалившихся от стен, горел костер. Около десятка морохов расположились вокруг него. Двое пришедших стояли перед ними. Похоже было, что эти двое только что сильно повздорили с сидящими, так как и те и другие дубины держали наготове. Вдруг один из сидящих без замаха, но резко и сильно метнул дубину прямо по ногам стоящих. Один из двоих упал, громко вопя. Второй прыгнул вперед, его дубина обрушилась на голову метнувшего, а затем он отбросил дубину и впился зубами в упавшего на землю мороха. Вскочили остальные, окружили дерущихся и, гортанно ругаясь, растащили их в стороны.

Получивший удар дубины лежал без движения, похоже было, что его голый череп не выдержал удар, так как что-то темное текло по нему. И, лежа на земле, продолжал вопить, держась за ногу, морох, получивший первый удар.

Морохи снова заговорили между собой, потом один из них ушел куда-то в темноту. Прошло совсем немного времени, прежде чем он вернулся назад, щелкая длинным бичом и гоня перед собой четырех оборванных лигурийцев, связанных попарно друг с другом длинными веревками за шею. Они несли двое носилок. Надзиратель бичом подтолкнул пленников к лежащим на земле морохам. Пленники замешкались. Сразу же засвистел бич, впиваясь в кожу лигурийцев. Морохи одобрительно загомонили между собой.

Аватурана вскочил на ноги и метнулся вперед, но Орагур успел поймать его и, свалив на камни, зажал ему рот. По счастью, морохи, занятые своими разговорами, не обратили внимания на шум, созданный падением Аватураны. Прижимая лигурийца к земле, Орагур убедительно поднес кулак к его носу. Их могли обнаружить, и тем самым вся предстоявшая операция ставилась под угрозу срыва. Аватурана пришел в себя и виновато закивал головой, мол, извини, сорвался, больше не повторится.

Избиение у костра продолжалось до тех пор, пока оба пострадавших мороха не были уложены на носилки. Лигурийцы, надрываясь, понесли их, подгоняемые криками и щелканьем бича ведущего их надзирателя. Лазутчики тенью скользнули за ними.

Через полсотни шагов лигурийцы с носилками повернули в сторону проема, бывшего когда-то воротами, и вошли в него. Лазутчики, осторожно подобравшись, заглянули в этот проем. Перед ними был небольшой квадратный уже пустой дворик, с других трех сторон окруженный невысокими зданиями с двумя широкими незакрытыми дверьми. Быстро обежав двор, лазутчики заглянули в каждые двери. В глубине зданий находились слабо освещенные ступеньки, ведущие куда-то вниз. Снизу же исходило с трудом переносимое зловоние, смесь запахов гниения, разложения и затхлости. Стало понятно, что здания прикрывали входы в подземелье.

Довольные лазутчики переглянулись – первая часть задания была выполнена. Логово морохов найдено. Они обнаружили также и то, что в этих подземельях содержатся рабы, будущие жертвы морохов. Оставалась вторая часть – найти другие выходы из подземелья. Лазутчики, выбрав левое от проема здание и, держа наготове кинжалы, начали осторожно спускаться по ступенькам.

Довольно крутая винтовая лестница уходила все ниже и ниже. Время от времени от ее площадок, находящихся на разных уровнях, отходили широкие и высокие тоннели. Стены и потолок их покрыты колониями каких-то светящихся грибков. Их свет лишь немного рассеивал тьму, но, очевидно, морохам с их огромными глазами этого освещения хватало с избытком. Чего нельзя сказать о лазутчиках, которым приходилось напрягать зрение изо всех сил, чтобы рассмотреть находящееся впереди.

На первой площадке спали полдесятка морохов, громко сопя, привалившись спинами к стенам. Осторожно на цыпочках прокрались мимо них лазутчики, спускаясь ниже по лестнице.

Пять ярусов вниз насчитал Орагур, прежде чем лестница коснулась дна. Дышать было тяжело. Никакого движения воздуха заметно не было, и в тоннеле была очень влажно и душно. Стены самого нижнего тоннеля выложены были большими грубо обтесанными камнями. И также покрыты дающими свет грибами. Тоннель сделал несколько изгибов. По стенкам его время от времени встречались темные проемы боковых отводов, где светящихся грибов не было вообще, и невозможно было рассмотреть, что в них находится. Свернув в один из них, лазутчики сделали несколько шагов вперед. Воздуха для дыхания почти не было, влажность была такая, что пот лился градом. Орагур зажег факел.

Они находились в широкой, высокой и длинной пещере. Вдоль стен и под потолком висели полупрозрачные коконы. Их было много, может быть, несколько сотен. Коконы большие, немногим меньше роста морохов. Из верхней части коконов выходили и свисали вниз трубки. Орагур поднес факел к ближайшему из них. Внутри кокона в жидкости в вертикальном положении плавал морох с полусогнутыми ногами. Руки и ноги у него еще не полностью сформировались, пальцы были скрюченные и деформированные. Трубка, висящая снаружи кокона, в верхней его части входила в кокон и внутри него заканчивалась во рту мороха. Через нее воздух попадал в его легкие. Находящиеся на боках под руками мешки непрерывно раздувались и опадали. Пораженный советник со смесью ужаса и отвращения смотрел на мерзкое создание, как вдруг огромные глаза открылись, и морох уставился на него. Взгляды их встретились. Только жестокость и ненависть прочитал в глазах мороха советник. И еще непреодолимое желание убивать все живое на пути. Морохи и люди не смогут существовать вместе на земле. Одна из этих рас должна была исчезнуть с ее лица. Это Орагур прочитал в устремленном на него взгляде. Движимый порывом необузданного гнева, он схватил скользкий конец свисающей трубки и сжал его, перекрывая доступ воздуха. Морох внутри кокона забился, руки заколотили изнутри по оболочке, разорвав трубку. Затем его тело выгнулось дугой и безвольным мешком опустилось на дно кокона. Глаза мороха погасли. Из разорванной дыхательной трубки начала вытекать остро воняющая жидкость. С чувством гадливости Орагур вытер перепачканную слизью руку о кокон. Однако, надо было продолжать поиски.

Осторожно ступая, лазутчики прошли сквозь эту пещеру. Сразу за ней начиналась следующая, также заполненная коконами, а за ней еще одна, выхода из которой не уже было. Стало понятно, что морохи не рождаются, а развиваются из личинок, наподобие некоторых насекомых. Несколько тысяч их заканчивали развитие в этих трех пещерах. Конечно, можно было попытаться всех их задушить в их же коконах, но сделать это было нереально, тем более, что неизвестно было, сколько же в этих подземельях таких инкубаторов. А их могло оказаться очень много. Надо было проверить это и найти какое-то радикальное решение проблемы.

Не гася факелы, лазутчики вернулись назад, в коридор, и свернули в следующий боковой отвод. Все здесь было так же, как и в первых пещерах, за исключением того, что эти пещеры были еще больше и, соответственно, почти развившихся коконов было тоже значительно больше.

Уже сотни шагов сделали лазутчики, по счастью, не встречая ни одного мороха на пути, и повсюду в стенах находя цепочки пещер с коконами. Их оказалось очень много. Тысячи, десятки тысяч морохов заканчивали развитие в этих своеобразных инкубаторах, готовясь выйти и убивать. Волосы зашевелились на голове советника при мысли о том, что могло бы быть, если бы люди случайно не попали в эти болота. Сначала десятки, сотни тысяч, а затем и миллионы морохов, выползая из болот, заполнили бы всю землю, своим количеством уничтожая всех на пути. Их надо было остановить, уничтожить любой ценой.

И еще одно стало понятно Орагуру – уничтожить надо не только дополнительные выходы из подземелья в болото, но все подземелье в целом. Только как это сделать? Этого он не знал.

Негромкий гул донесся до ушей лазутчиков из-за очередного поворота. По мере движения вперед звуки усилились, пока не стало понятно, что это голоса, похожие на разговор лигурийцев. Аватурана показал пальцем в направлении голосов и на себя, показывая этим, что это действительно разговаривают лигурийцы. Два факела к этому времени уже были использованы, оставались еще два.

Осторожно выглянув из-за угла, лазутчики разглядели нескольких морохов, греющихся у костра, разложенного в центре большого круглого зала. Через равные промежутки в стенах были сделаны проемы, забранные толстыми решетками. Голоса лигурийцев доносились из этих проемов. Один из морохов что-то повелительно закричал в их сторону, но это не возымело действия. Тогда сразу трое чудовищ встали, открыли засовы на одной из решеток и зашли внутрь. Свист бичей и пронзительные крики истязуемых рвался из темной ниши. Аватурану била мелкая дрожь, и Орагур, схватив его за руку, поволок прочь. Вмешиваться и раскрывать себя было нельзя.

Лазутчики последовательно, один за другим, проверили все ярусы подземелья. Картина везде была примерно одинаковой. Были помещения, заполненные коконами, также были и пустые помещения неясного назначения.

На лестницу в верхнем ярусе выходили два тоннеля. Морохи по-прежнему крепко спали на площадке между ними. Тихо пройдя между ними и свернув в один из тоннелей, лазутчики нашли такие же помещения, как и внизу. Однако в его стенах обнаружились и небольшие окошки, заглянув в которые Орагур обнаружил, что стена эта уходит под болотную воду. Вся эта часть подземелья через стену граничила с болотом.

Тогда лазутчики свернули во второй тоннель. Это оказался не тоннель, а, скорее, простенок, проход в соседний тоннель. Через несколько шагов они вышли на лестницу и огляделись. Они находились на одном из участков в верхней части лестницы, по окружности огибающей огромное круглое помещение, противоположные стены которого едва можно было разглядеть. Лестница виток за витком спускалась сверху вниз. Много высоких колонн поддерживали потолок помещения. Вокруг них также были винтовые лестницы, ведущие снизу до верху. Внизу горело множество костров, вокруг которых копошился муравейник, в котором роль муравьев исполняли морохи. Впрочем, отсюда, сверху, они и были не больше муравьев.

Время от времени небольшие группы их отделялись от общей массы и ползли вверх по лестницам, возможно, сменяя караулы.

Внезапно лестница заходила ходуном от тяжелой поступи идущих снизу морохов. Лазутчики поспешили вверх по лестнице. Вскоре они были уже наверху, в уже известном им дворике. Небо на востоке начинало понемногу светлеть. Выскользнув из дворика, лазутчики повторили свой путь уже в обратную сторону, обходя известные им места караулов. Когда совсем рассвело, уставшие лазутчики скрылись в зарослях, давших приют и укрытие их лодке. С помощью жестов договорившись о порядке смене дежурств, Орагур прилег спать, а Аватурана, поудобнее устроившись, начал наблюдение за окрестными кустами. В полдень они сменились. До вечера ничто не тревожило тишину. Лишь однажды за дальними кустами прошла, присматриваясь к следам, патрульная группа морохов.

Когда стемнело, лазутчики сложили большой костер, в расчетное время зажгли его и принялись размахивать двумя оставшимися зажженными факелами, сигнализируя о том, что их миссия успешно завершена и можно начинать высадку.

32.

Вскоре началась высадка десанта. Лодки одна за другой подходили к берегу, лигурийцы выбирались из них, поднимали их на плечи и относили подальше от берега, чтобы освободить место для других лодок, ожидающих в очереди. Любой шум категорически запрещался. За этим следили специально назначенные распорядители, без жалости прикладываясь древками копий к месту пониже спины нарушителя.

Здесь же, у сигнального костра, скандинав, руководящий всей операцией, провел военный совет.

Гвардейцы, имеющие боевой опыт и имеющие несравненно лучшее, чем у лигурийцев, оружие поставлены были во главе отрядов на время выдвижения к месту боя. Гардиса с братьями и Орагура скандинав оставлял при себе. Они составляли передовую группу, которая должна была уничтожить караулы и вообще быть в первых рядах атакующих. Пирт, как единственный переводчик, должен был находиться при Аватуране, осуществляющем общее руководство лигурийцами, но быть позади него и не высовываться. Орагур на земле нарисовал план выявленных подземелий, рассказал про огромные инкубаторы с почти готовыми выйти из них морохами.

– Их оказалось намного больше, чем мы представляли, – в глазах Орагура отражался огонь костра, – нас всех вместе взятых значительно меньше, чем морохов. Если они прорвутся на поверхность, нам их не сдержать.

– Не прорвутся! – уверенно произнес скандинав, рассматривая рисунок, – что это?

– Наружная стена. Она граничит с болотом.

– А это?

– Перегородка, отделяющая подземелья друг от друга.

– Все ясно, – скандинав, сидевший на корточках, выпрямился во весь рост, – мы разрушим внешнюю стену и уничтожим перегородку, болото ворвется в подземелье и уничтожит их всех!

– Эти стены сложены из камней, как сделать это? – план скандинава в переводе Пирта казался невыполнимым военному вождю лигурийцев.

Орагур также недоумевающее смотрел на скандинава, как и лигуриец не понимая, как можно разрушить стену.

– Отличный план, – Гардис с восхищением смотрел на скандинава, – ну почему тебя не было в моей армии? Тогда бы не было этого ужасного похода по болотам!

Послышались смешки окружающих их людей.

– А разрушить мы сможем, есть средство, – продолжил скандинав, одновременно обращаясь к Орагуру и Аватуране, – только вы пока о нем не знаете. Это болотный газ, по другому легкий воздух. Он разнесет внешнюю стену и перегородки на мелкие куски. Только надо будет некоторое время сдерживать напор морохов, пока будут укладываться мешки с газом.

Орагуру не потребовалось длительное время, чтобы понять, о чем идет речь. Болотный газ пришелся как раз кстати, заполнив огромный пробел, который был в его первоначальных замыслах. Он тут же начал излагать уже окончательно сложившийся план нападения.

– Гвардейцы будут командовать лигурийцами при выдвижении к подземелью, а Аватурана выведет их к месту назначения, пока мы – Гардис, Ридон, Над, я и скандинав – будем расчищать дорогу. Дальше вы втроем – Гардис, Ридон и Над – будете сдерживать морохов, командование лигурийцами перейдет к вам. У нас их три с половиной сотни. Три сотни будут у вас, у каждого по сотне. Остальные полсотни с гвардейцами будут размещать мешки. Их расположим так.

Орагур тут же на песке набросал схему размещения мешков с газом, исходя из которой большая половина их помещалась возле внешней стены на уровне третьего яруса, считая сверху. На этом уровне должен быть сделан пролом, разрушающий внешнюю стену этого яруса, а также ярусов выше и ниже. Это приведет к быстрому затоплению левой части подземелья и гибели коконов в инкубаторе. Вторую часть мешков нужно складывать на этой же высоте на лестнице у перегородки, чтобы разбить и ее, сделав проем в правую часть подземелья. После чего неминуемо затопится болотом и она. Пирт, имеющий некоторый цирковой опыт обращения с болотным газом, предложил из этих же мешков сделать дорожку между двумя местами их заложения. Тогда взрыв одного из них неминуемо вызовет взрыв и второго. Мешков было много, на дорожку много их не надо было. Только надо было связать концы мешков друг с другом, чтобы дорожка ненароком не рассыпалась на отдельные части.

План был принят, оставалось привести его в действие.

Передовой отряд в составе скандинава, Гардиса, Ридона и Нада, ведомый Орагуром, скрылся за деревьями. Выждав некоторое время, Аватурана подал сигнал, и отряды лигурийцев, ведомые Аватураной, под управлением гвардейцев, один за другим также покинули берег, направившись вслед за передовым отрядом.

Орагур уверенно вел маленький отряд знакомой ему дорогой. Улучив момент, когда все остальные немного приотстали, скандинав догнал его и пошел рядом.

– Твой план отличный. Если все получится, от них останутся одни воспоминания. Но есть в нем одна загвоздка. Газ этот сам по себе не загорится. Кому-то надо будет зажечь его. И шансов на спасение у него нет.

– Я это знаю, – спокойно ответил Орагур, – это мой план, по-другому ничего сделать нельзя. И ты это понимаешь.

Скандинав утвердительно кивнул головой.

– Каждый план должен иметь неожиданную секретную часть, – продолжал Орагур, – если она выполняется, план обречен на успех. Именно так действовал и учил меня учитель – Пиригон. Моя секретная часть – это я. Я сам подожгу болотный газ, когда придет время. Если буду жив. Если нет – я уверен, это сделаешь ты.

До подводного моста они добрались быстро, не встретив ни одного мороха. Два стражника, увлеченно играющие друг с другом по другую его сторону, получив один две, второй три стрелы, упали здесь же. Костер со следующей группой сторожей был на своем месте, однако на сей раз здесь было всего четыре дремлющих мороха. Один из них проснулся, раскрыл глаза, но растерялся, увидев перед собой вооруженных людей. Закричать он не успел – стрела вошла в его огромный глаз, прошив голову насквозь. Остальных спящих стражников также расстреляли из луков. Для верности Ридон перерезал каждому из них горло – нельзя было допустить ни малейшей оплошности. Если из них кто-то только прикидывается убитым и сумеет подать сигнал своим, могут возникнуть серьезные проблемы.

Гортанные голоса раздались у ворот, ведущих в последний дворик. Люди скрылись за обломками стен. Из ворот вышли два мороха и направились в сторону костра. Когда они поравнялись с большим обломком, негромкий свист слева перебил их разговор, и невысокая фигурка показалась из развалин. Схватившись за дубины, морохи развернулись в ее сторону. Тут же за их спинами неслышно вырос призрак, немного ниже высоких морохов, но с широкими плечами и могучей грудью. Призрак резко развернулся – и головы морохов, срубленные одним ударом, покатились по земле. Тела их еще оставались стоять некоторое время, а затем рухнули вниз, заливая все вокруг потоками черной крови.

Скандинав одобрительно кивнул Орагуру, сыгравшему роль приманки.

– Мы пришли, – негромко произнес Орагур, – во дворе начинается подземелье.

– Ждем лигурийцев. Отсюда мы разойдемся, – скандинав схватил за руки тела убитых морохов и оттащил их в сторону, – если появятся другие, ни один не должен уйти.

Вскоре раздался шум идущих через развалины лигурийцев. Вскоре шум прекратился, и к скандинаву подбежали гвардейцы и Аватурана.

– Все отряды сосредоточены здесь, в развалинах, – доложил один из них.

– Теперь следующее. Гардис, твоя задача с Ридоном и Надом – костьми лечь, но не пропустить ни одного мороха наверх. Надо отсечь их от выходов в первое подземелье, от инкубаторов, пока не сложим мешки. Три сотни лигурийцев теперь ваши. Придется драться на лестницах. Попробуйте разрушить их. Пирт, забираешь остальных и с ними будешь носить вниз мешки. Аватурана, берешь два десятка лигурийцев и отправляешься к озеру, где был лагерь. Морохи могут выскакивать оттуда, как крысы с тонущего корабля. Ведь сбежал же через озеро один из них. Там точно должен быть ход под водой.

Аватурана начал было возражать, что он должен быть в гуще сражения.

– Передай ему, чтобы заткнулся и делал то, что ему сказано, – грубо перебил его скандинав, обращаясь к Пирту, – когда этих тварей здесь прижмет, еще неизвестно, где легче будет, здесь или у него там. И десять солдат дашь ему из своих, что должны носить мешки с газом. А еще десять даст Гардис. Стрелы с огнем приготовил, чтобы поджечь все это?

Пирт кивнул и без слов похлопал рукой по колчану за своей спиной.

– Гардис, – продолжал скандинав, – тебе пока сидеть тихо, уничтожай всех, кто выйдет. Я ухожу в левое подземелье и постараюсь очистить его без шума. Орагур говорил, что там их мало, всего несколько групп охраны. Если услышишь большой шум, тогда начинай. Значит, мне не удалось сделать все тихо. Тогда направишь Ридона мне на помощь и будешь драться с оставшимися двумя сотнями. Если все пройдет тихо, я дам знать. Кто-нибудь придет к тебе.

Скандинав повернулся и быстрым шагом направился к воротам, держа наготове окровавленный длинный меч. Следом за ним, прощально махнув рукой, туда же убежал Орагур, а за ним – четверо гвардейцев. Следом за ними четыре десятка лигурийцев во главе с Пиртом уже тащили по два мешка с газом каждый. Мешки были легкие, но большие, больше чем по два за раз брать не получалось.

Первое же препятствие, пост на уровне первого подземного яруса, пришлось брать с боем. Спящие на площадке несколько морохов были убиты во сне, но тут из противоположного коридора вышло еще с полдесятка морохов. Они закричали и бросились на людей. Если бы они атаковали молча, то у них был бы шанс – люди стояли к ним спиной. Крик выдал их нападение. Люди моментально развернулись, и трое из нападавших забились на полу со стрелами в груди. Еще двоих, несущихся во весь опор и размахивающих дубинками, увернувшись от их ударов, сразил скандинав, когда они, промахнувшись, по инерции проскочили мимо и он оказался сзади.

Расправившись со стражей, скандинав с гвардейцами продолжили спуск, оставив на третьем ярусе Орагура. Сверху уже спускались лигурийцы с грузом болотного газа, ведомые Пиртом. Орагур привел их к внешней стене, и у нее стал расти штабель веретенообразных кожаных мешков. Уложив свой груз, каждый лигуриец немедленно бежал наверх за новыми мешками.

Тем временем группа скандинава достигла дна подземелья и затаилась за углом перед круглым залом с камерами пленников, наблюдая финальную часть одной из игр морохов.

В камерах стояла тишина, ни одного слова не доносилось оттуда. Уже длительное время перед решетками десяток стоящих морохов забавлялся, заставляя вытащенного из клетки лигурийца змейкой ползать на животе под их ногами, нещадно избивая его при этом. У бедняги уже не было сил, он часто останавливался, получая все более сильные удары. Но вот он, невзирая на сыпавшиеся на него удары, перестал ползти и затих, скорчившись и закрывая голову руками. Один из морохов взял свою дубину, подошел поближе и широко размахнулся, чтобы нанести смертельный удар. Вдруг дубина выпала из его рук, он схватился руками за горло и развернулся лицом к соплеменникам, издававшим одобрительные выкрики и с нетерпением ожидавшим заключительный удар. Выкрики сразу умолкли – из горла мороха торчала длинная стрела. Он рухнул на спину и забился в конвульсиях. Из-за угла вылетело еще несколько стрел, найдя свою цель. Вслед за ними оттуда же выбежало несколько решительно настроенных людей, очень похожих на лигурийцев, но гораздо выше и крепче их. А один из них мало в чем уступал самим морохам. Но что удивительнее всего – вооружены они были блестящими мечами, разрубающими дубинки, и двигались легко и свободно, увертываясь, падая, вскакивая, делая обманные движения и поражая самые чувствительные места. Через самое короткое время удивляться уже было некому – все морохи мертвыми валялись перед камерами.

– Беги за Пиртом, – скомандовал скандинав, глядя на кого-то из гвардейцев, – здесь нужно, чтобы он переводил. И пусть захватит сколько-нибудь из лигурийцев.

Пока скандинав с другими гвардейцами искали, как открывать запоры камер, сверху прибежал Пирт и с ним полдесятка лигурийцев. Они бросились открывать камеры, ломали замки, что-то кричали. Из камер послышались ответные крики. Наконец, решетки распахнулись. Десятки лигурийцев выбежали из камер и набросились на тела морохов. Через мгновение они были растерзаны на части. Крики ярости гремели под сводами зала.

Скандинав заглянул в камеры. На голом полу в нечистотах лежало много лигурийцев, которые уже не могли подняться.

– Их надо успокоить, – прокричал он в ухо Пирту.

Пирт влез на решетку и начал что-то громко кричать по-лигурийски. Сначала его не слушали. Затем прибежавшие с ним воины начали выкрикивать его слова. Постепенно все затихли.

– Переведи, что сейчас им всем надо будет выходить по лестнице вверх. Самые слабые и женщины пусть идут сейчас. У кого есть силы, пусть остаются. В камерах много лежачих. Их надо забирать с собой. И пусть не кричат, нам надо все слышать.

Лигурийцы бросились в камеры, подхватили на плечи и на руки тех, кто не мог уже сделать ни шагу, и скоро процессия из нескольких сотен бывших узников уже медленно цепочкой поднималась по ступенькам вверх.

Скандинав подозвал Лептаха.

– Поведешь их к лодкам. Оставайся там с ними. Они беспомощны. Один морох сумеет перебить их всех.

Лептах кивнул и убежал вверх, опережая длинную вереницу истощенных лигурийцев, поднимающихся вверх по лестнице.

33.

Пока все шло хорошо.

– Слишком хорошо, – подумал скандинав, – значит, неприятности уже близко.

В это время сверху прибежал лигуриец и что-то быстро сказал Пирту.

– Он говорит, что их отряды уже вступили в бой. Большие группы морохов вышли из подземелий, всех уничтожить не удалось. Все три сотни спустились наполовину вниз по лестницам и сдерживают их, обстреливая из луков. Кое-где дошло и до мечей.

– Ну вот, накаркал, – чертыхнулся про себя скандинав. Он не верил в приметы, но и не чурался их до конца.

– Переведи. Пусть передаст, чтобы держались. Видишь, сколько еще народа наверх выводить? И проверь, как дела у Орагура с газом.

Эвакуация заключенных подходила к концу, их оставалось внизу не больше десятка, когда послышался какой-то шум, и из дальнего затемненного угла один за другим стали выскакивать высокие угловатые фигуры. Они тут же устремлялись вперед, держа наготове дубины.

– Так, где-то есть еще переходы между подземельями, – мелькнуло в голове у скандинава. В следующее мгновение его меч надвое развалил набегающую глазастую тварь. Из-за его спины стреляли из луков пятеро лигурийцев, а гвардейцы также уже рубились с наседающими морохами. Их дубины не могли тягаться с мечами гвардейцев, но этих тварей становилось все больше и больше.

– Отходим к лестнице, – скомандовал скандинав.

Они медленно отступали по тоннелю к лестнице, держа мечи наготове, время от времени делая ложные выпады вперед, заставляя наступающих останавливаться или даже отступать на шаг назад. Сзади с натянутыми тетивами так же медленно пятились лигурийцы. Морохи, отведав удары мечей, не нападали, а, держа наготове дубины и сверкая огромными глазами, шаг за шагом продвигались вперед, вытесняя их. В это время за спиной скандинава раздался голос Пирта.

– Что там? – не отводя взгляд от морохов и медленно, как рак, пятясь назад, спросил скандинав.

– На верхнем ярусе откуда-то появилось много морохов. Большая часть моих людей сдерживает их, остальные носят мешки. Уже складываем у внутренней перегородки. Даже дорожку из мешков проложили.

– Беги к Гардису, пусть шлет Ридона с сотней. Из них десяток лигурийцев сюда. Еще десяток бери и быстрее заканчивай складывать мешки. Передай Ридону: с остальными держать верхние ярусы. Хоть зубами, но держать. Гардису скажешь, что если совсем невмоготу, пусть выходят наверх и бьют всех, кто высунется из подземелья по лестнице.

Сотни Гардиса также потихоньку отступали, расстреливая подбиравшихся снизу морохов. Стрел оставалось мало, но и потери у лигурийцев были небольшие. Выслушав распоряжение скандинава, Гардис тут же вызвал Ридона и передал ему приказ.

– Охраняй меня там получше, а то пропустишь их, что мне тогда делать? – со смехом проводил его Над.

Они были близнецами, Ридон и Над, но Ридон первым появился на свет, а Над уже после него. Поэтому всю жизнь Ридон считал Нада младшим братом, которого надо защищать любой ценой, хотя тот и сердился на него за это. Крестьянское прошлое наложило отпечаток и на их жизнь, и на судьбу. Из-за бедности попали они в шайку разбойников, по простоте душевной поверили Гардису и во всем помогали ему. Мыслили они по-крестьянски прямо и бесхитростно. Вот и сейчас, видя, как морохи обращаются с узниками, они были твердо убеждены в справедливости решения уничтожить морохов всех до единого. Кроме этого, у Ридона был собственный объект защиты в этом сражении, его звали Над.

Ридон быстро перебросил сотню в соседнее подземелье и разбил ее на части. Забрав у Пирта, несмотря на его протесты, колчан с намотанной на стрелы пропитанной жиром тканью, он отправил того быстрее заканчивать укладку мешков с газом.

– Тебе пока не надо стрел, мешать будут, – сказал он, – ты давай, тягай быстрее.

В голове Ридона созрел хитрый план. Он сосредоточил оставшихся у него лигурийцев за поворотом в тоннеле второго снизу яруса и стал ждать. Десяток уже увел Пирт, еще десяток он отправил на усиление защиты верхнего яруса. Вскоре внизу показались спины отступающих бойцов скандинава. Когда они поднялись на половину пролета к третьему ярусу и выход из тоннеля был запружен глядящими вверх наступающими морохами, Ридон дал сигнал. Его лигурийцы ударила во фланг и тыл морохам, опрокинув их. Многие из них в возникшей суматохе были убиты. Оставшиеся в живых сбежали вниз, на первый ярус. Обрадованный успешным боем, Ридон направился к скандинаву, ожидая похвалы за успешно проведенное нападение.

– Тебе что приказано было делать? – внезапно спросил тот, вытирая пот со лба и зло глядя на Ридона.

– Сдержать морохов. Но ведь я…

Ридон помертвел. Он должен был держать верхние тоннели, а он спустился вниз, оставив верхние выходы почти без защиты. Что сможет сделать десяток лигурийцев против армии морохов?

Внезапно шум боя донесся откуда-то сверху. Скандинав ринулся туда. Вслед за ним бросились гвардейцы и лигурийцы. Рядом с Ридоном остался только один из гвардейцев, Фага, с которым ему как-то удалось найти общий язык, да десяток лигурийцев. Ридон замешкался, а когда он все же выскочил к третьему ярусу, из тоннеля второго, более высоко расположенного, яруса один за другим уже выскакивали морохи, отсекая его группу от скандинава, яростно бившегося уже где-то на уровне первого сверху яруса.

Отчаяние охватило Ридона. Мало того, что он не выполнил то, что ему было поручено. Из-за его оплошности морохи прорвали оборону и скоро вылезут наружу. Тогда ничто не спасет ни лигурийцев, ни людей, а среди них и его брата, которого он погубил собственными руками. Оказавшиеся в его группе лигурийцы с яростью обреченных сражались с теснящими их сверху морохами. А снизу уже раздавались крики других морохов, лезущих вверх по лестнице, пришедших в себя после флангового удара его отряда, удачного, но приведшего к трагическим последствиям вследствие его ошибки.

Блуждающий взгляд Ридона упал на лежащие во множестве на полу веретенообразные мешки – дорожку, устроенную Пиртом. И тут его осенило. Он знал, что ему надо делать дальше.

– Альрик! – что было силы закричал вверх Ридон,– Альрик, ты меня слышишь?

– Слышу! – донесся сверху ослабленный криками сражающихся прерывающийся голос, – Ридон, прорывайся наверх, мы ударим навстречу, вы сможете выбраться!

– Нет! – закричал Ридон, – уводи всех с острова за мост! Не мешкай! Сюда вам не прорваться, а нам долго не продержаться! Понял?

– Понял! – через паузу донесся ответ, – я все понял!

– Передай привет брату!

Ответ был заглушен яростными криками атакующих сверху и снизу морохов. Ридон, трое оставшихся к тому времени в живых лигурийцев и Фага медленно отступали к месту, где у наружной стены находились штабеля кожаных мешков. Тоннель был неширокий, они впятером довольно удачно отбивали атаки наседавших морохов, стараясь дать как можно больше времени скандинаву, чтобы он успел вывести людей и лигурийцев за пределы подводного моста. Но вот с разбитой ноловой упал один лигуриец, за ним второй и третий. Ридон и Фага отступили уже в тесное пространство между большими штабелями сложенных мешков.

– Мне надо зажечь стрелу, – отбиваясь мечом от наседавших морохов, сказал Ридон, – ты поможешь?

Фага кивнул головой, рванулся вперед и врезался в морохов, давая Ридону необходимое время для розжига факела на стреле.

Они действительно были лучшие солдаты, «бессмертные» личной охраны советника Орагура, вот только личным бессмертием они не обладали… Если бы кто-нибудь из понимающих видел этот бой одинокого залитого своей и чужой кровью гвардейца, он пришел бы в неописуемый восторг. Всевозможные приемы фехтования мечом – уклоны, нырки, обводки, ложные выпады, перебрасывание меча из руки в руку – каскад приемов увидел бы он в этом реальном бою, где убивали всерьез. Множество морохов с разрубленными животами, перерезанным горлом, отрубленными руками и даже ногами лежали, выли и ползали вокруг. А Фага все кружился в ограниченном пространстве, бил и колол без устали. Наконец, сильный удар дубины пришелся по его руке с мечом, раздробив ее. Он прижал руку к груди, перехватил меч другой рукой, успел нанести ответный удар. Но дубина разворотила и второе плечо. От невыносимой боли он упал на пол, повернувшись лицом в сторону Ридона, и, несмотря на боль, улыбка растянула его губы – он увидел факел, пылающий в руке Ридона. Он понимал – мало кто на земле мог провести такой бой, какой только что он провел, сам скандинав вряд ли сумел бы сделать это лучше. Он выполнил свой долг до конца, дал время зажечься огню и будет отомщен. И в следующее мгновение умер легко, с улыбкой на губах.

Ридон стоял возле штабеля кожаных мешков, сжимая в руке древко стрелы, на которой горел факел. Только что на его глазах Фага творил чудеса, сражаясь со всеми морохами разом. Ридон по приказу Гардиса пять зим назад проходил обучение владению мечом, тогда все в их армии учились этому. И учителя, как казалось тогда Ридону, были чрезвычайно знающими и умелыми. До сегодняшнего дня они казались верхом мастерства. И вот теперь Ридон увидел настоящее мастерство, Мастерство с большой буквы. И пожалел, что этот бой никто никогда не увидит, и никто не узнает, как прожили они последние отпущенные им мгновения.

Морохи подбирались все ближе. А он медлил. Не потому, что он боялся смерти. Вовсе нет. А потому, что с каждым выигранным мгновением все больше людей и лигурийцев могли покинуть опасную зону, и среди них мог быть его брат. Спасая их, он спасал и его.

Торжествующие морохи, настороженно следя за одиноким человеком, отрешенно и бесстрашно глядящим на них, подобрались вплотную к нему. Вот кто-то из них взмахнул дубиной, намереваясь нанести роковой удар. И в этот момент горящая стрела пронзила кожаный мешок, один из таких же мешков, зачем-то сложенных у стены.

34.

Скандинав понял, о чем кричал ему Ридон, понял то смятение в его душе, которое он вызвал, задав единственный вопрос – какое задание ему было поручено. Ридон самой дорогой ценой – своей жизнью – искупал вину, расплачиваясь за единственную допущенную им ошибку.

Бегущего вниз по лестнице мимо него Орагура скандинав, остановил, схватив за руку.

– Пусти! – яростно закричал тот, – надо прорваться к мешкам!

– Теперь это уже не твое дело! Есть кому сделать это, а нам надо быстрее уходить! Помогай уводить всех с острова!

– Кто?

– Там Ридон и Фага.

Скандинав развернул советника лицом к выходу и подтолкнул его вперед.

      Уже светало, когда скандинав, выскочив из подземелья, выбрался за ворота.

Лигурийцы, заняв позиции напротив ворот, единственного места, где был выход из подземелий, расстреливали всякого мороха, появившегося в их створе.

– Где пленные? – спросил он у подбежавшего Гардиса.

– Последние переходят мост. Туда убежал Орагур.

– Оставь здесь десяток тех, кто очень хорошо бегает. Остальных немедленно уводи за подводный мост. За ним занимай оборону.

Вскоре десяток лучников расположились напротив створок ворот. Скандинав приказал стрелять немедленно, если хоть кто-нибудь высунется из ворот. Но стрелять по очереди и только одиночными стрелами. Надо было затянуть время, дать возможность уйти в безопасное место всем лигурийцам. Морохов в дворике становилось все больше и больше. Скоро должен был наступить тот критический момент, когда они все разом выскочат из ворот. Тогда их будет не остановить. Однако и приближалось время, когда, по расчетам скандинава, пора было уносить отсюда ноги.

– Побежали! – вскочив на ноги, он бросился бежать. За ним изо всех сил помчались лигурийцы. Спотыкаясь и падая, разбивая в кровь руки и носы, они мчались к мосту через канал. Сзади уже вырвались из дворика морохи и, не обнаружив противников, тоже побежали к мосту. Конечно, их скорость нельзя было сравнить со скоростью бегущих людей или даже лигурийцев. Однако не этого боялся скандинав – он боялся, что не успеет уйти отсюда, так как не знал, сколько сможет еще продержаться Ридон там, в подземельях. А что жизни Ридона идут последние мгновения, он не сомневался.

Вот и мост. На нем поставлены вехи, чтобы можно было бежать, ориентируясь на них. Скандинав остановился, пропуская мимо себя тяжело дышащих лигурийцев. Когда последний из них, отстав от остальных, пробежал мимо, скандинав схватил его сзади за воротник и помчался вперед, толкая его перед собой. Они быстро догоняли остальных. Поднимая фонтаны брызг, обливаясь потом и болотной водой, от вехи к вехе бежали они на глазах всего войска, удивленно смотрящего на этот странный забег. Один за другим выскакивали лигурийские лучники на берег и падали в изнеможении.

Как только бегущий последним скандинав сделал шаг с моста на берег, швырнув вперед изнемогающего лучника, земля на всей поверхности острова позади него со страшным оглушающим шумом раскололась. В появивщемся огненном шаре руины поднялись в небо и тут же рухнули назад, провалившись куда-то в глубину. Сильнейший толчок, сродни самому сильному землетрясению, подбросил скандинава вверх и сбил с ног. Он, прикрыв глаза от пронесшейся по воздуху пыли, упал на край берега, одна из рук, потеряв опору, провалилась в ров с водой. Но воды там не встретила! Скандинав открыл глаза и, завороженный тем, что он увидел, замер, не в силах двинуться. Перед его глазами на сухом дне рва, в сотню шагов глубиной, стояли ряды опор моста. Как сумели древние строители сделать опоры такой высоты, остается загадкой. И сам мост виден был во всей своей красе. Черная вода еще стекала с его поверхности и водопадом улетала на дно рва. Мост обрывался перед чудовищным провалом, который был когда-то островом, фундаментом дворца, логова морохов. На месте острова образовалась огромная воронка, туда ушла вода из рва и туда же с ревом хлестала болотная вода. Ее уровень быстро поднимался, достигнув опор. Напор был такой силы, что мост на глазах вздыбился и разрушился. А на берег выплеснулась большая грязная волна, едва не смыв убегающих в панике лучников и самого скандинава в болото. Воплей морохов не было слышно.

Скандинав представлял, почему это произошло. Как только огненная стрела пронзила кожаный сосуд с газом, тот воспламенился и взорвался, вызвав взрыв остальных мешков. По дорожке, устроенной Пиртом, взрыв дошел до мешков у перегородки. Пирт был прав, когда говорил, что этот газ взрывается. Но и он не представлял себе, что может сделать взрыв такого большого количества, какое они принесли в подземелье. Чтобы затопить подземелье, хватило бы и половины примененного газа. Они же просто снесли его с лица земли.

Сперва огненные реки промчались по всем тоннелям подземелий, сжигая все на пути, затем сила взрыва размазала уцелевших морохов по стенам. После чего провалившиеся глубоко вниз руины закупорили все сохранившиеся выходы, а ворвавшаяся в образовавшуюся воронку болотная грязь заполнила все чудом уцелевшие тоннели, задушив находящихся в коконах морохов.

Потрясенные лигурийцы смотрели на место, где раньше был остров с ненавистными морохами. Теперь там была только болотная вода, еще покрытая волнами. Остров исчез, не оставив следа.

С морохами было покончено. Но оказалось, что не со всеми. Какой-то лигуриец, один из десятка, посланных с Аватураной к озеру, бежал по развалинам, что-то громко крича. Вся армия лигурийцев, не ожидая приказ, устремилась к озеру. Скандинав бросился вслед за ними, пытаясь понять причину бегства, и быстро нагнал бегущего вместе со всеми Пирта.

– О чем он кричал? – на ходу он задал вопрос Пирту.

– Морохи… в озере… – задыхаясь, ответил тот.

Скандинав прибавил шаг, и вскоре оказался впереди всей армии. Когда он выскочил на берег озера, полтора или два десятка морохов, выплывших из-под воды, уже лежали на берегу. Там же лежало десятка полтора лигурийцев с разбитыми головами. С полдесятка морохов плавали в воде, изрешеченные стрелами настолько, что похожи были на больших ежей. А впереди, боком к скандинаву, стоял огромный морох, сжимая в одной когтистой перепончатой лапе меч Сима, а другой прижимая к себе мокрую, полумертвую от ужаса лигурийку. Меч касался ее шеи, одно усилие лапы – и она была бы мертва. Перед морохом стояли, опустив оружие, Аватурана и еще трое уцелевших лигурийцев.

Морох, обнаружив скандинава, повернулся к нему, признав в нем самого опасного противника, и прижал меч к шее жертвы так, что из ранки потекла кровь. Сзади уже слышался топот сотен ног. Но первым на берег выскочил Пирт.

– Останови всех, пусть ни шагу не делают на берег, – скомандовал скандинав, не оборачиваясь и не отводя взгляд от огромных горящих красным светом злобных глаз мороха.

Сзади раздались выкрики Пирта, затем топот стал понемногу стихать. Закинув меч в ножны за спину, скандинав по дуге, выдерживая равномерную дистанцию до мороха, не спеша приближался к замершему Аватуране, краем глаза видя сотни лигурийцев, полукругом стоявших и напряженно следивших за происходящей на их глазах трагедией. Было настолько тихо, что слышен был звон комаров и шум листьев на деревьях. Сзади слышны были осторожные шаги Пирта. Скандинав, сделав небольшой крюк, обошел убитого мороха, подняв его дубину. Стоящий морох глухо зарычал.

Еще несколько шагов, и скандинав остановился сбоку от бледного Аватураны. Пирт тихо переводил:

– Они появились из-под воды, много, – голос Аватураны дрожал, – лигурийцы не выпустили никого. Ее он выволок оттуда же, чуть не утопив по дороге. Он видел, как она приходила в себя. Думал, что умерла. Да это же его жена!

Скандинав утвердительно кивнул и что-то тихо сказал Пирту. Тот так же медленно, обходя мороха стороной, направился к стоящей вдалеке армии лигурийцев. Морох что-то громко прокричал, угрожающе проведя мечом возле горла лигурийки.

– Я понимаю, ты хочешь уйти. Ну что ж, уходи. Когда будешь далеко, оставь ее, не убивай, хорошо? – успокоительно и миролюбиво сказал скандинав и повернулся к мороху боком.

– Пропустите его, – скомандовал он, повернувшись к Аватуране и лигурийцам, перекрывшим дорогу мороху, – пусть уходит!

Команда была подтверждена таким недвусмысленным жестом, который не оставлял места сомнениям. Трое недоумевающих лигурийцев сдвинулись немного в сторону. Скандинав прикрикнул на них, указав рукой, где им надо было стать. Они нехотя сдвинулись, открывая мороху дорогу к болоту, где он смог бы скрыться.

Скандинав сдвинул в сторону помертвевшего Аватурану, показывая жестом мороху – проходи, тебя не тронут. Морох презрительно расхохотался, обхватил лигурийку, приподнял ее и, закрываясь ею как щитом, сделал шаг вперед. Негромкий свист раздался сбоку от него, оттуда, куда ушел Пирт. Морох, слегка повернув голову, глянул в ту сторону. В этот миг скандинав стремительно взмахнул рукой. Морох тут же перевел взгляд на него, а в следующее мгновение его голова раскололась, как спелый арбуз, залив кровью лигурийку, потерявшую сознание от пережитого потрясения. Голова высокого мороха не закрывалась маленькой лигурийкой, и выпущенная мощной рукой, словно катапультой, дубина врезалась ему прямо в лицо. Руки мороха разжались, выронив лигурийку, и он, уже мертвый, завалился на спину, опрокинутый мощным смертельным ударом.

Аватурана бросился к жене. Сюда же, радостно крича, понеслась вся лигурийская армия…

Солнце еще только начинало путь по небосводу, когда армия лигурийцев и освобожденные пленники собрались на месте высадки десанта. Пока несколько лигурийцев вызывали тридий, скандинав большую часть армии, разбив на десятки, отправил проверить остров, не спрятался ли там какой-нибудь уцелевший морох. Уже были известны результаты вылазки. Логово морохов уничтожено. Никто больше не будет угрожать существованию племени лигурийцев. Освобождено свыше четырех сотен пленников, схваченных морохами в разное время, в том числе большинство уведенных в последнюю вылазку. Армия потеряла седьмую часть, немногим более пятидесяти лигурийцев. И лишь около двух десятков их возвращаются скорбным грузом вместе с живыми. Остальные погибли и остались в подземелье. Люди также потеряли двоих – Ридона и гвардейца Фага.

Над, узнав, как погиб его брат, уничтожив логово морохов, гордо выпрямился:

– Хотел бы и я погибнуть такой же славной смертью. Пусть душа его спокойно переселяется в чертоги Нин-Нгирсу. Я помолюсь о ней.

Он опустился на колени, склонил голову и зашептал слова молитв, которые знал. Ну и что из того, что он не знал, какая из них читается в этом случае? Там, на небесах, верховный бог Нин-Нгирсу сам разберется в них и заберут ту, которая причитается ему в этом случае.

Люди, склонив головы, отдали последнюю дань памяти павшим.

На прибывающих тридий усаживали пленников, а если кто-то был очень слаб, то и сопровождение, давали в дорогу еды и отправляли к деревне, домой. Когда отряды лигурийцев начали возвращаться с прочесывания, ни одного пленника здесь уже не было. Отряды прочесали остров вдоль и поперек и не обнаружили ни одного мороха. Теперь с уверенностью можно было сказать, что экспедиция выполнила свою задачу. Вскоре и армия покинула остров. Далеко растянулась цепь тридий, несущих на себе людей и лигурийцев. Целый день продолжалось медленное движение. От пережитого напряжения никому не хотелось спать. Все делились пережитым друг с другом.

Поздним вечером люди ступили на землю в деревне. Бывшие пленники и вся армия были уже здесь. Ликование лигурийцев, встретивших своих родных, которых уже считали погибшими и которых вырвали из лап морохов, переплеталось со скорбью по погибшим.

Получившими ранения тут же занялись шаманы, дав указания отнести их к себе.

– Он говорит, что наша девушка будет у шаманов еще день, – сказал Пирт Орагуру, спросив об этом вождя.

Этим же вечером лигурийцы устроили погребальный костер для погибших воинов, привезенных домой. Присутствовали жители всей деревни, воины, прибывшие издалека, и люди.

Сколько погибло воинов в сражении, столько раз выходили к костру лигурийцы и рассказывали о них, славили подвиги и желали счастливой жизни на небесах.

– Они верят, что после смерти в бою они будут пировать в чертогах небесного царя, – пояснил Пирт, переводя слова вождя, – там самые красивые небесные девушки будут услаждать их. На костре находятся не только тела привезенных погибших воинов, но и некоторые вещи тех, кто остался в подземельях. Они символизируют тела и будет считаться, что вместе с вещами и они были преданы очистительному огню. Душа такого воина спокойно может отправляться на пир небесного властителя.

После завершения обряда люди отправились в гостеприимный дом вождя, без аппетита поковырялись в тарелках и, страшно уставшие, быстро уснули.

35.

Орагур проснулся, когда солнце уже высоко стояло над горизонтом. До него доносились звуки торопливых шагов, стук, звон, разномастные голоса. Все это свидетельствовало о том, что жизнь в деревне била ключом. Он быстро оделся, плеснул на себя воду в качестве умывания и отправился в комнату, служившую им столовой. Вопреки ожидания, там почти никого не было. Только скандинав, Пирт и вождь лигурийцев сидели напротив друг друга и негромко разговаривали. На столах пока было пусто.

Поздоровавшись, Орагур присел рядом с ними.

– Я смотрю, сегодня у вас все чем-то заняты, бегают больше, чем обычно, – обратился он к вождю.

– Ты наблюдателен, – одобрительно кивнул тот, – это так. Они заняты подготовкой к вечернему празднеству.

– Празднеству? – удивился скандинав, – вчера погибли полсотни ваших людей, а вы устраиваете праздник?

– Ты не прав, чужеземец, – вождь задумчиво окинул их взглядом, – жизнь лигурийца тяжела и полна опасностей. Но мы здесь родились, это наша родина, и мы не хотим иной. Быть может, там, у вас, откуда вы пришли и куда вернетесь, все по-другому, хотя я и мало верю в это. Я думаю, что и у вас там не все гладко, иначе бы вы не оказались здесь, среди нас. Радость и скорбь идут рука об руку. Это двуединое составляющее жизни. Вчера мы скорбили по ушедшим от нас воинам и воздавали им последние почести. Но вчерашний день кончился, пришел новый день. Сегодня мы будем радоваться победе, радоваться тому, что удалось живыми вырвать из лап морохов многих наших людей. Вчера был день скорби, сегодня праздник жизни. Так было всегда, так будет всегда. Празднество будет вечером, сейчас женщины занимаются его подготовкой.

Тем временем начали подходить остальные люди. Одновременно на столах появились и блюда к завтраку. В общем разговоре вспомнили первые дни перехода, бой с болотными гигантами и живую реку, состоящую из огромных червяков-змей. Вождя чрезвычайно заинтересовала схватка с огромными созданиями. Он с удивлением и поначалу с недоверием слушал людей, вспоминающих ее подробности.

– Никому и никогда еще не удавалось победить болотных гигантов, так зовем мы их, – вождь не скрывал удивления и восхищения, – вы были бы выдающимися воинами, если бы убили хотя бы одного из них. Вы убили двоих – вы великие воины. Гиганты поджидают свои жертвы, погрузившись в болото и выставив к поверхности длинные зубастые руки-змеи. Они съедают все, что прикоснется к ним и что попадет им на глаза. Передвигаются эти гиганты быстрее, чем плывут тридии и чем может передвигаться по болоту лигуриец. Спастись от них невозможно. Их кожу не пробивают стрелы и не берут мечи. Вы первые, кому удалось убить их. Прошло уже с полсотни зим с тех пор, когда охотники случайно обнаружили в болоте мертвого болотного гиганта. Ни до этого, ни после мертвые болотные гиганты никому не попадались на глаза. Он лежал на спине, огромное тело уже погрузилось в болото, но два больших бочкообразных отростка на его животе еще не успели опуститься в грязь. Так мертвый болотный гигант, сам того не зная, подарил нам существ, обладающих удивительной силой лечения, которую умеют использовать шаманы. Один из вас видел этот удивительный способ лечения. Шаманы используют его только в безнадежных для обычного лечения случаях, потому что в результате лечения тело излечивается всегда, но при этом может быть поврежден мозг. Тогда лигуриец теряет сам себя, его разум покидает тело и никогда уже не возвращается обратно. Ваша девушка и наш воин сейчас у шаманов, это был единственный способ попытаться спасти их. И вам надо молиться своим богам так, как мы молимся своим, чтобы все закончилось благополучно. Где находятся убитые вами гиганты? Позже мы отправимся туда и попытаемся забрать существ, умеющих лечить.

Ему объяснили, где находится остров, у которого произошло сражение с болотными гигантами, отнявшее жизнь у полутора десятков «бессмертных».

– Что же касается живой реки, – улыбнулся вождь, – это, несмотря на большую длину, безобидные болотный черви, питающиеся травой. Время от времени они собираются вместе для брачных игр и тогда быстро съедают запасы травы и двигаются дальше, в поисках нового корма. Кстати, мешки для легкого воздуха мы делаем из их кожи. И одежда у нас во многом тоже из нее. Скажу больше – их мясо просто превосходно, надо только уметь приготовить его, а наши женщины умеют это делать, будьте уверены!

– А откуда болотный газ, ваш легкий воздух?

– Легкий воздух обнаруживают охотники за ним, имеющие большой опыт в этом деле. Находят им известным способом под слоем болотной земли и через полую трубочку наполняют веретенообразные мешки, имеющие такую форму, чтобы легче было транспортировать по болоту. Дальше из нескольких мешков воздух перемещается в один. Это несложно. Если соединить два мешка через трубочку, и затем сжимать один из них, легкий воздух уходит во второй. Вот и все. Лишь бы этот второй выдержал.

– Я покажу вам еще много интересного, – продолжал вождь, – оставайтесь, погостите еще у нас.

– Когда, ты сказал, закончится лечение нашей девушки? Завтра? – спросил его скандинав.

Вождь утвердительно кивнул головой.

– И еще ты говорил, что она будет здоровой, абсолютно здоровой, – подчеркнул скандинав.

– Да, она должна быть абсолютно здоровой. Если только…

– У нее не будет никаких если. И мы уйдем тоже завтра, – твердо сказал скандинав, – загостились мы здесь.

Весь день продолжалась подготовка к празднику. Из всех дворов неслись умопомрачительные ароматы готовящихся яств. Когда стемнело, на свободном пространстве недалеко от берега уже стояли десятки столов, ломящихся от всевозможных блюд. Вокруг них собрались все жители деревни и их гости, прибывшие с соседних островов. Вдоль берега горели костры, освещая все вокруг. Женщины вынесли большие плетеные фляги и начали разливать в кружки ароматный напиток.

Люди сидели на почетном месте, в самом центре, по обе стороны от вождя и его супруги. Их кружки тоже наполнили напитком.

– Какое-то местное вино, – понюхав напиток, высказался Пирт, – вот только умеют ли они его делать?

Вождь встал и поднял руку вверх. Откуда-то со стороны деревни зарокотали барабаны, выбивая сложный ритм. Вождь опустил руку. Барабаны смолкли. Вождь взял в руку кружку и повернулся к соплеменникам. Пирт переводил его слова.

– Радость не обошла стороной нашу землю. Мы уничтожили извечных врагов – морохов. Никогда больше горе, приносимое ими, не посетит ни один дом лигурийцев! И самая главная радость – мы нашли друзей. Великих друзей. Без их помощи не было бы нашей победы, и еще долго бы зло входило в наши дома. Наших друзей завтра ждет дальняя дорога. Они покинут нас Но в нашей памяти останутся навсегда, как символ дружбы. За вас!

Лигурийцы встали, разразившись приветственными криками. Вождь залпом выпил свою кружку. Его примеру последовали лигурийцы и люди. Напиток оказался немного терпким, но довольно приятным. Тут же снова наполнились кружки. Тост следовал за тостом. И закуска была на славу. Никто из людей не обратил внимания на то, как переглянулись между собой вождь с супругой. Она кивнула стоявшей невдалеке женщине, и кувшины, стоявшие перед людьми, под предлогом того, что они пусты, были заменены на другие, с вином, издающим густой сладкий аромат.

Светлая лунная ночь уже царила над землей. А празднество было в полном разгаре. Уже кое-где под рокот барабана и свистящие инструменты пустились в пляс. Опьяневших людей женщины под руку со смехом повели в их комнаты.

Когда Орагура завели в комнату и подвели к кровати, он вдруг почувствовал во всем теле приятную легкость. Оно внезапно стало упругим и сильным. Он взглянул на женщин, ведущих его под руки, и удивился еще больше. Рядом с ним находились две девушки в прозрачных платьях, не скрывающих ни одной черточки соблазнительных изгибов их тел. Вызывающе торчали острые соски упругих грудей. Лица же были в масках, закрывающих глаза и лоб. Девушки прижались к нему горячими телами, проводя нежными руками по его телу. Горячее желание помимо воли поднялось в нем. Они легко сняли с него одежду и, смеясь, повалили на кровать. Он принял их игру, распаляясь все больше и больше. Остатками сознания он понимал, что здесь что-то не так, но девушки были все жарче и настойчивее. Наконец он разорвал скорее раскрывающие, чем прикрывающие их платья, отбросил их в сторону и весь растворился в их горячих ласках, отдаваясь им без остатка.

36.

Лучи солнца ласково погладили лицо Орагура, как будто теплая рука провела по щеке. Он открыл глаза. Кроме него, в комнате никого не было. Только восхитительная легкость во всем теле напоминала о том, что произошло прошедшей ночью.

В столовой собрались уже все люди. По сосредоточенным и несколько виноватым взглядам Орагур без слов понял, что и с ними произошло то же, что с ним.

Когда в помещении появился вождь лигурийцев, все вопросительно уставились на него.

Вождь обвел их взглядом и понимающе улыбнулся.

– Можете не говорить. Я отвечу на ваши вопросы. Они стоят в ваших глазах. Я – вождь, и должен заботиться о процветании племени лигурийцев. Мой народ насчитывает немногим больше тысячи лигурийцев. Много наших мужчин погибло за последнее время. Много дев не найдут себе мужей. Вы сильные, мужественные. Любой из вас значительно выше и сильнее любого лигурийца. Моему народу нужна новая кровь, такая, какая течет в ваших жилах. Вы собираетесь уходить. И вчера я принял решение. Разве все вы плохо провели эту ночь? Хотя бы одному из вас было неприятно? Я благодарен вам, чужеземцы, называющие себя людьми. Вы не только принесли нам победу над морохами, но и влили новую кровь в жилы народа лигурийцев. Никого из наших дев не пришлось понуждать, хотя я и готов был к этому. Наоборот, на празднестве как раз и отобрали самых лучших девушек из множества желающих быть с вами.

– Значит, этот праздник специально был придуман для нас? – спросил Гардис,– и все лигурийцы знали, что последует за ним?

Вождь утвердительно кивнул:

– Я ведь назвал его тогда праздником жизни. Теперь я могу назвать его более точно – праздником новой жизни, которая появится после вашего ухода. Мой народ получил новую кровь, а это искупает все. Вы же уйдете от нас с легким сердцем. Считайте это еще одним подарком, сделанным вами маленькому, но смелому народу лигурийцев.

– Чем же вы нас всех опоили?

– Настоем гриба желания, – снова улыбнулся вождь, – он часто встречается в болоте, да я уверен, что вы все видели его. Красивый гриб с красной шляпкой и зонтиком на ножке.

– Так ведь они есть повсюду, я сам вечером сбил их ногой штук с десяток, – вспомнил Гардис.

– Совершенно верно, это очень ядовитый гриб, надо знать, как готовить из него настой. Этот настой не приносит вреда организму и действует ограниченное время. Но как он действует, вы узнали вчера вечером. Мы даем настой молодоженам в свадебную ночь.

– А в другое время можно? – спросил кто-то.

– Можно, но не нужно. Все полезно в меру. А сейчас давайте завтракать. После завтрака вас ждет сюрприз.

За завтраком люди без конца обсуждали слова вождя. И пришли к выводу, что на его месте любой из них ради своего племени поступил бы так же.

Когда же завтрак подошел к концу, на столы поставили бутыли с напитком. Люди с таким недоверием смотрели на них, что вождь расхохотался. Вслед за ним рассмеялись и все, присутствующие в помещении. Последние льдинки, возникшие в отношениях после вчерашнего вечера, были растоплены этим смехом. О вчерашней ночи никогда больше не говорили, хотя и много времени спустя людям со сладкой истомой вспоминалась и эта божественная ночь, и горячие лигурийки, подарившие им свою любовь.

Потягивая приятный напиток, люди расспрашивали вождя о жизни лигурийцев, смеялись над попытками Пирта перевести шутки вождя. Так продолжалось до тех пор, пока в помещение не вошла одна из прислуживающих женщин и не кивнула вождю головой. Тогда он встал и торжественно произнес:

– А теперь я вам представляю обещанный сюрприз.

Еще продолжая смеяться, люди повернулись ко входу. Двери распахнулись, и смех как обрезало. В дверях стояла красивая и стройная, высокая по лигурийским меркам девушка. Ярко-синие подрисованные миндалевидные глаза вызывающе сияли на юном лице, темные короткие волосы опоясывал узкий золотистый ремешок, с которого на одной из сторон свешивались пушистые кисточки. Ярко-алые губы чувственного рта немного подрагивали от скрытого волнения. Платье немного ниже колен, без рукавов, украшала разноцветная вышивка. Узкую талию в несколько оборотов обвивал золотистый шнурок, завязанный сбоку, с такими же, как на ремешке на волосах, кисточками на концах. На шее и на кистях висели ожерелья. На ногах были полусапожки из мягкой кожи.

– Вот это да! – только и смог сказать кто-то из гвардейцев.

В полной тишине она сделала несколько шагов вперед, обвела веселым взглядом ярко-синих глаз сидящих с открытыми ртами людей и рассмеялась знакомым звонким смехом.

– Да я это, я, – только и успела сказать она.

В следующее мгновенье вокруг нее закружился хоровод улыбающихся людей. Ее осматривали, чуть ли не ощупывали со всех сторон, приняв в новом образе сразу и бесповоротно. Орагур же был потрясен. Он единственный из всех присутствующих приветствовал ее как даму из высшего общества, поцеловав руку и щелкнув каблуками, от чего она покраснела и присела в ответном реверансе. Со стороны это выглядело настолько очаровательно, что даже гвардейцы одобрительно крякали и подкручивали усы.

– Хотя пока и не энси, но по-царски, – засмеялся скандинав.

Орагур предложил ей руку и провел на место в центре стола. С серьезной миной на лице и со смешинкой в глазах она приняла его предложение. Усевшись на табуретку, она лукаво взглянула на Орагура, и вдруг ударила кулаком по столу, закричав:

– Хозяин, вино давай! – и рассмеялась вместе со всеми.

Когда шок, вызванный ее появлением, прошел и люди немного пришли в себя, она потребовала рассказать обо всем, что случилось за последние пять дней. С чрезвычайным вниманием слушала она о сражениях в логове морохов. На лице ее по мере рассказа отражалась целая гамма чувств. Каждый рассказывал маленький кусочек того, что видел сам. Из этой мозаики складывалась грандиозная картина жестокого сражения.

Когда же она узнала о гибели Фага и Ридона, крупные градины слез полились из ее глаз. Ведь и по сути своей, и в глазах сидевших вокруг воинов она уже была девушкой, слабой и чувственной, и ей при них не надо уже было надевать на себя личину бесшабашного парня, которому все нипочем.

Когда ее любопытство было удовлетворено, настало время и ей отвечать на задаваемые вопросы.

Скандинав уселся на табурет лицом к ней.

– Ты обманывала нас с первого же мгновения твоего появления, – неожиданно жестко произнес он.

Все затихли. Сразу стало понятно, что скандинав повел нешуточный разговор.

– Обманула, как обманывала и в дальнейшем, – продолжал он, – мы бы оставались в неведении, если бы не это ранение. Зачем ты это сделала, и как после этого мы сможем верить тебе? И, наконец, кто ты на самом деле?

Поняв, что дело принимает нешуточный оборот, она стала очень серьезной.

– Хорошо. Я вам скажу все, как бы не было это вам неприятно. Я не Олион, я Олиона, дочь Телия, вождя народа олиев. Мы живем далеко отсюда, очень далеко, вам трудно будет это даже представить. Мой мир очень красив. Над ним переменчивое и разноцветное небо. Его населяют разнообразные животные и птицы. Деревья наши тоже не все такие, как здесь. Мы, олии, живем у себя в гармонии с природой. Деревья лечат нас, дают кров и пищу. Вернее сказать, так было раньше, много лет назад, до захвата миркутянами. Их маги, тщеславные и бессердечные, сумели вызывать себе в помощь демонов, способов сражаться с которыми олии не знали в то время. Наши земли были завоеваны, наши маги истреблены, но не все. Некоторым удалось спастись. А среди олиев нашлись те, кто не принял господство чужеземцев. Их возглавил мой отец. Тайно шла и идет подготовка к восстанию.

Олиона замолчала, сделала глоток из стоявшей перед ней кружки.

– Миркутяне повсюду насаждали свою веру Черной Змеи. Многочисленные жертвы приносились их богу. Всех, ставших неугодными или высказывающих хотя бы слово против завоевателей, немедленно приносили в жертву. Такими методами они у нас насаждали страх и послушание. Цель жрецов миркутян – захват всего того, что можно захватить. Следующей их целью стали ваши земли. Они умные, жрецы Черной Змеи. И стараются захватывать чужие земли руками их же жителей, привлекая к себе всех подонков этих земель или используя низменные инстинкты недоразвитых племен. Нам известно, что они уже создали передовые базы у вас и проводят последние приготовления. И в среде ваших высших должностных лиц есть те, кто готовы помочь или уже помогают им.

Олиона уже не сидела, а стояла возле стола с решительным лицом и горящими глазами.

– Однако сопротивление крепло, все больше олиев переставало бояться захватчиков. Среди жрецов миркутян нашлись те, кто понимал губительную сущность завоеваний. Они тайно стали помогать нашему народу. С их помощью олии не только открыли сущность перехода в иные земли, но и ищут способы совершенствования его. Сейчас жрецы Черной Змеи охотятся за Амулетом. Это небольшая вещь, с помощью которой можно освободить от миркутян и нашу, и другие захваченные ими земли, и остановить демонов. Но Амулет может привести в действие только Хранитель его. Олиям удалось спрятать Амулет от жрецов Черной Змеи, переправив его на вашу землю. Однако убийцы, направленные по его магическому следу, настигли уносящих. И Амулет пропал, исчез на четверть века. Пять зим назад снова обнаружилась его магическая аура. И жрецы Черной Змеи, и олии приняли меры, чтобы отыскать его. Жрецы больше преуспели в этом. Однако им в последний момент помешали. Помешал именно ты, – она указала на скандинава.

– Я-то тут при чем? – с удивлением спросил тот.

– Ты случайно попал в эту компанию, – она повела вокруг рукой, – но играешь в ней особую, чрезвычайно важную роль. Когда-нибудь ты поймешь это. Однако, я продолжу. Как только стало известно об обнаружении Амулета, меня стали готовить к переходу в ваши земли. Пять зим по крупицам собирали информацию. В этом помогли сочувствующие нам жрецы Черной Змеи. Я знаю некоторые ваши языки, ваш образ мысли, как вы одеваетесь, что едите и многое другое. За это время я стала больше жительницей вашей земли, чем олией. Когда пришло время, двести наших магов собрались вместе и осуществили переход. Это не так просто, занимает много времени и требует большой отдачи сил. Они все знали, что переход будет замечен миркутянами, что уйти им не удастся и всех их ждет смерть. Двести олиев отдали свои жизни, чтобы я оказалась здесь. Мое время придет, когда вы будете в доступных нашим магам местах. Моя задача – донести Амулет и довести Хранителя его до этих мест. Там маги обнаружат мою ауру и поймут, что и Хранитель, и Амулет в зоне доступности. В память о двухстах погибших я непременно сделаю это, чего бы это мне не стоило.

– Где эти места?

– Нашим магам доступны некоторые вершины Персидского массива. Оттуда Хранитель совершит переход и выполнит свою миссию. Я любой ценой доведу его до места, и ни при каких обстоятельствах не дам погибнуть.

– Ты хочешь сказать, что и ваш амулет, и его хранитель здесь, среди нас? – с удивлением спросил Орагур.

– Да, – коротко кивнула она головой.

– Ты можешь показать их?

– Конечно. Вот они, – и в наступившей тишине она подошла к Гардису и взяла на ладонь змейку-безделушку, висящую у него на шее. Все с удивлением смотрели на Гардиса. Змейка передавалась из рук в руки, ее осматривали со всех сторон, не находя ничего выдающегося.

Недоумевающий Гардис хлопал глазами.

– Но почему я? – наконец задал он вопрос.

Она пожала плечами.

– Я не могу ответить на этот вопрос. Ты сам ответишь на него, когда будешь на месте. Там от тебя будет зависеть судьба очень многих.

Гардис недоуменно пожал плечами.

– Тебя должны были убить, – продолжала она, – но скандинав спас тебя. Дальше он вел вас в нужном мне направлении.

– Получается, что мною манипулировали, как тряпичной куклой на нитках? – разъярился скандинав, – что я шел, куда меня вели на аркане, делал то, что кто-то задумал сделать моими руками?

– Ты не прав, – обворожительно улыбнулась Олиона, – я ведь говорила уже, что ты случайно попал сюда. Но разве мы смогли бы пройти болото без тебя? Значит, так начертано в Книге Судеб – тебе оказаться здесь, с нами. Но там начертаны только начальный и конечный пункты маршрута. А все зигзаги пути ты выбрал сам.

Скандинав только возмущенно покачал головой. Сказать ему было нечего.

– Но почему ты появилась к нам в мужской одежде? – задал вопрос Орагур.

– А разве взяли бы вы меня с собой, если бы знали, что я девушка? Я была бы слабым звеном в вашей цепи, которое надо оберегать, объектом притязаний и так далее, что любят делать с девушками мужчины. Я не нуждаюсь в защите и сама могу постоять за себя. И разве я была не права?

Она обвела всех взглядом.

– Ну вот, вздохнув, закончила Олиона, – теперь всем все известно.

– Не всем и не все, – вдруг сказал Орагур, – интересно, какая же роль во всем этом отведена мне? Меня ведь не было во всех твоих рассуждениях!

– Я знаю, – неожиданно произнес скандинав, положив тяжелую руку на его плечо, – твоя роль отныне быть ее телохранителем, следить, чтобы ни один волос не упал с ее головы. Ты меня понял?

– А тебя о согласии иметь телохранителя я не спрашиваю, – это относилось уже к открывшей было рот Олионе, – но кто еще, кроме тебя, сможет похвастаться, что в телохранителях у него был сам будущий энси Лагаша?

И пока Олиона и Орагур, опешив, смотрели друг на друга, скомандовал:

– Все. Нам пора уходить. Давайте собираться.

Люди начали расходиться по комнатам, чтобы собирать вещи и оружие. Почти всем было немного не по себе. Изобилующая опасностями дорога помимо их воли приобретала новый смысл. Все оказалось не так-то и просто. Лишь скандинав, уверенный в себе и в своем мече, не терзался никакими сомнениями. Он знал, что надо двигаться вперед, к выходу из болот, а все дальнейшее во власти всемогущего Нин-Нгирсу, который почему-то никогда не желает помогать в тяжелой ситуации, предоставляя ему выпутываться самому.

– Пирт, задержись ненадолго, – попросил скандинав.

– Она вылечилась, а как же ваш воин? – спросил он вождя, когда Пирт вернулся в помещение.

– Он потерял сам себя, его разум покинул тело, – переводил Пирт, – повреждения были слишком сильными. В том нет вашей вины. Даже попади он в руки шаманов в тот же миг, а не через день, ничего нельзя было бы сделать. Шаманы помогли ему безболезненно уйти в чертоги Небесного властителя.

– Пусть это будет последняя потеря в этом сражении, – пожелал скандинав, и вождь согласно кивнул головой.

37.

В каждой комнате на табуретке люди нашли подарок – предназначенную для них одежду, сшитую по размерам из превосходно выделанной кожи, легкую, непромокаемую, дающую возможность без боязни ходить по болоту. Особенно кстати пришлось она скандинаву, донашивающему снятые с палача обноски.

Вскоре все люди собрались снаружи дома, у двери. Олиона также была в походной куртке, кожаных штанах до колен и коротких сапожках, лишь волосы были перевязаны тонкой ленточкой, чего она никогда раньше не делала.

– А где твое прекрасное платье? – спросил кто-то из гвардейцев.

Она подбросила вверх заплечный мешок: – Конечно, здесь, уж очень оно мне понравилось!

– Мы отправимся отсюда на тридиях., – пояснил скандинав, – проплывем, сколько сможем. Они не могут подплывать близко к внешним краям болота. Так что у каждого еще будет возможность вволю искупаться в грязи.

И они пошли к бухте, где их ждали местные рысаки – тридии. На берег высыпала вся деревня. Впереди стоял вождь лигурийцев, рядом с ним находился военный вождь Аватурана. Немного поодаль в полном вооружении стояла сотня лигурийских воинов.

– По какому случаю столько народа? – поинтересовался скандинав.

– Мы провожаем уходящих друзей, как никто другой много сделавших для нашего народа. С вами пойдет почетная охрана – сотня воинов. Это не обсуждается, – вождь махнул рукой, пресекая попытку скандинава протестовать.

В сопровождении толпы окруживших их лигурийцев люди добрались до тридий. Под прощальные выкрики те взяли курс в юго-западном направлении. Еще долго смотрели отплывшие люди и сопровождающие их воины на провожающих лигурийцев, машущих им вслед, пока остров с деревней не превратился сначала в маленькую точку на горизонте, а затем и вовсе не растаял без следа.

Весь остаток дня тридии равномерно перемещались, подминая встречавшуюся на пути болотную траву. В продовольствии недостатка не было, лигурийцы загрузили его с лихвой. Чистую воду получали уже известным способом, процеживая болотную воду через листья. Караван шел довольно компактно, не растягиваясь. Известную опасность могла бы представлять встреча с болотными гигантами, но их было так мало, что нужна была изрядная доля невезения, чтобы на них нарваться.

На ночь тридий сомкнули, составив из них единую площадку. Караулы несли только лигурийцы. Аватурана, командовавший ими, не стал даже разговаривать о включении в число караульных и людей, дав категорический отказ.

С рассветом отправились дальше. До крайней точки, куда могут добраться тридии и где люди должны были расстаться с гостеприимными лигурийцами, оставалось уже немного.

Аватурана что-то прокричал, обращаясь к людям.

– Здесь недалеко исчезающий остров, пройдем рядом с ним, – перевел Пирт, – а не заехать ли туда, хоть ноги разомнем, вдруг он на месте? – добавил он.

– А что, давай, – поддержали его и другие участники экспедиции.

Тридии повернули немного вбок. Очень скоро их движение стало проходить через обширные травяные массивы, а затем они вовсе остановились. Но до кустов и деревьев

оставалось уже не так и много.

– Все, приехали, – комментировал Орагур, – дальше пешком.

Под травой оказалась сравнительно твердая земля.

– Вот вам и исчезающий остров. Довольно твердый.

Тридии ни в какую не хотели плыть дальше. Оставалось пересечь остров с востока на запад и дальше идти по болоту пешком. Аватурана решил проводить людей через остров и затем немного по болоту перед тем, как повернуть назад.

Полдень уже миновал, когда люди и лигурийцы высадились на берег. Остров основательно зарос кустарником, в отдельных местах стояли группы деревьев. Пробиваться через кустарник по твердой земле было все-таки легче, чем идти по болотной грязи. Кустарник рос то гуще, то реже. А потом экспедиция вынуждена была даже остановиться – впереди было нечто вроде холма, настолько заросшего кустами, что пройти через него не представлялось возможным. Надо было или обходить стороной, или лезть вверх, прорубаясь через сплошные заросли. Решили идти в обход. Сначала лигурийцы, а затем люди вытянулись в длинную цепочку по одному человеку. Передние, непрерывно меняясь, прорубали ход в кустах, обходя заросший непроходимыми кустами холм. Внезапно Олиона, шедшая позади скандинава и впереди Орагура, вскрикнула.

– Что случилось? – встревоженно спросил Орагур.

Скандинав также остановился и повернулся к ней.

– Ногу ударила, – поморщилась она, потирая ушибленное место, – торчат тут на дороге, – и она с силой ударила ногой сверху по торчащему корню.

Вместе с корнем вниз рухнул целый пласт кустов с землей, едва не зацепив Олиону. А на его месте изумленному взору присутствующих открылся кусок стены, отливающий золотом. И он, ко всеобщему удивлению, не просто отливал золотом, а оказался полностью золотым!

Движение экспедиции остановилось. Расчистили еще несколько участков по краю холма – везде под слоем земли и кустов было золото. Тогда начали подниматься вверх по холму, время от времени очищая его от кустов. И всюду под ногами – огромные куски золота, не бесформенные самородки, а именно обломки стен. В нескольких местах под золотыми кусками обнаруживались и серебряные. Холм-сокровищница занимал очень большую площадь. Золота и серебра в нем было умопомрачительное количество. Никто из людей не мог понять, как оно попало сюда, что за строители возводили постройку и для чего. Огромные куски золота являлись развалинами какого-то большого здания, построенного так давно, что даже стены, сделанные из драгоценного металла не выдержали натиска времени и развалились, покрылись слоем земли и заросли кустарником.

Если бы можно было хотя бы маленькую часть тех сокровищ, что лежали здесь под ногами, взять с собой, люди, не задумываясь, сделали бы это – вид золота и серебра слишком часто сводят людей с ума, принуждая сделать то, что в обычной жизни они никогда бы не сделали. Здесь же куски его были слишком велики и тяжелы, чтобы можно было унести хотя бы один из них. А все попытки отколоть хотя бы крупинку ни к чему не привели. Обычно мягкий драгоценный металл не поддавался ударам меча, как ни старались люди. Лигурийцам же золото было незнакомо. Они не знали цену его. Конечно, им нравился красивый желтый цвет золота, но не менее нравился и блеск серебра. Однако они, в отличие от людей, бесстрастно смотрели на драгоценные металлы, удивляясь возбужденному состоянию провожаемых.

Наконец, ажиотаж у людей начал спадать. Становилось ясно, что взять с собой не удастся ни кусочка.

– Все это очень странно, – Лептах толкнул ногой кусок золота, над которым он безрезультатно бился, пытаясь мечом отрубить от него кусок, – любой золотой кубок я разваливал на две части одним ударом. Здесь же ни царапины от меча нет.

– Ты прав, – согласился с ним Орагур, прекративший подобные попытки немногим ранее него, – будем живы, снаряжу сюда экспедицию, попробую расплавить их. А то ведь и на повозке не увезешь, настолько тяжелые.

– Ладно, пора уходить, – с сожалением в голосе скомандовал скандинав, – однако, за всю жизнь я не видел ничего подобного. Хватит, заканчивай! – он вырвал меч у кого-то из гвардейцев, продолжающих долбить золото, – похоже, что владелец этого богатства принял свои меры против расхитителей, и лучше всего будет нам поскорее убраться, пока он сам не явился сюда.

38.

Драгоценные развалины остались позади. Отряд успел уже изрядно углубиться в болото, как шедшие впереди лигургийцы повернули назад и что было силы припустили к твердой земле. К людям подбежал Аватурана и показал рукой направо. С высоты своего роста скандинав разглядел темную массу, быстро двигавшуюся в их сторону. Присмотревшись, он с удивлением обнаружил, что она состоит из множества всадников, без дороги мчащихся по болоту.

– Максахаб киббора, – с тревогой вновь и вновь повторял Аватурана.

– Проклятие болот, – перевел его слова Пирт.

Аватурана горячо заговорил что-то, снова показывая на болото.

– Он говорит, что это князь смерти, и что живым никому из нас не уйти.

– На берег, бегом! – скомандовал и скандинав, и уже на бегу приказал Пирту:

– Скажи их вождю, пусть остановятся на берегу, и ни шагу дальше.

Конечно, лучшим выходом было бы добраться до развалин, дающих хоть какое-то укрытие и попытаться отбиваться оттуда, но слишком быстрое приближение всадников не оставляло шансов добраться до них. Оставалось встретить врага здесь, самим стоя на твердой земле, а врага остановив в болоте.

Скандинав быстро построил лигурийцев фалангой в три шеренги. Передняя опустилась на колено, уперев в землю конец копий. Вторая стоя положила копья им на плечи, третья, в свою очередь, положила копья на плечи второй. Получилась своеобразная стена, (много позже ее назовут фалангой), сплошь состоящая из острых наконечников копий, преодолеть которую всадникам было бы не просто. Жалко только, что было ее явно недостаточно по фронту против надвигающегося загадочного противника. Свой отряд скандинав разделил на две группы, оставив возле себя Орагура, Олиону и Пирта. Оставшись со своей группой на правом фланге строя, остальных направил прикрывать его левый фланг.

– Слушайте все, – скандинав обратился ко всему своему войску, – всем оставаться на своих местах, ни в коем случае не рваться вперед, в болото. Если пойдете туда, завязнете и погибнете. Пока не приблизятся, бить из луков, затем твердо стоять с копьями.

Пирт громко переводил его слова.

– И переведи еще: если хотя бы одна трусливая собака сделает с берега хоть шаг назад, я лично размозжу ей голову! Клянусь Óдином!

Все распоряжения скандинавом были уже отданы. Он ждал, приготовив тугой лук. Уже было видно, насколько скачущая армия больше кучки защитников острова, и что бросившаяся вперед масса всадников неминуемо растопчет их.

Всадники быстро приближались. Вокруг было топкое болото, с ямами-ловушками, прикрытыми сверху тонким слоем болотной травы. Но копыта коней легко скользили по траве, практически не сминая ее. Одеты всадники были в расшитые камзолы такого старинного покроя, который не встречался никогда и никому из отряда скандинава, и старинного же покроя плащи-накидки. У многих из них под накидками поблескивали бронзовые кирасы. Ни одного лица не было видно: на головах были шлемы с наглухо закрытыми забралами, сильно вытянутыми вперед, наподобие волчьих морд. Не было слышно ни звука, хотя топот ног сотен лошадей, мчавшихся по болоту, должен был бы погребальным реквиемом звучать для всего сотни лигурийцев и менее десятка человек отряда скандинава. Сотни всадников, целая армия, полукольцом охватывала людей и лигуримйцев, занявших оборону на острове.

Было жутко не от вида этих приближающихся людей-зверей, а от царившей вокруг тишины. Так не могло быть, но так было, и люди поняли, что столкнулись с колдовством невиданной силы. Но как можно сражаться с заколдованным войском? Этого не знал никто. Скандинав же, из огромного опыта зная, что любое колдовство в конечном итоге поддается удару меча, несмотря на подавляющее преимущество противника, сохранял хладнокровие.

Не доезжая полета стрелы до шеренг стоявших с луками и копьями наготове лигурийцев и людей, всадники остановились. Удивительное зрелище открылось бы глазам стороннего наблюдателя, если отыскался бы таковой в глубине болот. Тысяча всадников полукругом расположилась в болоте перед краем твердой земли. Глубокое безмолвие царило вокруг. Даже вездесущие комары не нарушали тишину. Легкий ветер беззвучно трепал длинные гривы лошадей и развевал вымпелы на поднятых вверх древках копий. Ни всадники с наглухо закрытыми лицами, ни их кони, не сминающие тонкими ногами траву, не шевелились. Замогильный холодный ветерок веял от этого войска и казалось, что это легион из преисподней при помощи колдовской силы встал из болот, чтобы нести смерть окружающему миру.

Напротив него ощетинилась выставленными вперед копьями сотня воинов, готовая к последнему бою. Вперед на противника смотрели глаза, а руки твердо сжимали оружие.

Одинокий всадник отделился от полукруга и в полной тишине выехал вперед. Он выделялся из всех открытым лицом, росписью доспехов и красотой оружия. По мере приближения можно было разглядеть его лицо, испещренное морщинами лицо мужчины, давно разменявшего полсотни зим. Однако алчность, коварство и злоба без труда читались на нем.

Подъехав поближе, всадник остановил коня, окинул взглядом приготовившихся к бою воинов и расхохотался. Его смех далеко разнесся в тишине.

– Как печально, что вы оказались на моем пути, – скрипучий издевательский голос, казалось, жил отдельно от говорившего, так как движения губ практически не было видно, – я мог бы отпустить вас, но тогда мои доблестные рыцари, – он махнул рукой за свою спину, – меня бы не поняли и могли взбунтоваться! А вы не заплатили виру за проезд по территории моего княжества!

– Мы заплатим золотом, – голос скандинава был ровен и спокоен, – там, на острове, его много, назови свою цену.

Снова взрыв смеха расколол тишину.

– Золото? Предлагать золото мне, князю Ампара, у которого золота больше, чем любой из вас может себе представить! И к тому же предлагать мне мое же золото!

Голос всадника стал жестоким и властным.

– Я не беру золото с пересекших мои границы. Я беру их жизнь!

– Но я могу облегчить вашу участь, – издевательски продолжал всадник, – вам будет легче, если вы сами сейчас перережете друг другу глотки! Иначе мои воины сделают это за вас, но тогда это будет долго и мучительно!

Кровь заледенела в жилах у спутников скандинава. Совсем недавно, сидя у благодатного огня костра, слушали они легенду про князя Ампара и его сына. Никто из них и подумать не мог, что красивая и одновременно ужасная легенда, по крайней мере, ее самая страшная часть, окажется правдой, и что проклятие ведьмы, раз в тысячелетие выпускающее жестокого князя на землю, сбылось так некстати, именно сейчас.

– Ты хочешь взять наши жизни – так приди и возьми, если сможешь.

С этими словами скандинав спустил тетиву лука. Стрела прорвала плащ князя, ударила его прямо в сердце и… пробив грудь насквозь, не встречая сопротивления, далеко улетела в болото, свободно пролетев сквозь строй молчаливых всадников так, словно они были бестелесными. Другая стрела, выпущенная Олионой, разрезала завязку плаща. Он упал, и защитники острова с ужасом увидели глубокий пролом, залитый запекшейся кровью, на месте, где должно было быть сердце.

Князь не обратил на стрелы никакого внимания.

– Вы не желаете подчиниться? Я вам преподнесу урок! – с угрозой в голосе произнес он и, отступив назад, сделал знак рукой.

Небольшая группа молчаливых всадников устремилась на остров. Не сминали копыта траву, но и сами кони, и всадники на них оказались вполне реальны, осязаемы и смертоносны. Половину из них стрелы сбили на траву, вторая половина добралась до ощетинившихся копьями лигурийцев и попыталась врубиться в их ряды. Произошла короткая ожесточенная схватка. Скандинав своим огромным мечом разрубил одного из всадников с головы до пояса. Разломанный шлем открыл череп с пустыми глазницами, а в панцире на груди, как и в грудной клетке скелета, скрывающегося под панцирем, зияла дыра. Скоро два десятка напавших всадников с лошадьми уже лежали на траве, у оборонявшихся было убито четыре человека.

– Проклятие! – сбоку вполголоса ругнулся Орагур, – кони никогда не идут на копья, и в этом был наш шанс отбиться. Эти же словно не замечают острия!

Скандинав ответил ему яростным взглядом.

– Ну что, взял? – скандинав опустил меч.

– Ты еще не все видел! – захохотал князь Ампара.

Фигуры лежавших на траве всадников и лошадей вдруг стали быстро, на глазах, таять. Скоро от них не осталось и следа, и тут же прямо из болотной трясины появился новый отряд. Двадцать всадников как ни в чем не бывало заняли свое место в молчаливом полукольце. Те же плащи, те же шлемы с волчьими забралами. Никаких следов произошедшего только что боя. А четверых погибших защитников вернуть к жизни было уже невозможно.

Снова этот же небольшой отряд всадников ринулся в атаку, и снова повторилось то же самое. На сей раз еще шесть защитников острова нашли свою смерть, а войско князя снова было в полном составе.

А сам он дико хохотал, сидя на коне и глядя, как его бессмертный отряд раз за разом накатывается на защитников, убивая их одного за другим.

Перспектива уничтожения даже не всеми силами колдовского войска, а постепенного, издевательского, под насмешки живого мертвеца, вывела из себя обычно уравновешенного скандинава.

– Ты, подлый трус! – вскричал он, – может, сам придешь сюда? Я с удовольствием воткну меч тебе в глотку! Однако ты побоишься осрамиться на глазах своей своры!

Бешеные огоньки загорелись в глазах князя.

– Я лично убью тебя! – заревел он.

Вся тысяча всадников пришла в движение и понеслась на защитников острова.

Князь Ампара, будучи впереди всех, направил коня прямо на скандинава. Тот взмахнул длинным мечом. Разрубленная страшным ударом лошадь по инерции всей своей массой ударила по скандинаву. Он полетел на землю, теряя меч. Князь, соскочив с коня, с нечеловеческой силой рубанул мечом, но его меч скользнул по мечу подоспевшего Орагура и пролетел мимо цели. Очутившись перед другим противником, князь Ампара с непостижимой быстротой рубанул еще раз. На сей раз подставленный под удар меч советника не выдержал и отломился, лишь маленький обломок лезвия остался у рукоятки.

Орагур практически безоружным остался перед князем, который с оскаленными зубами еще раз замахнулся мечом.

Решив умереть с честью, советник по-прежнему твердой рукой направил обломок меча, способный лишь поцарапать, но не убить, прямо в незащищенное горло князя Ампара.

39.

И вдруг земля поплыла перед глазами Орагура.

– Все, конец, – мелькнула мысль. Глаза непроизвольно закрылись в ожидании смертельного удара, но внезапно он ощутил легкое дуновение ветерка и шум деревьев.

Открыв глаза, он с удивлением обнаружил, что окружен деревьями и стоит на лесной тропе. В руках ничего не было – ни обломка меча, ни лука. Смешавшись от неожиданности, советник сделал несколько шагов вперед, запнулся о корень и чуть не упал. И тут же услышал мелодичный смех. Перед ним стояла изумительно красивая невысокая молодая девушка с зелеными глазами. Она весело смеялась, глядя на его изумленное лицо, но в глубине ее прекрасных глаз таилась глубокая печаль. Этот контраст и привел бедного советника в чувство.

Усилием воли взяв себя в руки, смущенно улыбнувшись, он отвесил изысканный поклон и поднес к губам ее тонкую руку. Престарелый энси Лагаша не зря прочил Орагура себе на замену. Никто быстрее него не проникал в суть вещей, никто, кроме него, не мог правильно и быстро принять нужное решение. Вот и теперь аналитический ум Орагура быстро привел его в чувство и пытался прояснить обстановку. Он уже понял, кто она, и в общем-то не особенно удивился встрече с ней – после появления жившего тысячи лет назад легендарного князя ее появление не казалось чем-либо запредельным, но не знал, как он сам появился сюда и решительно не знал, как вести себя с ней. Это не пугало его, а сбивало с толка. Но в еще большое смущение приводил его собственный внешний вид: грязные сапоги, не первой свежести рубашка и штаны – будучи аристократом в бог весть каком поколении, манера одеваться, чистота и обращение с женщинами была впитана им с молоком матери. Она же как будто совершенно не обращала внимания на его смущение. Присев в поклоне и грациозно склонив головку, будто всю жизнь проведя фрейлиной при дворе какого-то монарха, она вежливыми фразами пригласила его к себе в гости. Разумеется, советник не посмел отказаться.

Он шел рядом с ней по широкой лесной тропе, впитывая запахи леса, насыщающие окружающий воздух, к которым подмешивался легкий приятный аромат луговых цветов, исходящий от спутницы. И вслух восхищался чистотой и свежестью окружающего леса, посетовав на выжженную степь на родине. Она вытянула руку вперед и на нее опустилась небольшая серая птичка, которая начала испускать красивые трели.

– Даже невзрачное может быть источником прекрасного, – заметила она, и он полностью согласился с ней.

Старомодное длинное платье отнюдь не портило ее, наоборот, казалось именно к месту в этом лесу. А в просвете между деревьями уже показалась поляна с козами и небольшим домиком. Все было точь-в-точь как в недавно рассказанной Лептахом легенде, и от осознания этого ему было немного не по себе, мешало сосредоточиться.

Она сама полила ему руки водой из кувшина, когда заметила, что он смущенно прячет их, заляпанных грязью, за спиной, а затем предложила благоухающий ручник.

Горница, куда она его привела, была небольшая, но очень аккуратная и чистая. По стенам развешаны венки и букеты цветов, на небольшом столике, убранном ажурной скатертью, стояла ваза с цветами.

Она предложила ему стул, затем извинилась и вышла в другую комнату, притворив за собой дверь. Через короткое время вернулась, одетая в старинный, но очень идущий ей наряд придворных дам. Он тут же встал, рассыпавшись в комплиментах. Она шутливо погрозила пальчиком, произнеся: – Знаю я вас, ловеласов, – вызвав у него улыбку.

Затем, снова рассмеявшись своим мелодичным смехом, объявила: – А теперь мы будем обедать при свечах!

Тут же на столе появился кованый подсвечник в виде розы, в котором горели свечи. Шторы на окнах были закрыты, и на стенах остались только две их тени, отбрасываемые огоньками свечей, начинавшие плясать, когда кто-нибудь из них неосторожно взмахивал рукой, вызывая поток воздуха, нарушающий ровное горение пламени.

      Суп из незнакомых корешков растений был очень вкусен. Далее следовал поток совершенно незнакомых ему блюд. Каждый раз она оживленно интересовалась, может ли он узнать состав подаваемого блюда, а когда он, естественно, сначала ошибался, а затем просто пытался угадать, отвечая, конечно же, невпопад, приходила в полнейший восторг, хлопала в ладоши и радовалась, как ребенок.

В завершение подан был кувшин холодного козьего молока, как нельзя лучше завершивший обед.

Наконец, на столе остались только вазы с цветами и фруктами и несколько тарелок с лесными ягодами.

Она сидела напротив него. Зеленые глаза, в которых плясало отражение огней стоящих между ними свечей, то смотрели на него, то задумчиво уходили куда-то в сторону. Приятный аромат цветов заполнял воздух.

– Откуда такая прелесть? – он впервые за весь вечер обратил внимание на цветы.

Среди обычных луговых цветов были такие, которые он никогда еще не встречал. Букет в вазе был подобран с исключительным вкусом, и от него распространялся этот пьянящий аромат.

– Я люблю цветы. Они растут на грядке, у дома. Люблю смотреть, как поворачивают свои головки вслед за солнцем, как закрываются бутоны перед дождем и раскрываются после него. Цветы, как и люди, не всегда дружат друг с другом. Среди них есть такие, которые даже убивают другие цветы, если их поставить в одну вазу.

– Скажи, – неожиданно спросила она, почему мир устроен так жестоко?

– Почему жестоко? – спросил он.

– Я сегодня видела, как змея приманивала птицу. Та жалобно кричала, пыталась улететь,

но ничего не могла сделать. В конце концов змея вонзила в нее ядовитые зубы.

– Но в гнезде змеи в это время находились змееныши. Кому змееныши, а ей – маленькие дети, которых надо выкормить и вырастить. Отняв жизнь птицы, она даст жизнь своим детям. Но дальше лекари возьмут яд у ее детей и сделают из него лекарство, с помощью которого спасут не одну жизнь.

– Но для этого лекари сделают облаву, поймают змей и будут держать их в клетках, дразня и щипая их, чтобы они рассвирепели и начали кусать подставленный стакан, куда будет стекать их яд.

– Я знал разных людей, и хороших, и плохих, – задумчиво произнес он, – в детстве мы играли вместе, шалили, делили одно яблоко на всех. Прошло время – одни из нас стали у руля государства, другие пошли торговать, предпринимая дальние походы, открывая новые земли, третьи готовы убить собственных родителей ради власти и славы. Земля одновременно родит героев и подлецов, храбрецов и трусов, честных людей и негодяев. Но если бы не было храбрецов, как бы мы смогли определить трусов? Мир разделен на противоположности, и от того, какую сторону человек выберет, зависит и его место в этом мире.

Наступило молчание. Слышно было лишь редкое слабое потрескивание фитилей на огне.

– Скажи, у тебя есть девушка или невеста? – зеленые глаза ее смотрели на него в упор.

Он смущенно пожал плечами. Призадумался. Затем, после длинной паузы, заговорил:

– Я много знал девушек. И многие из них хотели бы женить меня на себе. Я не оговорился, именно женить на себе, а не выйти за меня замуж. Одних привлекало богатство, других власть, третьих и то и другое. Никого из них не интересовало – что же внутри меня, что я есть такое? Какие у меня интересы, что я люблю, что ненавижу? Недавно я встретил девушку. С виду ничего особенного. Но за последнюю луну она несколько раз спасла меня от смерти, собой заслонила от смертоносной стрелы. Я не задумываясь сделал бы в отношении нее то же самое. По одному взмаху ее волос я уже знаю, что у нее на душе. И не знаю, что это, как это назвать. Я никогда не называл ее своей девушкой, тем более невестой. И не знаю, готов ли я сделать это. Видишь, как много я еще не знаю. Но я точно знаю одно – в минуту опасности я готов отдать за нее жизнь. И знаю, что она готова то же сделать за меня. Сейчас она в смертельной опасности, а меня нет рядом, и я не могу защитить ее.

Они оба, словно сговорившись, вышли из-за стола и остановились напротив друг друга.

– Ты счастливый человек, – произнесла собеседница, на глаза которой навернулись слезы, – ты счастливый уже тем, что, не подозревая того, в тебе живет любовь. Придет время, вспомни этот обед при свечах, меня, и передай кольцо, мой маленький подарок, той девушке, которую ты хотел бы защитить. Оно принесет ей удачу.

Зеленоглазая красавица протянула ладошку. Он подал ей свою руку, и на его мизинец она надела тонкое колечко, отбрасывающее золотые искры даже в неярком свете свечей.

– Я не соперница ей, конечно же, нет, – глядя ему в глаза, говорила она, – и мой подарок от чистого сердца. Давным-давно я сделала непоправимую ошибку, посвятив себя только мести обидевшим меня нелюдям. Я упивалась этой местью, жила только ради нее. Но только сейчас я поняла, к чему привела моя месть. Тысячи невинных людей погибли ради того, чтобы эта земля не смогла возродиться, и чтобы мой обидчик знал это. Но он с удовольствием делал эту жестокую работу, исчезая затем на целое тысячелетие и зная, что затем вновь понесется по земле, чтобы убивать. Он смеялся надо мной все это время. Я поняла это только сейчас. И еще многие могут погибнуть в результате моей ошибки. В том числе.. – она запнулась, сделала шаг к нему. Теперь ее необыкновенные, с грустинкой, глаза была совсем близко.

– Я давно должна была прекратить все это, полюбить кого-нибудь вроде тебя и подарить ему детей. Этим я бы выполнила свой долг на этой земле. Но я не сделала это. И уже никогда не сделаю. Почему я не встретила тебя раньше? Вся моя жизнь была ошибкой! – по ее щекам покатились слезы.

Он попытался было заговорить, но она не дала ему больше сказать ни слова.

– Сейчас ты покинешь этот дом, и мы никогда больше не встретимся. Если не побрезгуешь, прими от меня поцелуй как прощальный подарок.

Ее губы приблизились к его губам, обдав его неповторимым ароматом, а затем они слились, и он ощутил соленый вкус ее слез. Глаза его закрылись, и ему показалось, что что-то необыкновенное проникло в него и без остатка растворилось в нем…

40.

В следующее мгновение яркий свет ударил Орагуру в закрытые глаза и звериный крик пронзил слух. Советник пришел в себя. Что за странное видение только что явилось ему в последний миг жизни?

Кричал, размахиваясь мечом для смертельного удара, князь Ампара. Его несущее смерть войско было всего в нескольких шагах от немногочисленных защитников.

Рука же советника с зажатым в ней обломком меча продолжила начатое движение, пока не ударила под незащищенный подбородок бессердечного князя. Тот удивленно охнул и всем негнущимся телом упал вперед, лицом вниз. Внезапно все его всадники, буквально одного-двух корпусов коня не домчавшиеся до защитников острова, в различных позах повисли в сразу загустевшем воздухе. Затем в течение нескольких биений сердца произошло неожиданное и необычное – вся одежда на них мгновенно истлела и рассыпалась пылью; следом ржавой пылью осыпались мечи и панцири, обнажив сидящие на замерших лошадях скелеты с проломанными в районе сердца ребрами, затем в прах рассыпались и сами всадники, и их кони. Воздух снова стал чистым и прозрачным, а осыпавшийся прах без следа исчез в болоте.

Защитники острова, за мгновение до этого уже прощавшиеся с жизнью, с изумлением наблюдали происходящие с призрачным войском перемены. Когда они обрели способность говорить, лишь один скелет оставался лежать на траве – скелет самого князя Ампара. Ни доспехов, ни одежды на нем не было.

Скоро вокруг него столпились потрясенные защитники острова. Скандинав легко раздвинул столпившихся воинов и, подойдя вплотную к лежащему ничком скелету, наклонился, высматривая что-то. Затем, выпрямившись во весь гигантский рост, обратился к Орагуру:

– Скажи, чем ты его ударил, ведь я все видел, был рядом.

– Обломком своего меча, ведь у меня не было ничего другого, – недоумевающе ответил тот, – я и не ожидал…

Орагур замолчал, и с ним замолкли все присутствующие, во все глаза глядя на поднятый скандинавом высоко вверх человеческий череп, бывший когда-то головой жестокого князя Ампара, через нижнюю челюсть и макушку нанизанный на серебряный кинжал, покрытый давно запекшейся кровью.

В полной тишине скандинав стряхнул череп с кинжала на траву. Едва череп коснулся ее, то и сам он, и скелет князя рассыпались прахом и тут же бесследно исчезли, поглощенные породившим их болотом.

– Туда ему и дорога, – скандинав плюнул на место, где лежал скелет, – от мерзости может родиться только мерзость, и законченный злодей никогда не станет праведником.

Затем он подал серебряный кинжал Орагуру, который принял его, как принимают великую драгоценность. Держа его поперек ладоней обеих вытянутых рук, Орагур в сопровождении окруживших его людей и недоумевающих лигурийцев направился к острову, к твердой земле. Выйдя на нее, он стал на колени и медленно опустил кинжал на землю. Затем поднялся и низко поклонился.

– Я принял твой дар, и понял, что ты сделала для нас, – произнес он, глядя куда-то вдаль, – и никогда не забуду этого.

Кинжал начал медленно терять очертания, пока полностью не исчез с глаз людей.

41.

Поздним вечером, сидя у костра, Орагур рассказывал друзьям о неожиданной встрече с прекрасной Дивиолой. Все внимательно слушали его повествование.

– Помогая мне, она знала, что смерть жестокого князя будет одновременно означать и ее смерть, однако переступила через это, – подытожил он, умолчав, однако, в своем рассказе о прощальном поцелуе зеленоглазой красавицы ведьмы, – несмотря на жажду мести, лелеемую на протяжении многих тысячелетий, она все же осталась человеком.

– Любовь творит чудеса, – задумчиво проговорила Олиона, – нет ничего выше и сильнее ее.

– И опаснее, – добавил Гардис.

Необычный блеск на руке Орагура привлек внимание скандинава.

– Что это у тебя? – спросил он.

Орагур взглянул на свою руку и тотчас вспомнил о кольце, подарке красавицы ведьмы.

Он легко снял кольцо с пальца и протянул его Олионе.

– Возьми, это ее подарок тебе. Бери, бери, не сомневайся.

Олиона нерешительно взяла кольцо и примерила его на безымянный палец левой руки. Оно было точно по размеру пальца, и, оказавшись на своем месте, словно проснувшись, в свете костра заиграло всеми цветами радуги.

– Как прекрасно! – воскликнула Олиона, – и такое ощущение, что кольцо специально создано для меня. Если когда-нибудь у меня будет дочь, непременно назову ее Дивиолой, – произнесла она и тут же смущенно улыбнулась, слушая добродушный смех сидящих у костра людей.

Советник встал, вышел к краю болот и остановился, задумчиво глядя в их глубину. Рядом остановился скандинав.

– Ты изменился после встречи с ней, я чувствую это.

– Откуда ты можешь знать это? – печально улыбнулся Орагур.

– Не забывай, во мне северной крови течет больше, чем цивилизованной. Она изменила тебя. Вот только насколько и зачем?

– Перед окончательным уходом в чертоги Нин-Нгирсу она подарила мне прощальный поцелуй. Тебе я могу сказать об этом.

– Я знал магрибских колдунов. Не самые приятные люди. От них и услышал как-то про ведьмин поцелуй. Говорили, что отмеченный им в скором времени отрекается от всего земного и сам получает необычные способности, не присущие людям, скорее, оборотням. Ты не чувствуешь ничего такого?

– Возможно, ты прав. Я пока и сам не знаю, – признался советник, – но почему-то уверен, что она не сделала бы ничего плохого в отношении меня.

– Она была действительно такая, как в легенде?

– На всей земле не было никого, прекраснее ее. Если бы она появилась сейчас, весь мир бы кипел в яростных схватках за обладание ею.

– Похоже, и тебе она сожгла сердце?

– Нет, – не отводя взгляд от болот, тихо произнес Орагур, – она знала эту сторону своей силы, и, видимо, предприняла свои меры к тому, чтобы я, уйдя от нее, не сошел с ума. Есть только грусть, тихая грусть об ушедшем прекрасном цветке. И, пожалуйста, никому не говори об этом. Кто знает, как это отразится в будущем.

Скандинав молча кивнул и ушел обратно к костру.

Наутро отправившийся в центр острова Над не обнаружил никаких следов от развалин дворца.

– Как корова языком слизала, ровнехонькая трава, даже кусты кое-где растут. Куда все подевалось? – недоумевал он.

В этот же день состоялась погребальная церемония по обычаю лигурийцев. Около двух десятков их погибло в результате нападений бессмертного отряда призрачного войска. Был еще с десяток легкораненых из их числа. Из людей практически не пострадал никто. Несколько синяков и царапин были не в счет.

За ночь из болотной травы были сплетены круглые короба. Каждого погибшего положили в свой короб, подняли на плечи и понесли.

– Куда их несут? – подозвав Пирта, тихонько спросила Олиона.

– Аватурана говорил, что болото само покажет то место, куда они должны вернуться. Из болота вышли они, туда и возвратятся.

Вскоре взорам открылось целое озерцо черной воды, не заросшее травой. Из его глубин поднялся и лопнул на поверхности большой пузырь болотного газа.

Лигурийцы аккуратно в ряд сложили на краю озерца свою скорбную ношу и расположились за ней. Люди разместились немного в стороне, наблюдая за ними.

Вперед вышел молодой воин. Он запел песню, которую в некоторых местах подхватывали все присутствующие. Затем его сменил зрелый воин, продолживший песню. Далее его сменил воин с сединой в волосах, и, наконец, его сменил снова молодой воин.

– Они поют об их жизненном пути, – уловив смысл песен, сказал Пирт, – молодой пел об их детских и юношеских годах, зрелый о том, какими сильными и мужественными они стали, пожилой о том, какими умудренными опытом были бы они с годами, и снова молодой о том, что они оставили после себя наследников, которые будут такими же храбрыми, какими были они.

Когда песня кончилась, лигурийцы аккуратно спустили на воду плетеные короба, которые без всплеска ушли на дно.

Затем лигурийцы, построившись в несколько шеренг, лицом к братской могиле, потрясая копьями, сделали несколько шагов назад, несколько вперед, нестройно выкрикивая что-то, после чего отошли в сторону, разбившись на кучки и разговаривая между собой.

– Они отдали последние почести ушедшим и обещали рассказать дома об их подвигах.

К людям подошел Аватурана.

– Нам всем очень жаль, что погибли ваши люди, – проговорил Альрик.

– Они с честью ушли в иной мир, – перевел Пирт уверенный ответ военного вождя лигурийцев, – а что может быть лучше для воина, чем с честью погибнуть на поле брани? Тем более, что пройдут сотни, может быть, тысячи зим, а в нашем народе будут жить легенды о сражении, в котором десяток странников по болотам с помощью небольшого отряда лигурийцев победил князя смерти. И, я уверен, в этих легендах будут названы наши имена.

– Смотрите! – закричал кто-то, показывая назад на остров с золотыми развалинами.

Все, включая лигурийцев, оглянулись. Там, где до этого был остров, поросший деревьями и кустами, теперь все было затянуто туманной дымкой, которая то светлела, то темнела. Вдруг золотистые и серебристые волны, чередуясь, побежали по дымке, все быстрее и быстрее. Вот уже их чередование слилось в одно целое, вся дымка приобрела единый золотистый оттенок, который начал все более бледнеть, пока туман не стал прозрачным и не исчез. А вместе с ним исчез и остров, лишь болотная трава была видна на его месте.

– Вот тебе и раздобыли золота, – в тишине пробормотал кто-то.

– Скажи спасибо, что живой остался, – подал голос скандинав.

Здесь дороги людей и лигурийцев окончательно расходились. Дальше каждый направлялся в свою сторону – люди на запад, к выходу из болот, лигурийцы на восток, к себе в деревню.

Прощание было недолгим, все слова были уже произнесены до этого. Люди и лигурийцы крепко пожали друг другу руки – жест, ранее незнакомый лигурийцам, но который так им понравился, что они быстро переняли его у людей, и разошлись в разные стороны, оборачиваясь и прощально взмахивая руками, пока не скрылись из вида друг друга.

42.

…День за днем небольшая группа из девяти человек упорно пробивалась сквозь болото, нащупывая дорогу, обходя опасные ямы, проваливаясь и выкарабкиваясь, помогая друг другу.

Еды, правда, хватало, но разогревать ее частенько приходилось по методу Пирта, разводя огонь на щите, укрепленном на копьях.

Через два дня пути впереди засверкали ледники вершин Персидского горного массива.

На одной из коротких остановок Гардис обратился к Олионе:

– Там, в деревне, ты как-то сказала, что меня должны были убить. Тебе известны подробности?

– Очень немного, – покачала она головой, – я знаю, что жрецы миркутян обнаружили место магии Амулета, то есть твое укрытие. У них самих что-то, видимо, не складывалось, иначе они бы сами явились к тебе, ведь Амулет нужен им как воздух. И они выдали твое место укрытия лагашцам. Дальнейшее тебе известно.

Гардис перевел взгляд на Орагура: – Ведь это ты командовал нападением на мою армию? План ваш, признаться, был хорош. Я никак не ожидал такой хитрости. Чья была идея?

– Конечно же, моя – улыбнулся Орагур, – но знай я, что после такой победы самому придется столько дней купаться в грязи, ни за что бы не стал сам принимать в этом участие.

– А откуда ты узнал, где я буду находиться? Ведь как ни крути, получается, что тот, кто сообщил тебе обо мне, был в сговоре с миркутянами.

Орагура как иголками укололи. Он замолчал, глаза сузились.

– Когда мы выйдем отсюда, – произнес он неожиданно жестким голосом, четко выговаривая слова, – я разберусь с теми, от кого узнал это. И с теми, из-за кого мне пришлось столько лазить здесь. Разберусь до конца!

Еще через пять дней топких мест стало значительно меньше, а горы еще выше поднялись над горизонтом. Прошел еще один день, в течение которого уже не встретили ни одного топкого места, а идти становилось все легче и легче. А ближе к концу следующего дня впереди показались макушки деревьев, растущих уже за пределами болот…

43.

– Уже два десятка дней практически не слезаем с лошадей. Пиригон совсем из ума выжил!

– Успокойся, Шар-Карен. Придет время, этот подлый выскочка получит то, что заслуживает. Не время пока еще. Надо немного потерпеть, пока не настигнем советника. Только на сей раз не должно быть осечки.

– Я понимаю, господин номарх. Если беглецам удалось заманить посланных нами людей в ловушку один раз, это не значит, что это удастся и второй раз.

– Посланных тобой, сотник Шар-Карен, именно тобой. Не забывай об этом.

– Вы, номарх Сарниус, хотите сказать, что…

– Именно, мой милый Шар-Карен! Ведь это ты послал своих гвардейцев убить советника. И если это раскроется, не сносить именно тебе головы! Поэтому ты будешь стараться изо всех сил, землю грызть, но Орагура достанешь на земле или под землей! И тогда мы все сможем вздохнуть спокойно. Я займу трон могучего Лагаша, а ты будешь… Ну, скажем, командующим «бессмертными». Как тебе, подойдет?

– Вполне, господин номарх! Поскорее бы только.

– Вот для этого ты удвоишь усилия. Если они перебрались на эту сторону, а я чувствую, что они где-то рядом, то надо быстро отыскать их следы. А что дальше – не мне тебя учить.

– Не сомневайтесь, господин номарх! Сделаю в лучшем виде!

44.

– Есть ли информация про Олиону? Удалось ли ей найти Амулет?

– Пока ничего не известно. После перехода у нас пока не было контакта. Ей надо выйти в определенную зону, чтобы маги смогли уловить ее ауру. Но ведь и у ваших Избранных братьев пока, к счастью, нет информации о ее переходе.

– К сожалению, это не так. Переход был замечен. И двести ваших магов-контактеров погибли не случайно, хотя и не дали жрецам Черной Змеи никакой информации. Но их никто и не спрашивал так, как это умеют делать заплечных дел мастера Великого Магистра. Но, похоже, что он догадался о том, что я помог вам знаниями о переходе. Конечно, он не знает, что это сделал я. Однако, после последнего собрания Избранных братьев появилось чувство, что за мной появилось некое подобие слежки.

– Да, тебе надо быть осторожнее. Надо прервать наши контакты на некоторое время.

– Магистр требует усиления работ по поиску артефактов древних. Появились еще какие-то древние свитки с записями. Их только доставили и еще не начали изучать. Он надеется отыскать средство противодействия Амулету. Этот кровавый палач уже утопил в крови наши и ваши земли и теперь стремится к дальнейшим завоеваниям. Ему удалось убить последнего вашего Хранителя, и их он вообще больше не принимает во внимание.

– Он глупец. Хранители у нас – это не одна какая-то отдельная каста. Время от времени на земле олиев рождаются мальчики с отметкой Хранителя. Они или становятся ими, или живут обычной жизнью. Эти мальчики могут появляться как в семье Хранителя, так и в обычной семье. Это особенность олиев. Пока жива хоть одна семья нашего народа, будут рождаться Хранители. Ваш Великий Магистр знал, что надо уничтожить Хранителя и попытался сделать это, но он не знает, что для того, чтобы Хранители больше не появлялись вообще, надо уничтожить весь народ олиев. А это ему даже с помощью Демона ночи не под силу. Поэтому он рано или поздно обречен на поражение.

– Наша земля рождает разных людей. Среди них много хороших, нормальных, здраво мыслящих. Но иногда появляются и отщепенцы, ради богатства и власти готовые уничтожать целые народы. Ты ошибаешься, Телий. Это не НАШ Великий Магистр. Такие люди никогда не будут нашими. Придет время, пелена спадет с глаз миркутян. И я, помогая вам, как могу, приближаю это время.

– Я не хотел тебя обидеть, Избранный брат.

– Я принимаю извинения. Но, Телий, почему для перехода избрана твоя дочь? На мой взгляд, было бы более правильно отправить любого мужчину.

– В какой-то мере ты прав, Избранный брат. Но ее специально готовили для этой миссии. Мы ведь не знали, с чем столкнемся после перехода. Девушке проще затеряться, она не привлекает такого внимания, как мужчина. А в твердости характера и целеустремленности, можешь мне поверить, она не уступит никому. Ведь она моя дочь. Когда мой народ в беде, я не имею морального права держать ее в тепличных условиях. Да и она бы не согласилась.

– Я понимаю тебя, Телий. И да будет с ней удача!

45.

…Люди не прошли, а пробежали последние сотни шагов по болоту и без сил упали на берегу, вдыхая запах обычных луговых трав.

Олиона повернулась на спину, раскинула руки и громко и счастливо закричала: – Мы прошли! Прошли!

Закатное око верховного божества лагашцев Нин-Нгирсу, уже не жгучее, а доброе и приветливое, ласково купало лежащих на траве людей в своих лучах. Теплый ветерок пытался растрепать запекшиеся от грязи волосы.

Сзади у них была длинная, полная опасностей дорога через болото, дорога, которую до них никто и никогда не сумел преодолеть.

Прямо перед ними расстилалась небольшая, шириной менее чем в треть дня пути на лошади, поросшая лесом долина, расположенная у подножия стены, гранитного монолита, вершины которого скрывались высоко в облаках.

Что ждет там, в объятиях каменного исполина?

Начинался следующий этап их пути…

Примечания

1. Фригг – богиня древней Скандинавии, защитница людей

2. Гулльвейг – злая колдунья в германо-скандинавской мифологии

3. Фрейя – богиня любви и красоты в германо-скандинавской мифологии

4. Бьерн – скандинавское имя, переводится как Медведь

5. Турсы – великаны в германо-скандинавской мифологии

6. Гуда – скандинавское имя, переводится как Добрая

7. Альрик – скандинавское имя, переводится как Всемогущий

8. Тор – бог грома в древней Скандинавии

9. Торстейн – скандинавское прозвище, переводится как Волчья Пасть

10. Снотра – богиня разума в древней Скандинавии

11. Óдин – верховный бог в германо-скандинавской мифологии