# Свободная любовь

Якоб Вассерман

«В середине сентября произошел удивительный случай, о котором потом несколько дней напролет говорил весь Мюнхен.

По вечерам в окрестностях академии и университета бывало оживленно. На одной из улиц, которые пересекаются здесь под прямыми углами, стоял ветхий дом старинной архитектуры. В тот самый час, когда студенты обычно расходились с последних лекций, на крыльце этого дома раздался громкий крик, вслед за которым из ворот на улицу выбежала совершенно голая девушка, руки ее были подняты кверху, словно для защиты от какого-то тяжелого предмета, падающего с неба. Все время, пока обнаженная бежала от расположенной во дворе мастерской художника до оживленной улицы, она продолжала беспрестанно вопить. Движение на улице сразу прекратилось; откуда ни возьмись, сбежалось множество народу. Окна квартир открывались, и в них появлялись испуганные лица, на которых испуг мало-помалу уступал место игривому настроению…»

* * *

## Глава 1

В середине сентября произошел удивительный случай, о котором потом несколько дней напролет говорил весь Мюнхен.

По вечерам в окрестностях академии и университета бывало оживленно. На одной из улиц, которые пересекаются здесь под прямыми углами, стоял ветхий дом старинной архитектуры. В тот самый час, когда студенты обычно расходились с последних лекций, на крыльце этого дома раздался громкий крик, вслед за которым из ворот на улицу выбежала совершенно голая девушка, руки ее были подняты кверху, словно для защиты от какого-то тяжелого предмета, падающего с неба. Все время, пока обнаженная бежала от расположенной во дворе мастерской художника до оживленной улицы, она продолжала беспрестанно вопить. Движение на улице сразу прекратилось; откуда ни возьмись, сбежалось множество народу. Окна квартир открывались, и в них появлялись испуганные лица, на которых испуг мало-помалу уступал место игривому настроению.

Вокруг девушки образовался кружок студентов. С робкой и комической беспомощностью смотрели они на обнаженную, которая теперь лежала на земле. Лицо девушки было закрыто руками; распущенные короткие золотисто-каштановые волосы едва закрывали шею; смуглая кожа время от времени подергивалась, как у нервных животных. Кто-то предложил позвать врача, но среди присутствующих не оказалось ни одного медика. Одни зрители были бледны, другие смущенно улыбались, третьи имели суетливый, озабоченный вид, иные были заинтригованы, точно спектаклем, и напряженно ожидали продолжения событий; некоторые замечали, что общественной нравственности угрожает опасность. В целом же, независимо от внешнего проявления своих эмоций, все эти люди выражали живую заинтересованность происходящим. Сотни глаз не отрываясь следили за каждым движением девушки, рассматривали каждый волнующий изгиб ее упругого тела. Когда же смуглая нимфа судорожно сжала ладонью грудь, пытаясь спрятать ее от любопытных взглядов, по толпе пронесся слабый стон, а некоторые юноши едва не перестали дышать от нахлынувших чувств. Впрочем, стоит ли удивляться – в пору, о которой идет речь, созерцание обнаженной натуры для большинства студентов было удовольствием недоступным. Если, конечно, не считать снимков полураздетых красоток варьете, которые передавались друг другу, словно ценные реликвии, хранились под подушками и оттого были невероятно потрепаны.

Тем временем кольцо становилось все теснее, потому что стоявшие позади напирали на передних. Наконец, прокладывая себе дорогу локтями, к лежащей на земле девушке пробрался какой-то мужчина, опустился на колени и бережно прикрыл ее своим длинным светло-серым плащом. Потом он попытался приподнять голову обнаженной, но неожиданно встретил судорожное сопротивление.

Тогда склонившийся человек жестом подозвал кого-то из стоявших рядом молодых людей. Еще один студент вызвался помочь, и вместе они подняли девушку; толпа машинально расступилась, освободив узкий проход, и трое людей поспешно направились со своей ношей к тому самому дому, из ворот которого выбежала эта восточная красавица. Им удалось закрыть ворота, прежде чем туда успел сунуться кто-нибудь из зевак, и задвинуть большой ржавый засов. С улицы в ворота начали стучать и колотить; потом послышались крики и свист, спустя некоторое время все стихло.

Когда шум снаружи прекратился, трое мужчин услышали тихий плач молодой девушки, не отнимавшей рук от лица. Подъезд, в который они вошли, был пуст; плачущая красавица не говорила ни слова; во всем доме не было слышно ни звука.

– Что же нам теперь делать, господин Вандерер? – спросил один из молодых людей (его звали Давиль) с тенью злорадства на лице. Возможно, впрочем, что выражение злорадства обусловливала назойливо-застенчивая улыбка, почти не сходившая с его лица. Но в этот миг улыбка на время исчезла, потому что через двор поспешно шел неуклюжей походкой человек лет тридцати пяти. Подойдя к обнаженной, он склонился над ней и прошептал с выражением пламенного чувства на лице: «Гиза! Гиза!» Потом он легко подхватил лежавшую девушку на руки, что было удивительно при его слабом телосложении, пересек с нею двор и вошел в дверь квартиры на нижнем этаже.

Давиль отворил ворота и тотчас же был подвергнут допросу двумя полицейскими очень строгого вида. Вокруг стояли группами сотни людей, которые с любопытством начали снова тесниться к воротам. В эту минуту с лестницы спустились две молодые дамы, одна стройная, бледная, с аристократичной внешностью, другая с вульгарным смехом и говором. Вандерер невольно обратил внимание на задумчивое выражение лица первой, которую спутница назвала Ренатой. В этом лице было нечто, имевшее таинственную связь с происшествием, свидетелем которого он только что был. Обе дамы сели в коляску, стоявшую на противоположной стороне улицы, и уехали.

Подошел жандарм, надменно оглядел с ног до головы Вандерера, сделавшего вид, будто он здесь стоит в ожидании кого-то или чего-то, и важно зашагал во двор.


Собственно, стоял Вандерер в ожидании собственного плаща, а может быть, и чего-то гораздо большего. Образ обнаженной девушки затронул в его душе какие-то дремавшие струны. Нет, нагая красота не была для него в диковинку. В отличие от сотен юношей и молодых мужчин, не имевших гроша за душой и воспевавших любовь во всех ее проявлениях, Вандерер располагал достаточными финансовыми средствами и время от времени спускал их в борделях с девицами, готовыми разделить предрассветные часы с каждым, кто мог платить. Были среди них и страстные восточные дивы, и белокурые хохотушки – с кем только не забавлялся Вандерер, щедро благодаря их звонкой монетой. С этими красавицами, не знающими стыда и устали в постели, он многому научился и многое узнал. Непознанной осталась лишь любовь. Именно ее смутным предвкушением наполнилось в этот миг сердце Вандерера.

Толпа начала таять в легком сентябрьском тумане, спустившемся на улицы. Наконец появились два репортера, которые с глуповатым видом принялись изучать местность, точно никогда прежде не видели ни крыльца, ни двора. Наверху открылась дверь, и на лестнице послышались звуки рояля. Снова появился жандарм в тяжелых, внушающих уважение сапогах.

Когда никого не осталось поблизости, Вандерер вошел во двор и, набравшись мужества, отворил манившую его дверь. Но тот самый человек, который унес девушку, преградил ему путь и вышел вместе с ним во двор. На нем была маленькая зеленая шапочка: густые рыжевато-белокурые усы на польский манер висели вниз. На руке мужчины был плащ, и, подавая его Вандереру, он медленно произнес:

– Она желает побыть одна. Надо дать ей успокоиться.

Потом прибавил, устремив глаза вдаль, с ораторским ударением на словах:

– Представьте себе трагедии всех человеческих душ собранными в одной – и вы получите объяснение того, чему только что были свидетелем.

Вандерер сделал сначала глубокомысленное лицо, потом представился и покраснел, потому что это показалось ему мальчишеством. Человек в зеленой шапочке отвернулся, будто не слыша ничего; сжав губы и закрыв глаза, он, очевидно, переживал тяжелую внутреннюю борьбу. Через минуту он повернулся к Вандереру и равнодушно пробормотал:

– Зюссенгут. Христиан Зюссенгут.

Потом они вдвоем пошли по улице по направлению к академии. Зеваки там все еще не успокоились, и каждый придумывал объяснение, одно пикантнее другого. Вандерер не хотел проявлять любопытство и молча шагал рядом с человеком в зеленой шапке. Зюссенгута, по-видимому, знали многие, ему часто кланялись, большею частью с почтительной сдержанностью, исключавшей близкие отношения. Наконец он обратился к Вандереру с несколькими безразличными вопросами. Он забыл, как его зовут. «Анзельм Вандерер». – «Откуда вы родом?» – «Из Вены. Там долго жили мои родители. Но родился я во Франконии, в Нюрнберге». – «Что вы изучаете, охотно ли занимаетесь наукой?» – «Нет, душа моя остается равнодушной». – «Так вы, быть может, из породы скитальцев?» – «Нет, я вовсе не скиталец; скорее флегматик». – «Университетская наука проникнута рутиной, она губит в молодых людях девять десятых их индивидуальности».

При упоминании науки Зюссенгут вдруг ударился в пафос, как будто пафос был единственной привычной для него атмосферой. Жесты его сделались широкими, подчеркнуто благородными, словно он выступал на форуме. На прохожих он перестал обращать внимание. Вандерер соглашался с ним, вставляя время от времени соответствующие замечания, которые Зюссенгут принимал с преувеличенным восторгом. У Вандерера минутами было такое чувство, как будто он присутствует на театральном представлении. Он чувствовал себя неловко и соглашался иногда не совсем искренно.

– Куда же вы идете? – спросил Зюссенгут, как будто они были знакомы целую вечность. Вандерер стал объяснять, что ему надо зайти к знакомым. Но тот уже не слушал его. К Зюссенгуту с радостным смехом подбежала хорошенькая нарядная девочка. Он наклонился к ребенку, и на лице его появилось выражение болезненного экстаза, восторга, граничащего со страданием. Казалось, сверхчеловеческая любовь и преданность нашли наконец в нем свое исчерпывающее выражение. Вандерер поклонился и ушел.


Осень, чудная золотая осень! Пора итогов и начинаний, думал Анзельм Вандерер, спускаясь к английскому парку, расцвеченная листва которого вырисовывалась изящным узором на фоне темнеющего неба. Предвечернее оживление царило на улицах. Вандерер шел, и смутные волнующие сердце образы всплывали в его сознании. Ярким пламенем вспыхивали пробуждающиеся желания и гасли, растворяясь в серых тонах надвигающейся ночи. Его упорно преследовал образ Зюссенгута, отталкивающий и притягательный, загадочно сливающийся с его собственной индивидуальностью.

Четверть часа спустя Вандерер звонил у подъезда своей приятельницы, старой баронессы Терке.

У Терке его встретили радушно. В последний раз они виделись в Вене год тому назад. У баронессы была масса новостей, и она одну за другой выкладывала их без всякой связи Вандереру. Ее лицо напоминало раскрашенную мумию; волосы лежали искусными завитками. Она страдала одышкой, но старалась выглядеть забавной и любезной.

Баронесса была неиссякаемым источником новостей и нередко высказывала вскользь мысли, которые слушатели записывали потом в дневник как «максимы и изречения». Иногда ее неудержимый смех сменялся свинцовым полусном морфинистов, после которого она встряхивалась, лихо ударяла себя по бедрам и, изображая беспечную улыбку, продолжала разговор, о котором другие уже давно забыли. Этими другими, кроме Вандерера, были ее невестка графиня Терке, полная достоинства аристократка, и племянница Адель, с трудом сдерживавшая лукавую веселость своего легкомысленного нрава.

Они сидели в ярко освещенной комнате, обитой пурпуровой материей. За окнами уже господствовал вечер, наполняя улицу голубым сумраком. Сидя в этой комнате, где годами не случалось ничего важного, среди людей, застывших в своей аристократической неизменности, Анзельм Вандерер думал о жизни, полной борьбы и опасностей, подобно мальчику, читающему страшные рассказы за семейным столом.

Графиня Терке, со своими серебристо-белыми волосами, имела вид королевы эпохи рококо; она то ли сострадательно, то ли насмешливо слушала болтовню баронессы, рассказывавшей о своей собаке, – и эта тема грозила затянуться до бесконечности. Тигр был замечательной собакой; жаль только, что жир не позволял ему бегать, к тому же у этого пса было только три ноги, готовые его слушаться. Ни одна подушка не была для него достаточно мягка, никакое лакомство достаточно хорошо, никакая ласка достаточно нежна; а когда Тигр оставался один, то перед его постелью ставили зеркало, чтобы умилостивить созерцанием собственного «я». Тут история с зеркалом напомнила случай с одной дамой, которая до тех пор стояла перед зеркалом, пока не сошла с ума. Этот случай имел связь с другим, в высшей степени интересным происшествием, о котором стоило вспомнить. Но этот рассказ был прерван приходом молодой особы, при виде которой Вандерер побледнел. Ему тотчас же представился дом на Амалиенштрассе, на лестнице которого он видел эту же самую стройную, бледную девушку. Молодая графиня представила ее и села с фрейлейн Фукс на оттоманку.

Анзельм Вандерер вдруг стал разговорчивым и, внутренне робея, наговорил много лишнего.

– Не странная ли случайность, – обратился он к молодой девушке, – что я встречаю вас сегодня во второй раз, фрейлейн, и именно здесь?

Молодая девушка повернула к нему лицо и удивленно посмотрела на его воротник. Он смутился, хотел подробнее рассказать о встрече с нею и о случае, который предшествовал ей; но в конце концов рассказал только о своем знакомстве с Зюссенгутом. Нанизав целый ряд предложений в виде фельетона, он заметил, что рассказ его встретил мало сочувствия. Только глаза фрейлейн Фукс были неотступно обращены на него. Это были черные глаза, походившие в полумраке комнаты на блестящие уголья, – глаза, которым недоставало глубины.

– Вы знаете его? – спросил Вандерер.

– Этого еврея? Нет.

– Вы презираете его за то, что он еврей?

Она пожала плечами и открыла рот, что придало ее лицу детски беспомощный вид.

– Мне много рассказывали о нем мои подруги, – прибавила она тише, опуская глаза.

На этом беседа завершилась; с этой минуты каждый из них под шум разговора был занят только своими мыслями.


Анзельм и фрейлейн Фукс собрались уходить одновременно. Ее экипаж ожидал внизу, но так как вечер выдался прекрасный, то ей захотелось пройтись пешком, если Вандереру не покажется скучным проводить ее. Когда они спускались с лестницы, Вандерер любовался свободной грацией движений Ренаты. В ней не было и следа сдержанности и чопорности, присущих молодым женщинам ее круга.

Был необычный вечер. Полузадернутые туманом фонари, точно лампады, висели в пространстве; воздух как будто дымился и делал невидимым все, что нарушало гармонию близящейся ночи. Они шли медленно и, можно сказать, бездумно. Наконец Вандерер сказал, где он видел Ренату несколько часов тому назад. Теперь ей стало понятно замечание, смысл которого он не хотел объяснять в присутствии Терке. Фрейлейн Фукс остановилась, и ему показалось, что она вдруг стала выше ростом; со свойственной ей особенной манерой она полуоткрыла рот, как бы ища ответа. Вандерер, странно взволнованный, спросил, что, собственно, она имеет против Зюссенгута.

– Во-первых, я ненавижу евреев! – ответила она.

– Серьезно? – Вандерер улыбнулся.

– А разве вы еврей? – спросила Рената Фукс, тоже улыбаясь.

– Нет, но я мог бы им быть, и тогда вы бы славно попались. Но вы сказали «во-первых». А во-вторых?

– Весь город знает, чем занимается этот субъект. Детям он пишет письма. В каждую девушку он влюблен. Кроме того, он проповедует вещи, о которых другие не смеют и подумать, проводит время в кошмарных местах, с ужасными женщинами. Так, по крайней мере, мне говорили о нем.

– Однако, по-видимому, он вас все-таки интересует?

– Меня? Очень мало. Но есть женщины, которые бредят им, не знаю почему. Хотя, впрочем, – тихо и задумчиво прибавила она, – он считается спасителем женщин и девушек.

– Как так спасителем? От чего же он их спасает?

– От мужчин.

– Какая нелепость!

– Вот видите! – с торжеством сказала Рената, как будто теперь наступил конец ее сомнениям.

– Я совершенно не понимаю. Что же это за спасение?

– Я не смогу объяснить вам сути теми же словами, какими мне об этом рассказывали.

Столь наивное признание тронуло Вандерера.

– Он говорит, – медленно продолжала она, снова замедляя шаги, – что все телесные добродетели, которых требуют от нас мужчины, не что иное, как ложь и обман. По его мнению, в этом причина того, что многие, многие женщины гибнут.

Ее слова испугали Анзельма Вандерера не столько содержанием, сколько тем, что девушка говорила подобные вещи ему, человеку, имя которого едва знала. Рената Фукс, как бы читая его мысли, продолжала (теперь было ясно, насколько захватывала ее данная тема):

– Вы удивляетесь, что я, девушка хорошего круга, говорю с вами об этом? Но не правда ли, этот Зюссенгут глупец?

– Вероятно, фрейлейн.

– Однажды я сама слышала его речи. Это было под аркадами; я сидела с Аделью Терке на ближайшей скамейке, и Адель все время хихикала. С ним было несколько друзей. Он был очень странен. И знаете, что он сказал: мужчина может пасть, женщина же – никогда!

Вандерер молчал, опустив голову. Он будто увидел пред собою Зюссенгута с его вдохновенной декламацией. Чем был этот маленький, бледный человечек в зеленой шапочке и охотничьей куртке, помимо своих пламенных речей?

– А потом он сказал, – продолжала молодая девушка, совершенно погруженная в свои воспоминания, – у женщины асбестовая душа; она остается невредимою в огне жизни.

– Однако как твердо запомнили вы его афоризмы! Оригинальное редко бывает истинным.

Вандереру хотелось критиковать, но он почувствовал, что в эту минуту не способен аргументированно спорить.

– Душа, душа! – продолжала Рената. – Хотелось бы мне, чтобы вы поглядели на моих подруг. У них вовсе нет души. Это живые манекены в модных платьях, мечтающие о замужестве, и больше ничего.

Разговор прервался. Они подошли к темневшему внизу Изару. Обрамленная двумя уходящими рядами фонарей темнота напоминала огромного спящего червя. Река шумела, но этот шум только подчеркивал тишину ночи.

Рената остановилась перед воротами сада на улице Марии Терезии. Лицо ее стало спокойно, и глаза утратили блеск. Она время от времени дула на вуаль, чтобы отстранить ее от лица; вероятно, благодаря этой привычке девушка часто приоткрывала рот, и тогда сверкали белые мелкие зубы.

– Завтра у нас дома большое торжество, – промолвила она.

– Вот как! Не день ли вашего рождения? Рената улыбнулась, неподвижно устремив глаза на фонарь экипажа.

– Завтра моя помолвка. Но я говорю об этом только вам. Пока никто не должен о ней знать.

Ее лицо было ярко освещено фонарем. В его выражении было что-то детское, и в то же время оно было полно невыразимого обаяния женственности. Прекрасно очерченный рот был очень подвижен; на висках постоянно выбивались непокорные прядки волос. Она склонила голову к левому плечу и улыбалась.

## Глава 2

«Дорогой брат! Я в полной мере предоставляю тебе распорядиться моим капиталом по своему усмотрению. Доверенность я вышлю на днях. Я абсолютно полагаюсь на твой опыт в подобных делах и согласен на все твои предложения, тем более если это связано с выгодой для твоего общественного положения. Хотя с меня вполне достаточно десяти тысяч гульденов в год, но я согласен с тобой, что получать двенадцать было бы еще лучше.

Я живу здесь точно так же, как жил в Вене, и все еще не определился со своим призванием. Я знаю, ты опять будешь упрекать меня. Но могу ли я измениться, да и зачем мне меняться? Я живу в свое удовольствие и понемногу втягиваюсь в роль фланера, наблюдателя; а если я, как ты утверждаешь, немножко сентиментален, то надеюсь, что жизнь при каком-нибудь подходящем случае выколотит из меня излишек чувствительности. Ты желаешь, чтобы я основательно, по уши влюбился? Я не стремлюсь к этому и не думаю, что следующее обыкновенно за пылкой влюбленностью отрезвление побудит меня избрать то, что ты называешь определенным положением в жизни. Занятия мои однообразны. Меня интересуют все отрасли знания, в особенности же химия. Мой последний счет из книжного магазина дошел до трехсот марок. Лекции я теперь посещаю реже. Беллетристика, как тебе известно, меня мало интересует. Только Бальзак начинает мне доставлять удовольствие. Ты напрасно упрекаешь меня в лености и безделье. Если бы я был заурядным шалопаем, твои упреки были бы основательны, но я имею смелость ценить себя несколько выше. Несмотря на видимую праздность, в более утонченном смысле, я всегда занят. Всякое призвание есть добровольное самоограничение. Люди, имеющие призвание, живут как бы в полусне; только мечтатели, у которых глаза открыты на весь мир, живут полной жизнью.

У меня здесь очень элегантная квартира на Королевской улице. Есть даже одна комната в японском стиле. Из окон – вид на английский парк. На днях собираюсь съездить в Нюрнберг. Скорым поездом туда всего пять часов езды. Из Нюрнберга я найму почтовую карету и помчусь на нашу родину, которую видел только глазами младенца. Ты ухмыляешься, скептик! Но признаюсь тебе: сознание, что я родился не расслабленным изнеженным венцем, а вышел из другого, более жизнеспособного племени, ободряет и успокаивает меня. Шлю сердечный привет и надеюсь скоро о тебе услышать.

Твой Анзельм».


Анзельма Вандерера тянуло к Зюссенгуту, но он не мог подыскать для визита подходящий предлог. Его влекли к Зюссенгуту смутный страх и непонятная враждебность, бессознательное стремление глядеть опасности прямо в глаза. С другой стороны, в его ушах все еще звучал жалобный плач обнаженной девушки. Зюссенгут жил в предместье Богенгаузен, в последнем доме города, по его собственному выражению; за ним уже расстилались поля и луга.

Христиан Зюссенгут сидел в саду в обществе худощавого печального человека, которого называл Стиве. Здесь была еще молодая девушка, при виде которой Вандерер почувствовал странное волнение. Ему были знакомы эти золотисто-русые волосы и стройная шея.

– Это Гиза Шуман, – просто сказал Зюссенгут.

Он был, казалось, несколько удивлен посещением Вандерера и как будто не помнил, когда с ним познакомился. Анзельм вовсе не старался извиняться; недовольный собою, он сел и безмолвно слушал разговор обоих мужчин или делал вид, что слушает. Гиза Шуман все время молчала, и никто, казалось, не ожидал, что она заговорит. У нее было лицо восточного типа, дышавшее жизнью и энергией и в то же время полное печали. Ее гибкое стройное тело, хоть и скрытое сейчас складками простого длинного платья, было призывом к любви и страсти. Каждый раз, когда начинал говорить Зюссенгут, она поднимала глаза и смотрела на него с непередаваемым выражением. Все в ней трепетало избытком чувств.

Разговор между Стиве и Зюссенгутом был довольно монотонен. Вдруг Вандерер услышал имя Ренаты Фукс и насторожился.

– Она скоро станет герцогиней, – сказал Стиве, грызя конец своего уса.

– Герцогиней? Что это значит?

– Вчера была ее помолвка с герцогом Рудольфом.

– Неужели? – спросил с преувеличенным удивлением Зюссенгут.

– Об этом напечатано сегодня во всех газетах.

– Но, слушайте, разве это принято?

– Очевидно.

– Так, по-вашему, я бы тоже мог жениться на герцогине?

– Конечно, если бы вы были так же богаты и красивы, как Рената Фукс.

– Ее миллионы – ничто в сравнении с сокровищами моего внутреннего мира, и, в конце концов, если женщина – герцогиня в душе, с меня довольно. Если бы я встретил женщину, способную воспринимать так же, как и я, цвета, звуки, природу, радость и скорбь, она была бы равной мне. Большего не оставалось бы желать. Мне даже не нужно было бы на ней жениться. Пусть она выходит замуж за другого, а мне отдаст свою душу.

Зюссенгут произнес все это со свойственным ему пафосом. Говоря, он то прищуривал глаза, то снова широко открывал их, сжимал кулак или проводил красивой белой рукой по напряженному лбу; все вместе это производило театральное впечатление.

Побледневшая Гиза поднялась и медленно подошла к колодцу. Облокотившись о его край, девушка заглянула в глубину и закрыла глаза. Слышно было, как шумели деревья, с которых падали пожелтевшие листья; из дома доносились звуки расстроенной фисгармонии. Как только она отошла от мужчин, Зюссенгут воскликнул безнадежным тоном:

– Ну, куда же ее теперь пристроить, скажите ради бога?

– Необходимо срочно это решить, – энергично сказал Стиве.

Он сделал мрачное и нетерпеливое лицо, как будто сказал что-нибудь важное, не терпящее возражений.

– Не может же она оставаться на улице. Нельзя ли будет поместить ее к фрейлейн Ксиландер?

Стиве пожал плечами, отчего шея его совершенно исчезла. Он бросил смущенный взгляд на Вандерера и ответил с улыбкой, такой же кроткой, апатичной и робкой, как и звук его голоса:

– Наши средства не позволяют нам сделать этот христианский поступок. Впрочем, Анна сама придет сюда.

– Да, вы правы, это было бы христианским поступком! – воскликнул Зюссенгут. – Но царство небесное закрыто для нашего брата, потому что мы не имеем возможности давать. А те, кто, улыбаясь, сидят на бархатных подушках, способны давать?

Последнюю фразу он произнес с ненавистью и передразнил при этом кого-то. Вандереру показалось, что он видит карикатуру своей приятельницы Терке, и он рассмеялся, хотя глубоко опечаленное лицо Стиве смущало его.

Зюссенгут мрачно посмотрел в направлении города. Потом наклонился к Вандереру, горячо схватил его за руку и прошептал:

– Посмотрите на это создание. Вы не можете себе представить, что это за чудо нежности и внутреннего благородства. Это капиталистка сердца. И она должна погибнуть, потому что какой-то…

– Тише, – остановил его Стиве. Зюссенгут, бледный как смерть, замолчал, тяжело дыша и закусив губы. Вандерер посмотрел на Гизу Шуман, все еще стоявшую неподвижно, склонившись над колодцем.

Стиве встал и прислонился к акации. Вандерер заметил, что его голова была слишком мала относительно туловища; это придавало его неряшливой наружности беспомощный вид.

– Отверженное существо, – гневно пробормотал Зюссенгут и сделал такую гримасу, как будто почувствовал горечь во рту.

Он поправил шапочку и направился к Гизе. Потом они оба отошли к группе серебристых тополей в глубине сада.

– Почему же фрейлейн не может остаться здесь? – спросил Вандерер, пристально глядя на Стиве.

В эту минуту в сад вошла Анна Ксиландер. Анзельм угадал, что это она, потому что лицо Стиве изменилось. На нем появилось выражение любезной снисходительности и ласкового превосходства, что по отношению к мужественной и, видимо, очень энергичной девушке было довольно комично.

Она небрежно поцеловала его в щеку и спросила:

– Где же Гиза?


Она подошла к Зюссенгуту и Гизе, стоявшим у колодца, и между ними завязался оживленный разговор. Гиза Шуман схватила руку Анны, расстроенное лицо которой стало как будто старше. Только ее честные голубые глаза оставались молодыми.

Тем временем из тумана выглянуло солнце, безучастно озаряя предметы свинцовым блеском. Зюссенгут с наслаждением огляделся вокруг, держа в руке свою зеленую шапочку. Струи свежего, пряного осеннего воздуха проносились по саду. Анна Ксиландер начала рассказывать о помолвке фрейлейн Фукс. Один из ее знакомых давал уроки в доме фабриканта, и она передавала то, что слышала от него о нравах этого дома, со свойственной ей грубоватой иронией.

– Люди проходят там жизненный путь словно поезда: каждый катится по своим рельсам. Этот дом настоящая сортировочная станция, где внимательно следят за тем, чтобы не произошло столкновения. Все поезда пусты, за исключением Ренаты. Она – маленький скорый поезд, наполненный нетерпеливыми, стремящимися вдаль пассажирами.

Все громко рассмеялись, даже Зюссенгут ухмыльнулся. Он слегка потрепал Анну Ксиландер по колену и сказал:

– Молодчина! Вот человек, который не склоняется ни перед какими идолами. По-моему, в этом и заключается искусство жить.

– Удивительный это будет брак, – сказал Стиве с такой печалью в голосе, что Анна Ксиландер насмешливо спросила, не голоден ли он.

Зюссенгут заговорил с пафосом. Гиза подошла к нему сзади и успокаивающе положила обе руки ему на плечи.

– Брак? И вы это называете браком? Сделку, в которой один гонится за красивой внешностью и миллионами, а другая – за громким титулом? Разве могут они когда-нибудь слиться, как воды двух потоков? Испытают ли они когда-нибудь мистический трепет такого слияния? Нет! Каждый будет изнывать от внутреннего одиночества. Никакая весна, никакая лунная ночь не сможет ничего поведать этой Ренате Фукс, никакая радость не будет ей доступна; увянет все, к чему бы она ни прикоснулась. Разве это не преступление? Когда женщина идет предназначенным ей природою путем, то она делается носительницей счастья. Каждый счастливый человек предотвращает десять преступлений. Таково мое мнение. А подобный брак есть мать десяти преступлений.

Речи Зюссенгута имели в себе нечто обволакивающее и уничтожали желание возражать.

– Фрейлейн Фукс приедет сюда, – сказала Гиза Шуман. Это были ее первые слова, и все изумленно устремили глаза на ее красные губы. Анна Ксиландер улыбнулась ей ободряющей улыбкой. Так как это сообщение, очевидно, смутило общество, Гиза сконфузилась.

– Она хочет писать с меня, – тихо продолжала девушка, – она уже начала. Я не знала, где она может видеться со мною, иначе как здесь, в вашем саду, господин Зюссенгут. Сначала она не хотела, потом сказала «да». Это было два дня назад. Она хочет писать эскиз пастелью. Она платит мне десять марок за час.

– О, это по-княжески, – сказала Анна.

– Она пишет твой портрет, – презрительно заговорил Зюссенгут, – знатная дама оказывает тебе милость. За десять марок в час она пользуется твоим самым большим сокровищем – красотой твоего тела, которому ты сама пока не знаешь цены. Но кто знает, может быть, когда-нибудь она придет к тебе, Гиза, и предложит свою герцогскую корону за твою печальную свободу.

Вандерера поразило, что Зюссенгут говорил Гизе «ты», тогда как она почтительно называла его господин Зюссенгут. Анзельм был взволнован всем, что происходило вокруг него, а сообщение Гизы вызвало в нем состояние беспокойного ожидания, которое, как ему казалось, испытывали и все присутствующие.

– Я полагаю, что она приедет только ради вас, – уныло сказала Гиза Зюссенгуту. Вандерер невольно кивнул головой, а Зюссенгут удивленно посмотрел на нее.

– Мы ей покажем, если она вздумает важничать, – сказала Анна Ксиландер и захохотала грубым, циничным смехом.

Зюссенгут попросил ее подняться наверх и сыграть что-нибудь на фисгармонии. Его кузины сейчас находились на кухне, и никто не мог ей помешать. Анна провела рукой по лбу, точно еще раз хотела припомнить все свои заботы, и направилась к дому.

Анзельму Вандереру казалось удивительным, что женщины так беспрекословно исполняют желания Зюссенгута. Очевидно, у него была над ними какая-то таинственная власть. Анна Ксиландер яростно забарабанила по клавишам, в резких диссонансах выражая свой неукротимый темперамент. Потом она успокоилась и заиграла мирное andante.

Зюссенгут сидел на краю колодца и держал руку Гизы в своей руке, тихонько подпевая. Потом он неожиданно поднялся и, приложив руку ко лбу в виде козырька, стал смотреть на улицу, на которой показался вдали элегантный экипаж.

## Глава 3

Фрейлейн Фукс дружески кивнула Анзельму и подошла к Гизе и Зюссенгуту. Она извинилась перед молодой девушкой за то, что сегодня не сможет писать с нее, а попробует начать через несколько дней. Затем она заговорила с Зюссенгутом. Сначала беседа носила характер светской болтовни, потом стал говорить один Зюссенгут, спокойно и непринужденно, немного рисуясь. Рената внимательно слушала, глядя в землю и чертя по песку изящным зонтиком. Время от времени она поднимала голову, чтобы (Анзельм улыбнулся подмеченной им черте) подуть на вуаль. Линии на песке становились все запутаннее, рука, чертившая их, все беспокойнее. Наконец, она решительным жестом подала руку Зюссенгуту и подошла к Вандереру, который торопливо прощался со Стиве, точно его ожидали неотложные дела.

– Я вас так давно не встречала, – сказала она.

Ему показалось, что Рената успела измениться. Ее улыбка была мимолетна, почти машинальна, движения вялы; глаза, когда она поднимала веки, были широко открыты.

– Не хотите ли опять немножко проводить меня? Я с удовольствием пройду пешком до города.

Когда они вышли за калитку, девушка сказала:

– Нужно пользоваться свободой, пока не поздно!

– Разве вы не думаете, что замужество еще более расширит рамки вашей свободы, фрейлейн?

Она посмотрела на него искоса.

– Не смейтесь над тем, что я сейчас скажу. Я очень люблю лошадей, охоту, леса, собственную яхту – всем этим я скоро буду обладать. И, однако, иногда мне кажется, что это совсем не то, что мне нужно.

– Не ведут ли вас ваши поверхностные желания совсем в другую сторону?

– Кто знает… Как много хотелось бы мне вам рассказать, – прибавила она почти тоскливо.

– Я думаю, вы бессильны противостоять какой бы то ни было воле, стремящейся подчинить вашу. Поэтому вы беспокойны, как магнитная стрелка.

– Как странно, – промолвила она, останавливаясь.

– Что?

– То же самое сказал Зюссенгут.

Он заметил ее недоверчивый взгляд и пожал плечами.

– В сущности, то, что я сказал, очень банально.

– Нет, насчет магнитной стрелки.

– Я никогда не говорил с Зюссенгутом о вас.

– Это начинает меня тревожить, – прошептала Рената.

Они продолжали разговор, с виду поверхностный и в то же время полный значения, начав игру взаимного искания, в которой простые слова приобретают иной, скрытый смысл. Рената остановилась на перекрестке и сказала с восторгом:

– Здесь так хорошо, что мне не хочется идти дальше. И она крикнула подъехавшему кучеру, чтобы тот вернулся назад и подождал ее у ресторана.

– Посмотрите, как все сверкает и блестит! Это ласточки, там вверху? Солнце такое бледное, а лес фиолетовый. С этой стороны бескрайняя равнина. Когда я была ребенком, то думала, что за ней кончается свет и если туда дойдешь, то упадешь вниз, точно с крыши.

Анзельм задумчиво спросил, пользуется ли она полной свободой.

Она мечтательным взором посмотрела вдаль, потом ее лицо вдруг подернулось грустью, и она прошептала:

– Я ищу.

– Вы ищете?

Девушка повернулась к Вандереру и пристально посмотрела на него. Она побледнела, и взор ее принял выражение томительного ожидания.

– Я ищу человека, которому могла бы доверять. Испуганный этими простыми, но обязывающими словами, он безмолвно смотрел на нее.

– Видите, – тихо продолжала она, – вон там моя карета. Она принадлежит мне одной. Когда я езжу по улицам, то смотрю на встречные лица, мужские и женские. От женщин я давно уже ничего не ожидаю. Вы должны как-нибудь прийти к нам и познакомиться с моими сестрами и подругами. Тогда сами увидите, можно ли от них чего-нибудь ожидать.

Она сняла белую перчатку и подняла вуаль.

– Вы страдаете, – сказал серьезно Анзельм и сделал движение, как будто хотел взять ее за руку.

– Да, мне тяжело, – произнесла она так, будто только что пришла к этому убеждению.

– Мне бы не хотелось быть навязчивым, но если вы позволите, то моей жизненной задачей будет приобрести ваше доверие, если его нет, или оправдать его, если оно есть.

– Герцогиня Рената, – не правда ли, звучит красиво? – спросила она удивленного Анзельма, которому этот вопрос показался как нельзя менее следующим из предыдущего. Но, взглянув на девушку, он увидел, что она борется со слезами, стараясь улыбнуться.

– Не можете ли вы сказать мне, что вас мучает? – спросил он.

– Больше всего Эльвина Симон, – вырвалось у нее, и взгляд ее стал странно беспокоен.

– Эльвина Симон? Кто она такая?


Рената познакомилась с Эльвиной Симон три года тому назад. Летом девушка иногда приходила в дом фабриканта, и они устраивали различные игры. Они познакомились у синьоры Миджели, у которой брали уроки итальянского языка, – Эльвина собиралась поступить в контору своего брата в Милане, а Рената занималась для развлечения. Эльвина, жившая со своей бедной матерью, платила за уроки очень мало. Но об этом Рената узнала гораздо позже.

Эльвина была кроткой и гордой девушкой. У нее была миниатюрная изящная фигура. Если бы не озабоченное выражение, лицо ее было бы почти красиво. Когда с ней заговаривали, она улыбалась неописуемой улыбкой: с любовью и нежностью, словно прося о снисхождении. Ее глаза, желтовато-серые днем, вечером темнели, становились темно-синими, сияющими, влажными, тихими, задумчивыми.

Рената любила эту девушку, но относилась к ней со странной сдержанностью, причина которой лежала в самом существе Эльвины. Она была полна почтительности, никогда не говорила чего-нибудь, что можно было бы превратно истолковать, не жаловалась, не была недовольна. Рената хорошо помнила красное летнее платье с черной бархатной отделкой, которое Эльвина всегда носила и в котором она казалась еще тоньше и стройнее. На улице на нее часто смотрели, но в своем простодушии она не замечала взглядов ни мужчин, ни женщин.

Однажды днем, в мае, подруги гуляли по берегу Изара. Эльвина рассказывала о своей матери, что делала очень редко: она оживленно говорила, иногда смеялась и при этом смотрела на Ренату, как будто спрашивая, хорошо ли это. Вдруг она остановилась, прижала руку к груди, и губы ее задрожали. Рената, встревоженная, спросила, что с ней, но та не ответила. Они повернули обратно, и, когда пришли к дому Эльвины, там оказались чужие люди. С ее матерью случился удар, она была мертва. Эльвина не сказала ни слова. Она сидела с неподвижным взором. Рената горячо просила ее пойти с ней, но она не слышала. Рената оставалась с ней до ночи. На следующий день Рената заболела; она написала Эльвине, но не получила ответа, а когда через неделю выздоровела и пошла к подруге, квартира оказалась пуста, и Ренате сообщили, что Эльвина уехала с братом.

С тех пор прошло три года. Несколько дней тому назад Рената опять встретила Эльвину.

Она шла домой пешком, потому что в экипаже сломалось дышло. В том районе есть несколько улиц, пользующихся дурной славой; там можно увидеть лица, каких в городе не встретишь. Но Рената шла без страха, хотя уже наступила темнота. Мимо нее проходили мужчины и женщины, возвращавшиеся с работы, с грохотом проезжали тяжелые возы. Вдруг Рената увидела знакомое лицо, как раз в тот момент, когда сзади нее зажегся фонарь. Она испугалась, но потом успокоилась и остановилась. Перед ней стояла девушка и смотрела на улицу, полную людей и пыли. Рената решила, что это не может быть Эльвина, но, когда собралась пойти дальше, та взглянула на нее. Сначала она равнодушно, а потом почти гневно оглядела нарядное платье, потом побледнела, как полотно. Рената окликнула подругу по имени; та улыбнулась каменной улыбкой и продолжала улыбаться, когда они рядом пошли дальше. Сначала Эльвина шла медленно, и Рената стала спрашивать ее, где она теперь, как ей живется, куда она пропала. Девушка не отвечала и шла все быстрее; вдруг, когда Рената, запыхавшись, уже едва переводила дыхание, Эльвина остановилась в мрачном маленьком переулке за пивоварней. Она взяла Ренату за руку, увлекла ее в темные ворота какого-то дома и сказала, что теперь Рената должна уйти, дальше ей идти нельзя. Затем она начала безутешно плакать, повернувшись лицом к стене. Ее слезам не было конца, и Рената, не находившая слов, гладила подругу по волосам; ей овладело смутное предчувствие.

– Бога ради, уходите, Рената, вам здесь нельзя оставаться, – прошептала Эльвина.

– Что вы делаете, Эльвина? – со страхом спросила Рената.

– Ко мне приходят мужчины, – сказала Эльвина, широко открыв глаза и тотчас же закрыв их.

Рената задрожала. Конечно, она слышала, что девушки продаются, но для нее это оставалось пустым звуком. И лучшая из всех, Эльвина? Рената не могла больше говорить. Она молча ушла.


Все это она рассказала Вандереру короткими, отрывистыми фразами, то краснея, то бледнея, то нетерпеливо, то страстно, то умолкая на мгновение, чтобы взять себя в руки. «Почему именно мне?» – думал Вандерер; он находил это загадочным; сияющий день, казалось, померк.

Но больше всего удивило его то, что весь этот бессвязный рассказ звучал как покаяние в какой-то вине. Вандерер был смущен и молчал. Только когда они подошли к ее экипажу, он попросил у Ренаты разрешения написать ей то, что думает по поводу услышанного рассказа. Она взглянула на него отсутствующим взглядом, села в коляску и уехала. Вандерер медленно шел к городу, и в душе его звучали вопросы Ренаты: «Каким образом случается, что девушки торгуют собой? Действительно ли это дурные, заслуживающие презрения девушки? Неужели в них не остается ничего прежнего? Надо ли их спасать, или это бесплодно? Кто виноват в том, что они стали такими? Мне кажется, как будто я вдруг прозрела. Но я вижу лишь вещи, понять которых не могу, и не знаю, смею ли я их видеть или должна делать вид, что я по-прежнему слепа?»

## Глава 4

Рената сидела в своей комнате. Лампа под китайским абажуром бросала кругом мягкий свет. В открытые окна видны были качающиеся деревья, пожелтевшая листва, озаренная последним отблеском заката. С нижнего этажа доносилась суета: это слуги под руководством фрау Фукс накрывали столы. Рената во второй раз перечитывала письмо Вандерера, который благодарил ее за доверие и писал, что есть вещи, которые при неожиданном с ними столкновении кажутся гораздо более чудовищными, чем они являются на самом деле. Рената чувствовала, что эти витиеватые речи – лишь трусливая увертка, и раскаивалась в своей откровенности. Он был не тот, кого она искала.

Вошла сестра Ренаты Лони и сказала, что сейчас должны приехать баронесса Терке и Эрнестина Йенсен с матерью. Мама позвала Ренату вниз. Но зачем они Ренате? Зачем ей их показная дружба, их холодные поцелуи, их несносные сплетни? Нет, они ей не нужны. Зачем ей герцог с его невозмутимой холодностью и вспыхивавшим то и дело в глазах вечным вожделением? Он ей тоже не нужен.

Но что же ей нужно? Она не знала.

Вандерер был тоже приглашен; третьего дня он оставил карточку.

Сначала приехали дамы Терке. Баронесса Терке, сопя и задыхаясь, сыпала любезностями, а ее слишком раскрашенное лицо походило на маску. Молодая графиня Адель, бывая в обществе, не делала ни одного движения, которое не было бы аристократично; она говорила с преувеличенной рассудительностью и натянуто улыбалась. Но пустота ее души сквозила во всем. Эрнестина Йенсен была некрасива. Когда она приходила от кого-нибудь в восторг, то опускала голову и смотрела исподлобья. Она изнемогала от тайных желаний, но из страха, что их заметят, выработала этот восторженный, ставший привычным взгляд снизу вверх.

Шел банальный разговор о новых книгах и театре.

Графиня Терке сидела за роялем, и ее пальцы слегка касались клавишей, отчего звуки как бы скользили по бархату. Рената прислушивалась к этим звукам и улыбалась рассеянной улыбкой всему, что говорилось, даже рассказу баронессы о какой-то девушке, уехавшей вместе со своим возлюбленным в Брюссель, где она умерла с голоду. Это была глубоко поучительная история. Фрейлейн Йенсен покраснела, когда было произнесено слово «возлюбленный», и, опустив голову, устремила взор куда-то на потолок. Баронесса смеялась, так как даже в ужасной драме голодной смерти находила комический элемент. Рената молча улыбалась, и мысли ее уносились в неведомую страну.

Лакей доложил о приезде герцога, а несколько минут спустя впорхнули сестры Ренаты с Анзельмом Вандерером, громко болтая. Вошел герцог, все поднялись, и комната, казалось, наполнилась торжественностью. Рената пошла навстречу своему жениху, и они вежливо поцеловались. Герцогу было лет сорок пять. Он производил впечатление много путешествовавшего чужестранца, все повидавшего и ничему не удивляющегося. В нем не было ничего придворного; он напоминал скорее русского эмигранта из знатных дворян. Он славился своей независимостью, свободой политических взглядов, путешествиями и конюшнями, а также любовными приключениями. Светские сплетницы утверждали, что не было ни одной страны, где бы не побывал герцог и где не склонил бы к близости невинную душу. Одни говорили, что в диких африканских джунглях он соблазнил юную дочь вождя и та покончила с собою, узнав, что возлюбленный покидает ее. Другие уточняли, что произошло это не в Африке, а в заброшенной северной деревушке и что соблазненная девушка вовсе не свела счеты с жизнью, а до сих пор воспитывает белокурого малыша. Отличить правду от вымысла в этих рассказах не представлялось возможным, но было очевидно: география пикантных похождений герцога была обширна, и сам он был не прочь похвастать своими подвигами в мужском обществе. Близкие Ренаты старались всячески оградить ее от подобных историй, и все же полностью скрыть правду о любвеобильном характере жениха им, конечно, не удавалось.

Рената наблюдала, как герцог разговаривал с дамами. Она сидела за роялем, откинув назад голову, и глубокое равнодушие к жизни охватывало ее. Высокое общественное положение, которое она должна была занять, казалось ей затертым льдами северным полюсом. Сестры и другие молодые девушки подошли к ней хихикая, говорили ей льстивые слова и просили сыграть что-нибудь. Рената заиграла вальс, свою собственную фантазию. Присутствующие болтали, не обращая внимания на музыку. Графиня Терке жаловалась герцогу на распространение социализма. В углу, за ширмочкой, баронесса рассказывала Вандереру о том, что в воззрениях собаки Тигра произошла решительная перемена, а именно: он стал интересоваться музыкой.

– Прелестно, восхитительно! – защебетали молодые девушки, когда Рената закончила играть. Вставая, она зацепилась своим прелестным кружевным платьем за педаль. Вандерер подбежал и ловко освободил ее.


В комнате, выходившей в сад, был балкон, летом открытый, а с октября защищенный стеклянными рамами. Здесь сидел Вандерер с фрау Фукс. Она рассказывала ему о последней поездке на воды. Рассказ этот состоял, собственно, только из одних названий станций.

– Мы проезжали через Аугсбург, очень красивый город. Штутгарт тоже красивый город. И Фрейбург хорошенький город. Да… Там у профессора Шауфлина Рената встретилась с герцогом. Герцог влюбился в нее с первого взгляда. Что касается Ренаты, то никогда нельзя узнать, что у нее на душе. Потом мы поехали в Баден-Баден. Прекрасное, почти волшебное место, но там слишком жарко. Однажды Рената ехала верхом, и лошадь ее чего-то испугалась; вдруг подбежал какой-то господин и схватил животное под уздцы… Это был герцог. С тех пор они стали встречаться чаще, разумеется, в моем присутствии. Да-а…

– Это очень интересно, – вежливо пробормотал Вандерер.

Рената подошла к матери и спросила что-то насчет вин. Фрау Фукс поднялась и ушла. Рената устало опустилась на ее место.

– Я получила ваше письмо, – сказала она, нахмуривая лоб, – и мне было досадно, что вы его написали.

Так как Вандерер молчал, то девушка, немножко нервничая, продолжала:

– Моя мать рассказывала вам, конечно, баденскую историю? Это она делает всегда. Но я должна вам сказать, что лошадь удержал вовсе не герцог, а его спутник, майор фон Шталек. Мама находит, что моим спасителем вполне мог бы быть и герцог, и рассказывает именно этот вариант. Но, несмотря на все, мама очень добрая женщина.

– Вы сегодня заметно нервничаете, – сказал Вандерер.

– Да, я плохо спала. Вчера мы были на «Тристане».

– Вам понравилось?

– Эта опера меня очень утомила. Я не понимаю подобной музыки, и в то же время боюсь понять. Вы понимаете, что я имею в виду?

– Не совсем. Вот что я хотел сказать вам, фрейлейн: я нашел работу для Эльвины Симон, она уже устроилась туда и живет на другой квартире.

Рената сначала побледнела, потом покраснела, улыбнулась и положила руку на руку молодого человека.

– Этого я вам никогда не забуду.

Затем она встала и ушла более легкой походкой, чем пришла.

Вандереру не хотелось возвращаться в большую гостиную, из которой доносился гул голосов. На мольберте в углу стоял набросанный Ренатою портрет Гизы. Линии тела этой восточной красавицы, страстной, побуждающей к дерзким мыслям и поступкам, были безукоризненно переданы на холсте. Тонкая изящная рука в браслетах поддерживала высокую грудь. В другой руке натурщицы было полупрозрачное покрывало, которое не могло скрыть от зрителей милых округлостей обнаженной нимфы и лишь подчеркивало ее совершенство. Этот образ, как ни странно, будил в Вандерере мечты об обладании другой женщиной – не столь вызывающе чувственной, но становившейся с каждым часом все желаннее. Вандереру показалось, что, глядя на формы восточной женщины, олицетворяющей собою полноту чувств, он снова ощутил приближение настоящей любви. Не потому ли решила изобразить ее Рената, что и сама она оказалась на пороге новой жизни, в которой, отдавшись мужчине, ей предстояло изведать глубины чувственности и постичь смысл своих тайных желаний? Потом Вандерер вспомнил слова Зюссенгута: «Эта Гиза Шуман – самое чистое, самое совершенное, самое чудесное и достойное зависти существо, как физически, так и нравственно. Она испытала тяжелую депрессию, вызванную тяготами жизни, но победила судьбу силою своего девичества. Только полный отказ от псевдоморали и ложного стыда сможет полностью исцелить эту женщину и вернуть ей утерянную способность радоваться жизни».

Потом Зюссенгут, взяв с Вандерера обещание молчать, рассказал ему историю Гизы. Ее родители были бедными и корыстолюбивыми людьми. Однажды некая, по-видимому, светская дама сообщила им, что Гизой сильно заинтересовано одно высокопоставленное лицо, видевшее ее в мастерской художника. Пошли переговоры, о которых молодая девушка не должна была ничего знать. Родителям пообещали значительную сумму в том случае, если Гиза согласится на предлагаемые условия. Ей предстояло воплотить в жизнь фантазию этого господина, пожелавшего видеть себя восточным ханом, чьи прихоти в постели беспрекословно выполнит послушная наложница. За три часа подобного удовольствия господин был готов щедро одарить семью Гизы. Это была форменная продажа. Гизе было назначено прийти в бывшую мастерскую в Амалиенштрассе. Прежде Гиза служила моделью только для изображения головы, и никакие уговоры не могли заставить ее позировать обнаженной для написания тела. Но чрезвычайно любезные и матерински нежные увещевания знатной дамы рассеяли наконец ее сомнения. Мастерская находилась рядом с квартирой Зюссенгута. Зюссенгут, по обыкновению, спал после обеда, как вдруг его разбудили страшные глухие вопли. Едва успел он одеться, как мимо его окна пробежала молодая девушка, обнаженная, обезумевшая, с поднятыми кверху руками и запрокинутой назад головой.

Он узнал ее; она давно служила для него предметом восторга. Зюссенгут бросился за ней. Дальнейшее Вандереру известно. Гиза долго не могла ничего рассказать; одно лишь воспоминание о случившемся вызывало у нее истерику. Судебное следствие было, разумеется, приостановлено, и дело постарались замять. «Я-то знаю, кто был этот высокопоставленный господин, но многие причины заставляют меня молчать», – добавил рассказчик.

Подобострастное хихиканье спугнуло мысли Вандерера. В гостиную вошел герцог с сестрами Ренаты.

Девушки семенили около него, припрыгивая, как робкие куры. Герцог остановился перед портретом Гизы и вдруг неожиданно нервно засунул руки в карманы; потом повернулся к столу с фотографиями и стал в волнении перебирать их.


Герцог вел Ренату к столу. Идя рядом с ним, девушка слышала, как во дворе бушует буря, и невольно сильнее оперлась на руку жениха. Но завывание ветра не казалось ей от этого менее зловещим.

– Что это за модель, Рената, – обратился к ней за обедом герцог, – которою ты выбрала для своего эскиза пастелью?

– Хороша, не правда ли? – ответила Рената вопросом.

– Слишком… восточная красавица, я полагаю. – Герцог неискренне засмеялся. – Но я хотел спросить, каким образом ты нашла ее?

– А ты разве знаешь ее? Недавно с ней произошло нечто ужасное.

– Она сама рассказывала тебе об этом?

– Сама? Нет. Она вовсе не болтлива. Мне рассказывала о ней одна художница.

– Ах вот как! – Герцог помолчал несколько секунд, потом продолжил:

– Я был бы тебе очень благодарен, Рената, если бы ты отказалась от этой модели. По некоторым причинам мне это не нравится.

Рената с удивлением посмотрела на жениха. Слова его имели ясный смысл. Не была ли это первая из цепей, о которых распространялся Зюссенгут, когда говорил: «Какие чудные возможности отдаете вы за жалкие материальные блага! До сих пор вы шли. Теперь вас будут тащить или подгонять. До сих пор вы говорили, когда вам того хотелось. Теперь вам придется все чаще молчать, и вместо речей у вас будут вырываться вздохи. Я знаю трагедию женщин. Это мученицы этикета».

Впервые девушка почувствовала справедливость этих слов и вздохнула.

– Следующим летом мы поедем в Ишль, – услышала Рената монотонный голос матери. – Ишль – это очень красивое место.

Рената сказала герцогу, что одобряет его решение отпраздновать свадьбу в самом тесном семейном кругу и на первое время поселиться в уединенном замке в Грефлинге. Вдали от города новая жизнь будет создаваться в полной гармонии. Чужие взгляды и речи оскверняют такую интимную вещь, как брак, мечтательно говорила Рената. Герцог молчал. Ее слова заставили его задуматься. Если он и любил Ренату, то только до тех пор, пока девушка не начинала думать. Ее близость опьяняла его. Загадочный взгляд, изменчивость настроения, часто непонятная молчаливость, суровая сдержанность, прелестная смесь женственности и детской наивности – все это имело для него неотразимое обаяние. Он с невольной нежностью склонился к ней. С присущим ей выражением легкой грусти на лице, с трогательной мольбой в больших глазах, она даже в минуты шаловливой веселости, казалось, нуждалась в утешении.

Вандерер, сидевший напротив Ренаты и наполовину закрытый букетом роз, не отрываясь, смотрел на ее бледные руки. Фрейлейн Йенсен сказала ему, что через две недели, когда Фукс возвратится из Италии, состоится свадьба.


Ужин окончился.

У камина в соседней комнате был уютный уголок, отделенный пальмой и китайской ширмой. Там стоял Вандерер, когда к нему подошла Рената. Она с тревогой посмотрела на Анзельма, беспокоясь, что этот вечер мог испортить ему настроение. Потом улыбнулась, опустив глаза. И снова Вандерер был охвачен глубоким чувством. Ему казалось, что он только для того и жил, чтобы теперь эта девушка вот так стояла перед ним в своем горьком недоумении, со своей печальной улыбкой.

– Чем, собственно, вы наполняете свою жизнь? – спросила Рената, рассеянно играя веером.

Вандерер сделал гримасу.

– Я ничего не делаю, а теперь менее чем когда-либо. Мое единственное занятие – ходить каждый день после обеда в картинную галерею, где я и остаюсь, пока не стемнеет.

– Я хотела бы вас кое о чем попросить, – торопливо сказала Рената. – Только не сердитесь на меня.

Ей хотелось знать историю Гизы.

Вандерер побледнел. Он мог бы сказать, что ему ничего не известно; но какое-то смутное чувство заставило его рассказать все, что он узнал от Зюссенгута.

Когда он окончил, Рената продолжала неподвижно сидеть, мрачно глядя в огонь камина.

– Я не понимаю этого, не понимаю жалкой охоты исключительно за телом, – произнес Вандерер после некоторого молчания. – Не знаю, я этого не испытал, но мне кажется, что если бы я любил женщину, то малейшее проявление ее внимания было бы мне так же дорого, как и ее поцелуй.

– Вы говорите, что никогда еще не испытывали этого? – тихо сказала молодая девушка, не отрывая глаз от огня.

Вандерер чуть заметно нагнулся вперед и покачал головой.

– Никогда. – Теперь он тоже смотрел на огонь. – Я, как и вы, ищу.

Рената вздрогнула, словно от внезапного холода.

– Пойдемте в зал, – сказала она, поднимаясь. «Какая у нее нежная и белая кожа», – думал Вандерер, идя сзади и любуясь обнаженными плечами девушки.

Графиня играла Шопена, опус 37. Но это было похоже на что угодно, кроме Шопена. Потом Адель Терке спела романс: «Я слышал журчанье ручья». Ее голос был острым, как битое стекло.

В одиннадцать все начали разъезжаться. Рената проводила герцога до дверей. Девицы трещали без умолку; баронесса спешила закончить рассказ о похождениях Тигра. В душе Вандерера презрение боролось с грустью. Шел дождь, поэтому он застегнул пальто и поднял воротник. У крыльца молча стояли кучера, и ветер развевал их желтые пелерины.

– До свиданья, Рената, – сказал герцог.

Девушка протянула ему руку, чуть заметно улыбнувшись, и обернулась к Вандереру, который ожидал очереди проститься с нею. Ее обнаженным плечам было холодно в прихожей, и она убежала в гостиную, шутливо щелкая зубами.

– Ну, сегодня у нас был очень удачный вечер, – сказала фрау Фукс. – А теперь, девочки, нам пора спать.

Последние слова относились к Лони и Марте, у которых было столько секретов, что, казалось, им не пересказать их до утра. Они спали наверху в мезонине, обычно на одной кровати, так как было страшно спать порознь, и к тому же некоторые секреты можно было передавать только шепотом, закрывшись с головой одеялом.

Фрау Фукс читала еще некоторое время газету, а Рената, как маятник, ходила по комнате. Потом подошла к роялю и начала играть. Мрачная и монотонная мелодия зазвучала под ее пальцами, как будто девушка хотела выразить звуками бушевавшую за окнами осеннюю бурю.

От этих звуков на сердце у нее стало так тяжело, что она опустила руки и закрыла глаза.

– Ты играешь что-то уж очень печальное, Рената, – сказала фрау Фукс, косясь на нее из-за газеты. – Я думаю, у тебя, в отличие от многих других, нет для грусти никакого основания.

## Глава 5

Внутренняя тревога постоянно заставляла Ренату появляться на людях, чтобы не оставаться одной. Среди ее приятельниц была жена врача Елена Брозам, остроумная маленькая женщина с кошачьими манерами, с которой она познакомилась год тому назад. К ней-то Рената и поехала сегодня.

– Я давно не видела вас, – сказала Елена, садясь в кресло и болтая не достававшими до пола ногами.

– Как поживаете, – спросила Рената, смущенная пристальным взглядом приятельницы.

– Так себе… А вот вы, должно быть, чудовищно счастливы. Невеста герцога! Об этом мечтают все девушки.

Рената состроила едва заметную гримасу.

– Где ваша дочка? – спросила она.

– Она играет на дворе с мальчиками, а муж уехал к больному.

– Вы ведь очень счастливы, не правда ли? – спросила Рената, побуждаемая любопытством и страхом за будущее.

Фрау Елена сильнее закачала ногами.

– Счастлива?..

– Я говорю о вашем браке…

– О браке? – Елена тихонько свистнула. – Впрочем, иногда это недурная вещь, в особенности на первых порах. Потом часто бывает тоже мило, но без господина супруга. В целом же не могу рекомендовать.

Испуганный взгляд Ренаты остановился на висевшем над софой портрете красивого мужчины. Это был доктор Брозам. Его лоб и волосы напоминали Анзельма Вандерера; по крайней мере, так ей показалось.

– Самое главное, – продолжала Елена, комически нахмурив брови, – иметь две спальни. Для вас это, конечно, само собой разумеется. А вот быть женой доктора… Мужчина, который перестает стесняться, это нечто ужасное.

Рената покраснела и рассмеялась. В глубине души она была очень шокирована.

– Скажите мне, – снова начала она, – выходя замуж, вы знали прошлое вашего жениха?

Елена Брозам бросила на Ренату беглый пытливый взгляд и засмеялась искусственным, деревянным смехом.

– Об этом не следует допытываться. Мужчины не отличаются чистотой биографии.

И, чтобы показать свое равнодушие к этому вопросу, она повела глазами как клоун, наклеила на нос кусочек папиросной бумаги, лукаво покосилась на зеркало и рассмеялась. В эту минуту вбежала девочка и бросилась к матери с бурными объятиями. Ренате она подала руку, как старой приятельнице, и с важностью рассказала, что встретилась с господином Гудштикером, который хотел прийти к ним сегодня.

– Это тот самый знаменитый Стефан Гудштикер? – спросила Рената.

– Тот самый.

– Мне очень хотелось бы с ним познакомиться.

– Пожалуйста. Он подарил Марианне детскую книжку и сделал на ней дарственную надпись.

На книжке, которую показала Марианна, было написано: «Душа твоя, лишь вознесясь в надзвездные высоты, поймет всю глубину страданий, пережитых в цепях земли».


Раздался короткий, энергичный звонок.

– Так может звонить только знаменитый человек, – объявила Елена Брозам и выслала девочку из комнаты. У Ренаты застучало сердце.

Дверь распахнулась, и вошел Стефан Гудштикер. Он провел рукой по густым, волнистым волосам, стряхнул пылинку с рукава и подошел к хозяйке. Это был мужчина лет сорока. Если о ком-нибудь можно было сказать, что он сияет важностью, так это именно о нем.

Черные волосы, элегантная черная бородка, изящный рот, красивые глаза – все в нем было пропитано важностью. Он редко улыбался, и улыбка его была какая-то официальная.

– Стефан Гудштикер, фрейлейн Рената Фукс, – церемонно представила их Елена Брозам. При этом имени в манерах Гудштикера тотчас появилось нечто почтительное, и вместе с тем он принял такой вид, будто не совсем одобряет свадьбу, о которой все так много говорят, но и не может осуждать ее.

– Над чем вы теперь работаете? – спросила фрау Елена. – Какую основу хотите вы разрушить?

Гудштикер с усталым видом склонил голову набок.

– Тема моего нового романа – судьба женщины. Рената подалась вперед, собираясь внимательно слушать.

– По моему мнению, женщины находятся в достаточно серьезной опасности. Одаренные женщины гибнут, бездарные падают. Отовсюду слышатся вопли о спасении от социальной или личной беды. Одни хотят стать мужчинами, отказываясь от своих прерогатив. Вы мне позволите закурить папироску? Другие презирают мужчин, третьи предъявляют к мужчинам сверхчеловеческие требования. Тем не менее моя книга станет беспощадным приговором мужчинам.

– Как она будет называться? – спросила Рената.

– «Конец Вероники». Название не слишком броское. Но, смею думать, эта книга обратит на себя внимание.

Гудштикер сдвинул брови и о чем-то задумался, теребя усы.

– Скажите мне только одно, – начала Рената, умоляющим жестом протягивая к нему руки, – неужели необходимо, чтобы некоторые женщины гибли ради того, чтобы остальные могли жить… прилично?

На этом слове она запнулась, и щеки ее запылали. Елена неодобрительно покачала головой, играя искусственной розой. Гудштикер посмотрел на свои колени, потом взглянул на одну собеседницу, затем на другую. Медленно выпустив тонкое кольцо дыма, он заговорил:

– Лет тринадцать или четырнадцать тому назад я знал у себя на родине, во Франконии, одного замечательного молодого человека. Звали его Агафон Гейер. Это был один из тех людей, которые мечтают исправить мир. Я пробовал сделать его прообразом драматического персонажа вроде Фауста. Но мне это не удалось. Мое призвание – роман. Так вот этот Агафон Гейер хотел, между прочим, реформировать и те отношения, которые вас интересуют. Чтобы показать пример, он женился на падшей женщине; но дело не пошло на лад. Жизнь всегда сильнее какого бы то ни было пророка. Я думаю, что всякие индивидуальные попытки изменить жизнь тщетны. Единственное, что остается, – это принимать жизнь и, если умеешь, отражать ее в своих произведениях.

Гудштикер замолчал. Было непонятно, что хотел он сказать своим рассказом, и ему самому он показался лишним.

– Я думаю, что душевное спокойствие можно обрести только тогда, когда ясно видишь скрытые пружины нелепой жизненной комедии, – сказала Рената. – А чем жить слепой и глухой, в постоянном страхе, как бы не упасть в темную пропасть, – лучше не жить. Мне кажется, что тот, кто не соприкасается близко с отвратительными сторонами жизни, не может в полной мере познать прекрасное. Разве я не права?

Она взглянула на Елену, потом на Гудштикера и опустила глаза, робко улыбаясь. Гудштикер внимательно посмотрел на нее. Елене показались странными слова приятельницы. Не зная, что сказать, она пожала руку Ренаты с напускным добродушием.

– Не знаю, у меня здоровая натура, – сказал Гудштикер, – может быть, потому, что я сын крестьянина. Эти искания в области нравственности есть несомненный признак вырождения.

Смущенная и угнетенная Рената поднялась, попрощалась с Еленой, горячо и серьезно пожала руку Гудштикеру и ушла. Когда дверь за ней закрылась, Гудштикер подошел к Елене и поцеловал ее в губы. Лицо Елены осталось неподвижно.

– Она кокетничала со мной, – серьезно сказал Гудштикер.


Рената решила идти пешком, хотя времени в ее распоряжении оставалось немного. Сегодня герцог устраивал званый ужин, на котором Рената должна была познакомиться с матерью и родственниками жениха. Туалет для парадного вечера требовал два часа. Она приказала кучеру ехать домой, а сама, побуждаемая каким-то непобедимым чувством противоречия, пошла совсем в другую сторону, к картинной галерее.

В третьем зале бродил Вандерер. Она не стала делать вид, что удивлена, а спокойно поздоровалась с ним.

– Я хотела только убедиться, правда ли, что вы бываете здесь каждый день, – улыбаясь, сказала она. – Я шла мимо и вспомнила о вас.

Вандерер растерялся и, стараясь скрыть это, ответил невпопад:

– Вы пришли слишком поздно. Скоро закрытие. Рената почувствовала, что должна как-то объяснить свое появление.

– Мне давно хотелось еще раз увидеть «Заскию» Уленбурга. Кто знает, когда мне снова это удастся? Разве уже так поздно?

– Без четверти шесть. Вся публика уже ушла. Действительно, длинная анфилада зал точно вымерла. Кругом стояла пугающая тишина.

Прозаическая трезвость Вандерера раздосадовала Ренату. Стоило ради него приходить сюда! Молча шла она рядом с ним по просторным залам, не обращая внимания на картины, изображавшие героев, детей и ландшафты.

– Я люблю бывать в этом избранном обществе богов и героев, которые молчат и с которыми не надо разговаривать, – задумчиво произнес Анзельм.

– Разве вы так молчаливы?

– Очень.

– Все молодые люди так тщеславны, – сказала Рената, качая головой, – и это тоже один из видов тщеславия.

– А вы заметили, как смущают окружающих молчаливые люди? Они кажутся опасными и загадочными.

– Да? – Ее радостно-вопросительное «да» было восхитительно.

– Но стоит такому человеку заговорить, как он мгновенно теряет весь свой престиж; его похлопывают по плечу и переходят на «ты». Когда я был ребенком, в нашем доме жил глухонемой – безобидный, скромный человек. Но мне он казался страшным.

– Я это понимаю, – согласилась Рената.

Вдруг она порывисто схватила его за руку и безмолвно указала на картину в углу. Это была «Заския», по странной случайности освещенная огненными лучами заходящего солнца, отчего вечерняя заря на полотне горела неземными красками. Мать и дитя на ее коленях реяли в золотых лучах.

Вандерер ничего не сказал, и Рената была ему за это благодарна. Чувство безмятежного спокойствия наполнило ее душу. Она медленно опустила глаза и задумалась. Скоро надо было уходить.

– Могу я вас проводить? – неуверенно спросил Вандерер. Она вздрогнула, точно ее разбудили, и молча кивнула ему головой.

Когда они вышли, уже смеркалось. И чем темнее становилось, тем медленнее шла Рената; предстоящий вечер казался ей все противнее и унизительнее. Она болтала о пустяках, а в душе ее звучало: «Неужели никто не видит, что я страдаю?» Когда они были позади дворцового парка, где шумит подземный ручей, Рената остановилась и сказала:

– Если бы меня теперь кто-нибудь взял и увез в Австралию, я не знаю, как была бы я ему благодарна.

Вандерер на секунду взглянул в ее блестящие глаза. Глубокая искренность этих слов исключала банальный ответ.

– О, если бы вы были со мной до конца откровенны! Она покачала головой с грустной улыбкой.

– Разве это невозможно?

– Невозможно.

– Но все-таки я кое-что знаю… Как странно, что сегодня я могу вас провожать, а через две недели я буду вам ни на что не нужен.

– Да, через две недели, – машинально повторила Рената, все более ускоряя шаг.

Через пять минут она была у ворот своего дома, откуда озабоченно выглядывал слуга.


– Ну, Рената! В своем ли ты уме? Остался всего лишь час до выезда – и как ты думаешь все успеть?

– Я не поеду на вечер, – ответила Рената и, видя ужас и недоумение матери, прибавила из сострадания:

– Я больна.

Лони и Марта стояли бледные, как две лилии. Лицо фрау Фукс помертвело. Рената сняла кофточку и шляпку и прилегла на оттоманку.

– Но что с тобой, Рената? У тебя голова болит? Ты устала? Не послать ли за доктором? Почему же нет? Тебя знобит? Надо скорей уведомить герцога.

«Если бы я сама знала, что со мною, – тоскливо подумала Рената. – Только завтра мне опять захочется пойти посмотреть на „Заскию“ Уленбурга».

Фрау Фукс скоро успокоилась. Когда она сама выходила замуж за Фукса, с нею тоже случались непредвиденные недомогания. В конце концов все уладится. Скоро Рената станет герцогиней, и все эти волнения останутся позади. Сегодня она разложит об этом пасьянс.

Рената лежала. Около нее сидели на корточках Лони и Марта. Рената молчала, а сестры, не переставая, болтали меж собой. «Так ты говоришь, белокурый лейтенант преследовал тебя до самого дома»? – «Нет, только до моста». – «Я его недавно видела. Его усы стали заметно длиннее». – «Он тебе кланялся? Мне он всегда кланяется». – «Знаешь, кого он мне напоминает? Асессора в „Современных женщинах“». – «Тише! Вдруг мама услышит…»

От болтовни сестер Ренате стало еще тоскливее. Неясные мысли и смутные образы проносились в сознании: красивые южные ландшафты, лицо ребенка на картине Рембрандта, и, наконец, вынырнула строка: «Душа твоя, лишь вознесясь в надзвездные высоты»…

Дверь первого этажа хлопнула. Вошла служанка прибавить углей в камин. С улицы донесся стук экипажей. Лони распространялась об эспаньолке придворного тенора. Проза действительности назойливо лезла из всех углов.

Фрау Фукс пришла с письмом, которое только что принес почтальон.

– Ну, дети, слушайте. Папа пишет, что на днях мы получим дворянство. В воскресенье он уже будет здесь.

Рената медленно приподняла голову с подушки и облокотилась на руку. Возвращение отца было обстоятельством, требовавшим немедленного решения. Но к какому решению могло прийти ее слабое сердце? Она неподвижно смотрела в темноту вечера и думала о бегстве. Точно какое-то безумие овладело ею.

Комната казалась девушке тюрьмой, и ее неудержимо тянуло прочь. Вернулся слуга с запиской от герцога:

«Милая Рената! Ты поставила меня в большое затруднение своей загадочной болезнью. Я почти не знаю, что мне делать. Вряд ли это можно будет исправить. В данную минуту я, конечно, не могу приехать; заеду завтра утром. Скверная история.

Рудольф».

Дикая и счастливая усмешка промелькнула на лице Ренаты, и она вдруг встала.

– Я ухожу к себе, спокойной ночи, – сказала она.

– Так рано? – с удивлением спросила фрау Фукс. – Впрочем, ты права, Рената. Сон целителен. Спокойной ночи, дитя мое!

Придя наверх, Рената поспешно оделась, накинула шаль, заперла свою комнату и прошла в прихожую, где уже было темно – фрау Фукс экономила на освещении. С бьющимся сердцем она прислушалась, медленно спустилась с лестницы, еще раз прислушалась и, уловив, как горничные с лакеем поют в кухне, поспешно вышла.


Ветер дул ей в лицо и развевал шаль. Путь был неблизкий. Дворец герцога находился в противоположном конце города.

Все окна были освещены. У главного входа гарцевали два конных жандарма. Величественный швейцар стоял у двери и презрительно осматривал улицу. Он решительно преградил дорогу Ренате, когда та попыталась пройти в подъезд, но, узнав ее фамилию, от изумления мгновенно утратил все свое величие и, распахнув дверь, долго глядел ей вслед с самым глупым видом.

Все, что произошло потом, походило на видение расстроенного мозга. Мрачная угловая комната в башне; полуспущенные газовые рожки; зеленоватая, точно заплесневевшая, мебель; твердые, но не торопливые шаги; герцог, остановившийся на пороге; тишина комнаты, сделавшаяся теперь вдвойне ощутимой; изумленный и негодующий голос, звучавший точно откуда-то издали; слова:

– Так ты здорова, Рената? Зачем же ты все это сделала?

– Я не знаю. Мне хотелось хоть на один час почувствовать себя свободной. И еще я хотела испытать, – тут голос ее сделался едва слышным, – найду ли я в тебе сочувствие. Но я не нашла.

– Я не понимаю тебя, Рената. Я не из щепетильных, но некоторые вещи необходимо соблюдать, чтобы жить в мире с обществом. Я мало ценю свой герцогский титул. Моим идеалом всегда было жениться на девушке из бюргерской семьи, чтобы обновить кровь. Ты превзошла мои лучшие мечты.

Он провел рукой по ее волосам. Рената мучительно ощутила бесполезность своего ночного путешествия. В сущности, все осталось по-прежнему.

– Ты, может быть, думаешь, – сказала она, – что я горда и меня смущает опасение быть принятой из милости в ваш круг. Но ты ошибаешься: моя гордость простирается еще дальше. Я презираю мнение вашего круга.

Герцог беспокойно улыбнулся, посмотрел на дверь, прислушался, что-то пробормотал насчет швейцара и лакея, которым надо будет приказать, чтобы молчали. Он чувствовал себя бессильным перед молодой девушкой, которая выросла в его глазах, оттого что он перестал ее понимать. Он захотел обнять Ренату. Рената сделала испуганное движение.

– Ты мне дороже всех женщин в мире, – услышала она как будто из-за стены.

Герцог схватил Ренату за плечи своими сильными руками и, прижав к стене, начал осыпать ее страстными поцелуями. Он упивался сознанием того, что эта прекрасная и желанная женщина скоро будет ему принадлежать. Очень скоро, и только ему одному. Так стоит ли ждать? Или стоит проучить ее, показать, что любое сопротивление его силе и могуществу бесполезно? Герцог целовал ее все более страстно, и голова его кружилась от близости Ренаты, от запаха ее тела, от слов, которые шептали ее губы с просьбой отпустить ее и пощадить. Он схватил Ренату в охапку и бросил на диван, тут же прижав ее к подушкам своим телом. Руки герцога смело и уверенно скользили по шелку платья, останавливаясь на округлостях груди и бедер и снова продолжая свое движение. Не в силах больше обуздывать нахлынувшее желание, герцог резко поднялся, чтобы сбросить с себя одежду, и в этот миг встретился глазами с Ренатой.

Ее полный испуга и мольбы взгляд заставил его отступить.

– Я не могу, – с горечью прошептала она, – какое-то предчувствие леденит мне сердце.

Рената спрятала лицо в подушку дивана и оставалась неподвижной. Герцог ни о чем больше не спрашивал. Он не понимал ее и боялся расспрашивать. Но тайна, окутывавшая Ренату, делала ее еще желаннее. Ему стало казаться, что герцогиня – она, а он выскочка, которого она только терпит. Он отошел от дивана и заставил себя успокоиться и остыть. Впервые в жизни он так страстно желал обладать девушкой. И впервые в жизни не позволил себе силой взять твердыню целомудрия, будучи в двух шагах от заветной цели. Рената встала и дрожащими руками привела в порядок платье и прическу.

Потом герцог усадил свою невесту в карету, поцеловал руку, и лошади быстро унесли ее.

В нескольких шагах от дома карета остановилась. Рената незаметно прошла в свою комнату и прямо в одежде бросилась на постель, удивляясь, что никто в доме не услышал ее возвращения. Только что пережитое казалось ей сном.


«Дорогая фрейлейн Рената! Хотя я сознаю бестактность этого письма, я все-таки должен его написать. Бывают вещи, которые делаешь помимо своей воли. Поэтому вы не должны сердиться на меня за то, что я вам пишу. Вчера вы сказали, что, может быть, еще раз придете посмотреть на „Заскию“ и на другие картины и поговорить со мной о них. О, какие бы это были волшебные минуты! Но это невозможно. Как бы страстно я ни желал, я не могу больше прийти. Вы догадаетесь почему. Я уезжаю, иначе гибель ждет меня. Быть может, вам покажется смешным мое письмо, что ж… Я должен был его написать перед вечной разлукой. Примите искренний привет и пожелания всего наилучшего в вашей новой жизни.

Анзельм Вандерер».

Лони вбежала в комнату.

– Сегодня прекрасная погода, мы хотим ехать верхом в Талькирхен. Поедешь с нами, Рената? Ты не смеешь отказываться, как в тот раз.

– Конечно, я поеду с вами, – ответила Рената с такой счастливой улыбкой, что сестра в изумлении вытаращила на нее глаза.

– Что это за письмо ты получила, Рената? Мама говорит, что тебе теперь неприлично получать письма. Ну, одевайся скорее!

Полчаса спустя девушка скакала на своем вороном коне, а испуганные ее отчаянной ездой сестры едва поспевали за Ренатой.

## Глава 6

Анзельм Вандерер солгал в тот вечер, сказав Ренате, будто нашел место для Эльвины Симон. Ему удалось это сделать только спустя несколько дней. Таков уж был характер Вандерера. Он, не задумываясь, лгал из сострадания, лгал, чтобы доставить кому-нибудь удовольствие.

Для него не составило большого труда найти квартиру Эльвины Симон. На пороге его встретила пожилая женщина, походившая манерами на хозяйку притона, и провела его в комнату, пропитанную специфическим запахом грязного белья. Вскоре туда вошла девушка и, едва взглянув на Анзельма, начала машинально развязывать юбки.

– Нет, не надо, – остановил ее Вандерер и осторожно коснулся ее руки. Девушка холодно и враждебно взглянула на него. Он постарался в нескольких словах объяснить, зачем пришел. Она рассмеялась деревянным смехом, точно сказанное не относилось к ней. Но, когда молодой человек назвал имя Ренаты, девушка немного оживилась. Усталым голосом она назвала сумму своего долга хозяйке и потом прибавила:

– Я не могу в это поверить.

– Во что именно?

– Что моя жизнь может измениться.

Вандерер заранее подыскал дешевую комнатку, внизу его ждал слуга, готовый отнести туда вещи Эльвины.

Анзельм расплатился с хозяйкой, и они вышли. Дорогой Вандерер сказал Эльвине, что поместил в газете объявление о том, что девушка ищет работу. Он ласково разговаривал с ней; Вандерера тронуло то, как покорно Эльвина шагала рядом с ним. На новой квартире ее ожидал сюрприз. На кровати лежало темно-коричневое платье с белыми полосками. Конечно, оно не было безукоризненно в смысле вкуса, тем не менее Эльвина нежно провела по нему рукой. Вандерер ожидал внизу, пока она переоденется, чтобы вместе отправиться за покупками. Он заверил Эльвину, что делает все по поручению Ренаты.

– Не знаю, право, чем я все это заслужила, – с тоской сказала Эльвина. Понемногу она становилась доверчивее.

Весь день они бегали за разными мелочами. Эльвина устала, что выразилось в том, что она стала больше говорить и ее худенькое личико раскраснелось. Заходило солнце, когда они шли через мост. Эльвина залюбовалась картиной заката, как будто никогда в жизни не видела солнца.

– О, какая зеленая вода! – говорила она. – Что за чудное небо!

Едва же Вандерер улыбнулся, девушка тотчас же замолчала. Он, очевидно, нравился ей. Анзельм со своей стороны находил, что Эльвина каким-то чудом осталась наивной и неиспорченной, как будто душа ее хранилась в несгораемом шкафу.

В одном из магазинов Вандерер случайно встретил знакомого коммерсанта. Из разговора выяснилось, что ему нужна кассирша, и он тут же рекомендовал ему Эльвину, скрыв, конечно, ее недавнее прошлое. Новизна положения отняла у Эльвины способность говорить. Но на коммерсанта она произвела, по-видимому, благоприятное впечатление.

Вечером Вандерер отправился с Эльвиной в театр. Давали «Фиделио».

Эльвина призналась, что никогда еще не была в театре, и сказала это таким тоном, точно каялась в преступлении.

Во время представления Вандерер не столько обращал внимание на игру, сколько наблюдал за своею спутницей. При первых звуках увертюры Эльвина побледнела, и все окружающее перестало для нее существовать. Ее музыкальная восприимчивость поразила его.

Когда в сцене тюремного заключения среди мертвой тишины раздался призывный звук трубы, Эльвина в изнеможении откинулась на спинку кресла, прижимая руки к сердцу.

– Мы поужинаем у меня, – заявил Вандерер, выходя из театра. Эльвина посмотрела на него преданно и устало заняла свое место в карете. Возбуждение угасло, и опять она рассеянно глядела отсутствующим взглядом.


Через два дня после этого он встретил Ренату в картинной галерее. Эта встреча имела для Вандерера роковое значение. Когда он расстался с Ренатой, закат показался ему ярче, а горизонт шире. Три раза натыкался он на прохожих, но это не выводило его из задумчивости. Наконец он остановился у кафе, в котором бывал Зюссенгут, нередко просиживавший здесь до утра. Любили сюда хаживать Стиве, литератор Герц и актер Ксиландер, брат Анны. Иногда заглядывал и Гудштикер, чаще предпочитавший более аристократичное кафе в Луитпольде. Вандерер подсел к столу Герца.

– Кстати, господин фон Вандерер, – тотчас же обратился к нему Герц, – вы знаете Гизу Шуман?

Оказалось, что Гиза стала любовницей Зюссенгута. Он сам первый объявил об этом и тут же начал распространяться на ту же тему. Описывая страсть и ненасытность восточной красавицы в любовных утехах, он без стеснения описывал подробности, говорить о которых в обществе, по мнению Вандерера, было неприлично. Но Зюссенгут считал приличия псевдоморалью.

– Вы спросите, почему я настоял, чтобы в первую же ночь Гиза была сверху? Чтобы она оседлала меня, как амазонка? – спрашивал Зюссенгут и тут же отвечал: – Все очень просто. Такой женщине, как она, сломленной и униженной, необходимо снова ощутить свою силу и свое величие. Я же дал ей шанс почувствовать власть – власть над мужчиной, одним из тех, кто правят подлунным миром. В те счастливые для нас минуты она не просто заставляла меня трепетать и изнемогать от блаженства – она исцеляла себя от недуга, которым заразило ее больное общество.

Вандереру было стыдно слушать его вдохновенно-циничные речи.

– Ах, это обращение девушки в женщину! Кто этого не испытал, тот никогда не жил. Для женщин, опутанных цепями общественных предрассудков, потеря невинности – всего лишь продолжение процедуры вступления в брак, с неизменными стонами и красным пятнышком на простыне, ритуал обретения уз, которые навеки свяжут бедняжку с одним-единственным мужчиной. Я же заявляю: это символ разрушения преград на пути в настоящую, полную наслаждений жизнь. Что мне за дело до ваших солнечных восходов, до вашего моря, ваших глетчеров! Лес и море, солнце и месяц заключаются для меня в одном-единственном существе, в пределах шести квадратных метров моей комнаты. О! Эти дочери Востока, в ком потоки нежности сливаются с реками горячего темперамента, в ком умение преданно служить мужчине граничит с безумием! Моя Гиза не прекращает свои ласки до тех пор, пока я не падаю, опустошенный, и не молю ее о пощаде.

Его руки хватались за пустоту, точно ловя какой-то ускользающий предмет, потом застывали в неподвижном жесте и бессильно падали вниз.

– Эти мистерии девической психики! Разоблачение сокровенной сущности! Проникните в мир женской чувственности, и вы найдете ключ к самым загадочным движениям ее психики. Охраняйте ее тело – и вы сохраните ее душу от нравственного падения. Потому что только благодарность отдает ее вам всецело. Не переживаю ли я теперь самое совершенное счастье? Когда она просыпается утром и улыбается мне – это моя утренняя молитва. Когда она снова и снова доводит меня до экстаза, это моя прогулка, мое ученье, моя карьера!

– Великолепно! – сказал Герц и принялся опять за свою газету. Стиве сочувственно кивнул головой и закашлялся. Этим он обыкновенно избавлял себя от необходимости подавать реплики.

– Посмотрите вокруг: каких мужчин выбирают самые лучшие из женщин? Вымогателей, пиратов, торгашей! Сколько дают любви – столько и требуют взамен… Я же не требую ничего от этой женщины; я бескорыстно отдаю ей свою верность, свои заботы, всего себя. Каждое настоящее счастье есть рабство.

– Это правда, я тоже часто об этом думал, – заметил Ксиландер.

Вандерера возмущала истерическая откровенность Зюссенгута. Он встал и начал беспокойно ходить между столами. Его мысли упорно возвращались все к одному и тому же образу. Он потерял всякую силу воли и способность рассуждать; хотел уехать из города, хотел писать, чтобы высказаться, но какие мог он делать признания? Решения, одно другого безумнее, приходили ему в голову. Хриплым голосом приказал он подать чернил и бумаги, написал Ренате письмо, запечатал и тотчас же поручил кельнеру опустить в ящик. До него по-прежнему доносился задыхающийся голос Зюссенгута, речь которого принимала все более и более пророческий характер. Он любил, когда его называли Спасителем женщин.


Медленно тянулась ночь, еще медленнее утро. В три часа Вандерер был уже в пустынных залах галереи. Он предпочел бы, чтобы вчерашнее письмо не было написано; ему казалось теперь, что он затеял какую-то игру в прятки. Он знал, что не уедет из города, но благородное самоотречение, выраженное в послании к Ренате, поддерживало в Анзельме уважение к самому себе.

Около пяти часов послышались легкие шаги по каменным плитам лестницы, и Вандерер, побледнев, замер у одной из картин. Произнесенное вполголоса приветствие заставило его вздрогнуть. Рената слегка тронула его за рукав и сказала:

– Я знала, что вы здесь.

Он беспомощно посмотрел на нее.

– Сядем, – предложила Рената, – я устала. Сгущались сумерки. Темно-красные стены, золотые рамы и взирающие с полотен лица – все это составляло особый мир, молчаливый и далекий.

– Мне хотелось еще раз прийти сюда, – сказала Рената робко, точно прося прощения. – Ваше письмо испугало меня, но и обрадовало. Мысль, что я кому-то нужна и дорога, подняла меня в собственных глазах. Но было бы лучше, если бы вы мне сказали все, вместо того чтобы писать.

– Фрейлейн Рената, я виноват пред вами. Но мною владело что-то, не подчиняющееся моей воле, какая-то слепая сила… Может быть, вы сами… Да, вы сами, сами того не ведая.

– Я понимаю вас. Вам не в чем оправдываться, – сказала, поднимая вуаль до самого лба, Рената, нервно закусив нижнюю губу. Вдруг она поднялась. – А что, если я пойду за вами, куда вы захотите, готовая на все, чего бы вы ни попросили?

Вандерер молчал как громом пораженный. Рената неподвижно стояла перед ним, лицо ее побледнело от стыда, страха и ожидания.

– Не думайте, что для меня безразлично, о ком из мужчин идет речь, – прибавила она. – Я никогда не выйду замуж за герцога. Я не могу продать свое достоинство за герцогскую корону.

Что, собственно, побуждало ее поступать так? Не выбирая, вытянула она свой жребий из урны судьбы, как дитя с завязанными глазами.

– Если бы вы только захотели, – сказал Вандерер в волнении, близком к помешательству, – тогда я узнал бы, что такое счастье.

– Ах, счастье, – печально и неуверенно возразила Рената, – это еще вопрос.

– Огромное, непостижимое счастье, – бормотал Вандерер, которого трясло как в лихорадке. В то же время душу его наполнял непреодолимый страх пред будущим. Чужая воля, завладевавшая его собственной волей, парализовала мысли и способность действовать.

– Да, я хочу бежать, – повторила Рената, страстно жаждавшая какого-нибудь решения. – Мне ненавистна вся моя жизнь.

– Будущее, которое я могу вам предложить, не узнает забот, – поспешно сказал Вандерер, хотя ему было неясно, как, собственно, все случится и как она представляет себе это будущее.

– Будущее! – с гневом произнесла Рената. – Я вовсе не думаю о нем. Я не хочу знать каждую комнату, в которой мне придется жить. Вы совсем не обязаны на мне жениться. Вы должны только постараться понять, что я собою представляю и чего я хочу. Потому что я сама этого не знаю.

– А последствий вы не боитесь? – озабоченно и со страхом спросил Вандерер.

– Разве вы мне не сказали, что любите меня? – с отчаянием прошептала Рената. – Или письмо было написано только ради того, чтобы скоротать время? Что касается меня, то я все взвесила. Иначе и быть не может. Я знала, что вы презираете людей, которые меня окружают, и когда почувствовала себя оскорбленной, то подумала о вас. Я не хочу продать себя за титул, нет! Лучше я подарю себя. Я хочу порвать со всем своим прошлым, и, если вам будет угодно, я буду работать, как поденщица. Вот что еще мучает меня: мне хотелось бы знать, как живут сотни тысяч женщин, которые нас проклинают. Не вечно же жить во дворце и слышать лишь отдаленное эхо проклинающих голосов! Нет, нет!

С широко открытыми глазами ждала Рената ответа. Вандерер назвал ее по имени и поцеловал ей руку.

– Не должен ли я пойти к вашей матери? – спросил он.

Рената горько усмехнулась.

– Если вы это сделаете, то я не захочу вас знать. Поймите же, я хочу одного: забыть все, что остается позади. Я ненавижу мелочные дрязги. Моя мать мечтает только о моем замужестве с герцогом.

Ее, видимо, угнетало что-то. Она хотела сказать очень многое, но не находила слов.

– Я понимаю, – сказал Вандерер. – Для вас это не бегство, а выражение протеста.

– Да, вот именно! – воскликнула Рената с радостной улыбкой.

– Вы не хотите борьбы с неизбежными оскорблениями и упреками. На человека, которому вы вверяете себя, вы не хотите налагать никаких обязательств, не хотите приковывать его к себе. Я очень хорошо понимаю все это, Рената.

– Анзельм! – со счастливой улыбкой пролепетала молодая девушка.

– Но я буду постоянно бояться, как бы вы не раскаялись. Тогда каждый фальшивый тон будет казаться в десять раз обиднее, и каждое слово будет звучать враждебно. Надо быть правдивыми по отношению к самим себе и не допускать ни малейшей лжи.

– Я не буду раскаиваться, – ответила Рената. – Пусть будет что будет. Что бы ни случилось, я принимаю на себя всю ответственность. Что касается лжи, то я никогда не вру. Я горда, помните это. И я говорю о гордости не только за себя, но и за всех других женщин, начиная с моей матери и сестер.

«Какое необыкновенное существо», – подумал Вандерер. Свершилось все, что еще недавно казалось несбыточной грезой. Услужливая судьба быстро перебросила мосты через пропасти, и, захваченный врасплох, он не знал, что делать.

Пробило шесть; прошло только полчаса, но казалось, что пережиты долге годы. Появился старый служитель, своим приходом безмолвно приглашая публику удалиться. Рената с сияющим лицом посмотрела на Вандерера – он был только немного выше ее, – после чего, как по безмолвному соглашению, они подошли к «Заскии».


На обратном пути Рената сообщила, что ее мать и сестры едут завтра в Инсбрук встречать отца. Рената останется одна. Одна из горничных, пользовавшаяся ее доверием, поможет ей собрать вещи; другую она отошлет куда-нибудь. Из опасения показаться фальшивым Вандерер говорил немного. Решимость Ренаты, имевшая в себе нечто геройское, возбуждала его удивление; но в глубине его души всплывали воспоминания о прочитанных романах, и он старался вооружиться против неведомого «некто», который может посмеяться над всем этим приключением.

Рената, у которой каждое намерение с естественной неизбежностью вытекало из ее натуры, не оставляя места для выбора, была весела и непринужденна. Она вскоре сказала все, что хотела, и замолчала, прислушиваясь к вечернему звону.

– Мы уедем на Боденское озеро. Там у меня есть маленькое имение, где хозяйничает старый солдат, потерявший ногу при Кёниггреце. Я сегодня же ему телеграфирую.

Рената согласилась; осторожность и предусмотрительность Вандерера больше не раздражали ее. «Я ухожу с ним, свободная и самостоятельная. Я выбрала, и меня выбрали. Предо мной открыты все пути жизни», – думала она.

Прощаясь, Анзельм спросил, любит ли она его. Она растерянно посмотрела на него и смущенно улыбнулась. Это был вопрос, смысла которого она не понимала, и побледнела от стыда, когда он заговорил об этом. Вандерер никогда потом не мог забыть ее растерянной, смущенной улыбки. С этой минуты его неопределенная симпатия к ней превратилась в настоящую страсть.

В глубокой задумчивости прошла Рената небольшое расстояние, остававшееся до ее дома. Завтра в четыре часа они встретятся на центральном вокзале – это было все, что она понимала под словом «будущее». Мечтать было не свойственно ее натуре; она мыслила только образами, темными или светлыми. Сознание близости перемен опьяняюще действовало на нее. Каждый камень, на который ступала ее нога, казался ей в этом необыкновенном настроении чем-то дорогим и близким. Долгим взглядом прощалась она с тихим вечером, который был великими вратами завтрашнего дня.

– Ну, Рената, – сказала фрау Фукс, сидевшая в кресле, с грелкой под ногами, – твое поведение, право, удивительно. Полдня ты где-то пропадаешь, без экипажа, без провожатого, это ни на что не похоже! Ведь у тебя есть обязательства. Я на твоем месте, уж конечно, вела бы себя иначе.

Благоговейное внимание, с каким Лони и Марта слушали слова матери, показывало, что и они также на месте Ренаты вели бы себя иначе.

Поставленная в тупик отсутствующим выражением лица Ренаты, фрау Фукс покачала головой и с грустью прибавила:

– Я больна.

Рената посмотрела на мать полными страха глазами.

– Ты больна? – И она порывисто склонилась к ней.

– Ну положим, ничего серьезного. Старая история.

– В таком случае ты завтра не должна ехать, мама, – решительно сказала Рената и тотчас же в ужасе прикусила губу. «Ложь!» – молнией пронеслось в ее мозгу.

– Нет, мы все-таки едем, – все так же грустно возразила фрау Фукс. – Дети так радуются этой поездке, а я, кто знает, увижу ли еще когда-нибудь горы. Фукс хочет скоро уехать отсюда.

Марте непременно хотелось рассказать смешную историю, которая все время заставляла ее улыбаться. В Бриенской кондитерской ей представили какого-то Зюссенгута. Ах, чего он ей только не говорил! Она запомнила все от слова до слова, хи-хи! «Ваша сестра Рената для меня настоящий идеал. Она открыто ходит по улицам, с ясно начертанной на ее челе судьбой. В беспечном неведении идет она своим путем к страданию». Не правда ли, все это глупо? Хи-хи!

– Марта, не болтай ерунду, – с неудовольствием остановила ее фрау Фукс. – Славные знакомства вы заводите, нечего сказать! Чтобы этого никогда не было, слышите! Не смейте больше разговаривать с этим человеком!

Фрау Фукс, очевидно, не поняла ни слова, но материнский инстинкт пробудил в ней отголосок впечатления, которое эти слова должны были произвести на Ренату. Опять слова Зюссенгута, точно взорвавшаяся ракета, упали на ее пути.

«Сегодня я должна еще раз поиграть на рояле, – подумала Рената, – я должна сыграть что-нибудь огненное и страстное». Лицо ее горело, когда она села за рояль. Под страстные звуки, лившиеся из-под пальцев, перед глазами девушки встало красивое мужское лицо, и жаркие губы приникли к ее устам…

## Глава 7

Чудная ясная погода благоприятствовала путешествию. Лони и Марта от лихорадки ожидания не спали всю ночь. Рената же, наоборот, становилась все спокойнее с приближением ожидаемого часа. Когда мать и сестры уехали, она с помощью горничной принялась укладывать свои вещи. В половине четвертого приехала извозчичья карета. Рената оставила на своем письменном столе записку, в которой было всего несколько слов, констатировавших факт. Потом с грустной улыбкой окинула последним взглядом знакомые с детства предметы и направилась к карете.

Анзельм Вандерер уже ожидал ее на вокзале. С безмолвным поклоном принял он от нее багаж и усадил девушку в купе; сам же, как это было заранее условлено между ними, поместился в другом вагоне. Когда поезд тронулся, сердце Ренаты сжалось от гнетущего чувства одиночества. Быстро, с ритмичным постукиванием катились колеса, и этот стук невольно слагался в мелодию, и так же невольно к этой мелодии подбирались слова: «Душа твоя, лишь вознесясь в надзвездные высоты… поймет всю глубину страданий…»

Наконец поезд остановился на станции, на которой Вандерер собирался прийти к Ренате. Она со страхом ожидала его. Было уже темно, когда Анзельм вошел и, отпустив носильщика, сам принялся раскладывать вещи. «Почему он ничего не говорит?» – в смущении подумала Рената. Когда поезд снова тронулся, Вандерер порывисто обернулся к ней, взял за руки и спросил, не раскаивается ли она. Опять этот растерянный взгляд, опять смущенная улыбка. И Анзельм вновь, как и вчера, не знал, что делать и что говорить дальше. Бледное лицо Ренаты с широко открытыми глазами возбуждало в нем чувство какого-то благоговения. Но вот она улыбнулась ему, и что-то детское в выражении ее лица сразу ободрило его. Осторожно, дрожащими пальцами Анзельм поднял до самого лба ее вуалетку, склонился и поцеловал девушку. Воображение Вандерера в считанные секунды нарисовало яркие картины страстных ночей, которые, не сомневался Анзельм, станут им обоим наградой за все мучения. Он был готов уже сейчас слиться с Ренатой, стать одним целым, унестись вместе с любимой в край чувственного наслаждения. Его не смущали ни голоса продавцов, доносившиеся с перрона, ни торопливые шаги пассажиров: необычность обстановки лишь сильнее разжигала в нем желание. Голос разума шептал ему: «Не сейчас», но Вандерер не мог больше ждать: он был в двух шагах от блаженства. Его губы коснулись покорных, безучастных губ, не таивших в себе ни искры желания. С недоумением и мольбою смотрела на него Рената. Вандерер, сжав зубы, отступил. «Она подарит мне многие месяцы и годы наслаждения, – подумал он. – Стоит ли торопиться? Наслаждение тем сильнее, чем больше препятствий на пути к нему, чем дольше ожидание».

В Линдау их уже ждал пароход. От далекого, холодного месяца шла через озеро серебряная дорожка. На юге и на востоке поднимались черные громады гор, а за ними светились, точно оправленные в серебро, снеговые вершины. В воздухе пахло водорослями, и хрипло кричали чайки. Рената стояла на палубе, как очарованная, пока Анзельм хлопотал с вещами.

Она не смела шелохнуться и была погружена в созерцание, крепко держась руками за перила, но вдруг почувствовала какую-то неловкость и, обернувшись в сторону, увидела пристально устремленный на нее взгляд мужчины, которого она наверняка никогда в своей жизни не встречала, но который почему-то разбудил в ней какие-то дурные воспоминания. Это был человек среднего роста с самоуверенной осанкой, в желтом пальто и широкополой шляпе. Лицо его скрывала тень, но Рената разглядела узкую, словно приклеенную, козлиную бородку. Молодая девушка с досадой отвернулась, но глаза незнакомца не переставали пожирать каждое ее движение, каждую складку одежды. Только когда пришел Вандерер, незнакомец принял равнодушный вид и закурил сигару. При свете спички Рената увидела лицо, полное холодного спокойствия, суровое и как бы окаменевшее, с циничным и жестоким ртом. Во всей его внешности была такая странная смесь важности и беспечности, животной непосредственности и светского лоска, что даже Вандерер покачал головой, посмотрев на прохаживавшегося взад и вперед незнакомца.


В девять часов пароход остановился недалеко от Констанца. Здесь их встретил хромой управляющий с дочерью и приветствовал «молодую барыню» самым почтительным поклоном, генеральную репетицию которого он проделал с полчаса тому назад перед опытным взором ночного сторожа.

Церемонный поклон управляющего Винивака, позабавивший Ренату, вызвал у господина в широкополой шляпе припадок веселости, причем смех его походил скорее на пыхтенье паровоза. Рената вздрогнула.

– Опасный парень, – пробормотал Винивак, стараясь совместить свой гнев с почтением к господам. – Живет в «Белом петухе». Ездит два раза в неделю к швейцарской границе. Подозрительный господин.

– Перестаньте, – остановил его Вандерер. Его медлительный ум был не в состоянии быстро обдумывать все происходящее.

Когда Рената вошла в комнату виллы, уединенно стоявшей на склоне горы, ее охватило такое сильное волнение, что она лишь смутно могла различать окружавшие ее предметы.

– Что-нибудь случилось? – озабоченно спросил Вандерер.

Рената отрицательно покачала головой и попыталась улыбнуться. Потом, быстро обернувшись, бросилась к Анзельму на грудь. Губы ее были полуоткрыты, а полный ожидания взгляд был устремлен на него. В этом взгляде было напряженное, болезненное усилие прочесть его мысли. «Пора!» – пронеслось в голове Вандерера. Он нежно провел рукой по волосам Ренаты, по ее нежной шее, и его словно окатило теплой волной. Никогда прежде он не жаждал столь сильно близости с женщиной. Да и можно ли говорить об истинной близости с теми, кто продавался Анзельму за гроши в дешевых борделях? На этот раз все было иначе. Он мечтал о слиянии – именно о слиянии с близким и желанным существом. Глубоко вздохнув, он уже собирался подхватить Ренату на руки и отнести на софу, как вдруг из деревенского трактира донесся мотив популярного романса, комически искаженный деревенским любителем. Анзельм прыснул от смеха.

Рената отстранилась от него, подошла к окну и прислонилась лбом к стеклу. Среди наступившего молчания в дверь почтительно просунулась голова Винивака, доложившего, что кушать подано.

В смущении, какого он еще никогда не испытывал, Вандерер подошел к Ренате, взял руками ее голову и поцеловал ее в глаза. Она вздохнула, но не противилась; лицо ее побледнело. Со странной и мучительной жаждой рассматривал Вандерер милые сердцу черты. Выражение лица Ренаты казалось ему книгой, написанной на незнакомом языке ясными и отчетливыми буквами, которые тем не менее он не мог прочесть.

– Где витают теперь мысли? – спросил он, избегая интимного обращения.

– Не знаю, – кротко ответила Рената.

– Нам будет хорошо здесь, – продолжал Вандерер, и собственные слова казались ему пустыми и выдохшимися. – Целый день солнце и озеро, леса и горы, древние замки и старые церкви. И еще я хочу достать большую собаку; она будет сопровождать нас во время прогулок.

Он сказал это так, как будто боялся, что она будет скучать с ним одним.

– Собаку? Это очаровательно. Может быть, русскую овчарку?

– Да, или ирландского сеттера. Рената никогда не должна быть печальна.

За ужином еще больше усилилось в каждом из них чувство гнетущего одиночества. Каждый думал одну и ту же думу, но старался скрыть ее от другого, и они вяло обменивались ненужными фразами по безразличным вопросам. Пробило десять часов, и Анзельм удивился, что еще так рано. Рената устала и просто сказала, что ей хочется спать. Но когда она, глотнув вина, ставила рюмку на стол, рука ее задрожала, и вино расплескалось по белой скатерти. Оба засмеялись, но не смели взглянуть друг на друга; Ренате было досадно, что Анзельм не находит слов, чтобы рассеять это томительное настроение. Она чувствовала свое превосходство над ним, и это заставляло ее опасаться чего-то страшного и непоправимого.

– Анзельм, – ласково сказала она, – почему ты так молчалив?

– Я никак не могу опомниться, Рената, – ответил Анзельм. – Ты неожиданно и тихо вошла в мою жизнь, и, когда я смотрю на тебя, боюсь сойти с ума. Часто я так близок тебе душою, что мне кажется, я слышу твои мысли. Но когда ты перестаешь улыбаться, я теряюсь, начинаю говорить глупости и чувствую себя самым несчастным человеком в мире.

Рената посмотрела на него ясными, смеющимися глазами, но страх ее возрастал. Ей показалось, что она слышит на дворе шаги, которые то удаляются, то приближаются. Подойдя к окну, она увидела человека в широкополой шляпе, прогуливавшегося около их дома. Она вздрогнула, подошла к сидевшему за столом Вандереру, облокотилась о его плечо и несколько раз провела рукой по его темным волнистым волосам. Анзельм точно замер в каком-то облаке счастья и не смел дышать. «Нет, еще не пора! – думал он, боясь спугнуть мимолетное ощущение счастья, готовое, подобно робкой птице, вспорхнуть в любой момент и улететь. – Она станет моею. Непременно станет. Но не сейчас…»


Для Ренаты наступили незабываемые дни, проникнутые ощущением той полноты жизни, когда человеку кажется, что все вокруг, даже неодушевленные предметы, создано только для его счастья. Какая-то неуловимая перемена произошла во всем ее существе, в походке, в манерах, в выражении лица и глаз. Все осталось как будто таким же и в то же время стало другим. Время от времени Анзельм заговаривал о том, чтобы «придать их союзу общественную санкцию», как он выражался. И каждый раз при этом глаза Ренаты смотрели испуганно и недоверчиво. Она больше всего боялась, чтобы он не придал ложного или традиционного толкования порыву, бросившему ее в его объятия.

И у Анзельма было достаточно такта, чтобы не настаивать, тем более что, сознавая всю хрупкость их связи, он смутно чувствовал невыразимое обаяние этого свободного союза, далекого от прозы земли, санкционированного лишь гармонией душ. Поглощенные всецело своим чувством, они жили только интересами любви; малейшее подозрение в неискренности создавало целую драму, каждая новая ласка рождала целый мир наслаждений. Рената могла целыми часами размышлять о какой-нибудь одной фразе, сказанной Анзельмом, о каком-нибудь слишком смелом его жесте. Что касается самой Ренаты, то каждая ее ласка была так робка и сдержанна, что даже то, что другие позволяют себе на глазах у посторонних, казалось ей и наедине страстным порывом. Иногда она сидела на коленях Анзельма и гладила его по волнистым волосам, и для него эти минуты были вершиной блаженства. Малейшее проявление силы, будь то крепкие объятия охваченного желанием Вандерера или слишком горячий поцелуй, вызывало в ней протест. Все в ней было беззвучно, от робкого поцелуя до умоляющего отказа; никакое самое бурное доказательство любви не могло усыпить всегда бодрствовавшего в ней недоверия. Вандерер уступал ее просьбам и уже не надеялся на скорую близость, успокаивая себя тем, что Рената, как и он, мечтает о настоящем слиянии. Он убеждал себя, что им надо привыкнуть друг к другу и тогда гармоничный союз двух душ дополнится гармонией их молодых, полных жизни тел, слившихся в экстазе.

Они спали в одной постели, почти как муж и жена. Почти, потому что их ласки ограничивались краткими поцелуями и невинными объятиями. Ни разу Вандерер не видел Ренату обнаженной, а она настойчиво скрывала свое тело от его глаз, разрешая ему входить в спальню лишь после того, как надевала ночную рубашку. Ему мучительно не хватало физического контакта с женщиной, ведь теперь он не мог позволить себе посещать бордели и пользоваться услугами безотказных барышень в кружевных чулках с алыми подвязками. И хотя, проходя мимо одного заведеньица в Констанце, Вандерер всегда вспоминал о веселых минутах, проведенных в обществе тамошних девиц, он строго запретил себе любое общение с ними. Анзельм не мог допустить и мысли о том, что Рената узнает о его пристрастии к приятному женскому обществу, где наслаждение приобретается за пару купюр. Поэтому он терпеливо ждал ее благосклонности.

Жители маленького городка были заинтересованы красивой знатной дамой. Молодые парни в восторженном удивлении останавливались на улице, когда она проходила мимо; Рената же смущалась и не решалась поднять глаза. Широкополая шляпа больше не показывалась. Анзельму не удалось узнать решительно ничего об этом странном субъекте. Его звали Петер Грауман – больше никто ничего не знал о нем.

Стояла чудная осень. По утрам бывало прохладно; озеро и горы нередко задергивала свинцовая завеса тумана. Но к полудню выходило солнце, возвращалось тепло, и Рената шла гулять, иногда с Анзельмом, иногда одна, по безмолвным, печальным лесам или по берегу озера. О скалы плескали серовато-желтые волны, пароходы бежали вдаль, и, когда Рената глядела им вслед, начинало казаться, что она живет здесь уже давно-давно, с самого детства.

Иногда они ездили в город, в старый Констанц. Но там их появление слишком обращало на себя внимание; кумушки шептались, мужчины подмигивали им вслед, так что Рената решилась показываться на улице только вечером. Но в то же время это общее внимание немного льстило ей, острее давало чувствовать необычность ее положения, и в такие дни, за ужином, когда Анзельм наклонялся к ней, чтобы поцеловать, она горячее, чем когда-либо, отвечала на его поцелуй.

В середине ноября погода изменилась, пошли дожди; дороги покрылись грязью; озеро стало бурным, больше нельзя было кататься на лодке. Игра на рояле перестала доставлять Ренате прежнее удовольствие; часто в середине такта она опускала руки и рассеянно смотрела в ноты.

Анзельм только что возвратился из города и сидел в комнате наверху. Он начал письмо к брату, но оно у него не клеилось. Вдруг его поразила внезапная тишина, прервавшая игру Ренаты. Обрадовавшись предлогу, он сбежал вниз спросить, почему она перестала играть. Ренате бросилась в глаза какая-то перемена в его лице, в особенности озабоченное выражение глаз. Под ее внимательным взором он улыбнулся и повторил свой вопрос.

– Рояль расстроен, – уклончиво сказала она.

– Я был в городе, – заметил Анзельм, как бы вскользь, и беспокойно заходил взад и вперед по комнате.

Рената следила за каждым его шагом. Любопытство ее было возбуждено, но она не хотела его ни о чем расспрашивать. Она знала, что если случилось что-нибудь важное, то Вандерер не сумеет утаить от нее. Но так как он продолжал молча шагать по комнате, Рената подошла к зеркалу, распустила волосы и стала их расчесывать, в то же время наблюдая в зеркале за каждым движением Анзельма. Она видела, что при каждом повороте он искоса взглядывал на нее. Потом он вдруг вытащил из кармана газету, развернул ее и протянул Ренате.

– Как это нам никогда не приходило в голову покупать мюнхенские газеты.

Рената нахмурила брови и нервно стала пробегать глазами газету. Анзельм подошел к ней, обнял ее за плечи, прислонился щекой к ее щеке и указал на один столбец, в котором банальным газетным языком рассказывалось о том, что наделавшая столько шуму скандальная история является в новом свете. Известная молодая особа бежала не одна, а с молодым человеком, совершенно неизвестным в высших кругах общества. Производятся усердные расследования. Член королевского дома, близко стоящий к этому несчастному случаю, пережил тяжелое нравственное потрясение и отправился в горы, чтобы принять участие в придворной охоте.

Рената машинально продолжала читать далее о несчастных случаях и карманных кражах, потом уронила газету на пол. Как будто какая-то змея подползла к ней. Она знала, что Вандерер ждет, что она скажет; но слова, которые она должна была сказать, не шли с языка.


С этого дня Анзельм стал замечать в Ренате перемену. Она чаще стала ездить в Констанц, хотя, по-видимому, ее отвращение к вниманию, которое обращали на нее люди, все возрастало. Она как бы нарочно мучила себя, достала все номера газет, вышедшие со времени ее бегства, и жадно, хотя и с презрительной миной отыскивала места, имевшие малейшее отношение к ней. Часто Рената подолгу смотрела на озеро, будто в ожидании лодки, которая должна похитить ее…

Вечером она пугалась своей собственной тени, а когда Вандерер пытался успокоить любимую общими фразами, ей казалось, что он хочет только скрыть надвигающуюся опасность.

Анзельм ходил взад и вперед по комнате и щелкал пальцами. Рената долго следила за ним глазами; наконец, сказала жалобным голосом:

– Ты мне действуешь на нервы.

Он перестал ходить, взял ее руку и стал ласково гладить.

– Есть у тебя какое-нибудь желание, Рената? – тихо спросил он и нагнулся над спинкой кресла, вдыхая аромат ее волос.

Она быстро и изумленно взглянула на него. Нерешительность, написанная на его лице, на секунду возбудила в ней чувство злобы, но она ничего не ответила, только отняла у него руку.

– Ты знаешь, о чем я говорю, Рената.

– Ах, полно! Неужели ты не понимаешь, что об этом, как и раньше, не может быть и речи? Это так унизительно.

– Но я мучаюсь в догадках. Ты стала такой молчаливой, Рената. Ты что-то скрываешь от меня. Прежде на твоем лице не было ни одной тени. А теперь они появились.

– Прежде! Ты говоришь так, как будто это было десять лет тому назад. А в сущности, мы так мало еще живем вместе, что почти не знаем друг друга.

Анзельм испуганно отступил от нее. Рената ласково взяла его за руку.

– Мне почему-то кажется, – заговорила она, – что с женитьбой все кончится. Когда ты получишь на меня права, тебе не захочется больше и поцеловать меня, и мне, может быть, также, и тогда то, что мы сделали, превратится в пошлый фарс. Ты этого не понимаешь, Анзельм! Мне кажется, что ты вообще не понимаешь меня.

Она замолчала, и легкая усмешка на ее губах была красноречивее слов.

Анзельм жадно смотрел на ее нежные губы, потом, не будучи в силах владеть собой, запрокинул ее голову и приник к ним долгим поцелуем. Рената, не сопротивляясь, сидела неподвижно, сложив руки на коленях. Но он чувствовал, что его желание передается постепенно и ей. Как волновали Вандерера ее стыдливо закрытые глаза, ее безмолвие, дрожь ее тела! Впервые за время, проведенное вместе с Ренатой, Анзельм решил проявить настойчивость. Не отрывая своих губ от губ любимой, он начал медленно и нежно гладить ее спину и бедра, обтянутые материей легкого домашнего платья. Когда же его рука коснулась шеи и заскользила вниз, к груди, Рената издала еле слышный стон. Вандерер ликовал. Он ощущал всем телом, как разгоревшийся в нем огонь страсти уже готов объять Ренату и разжечь в ней настоящий пожар чувств. «Сейчас или никогда!» – подумал Вандерер и с силой сжал в своей ладони ее упругую грудь.

Раздался робкий стук в дверь. Рената и Анзельм едва успели отстраниться друг от друга, как вошел Винивак. Виновато опустив глаза и делая вид, что не замечает пылающих щек девушки и устремленного на нее жадного взгляда Вандерера, управляющий рассказал, что утром, когда его не было дома, приходил какой-то человек и спрашивал у его дочери Марианны, кто здесь живет и давно ли приехала барыня. Но Марианна ничего ему не ответила и посоветовала обратиться к барину.

– Ну, что же? Придет он? – с волнением спросил Анзельм.

Винивак не знал.

– Кто же это был? Как он выглядел? – спросила Рената.

Но Винивак ничего не знал, а Марианна ушла в город.

Рената выглядела взволнованной, и Вандерер понял, что нахлынувшая на нее страсть исчезла без следа. Чтобы отвлечь ее от мрачных мыслей, Анзельм заговорил о купленной им вчера собаке.

– Только вот кличка у нее нелепая – Ангелус, не правда ли, Рената? Совсем не подходящая! Собаку можно назвать Сикстом, Теодором или Шнапом, но Ангелус…

Он хотел заставить ее улыбнуться, но шутки не казались ей смешными.

Заметив свою неудачу, Вандерер, чтобы развлечь Ренату, предложил поехать вместе в город; ему как раз надо было купить еды для собаки.

– Поезжай, – сказала Рената. – Мне хочется побыть одной. Только привези мне газет.

Он был рад, что девушка выразила хоть какое-нибудь желание.

– Газет? Хорошо.

Он закурил сигару и пускал клубы дыма.

– Хотел бы я знать, кто это приходил. Наверно, какой-нибудь праздношатающийся.

Перед уходом он хотел поцеловать Ренату, но она шутливо отстранила его.

– Я не люблю тебя, когда ты куришь, – сказала она с веселым блеском в глазах.

Он засмеялся и ушел, напевая итальянскую песенку.

«Странно, – думала Рената, – зачем сижу я здесь день за днем? Ведь мир так широк и в нем так много любопытного».

Начинало смеркаться; она надела пальто и вышла из дома.

Спокойно плескались о берег волны озера; закат догорал, отражаясь в воде; гравий скрипел под ногами Ренаты. Когда она вошла в лес, шум сразу смолк, и сделалось жутко. В лесу уже стемнело, но она часто здесь ходила, и все дороги были ей хорошо знакомы: эта вела на гору, та на станцию, эта в глубину леса. Хотя Ренате было страшно, но, будто назло себе, она свернула на последнюю тропку. Сделав несколько шагов, она услышала около себя шорох и, слегка вскрикнув, остановилась. Перед нею стоял Петер Грауман. Он вежливо раскланялся, приподняв широкополую шляпу. Глядя на его лицо, освещенное красным отблеском заката, искривленное в почтительную улыбку, которая одинаково могла означать и насмешку, Рената испытывала такое чувство, как будто перед ней было существо, вышедшее из недр земли, и ужас охватил ее. Она молча повернула назад и пошла по направлению к вилле.

– Я испугал вас, сударыня, прошу меня извинить. Позвольте вам представиться.

И он назвал свое имя. У него был глубокий, звучный голос, в котором чувствовалась какая-то странная сила, почти приказание, заставившее Ренату остановиться.

– Вы преследуете меня, – высокомерно сказала она, пытаясь прикрыть высокомерием свои страх и смятение.

– Я в этом совершенно не виноват, – возразил с преувеличенным смущением Петер Грауман. – Правда, когда я увидел вас в первый раз на пароходе, мне захотелось стать хоть вашей собакой, чтобы всюду следовать за вами. Потому что для меня приятнее было бы быть вашим псом, чем человеком вдали от вас. Но я покорился судьбе, малодушно покорился.

– Вы все время шпионите за мной, ходите под окнами, приходите в дом за справками у прислуги.

Грауман уверял в своей невинности с пафосом, производившим впечатление иронии. Рената была вынуждена извиниться.

– Почему вы так недоверчивы? – продолжал Грауман таким тоном, как будто ее недоверие делало его несчастным. – У вас нет для этого никакого повода. В том, что я должен был встретить вас, была моя судьба, а в том, что вы пришли сегодня в лес, была ваша. И пусть наша встреча длится не более четверти часа – эти мгновения огненными чертами будут выжжены в моей памяти. Я ходил вокруг, ждал и был уверен, что сегодня это совершится.

Он замолчал и вытер лоб платком. Непреодолимая тревога, все возрастая, парализовала мысли Ренаты.

– Вы спросите: почему это должно было случиться? – снова начал Петер Грауман своим звучным, неумолимым голосом. – Потому что, с тех пор как я себя помню, я верил, что рано или поздно встречу вас, именно вас, на своем жизненном пути. Поверьте мне, говоря это, я не ослеплен чувством. И если бы вы захотели от меня убежать, то это было бы все равно, как если бы луна захотела убежать от земли, которая ее притягивает. Верьте мне!

Рената учащенно дышала и шла все быстрее; страх туманил ее голову, точно угар. Вскоре она дошла до опушки леса и остановилась, словно впереди была невидимая преграда, и осмотрела окрестности, освещенные лунным светом. Легкие облака внизу напоминали клубы пыли, поднятой толпой всадников, а те, что плыли высоко, были как будто из серебра; впереди виднелась вилла. Ренате стало стыдно своего страха, и она замедлила шаги. Теперь она смело взглянула на своего спутника. Его показная вычурная элегантность выглядела комично, и она насмешливо спросила:

– Разве вам не холодно в летнем пальто?

Петер Грауман замедлил шаги и проговорил задумчиво, как бы про себя:

– Неужели я горько ошибся? Простите, я воображал, что вы можете понять. То, что я сделал и о чем говорил, вероятно, кажется вам преступлением. Хорошо, пусть это будет преступление, тысяча первое. Тысяча остальных – в том же роде или еще хуже. Буржуазный мир непроницаем. Остается стать сторожем и бодрствовать перед запертыми воротами.

– Но чего же вы хотите от меня? – с тревогой воскликнула Рената.

– У меня есть маленькая записная книжка. Содержание ее я знаю наизусть, и потому мне не надо света, чтобы прочесть ее… Елизавета Кернер погибла, Маргарет Хольмсен погибла. Анна Малинг погибла. Эльвина Симон…

– Эльвина Симон? – прошептала Рената. – Что все это значит?

– Погибли от одной и той же болезни: от любви, растраченной в пустыне. Не от несчастной любви, нет; от нее в большинстве случаев выздоравливают. Как объяснить, чтобы вы поняли? Представьте себе, например, что какой-нибудь поэт, за неимением бумаги и чернил, записал свое лучшее произведение, в котором вылилась вся его сущность, все заветные мысли и чувства, записал его… на песке, а поднявшийся ветер безвозвратно развеял все написанное. Поймите: безвозвратно! Это даже хуже, чем доверить все свое состояние плохому кораблю. И все эти женщины немы; они гибнут молча и терпят, терпят… А когда заговоришь с ними в темноте, они убегают и призывают на помощь буржуазное приличие. Уметь выбирать – это главное в жизни.

Они стояли теперь на холме. Внизу была вилла Вандерера, и оттуда доносился хриплый голос Винивака. На озере пронзительно свистел пароход. Рената была бледна. Широкополая шляпа и козлиная бородка не казались уже ей смешными; в них было что-то зловещее.

– Я ничего не понимаю, – сказала она глухим голосом.

Грауман широко раздвинул рот и оскалил зубы, как фавн.

– Одно движение руки говорит мне больше, чем история жизни. В особенности по отношению к мужчинам у меня чутье сыщика.

Он почтительно поклонился и ушел. Из сада раздался тревожный голос Вандерера:

– Рената! Рената!

Рената, не отвечая, медленно двинулась вперед.

## Глава 8

Когда Рената подошла к калитке, у которой ее ждал Вандерер, недавняя встреча в лесу показалась ей бредом. Она подала руку Вандереру, который безмолвно и вопросительно смотрел на нее, и быстро поцеловала его, как бы прося не расспрашивать. И действительно, этот мимолетный поцелуй заставил его позабыть обо всем. Рената же с отчаянием подумала: «Опять ложь… Уже во второй раз».

Она ни слова не сказала Анзельму о случившемся. Ей было страшно даже мысленно повторить слова незнакомца, лишь в качестве безмолвного протеста она поцеловала Анзельма, и этот поцелуй должен был означать: «Я сумела выбрать, Петер Грауман».

Когда они вошли в столовую, первым словом, которое произнес Анзельм, было то самое имя.

– Знаешь, что я слышал об этом Граумане? Ведь ты помнишь его, Рената? Это очень интересно! Говорят, что он анархист, по крайней мере во взглядах, и что его выслали и теперь он, как хищный зверь настороже, торчит на швейцарской границе.

– Откуда ты это знаешь? – еле слышно спросила Рената и подошла к камину погреться.

– Так… случайно… услышал. Как можешь ты так подолгу гулять, Рената! Ты совсем посинела от холода. Ах, моя единственная, ну зачем только ты мерзла в этом лесу!

Он склонился к ней и стал страстно целовать ее руки.

– Ты привез мне газеты, Анзельм?

Он с комическим отчаянием всплеснул руками.

– Совершенно забыл!

– Где же ты был так долго?

– В клубе.

– Разве в Констанце есть клуб? Что ты там делал?

– Играл, Рената.

Он стоял у окна, отвернувшись от нее.

Рената закрыла глаза и представила себе его сидящим за карточным столом.

«Это доставляет тебе удовольствие, Анзельм? – хотела она спросить, но слова эти прозвучали только у нее в голове. – Или дело не только в картах?»

За ужином Анзельм рассказывал ей о городе.

– Ты еще не осмотрела хорошенько этот город, Рената. Нам с тобой следует обойти все его уголки и осмотреть все старинные дома, например дом, где был заключен Гусс. Ведь это своего рода исторические книги.

– Терпеть не могу исторические книги.

В эту минуту в передней послышались голоса, становившиеся все громче. Один голос был Винивака, другой чужой. Рената вздрогнула и вскочила. К столовой приближались быстрые шаги, и Ангелус начал яростно лаять. Дверь отворилась, и на пороге появился человек, которого Вандерер не знал. Он был строен и изящен; белокурая борода обрамляла тонко очерченное лицо, на которое годы не наложили заметных следов. Он остановился и пристально смотрел на Ренату.

Рената, бледная как полотно, стояла в оцепенении.

Незнакомец вошел, запер дверь перед носом следовавшего за ним Винивака и положил шляпу на стул.

– Ты удивлена моим появлением, Рената, – сказал он, делая над собой видимое усилие, чтобы оставаться вежливым и спокойным. – Но мне необходимо еще раз поговорить с тобой. Есть некоторые вещи, которые должны быть сказаны, какой бы свободной и самостоятельной ты себя ни воображала. Надеюсь, что ты меня выслушаешь.

Лоб его покраснел; было ясно, что он боролся с собою, чтобы не потерять благоразумия и хладнокровия.

– Ты можешь говорить все, что захочешь, отец, – с глубоким вздохом ответила Рената.

– Много говорить я не буду, – сказал фабрикант, вынимая из кармана листок бумаги. Он старался придать себе спокойный вид адвоката, но Рената видела, как дрожали его руки, когда он разворачивал бумагу.

– Ты оставила нам всего несколько слов: «Я следую за человеком, которого выбрала, не прикованная к нему никакими узами. Простите и не разыскивайте меня. Предоставьте меня моей судьбе, и если я буду несчастна, то в этом буду виновата я сама. Привет всем. Не забывайте меня».

Он прочел это дрожащим голосом, запинаясь на каждом слове.

Рената едва стояла на ногах, до глубины души взволнованная расстроенным видом отца, которого она привыкла видеть радостным и игривым, в особенности после хорошего обеда, когда его беззаботная веселость заражала и увлекала всех.

– Но я подумал, что фраза об отсутствии всяких уз не более как романтический оборот речи. Об этом только я и хотел тебя спросить, за этим и приехал сюда, не зная покоя ни днем ни ночью, хотя нам стало немного легче, когда мы узнали, кто твой избранник. И вот я теперь спрашиваю тебя: живешь ли ты честно и могу ли я сказать всему свету, что ты моя дочь?

Жесткость судьи в тоне отца заставила судорожно сжаться сердце Ренаты. Мгновенно ее жалость к нему перешла в озлобление. Перед нею был уже не отец, а тюремщик, пришедший, чтобы тащить ее назад в камеру. Дикая жажда свободы и сознание единства с Анзельмом внезапно пробудились в ней, и ее ответ прозвучал твердо:

– Я живу так, как хотела жить, отец. Свободно, как ты это называешь, и честно, как понимаю я. Я хочу жить и каждым нервом ощущать, что живешь, а не разлагаться заживо в могиле законного брака.

Несколько минут в комнате было тихо; Рената словно застыла в глубоком изумлении перед своими собственными словами. Фабрикант взял шляпу, осмотрелся вокруг отсутствующим взглядом, машинально взглянул на часы и сказал, вначале заикаясь:

– Хорошо… Очень хорошо, что я это знаю. Скверно для твоей матери, скверно для всех нас. Я проклинаю тебя, Рената… да, я проклинаю тебя, и надеюсь, что придет день, когда ты, как жалкая нищая, постучишься у моих дверей, но будет поздно…

Слабый крик Ренаты, стук захлопывающейся двери, тяжелые удаляющиеся шаги, шум озера, тихое шипение газового рожка…

Рената беззвучно плакала, Анзельм ходил взад и вперед, досадуя на то, что во всей этой сцене ему пришлось играть такую ничтожную роль.

– Проклял, ха-ха! – бормотал он. – Точно в бульварном романе. – Он криво усмехнулся. – Не плачь, дорогая, не стоит. Твой старик мог бы, конечно, избавить тебя от этой мелодраматической сцены. Но и тебе не следовало бросать ему в лицо подобные вещи. Это совершенно бесцельно. Тебе надо было спокойно сказать ему, что дело обстоит так, как ему хочется, хотя пока это и не так. Ведь рано или поздно должны же мы будем уступить общественному мнению, так как что ни говори, а оно правит кораблем. Ты слишком надеешься на свои силы. Представь себе, Рената, что я был бы какой-нибудь бездушный обольститель, не любил бы тебя так безумно, как я люблю тебя, и в данный момент покинул тебя на произвол судьбы…

Он весело продолжал говорить, в полном сознании своего превосходства в настоящем затруднительном положении, не замечая, что Рената перестала плакать и с невыразимым ужасом слушает его. Только увидав ее холодное, безжизненное лицо с плотно сжатыми губами, он умолк.


Когда Рената проснулась на следующее утро, Анзельм еще спал. Она приподнялась немного и задумчиво рассматривала его покрасневшее от сна лицо с толстыми губами и прилипшими ко лбу прядями волос. Потом она посмотрела в окно, не закрытое шторой, потому что в него никто не мог заглянуть, кроме серого неба и далекой, туманной полосы леса.

Вдруг Анзельм проснулся, и взгляд его упал на Ренату.

– Что с тобой? – спросил он.

Рената улыбнулась и провела рукой по его волосам. Он потянул ее к себе, но она лежала неподвижно и испытующе глядела на него. Он повторил свой вопрос. Рената взглянула на небо и прошептала:

– Ты такой практичный.

Она, краснея, сжала его руку.

Все утро они строили планы путешествия. В первой половине января они собирались ехать на юг, в Италию, Грецию, даже в Малайзию. Рената жаждала увидеть те страны, о которых читала столько сказочного. Анзельм избегал разговоров о том, что с прошлого вечера лежало у него на душе. Свобода была для него пустым словом; кто не испытал подчиненности, тот ничего не знает о свободе. А свобода, как ее понимала Рената, казалась ему синонимом нестабильности, мучительной для него, пока он до безумия любил эту девушку. Таким образом, в нем говорила не столько боязнь общественного осуждения, сколько эгоистическое стремление упрочить свое обладание. Вандерер был слишком мягок, чтобы энергично настоять на своем, и к тому же боялся разрушить иллюзии Ренаты насчет его характера и взглядов. Поэтому Анзельм старался прикрыть все непроницаемым покровом нежности, не позволявшим Ренате видеть его насквозь, но делавшим и его самого близоруким по отношению к ее внутреннему миру. Он нанял элегантную коляску, чтобы она могла выезжать, подписался на модные журналы и заказал дорогие туалеты в Париже; приобретал дорогие старинные вещи, которые ей случалось похвалить мимоходом; накупил мольбертов, полотна и красок, но оказалось, что Рената потеряла охоту к живописи. Когда девушка в первый раз взяла здесь в руки кисти и палитру, чтобы срисовать из окна уголок озера и опушку леса, ею овладело странное отвращение к работе. Даже к новому роялю, который Анзельм выписал из Вены, она не проявила ни малейшего интереса. Она любила проводить целые часы в праздности, читая романы, героинями которых были женщины.

Однажды Анзельм сообщил Ренате, что сегодня познакомился в клубе с Грауманом, возвратившимся из своего таинственного путешествия.

Рената испугалась, но постаралась убедить себя, что это известие ей безразлично. Она равнодушно пожала плечами и ушла в свою комнату. Девушка села за письменный стол, нарисовала что-то пером, посмотрела в окно, попробовала полистать иллюстрированный журнал. Но непреодолимое беспокойство не покидало ее. Услышав, что Анзельм уходит из дому, она подошла к окну, спряталась за гардиной и долго смотрела ему вслед, пока тот не скрылся за поворотом дороги. Потом она сошла вниз и села за рояль. Но играть не хотелось. Она задумчиво ходила взад и вперед по комнате; стемнело, но она не просила зажечь свет.

Анзельм возвратился и был очень удивлен, найдя ее в темноте.

– Я привел к тебе гостя, Рената! – оживленно воскликнул он и быстро зажег лампу. Рената увидела подходившего к ней с изысканною вежливостью Петера Граумана. Он поцеловал машинально протянутую ему руку и не подал ни малейшего вида, что они встречались раньше.


После ужина Петер Грауман с ученым видом заговорил о том, что в низших слоях народа, где люди все еще следуют своим инстинктам, царит гораздо большая воля к счастью.

– Воля к счастью? – спросила Рената.

– Да, волей к счастью я называю забвение всех предрассудков, стоящих на пути непосредственного чувства.

– Вы правы, – заметил Вандерер, – эти люди еще дерзают действовать по первому импульсу.

– Чем выше вы поднимаетесь по общественной лестнице, тем меньше становится непосредственности, потому что выродившиеся или, если хотите, утонченные натуры людей высшего круга не могут жить чувственно-здоровою жизнью. И если кто-нибудь вздумает повернуться спиной к дряхлеющим идеалам общества, то его толкают в вечный мрак. Я представляю себе, что какая-нибудь женщина из высшего круга, руководимая здоровым инстинктом, вздумала бы принести в жертву ему свое социальное положение. Ей пришлось бы задохнуться и ослепнуть; она вдруг осталась бы без воздуха и света; ворота, из которых она вышла, навеки захлопнулись бы за нею, и ей оставалось бы только катиться вниз со ступеньки на ступеньку. К тому же скупая жизнь не возвращает утраченных иллюзий. Я знаю таких женщин, с ними повторяется всегда одна и та же история. Христианское смирение и самоотверженность борются в них с накопленною поколениями неудовлетворенностью. Эти женщины, уставшие от ожидания чуда, – прекрасный материал для грядущего реформатора религии. Впрочем, я, кажется, злоупотребляю вниманием слушателей. Сыграйте лучше что-нибудь, сударыня. Вы знаете французские шансонетки?

– Мне кажется, тут не может быть никаких общих норм, – сказала Рената, не обращая внимания на последние слова Граумана. – Каждый живет своей индивидуальной, одному ему свойственной жизнью. Ведь мы же не железнодорожные вагоны, которые тащит один и тот же локомотив.

– Напротив, мы очень даже похожи на вагоны, – ответил Грауман со своим зловещим смехом. – Сопротивление бесполезно; машина работает за нас. А если кто-нибудь возмутится и даст тревожный сигнал, он должен горько поплатиться за это.

– Так, по вашему мнению, чувственность составляет основу жизни? – робко и вежливо спросил Вандерер.

– Да, да! – На лице Граумана выразилась пародия на торжественность.

– Но ведь вы анархист!

– Вот как! Откуда вы это знаете, господин Вандерер? Впрочем, ведь надо же быть кем-нибудь. Один – извозчик, другой – министр. Если правительство предложит мне чин надворного советника, я буду надворным советником.

Рената сидела, подавленная каким-то мучительным чувством, и ей очень хотелось незаметно уйти. Было невыносимо сидеть напротив этого человека, взор которого насквозь пронизывал ее, отчего возникало ощущение, как будто ее трогают пальцами. Казалось, платье ее было для этого человека совершенно прозрачно, а слова его имели для нее совсем другое, грозное значение, незаметное для других. Она пересела в кресло, стоявшее в стороне.

Петер Грауман рассказывал о своей жизни. Отец его был убит во время американской междоусобной войны. Сам он родился, вероятно, в Австралии, точно он не знал. Он был поваром на атлантическом пароходе и кочегаром при доменной печи. Он приобрел состояние на калифорнийских золотых россыпях и за две недели спустил его в Париже.

Все, что он рассказывал, звучало правдоподобно. В его тоне явно слышалась насмешка над самим собою. Закончил он фривольной цитатой из песен Брюанта, которую напевал, делая вид, что перебирает пальцами струны гитары: видимо, он испытывал необыкновенное удовлетворение; Рената видела это по усмешке, не сходившей с его губ. Может быть, причиной этого стало состояние Анзельма, в напряженном внимании которого было нечто опасное для Ренаты. Когда Грауман смотрел на Вандерера, тот одобрительно кивал, и каждый взгляд его свидетельствовал о добровольном подчинении. Ренату это раздражало; она перестала поднимать глаза на Анзельма и чувствовала себя покинутой. Она считала его более стойким, гордым, более твердым в своих мнениях, ожидала от него более скептического отношения к подобному человеку; ей хотелось услышать от него веские возражения, вместо юношеской симпатии, с которой он во всем соглашался с гостем.

Когда, проводив Граумана, Вандерер вернулся, Рената уже ушла в спальню. Он последовал за нею, стремительно приблизился к любимой и хотел поцеловать. Но Рената сжала губы и серьезно покачала головой. Она сидела в одной сорочке, и нежная кожа ее шеи и плеч ярко белела при матовом свете лампы. С почти женственной нежностью Анзельм обнял ее и спросил:

– Ведь мы счастливы, Рената, правда?

Она слегка наморщила лоб и отвернулась. Всего этого она не любила в нем. Ему не следовало быть таким мягким, таким меланхоличным, даже в такую тихую ночь, пронизанную серебристым сиянием луны. Однако она все-таки прислонилась головой к его плечу и закрыла глаза. Ей не хотелось думать.

Так они сидели, пока часы не пробили одиннадцать. Вандерер стал на колени и начал снимать ее ботинки.

– Анзельм, веришь ты в Бога? – неожиданно спросила она.

Он взглянул на нее и рассмеялся.

– Что это тебе вздумалось спрашивать об этом?

– Ах, я, собственно говоря, никогда серьезно не думала об этом. У меня в голове такая путаница. Ведь что-нибудь должно же быть там… выше всяких случайностей? Ты как думаешь?

Анзельм не знал, что ответить. Он заговорил о Граумане, желая слышать мнение Ренаты. Но ей хотелось спать.

Через два часа после того, как все в доме погрузилось в глубокую тишину, раздался сильный звонок. Это была срочная телеграмма от брата Анзельма: «Будь в Вене раньше воскресенья. Настоятельно необходимо твое присутствие. Твое и мое состояние поставлены на карту».


Рената слышала звонок сквозь сон и опять крепко заснула, не спросив Анзельма, кто это звонил.

Анзельм всю ночь не спал, он даже не сомкнул глаз и все думал об одном и том же, охваченный такой душевной мукой, что лежать в постели было для него нестерпимо. Вандерер облокотился на подушку и смотрел в окно на тусклый рассвет; мало-помалу он стал различать в зеркале отражение своего лица, бледное и далекое. Вдруг он увидел там еще один образ и испугался так, что сердце у него неистово забилось. Рената проснулась и кротко спросила, почему он не спит. Тогда он сказал голосом, полным тревоги:

– Рената, могла бы ты перенести бедность? Если бы ты вдруг стала бедна, как Винивак, даже еще беднее?..

Рената мелодично рассмеялась и ответила:

– Какой ты смешной! Так поэтому ты и не спишь?

– Нет, Рената, это серьезно, подумай и ответь!

– Что же я тебе скажу? Я не знаю. Я никогда не была бедна.

Она опять рассмеялась и поцеловала его.

– Ты слыхала звонок, Рената? Мой брат телеграфирует, чтобы я немедленно приезжал в Вену. Наше состояние поставлено на карту.

Рената всплеснула руками, хотела что-то сказать, но промолчала.

– Очевидно, он вел нечестную игру, – задумчиво продолжал Анзельм. – Ну, Рената, что же ты скажешь теперь?

Рената молчала. Она чувствовала странную тяжесть во всем теле. Наконец после долгого молчания она спросила:

– Когда ты уезжаешь?

– В восемь часов утра.

– А меня возьмешь с собой?

– Нет, Рената, это неудобно. Представь только.

– Ты хочешь оставить меня здесь одну? – Рената прижалась к нему с мольбою во взгляде. Вандерер долго уговаривал ее, стараясь убедить, что ей необходимо остаться.

– Я не хочу здесь оставаться, – шептала она. – Здесь так ужасно пустынно.

– Только на три дня, Рената! Может быть, все это лишь напрасная тревога, тогда мы поедем путешествовать. А теперь спи, моя дорогая.

Он притянул ее в свои объятия, и она опять заснула. Ее успокоило то, что Анзельм так твердо настоял на своем. То, другое, – бедность – было для нее страшным, но пустым словом, ничего не говорившим ее чувствам.

Наконец стало светать; что-то угрожающее чудилось Анзельму в утренней заре. О, если бы никогда не кончалась ночь!

Он встал, оделся и прошелся по берегу озера в сопровождении весело лаявшего Ангелуса, зашел на почту отправить телеграмму, когда вернулся домой, Рената все еще спала. Анзельм велел принести чемодан, стал укладываться; но одиночество вдруг сделалось для него невыносимым, он подошел к кровати и поцелуями разбудил Ренату. Она улыбнулась ему, немного пристыженная, что так долго спала, и обвила руками его шею. Ее беззаботность еще более усилила тревогу, терзавшую Анзельма.

В пять часов Вандерер был готов к путешествию. Он поручил Виниваку привезти к восьми часам на станцию его чемодан; он был в слишком большом нетерпении, чтобы плыть на пароходе.

Решено было, что Рената проводит его до Констанца. Был теплый осенний день. Они долго ходили по улицам города, мало разговаривая, полные предчувствия грядущих событий. Рената смирилась с мыслью о необходимости остаться одной и находила наивное утешение в том, что каждый день будет получать письма от Анзельма.

– Я люблю получать письма, – сказала она.

Анзельма удивляло, как много трогательной и детской наивности скрывалось за ее чопорно-аристократичной внешностью светской девушки. Но его пугало, что Рената, очевидно, была далека от понимания серьезности их положения.


Первый вечер Рената провела за чтением и игрой на рояле, а в одиннадцать часов легла спать. Но следующий день принес уже те пустые часы, которых ничем нельзя было наполнить – ни ожиданием, ни работой, ни воспоминанием; они протекали лениво, как масло, и уже одной своей бессмысленностью портили настроение. Вдобавок – серое, однотонное небо, а с полудня начался снегопад, продолжавшийся до вечера. Озеро жадно поглощало снежинки, падавшие в него, словно в чью-то голодную пасть; горы побелели, деревня скрылась за снежной пеленой; только сосновый лес мрачно чернел. Рената ходила взад и вперед по комнате. «Меня занесло снегом», – думала она. Так прошел первый день и как две капли воды похожий на него второй. Письма не было.

На третью ночь Рената уже не могла спать; встав с постели, она испугалась собственного отражения в зеркале. Утренняя почта не принесла ничего. Рената беспокойно ходила с лестницы на лестницу, из комнаты в комнату, звала собаку, как бы ища у животного защиты и утешения. И Ангелус был в высшей степени предупредителен, выделывал разные неуклюжие штуки, стараясь развеселить хозяйку, но все было напрасно. Рената не пила, не ела и все выглядывала в окно, выходившее к деревне, ожидая, не увидит ли она синий мундир почтальона. Напрасное ожидание. Она хотела телеграфировать, но мысли ее начали болезненно путаться.

В четыре часа стало совсем темно. Вошел Винивак и доложил, что пришел господин Грауман. Рената велела просить, ухватившись за гостя как за последнюю надежду.

– Я слышал, что ваш супруг уехал, – проговорил Грауман, снимая перчатки, – и зашел навестить вас.

Рената села напротив него и пыталась поддерживать светский разговор, но какой-то чужой голос раздавался в ее душе. Она хотела задать Грауману какой-то вопрос, казавшийся ей прежде важным; но внутренний голос все заглушал. Вдруг она насторожилась.

– Никогда бы не поверил, чтобы вы могли полюбить такого человека, как Вандерер, – произнес Грауман с притворным сочувствием.

Рената подняла голову и испытующе посмотрела на Граумана. Он постарался уклониться от ее взгляда, растянул рот в улыбку, причем нижняя губа совершенно исчезла, и продолжал, немного запинаясь:

– Я не хочу этим сказать что-нибудь против него. Наоборот, я считаю, что у него прекрасный характер. Но, боже мой, разве для вас этого достаточно? Вы сами отлично знаете, что нет, но вы слишком горды, чтобы признаться в своих чувствах. Вы хорошо знаете его. Он всегда по слабости характера будет делать то, чего не должен был бы делать ни в каком случае. Это типичный продукт буржуазного вырождения: бесцветный, безжизненный, безвредный, но и бесполезный человек без таланта, без способности наслаждаться, не умеющий защитить свое достоинство. Всякий новый путь заводит его в тупик, каждый человек с сильной волей пугает его. Я знаю, что, говоря так именно теперь, отталкиваю вас.

Рената поднялась и холодно сказала:

– Не понимаю: что вам, собственно, угодно?

– Не понимаете! – воскликнул Грауман с отчаянием, не то искренним, не то комическим. – Поймите же: меня ужасает мысль, что вы на всю жизнь прикованы к такому человеку!

– Прикована! – с презрением повторила Рената. – Никто из нас не прикован, ни я, ни он. Каждый из нас свободен. Мы не были ни в церкви, ни у нотариуса.

«Рената!» – как будто раздался предостерегающий голос. Она упрямо отвернулась и прислонилась лбом к холодному окну. Она не заметила, как безмерно поражен был ее словами Петер Грауман. Все его существо изменилось до неузнаваемости в одно мгновение, как будто цепи упали с его членов. Он встал и, заложив руки за спину, стал ходить по комнате. Вдруг он остановился около Ренаты, отечески взял ее за руку и проговорил:

– Бедное дитя!

Он выпустил руку и пристальным, жадным взглядом посмотрел на молодую девушку.

У Ренаты было такое ощущение, будто она тонет. Руки казались налитыми свинцом, в груди не хватало воздуха. В блестящих карих глазах своего противника она, как при блеске молнии, прочла его мысль: «Вандерер тебя бросил: ты будешь принадлежать мне». А она-то по своей наивности думала, что ее ответ пробудит в любом мужчине такое уважение и восхищение, на какое он только способен. Предчувствие чего-то ужасного и позорного вползало ей в душу.

Начало темнеть, и Рената зажгла лампу. Болезненное чувство стыда не позволило ей поднять рук, чтобы зажечь газовую люстру. Потом она опустила шторы на окнах, и их шуршание немного успокоило ее. Она посмотрела в сад, не видно ли там Винивака, ей хотелось позвать его. Но перед глазами была только синеватая пелена снега. Рената попробовала представить себе, что она одна, но мысли вертелись, как в колесе, вокруг фигуры, которая спокойно, как каменное изваяние, стояла у зеркала, внимательно следя за каждым ее жестом. Спустив шторы, она решилась выйти из этой комнаты и взяла лампу, стоявшую на рояле. Тогда она скорее почувствовала, чем услышала, что Грауман подходит к ней сзади. Ее охватил ужас, от которого, казалось, сейчас разорвется сердце. Рената быстро обернулась, и свет лампы упал на лицо Петера Граумана. Он улыбался. Никогда не могла она забыть этой улыбки сатира. Грауман протянул к ней руку, и в ту же минуту она уронила лампу на пол, не издав ни одного звука. Тотчас же огонь охватил комнату.

Хотя она лежала без сознания, но слышала все, что происходило: слышала крики прибежавших людей, слышала, как выносили ее из комнаты; слышала даже спокойное объяснение, которое Грауман давал происшедшему случаю. Затем сознание совсем покинуло ее.

Когда она очнулась, у ее постели сидел констанцский доктор и горничная. Доктор, веселый старик, усердно хлопотал около нее и радовался своему успеху. Первое, о чем спросила Рената, не приносили ли письма. И ей ответили утвердительно.

## Глава 9

«Дорогая Рената!

События последних дней так потрясли меня, что не хватало сил написать тебе. Я и сейчас пишу с трудом, потому что должен сообщить тебе самое худшее. Приехав на квартиру моего брата, я застал там страшную суматоху, растерянные лица, судебного следователя, врача. Мое дурное предчувствие сбылось. Брат застрелился ночью. Не буду описывать тебе, какое впечатление все это на меня произвело. Не знаю, что теперь будет. Мы бедны. Я беден, Рената. С сегодняшнего дня я нищий. Брат вложил свое и мое состояния в одно рискованное предприятие, и все погибло. Не думаю, что после уплаты долгов у меня останется больше тысячи гульденов. Дом в Вене, вилла на Боденском озере – все должно пойти с молотка.

Что будет теперь? У меня нет родных, нет, собственно, и друзей, я стою один перед горькой нуждой. Ты не знаешь, что это значит, Рената! И я не знал до сих пор; будущее готовит мне то, что молча выносят миллионы людей. Но ты, ты, Рената! Моя единственная, моя возлюбленная! Хватит ли у тебя сил переносить лишения? Не станешь ли ты раскаиваться? Найдется ли в тебе достаточно веры в меня, чтобы ждать, пока я опять стану на ноги? Мысли об этом терзают меня день и ночь. Для меня было бы гордостью и радостью работать для тебя. Но поддержишь ли ты меня своей верой?

Вот что я намерен теперь делать. Сегодня же я уезжаю в Мюнхен. Там больше шансов найти работу. Тебе тоже придется вернуться в Мюнхен, и если тебе страшно ехать одной, то я приеду за тобой. Напиши мне сейчас же по мюнхенскому адресу. Я знаю, тебе тяжело будет оказаться в этом городе; но мы пробудем там от силы неделю, потом мне предстоит поехать в Берлин. Я тебя спрячу, и никто не узнает, где ты. Твои родители уже уехали. Я не могу больше жить без тебя. Напиши мне, что ты думаешь, не скрывай от меня ни одной мысли; я издали вижу каждую тень, набегающую на твое дорогое лицо. Никогда я не думал, чтобы страсть могла до такой степени поработить все мое существо.

Твой Анзельм».


«Не понимаю, милый Анзельм, зачем ты тратишь столько слов. Само собою разумеется, я сделаю так, как ты желаешь. Я приеду в Мюнхен; если мы пробудем там всего несколько дней, то это ничего не значит. Какое нам дело также до того, что будут говорить люди. Ах, Анзельм, не приходи в уныние от своей бедности! Ты заработаешь денег больше, чем нам нужно. Ты ведь умен и ловок. Меня потрясло самоубийство твоего брата; подобные вещи всегда ужасны, когда случаются с близкими людьми; издали же относишься к ним равнодушно. Мне кажется, я никогда не была бы способна на это; я слишком люблю жизнь. Могу себе представить, каково у тебя на душе. Ах, иногда меня тоже страшит будущее, но вовсе не из-за бедности. Я не могу этого выразить, тем более на бумаге. Завтра я еще не выезжаю, потому что мне надо подготовиться к поездке и потому что завтра пятница. Итак, в субботу с двухчасовым поездом. Мне хочется быть вместе с тобою. Как я беспокоилась, что ты так долго не писал. Горячо целует тебя твоя Рената. Ангелуса я возьму с собой».


С легким сердцем простилась Рената с озером и лесом, с виллой и горами. Как единственное воспоминание о недавно пережитом, лежал у ее ног Ангелус и дремал под стук колес, время от времени пытливо глядя на хозяйку своими умными карими глазами. С каждым поворотом колес в душе Ренаты возрастал страх перед родным городом. Как могла она решиться ехать туда, где за каждым ее шагом будут следить косые, враждебные взгляды, стараясь выудить любую мелочь о ее недавнем прошлом. Она верила, что честное, искреннее слово способно уничтожить всякую тайную и явную враждебность. Она надеялась снова вернуть те симпатии, которые считала утраченными только потому, что ее друзья не понимали руководивших ею чувств.

В семь часов вечера поезд загрохотал под сводами центрального вокзала. Анзельм встретил ее и усадил в карету, отбиваясь от бурных приветствий Ангелуса. Сидя в извозчичьей карете с дребезжащими окнами, Рената впервые ощутила смутный страх перед переменой обстоятельств, которую понимала под словом бедность. Она взглянула на Анзельма; бледный и расстроенный, он с болезненным вниманием всматривался в лицо Ренаты. Белые от снега улицы были ярко освещены электрическими фонарями. Оба сидели молча на узком сиденье. Их влекли друг к другу одного любовь, другую боязнь одиночества, а теперь они не знали, о чем говорить.

В квартире Анзельма их ждал накрытый к ужину стол.

– Я договорился с хозяйкой, что оставлю за собой две комнаты, – сказал Вандерер. – Она купила у меня мебель остальных комнат и будет сдавать их внаем.

Он сел на диван около Ренаты, горячо обнял ее и положил голову любимой на свое плечо. Вскоре девушка со страхом почувствовала, что тело Вандерера содрогается, и услышала, что он плачет. Пораженная ужасом, она не смела пошевелиться, не решалась взглянуть на него. Никогда прежде Рената не видела, чтобы мужчина плакал. Но вскоре она преодолела свое смущение и стала с нежным участием гладить его лицо. И все-таки, пока не заснула, она не переставала с тоскою думать: «Что бы ни случилось, он не должен был плакать».

Рената слышала, как Анзельм долго ходил по комнатам, и не могла спать. Хотя кругом все было тихо, ей казалось, что в уши вливается волна каких-то звуков. Это было дыхание города, кипение его крови, глухие звуки, испускаемые им во сне. Совсем иначе, словно обремененное заботами, здесь выглядело ночное небо, здесь быстрее летели облака, а в свисте ветра было что-то жалобное. Рената была рада, что лежит в теплой постели. Она представляла себе, что идет по открытому, занесенному снегом полю к какому-то дому, который еще очень далеко от нее. С этой мыслью она заснула и не слышала, как Анзельм со свечой в руке подошел к ее постели и пристально разглядывал ее, как будто стараясь прочесть будущее на спокойном лице Ренаты.

На утро за завтраком она весело спросила:

– Сколько же у нас денег, Анзельм?

– Лучше не спрашивай. Но голодать мы не будем, Рената.

Рената засмеялась, но слово «голодать», произнесенное каким-то особенным тоном, звучало для нее непривычно. Анзельм ушел в город. Возвратясь, он мрачно сообщил, что встретил нескольких знакомых, и все уже знают, что Рената Фукс снова здесь.

– Это нечто совершенно загадочное, – сказал он. – Мы как будто попали в какое-то гнездо шпионов.

После обеда Рената ушла в город, а он уселся что-то писать, и писал, не отрываясь, несколько часов. Только когда стемнело, Рената возвратилась домой. Она вошла к нему не раздеваясь, и Анзельм заметил, что на ней новая, опушенная мехом зимняя кофточка.

– Ну, как я тебе нравлюсь? – торжествующе воскликнула она, с блестящими глазами. – Мне необходимо было купить себе зимнюю кофточку.

– Сколько она стоит? – со стесненным сердцем спросил Анзельм.

– О, баснословно дешево, всего восемьдесят марок! Это я купила по случаю.

– Разве у тебя оставались деньги, Рената?

– Последние. Правда, хорошенькая кофточка и идет мне?

Она радовалась, как дитя. Вандерер не решился ни единым словом упрекнуть ее и только молча кивнул головой. Рената тотчас же поняла его мысли. Она ничего больше не сказала и смотрела на него беспомощным взглядом. «Ведь мы бедны», – подумала она и сдвинула брови, как бы стараясь проникнуться значением этих слов. Она склонилась к Анзельму, задумчиво провела рукой по его волосам и заглянула в лежавшую перед ним рукопись. Заголовок был таков: «Об альбуминатах или белковых веществах».

– Что ты делаешь, Анзельм?

– Работаю.

– Ты много за это получишь?

– Не знаю, дорогая.

– Больше ста марок?

– Едва ли четверть сотни, Рената. Тем, сколько я заработаю, можно было бы заплатить только за рукава твоей кофточки.

Рената молча села в угол. «Зачем он сказал это?» – с горечью думала она. Вскоре Анзельм собрался уходить, сказав, что у него назначено свидание с журналистом Стиве. Встревоженный молчанием Ренаты, он приблизился к ней. Она пыталась взглянуть на него, но не могла. Вдруг в порыве охвативших его чувств Вандерер спросил полушутя, полусерьезно:

– Ты была верна мне, Рената, пока я находился в Вене?

Рената вздрогнула, словно ее хотели ударить. У нее было такое ощущение, точно в ярко освещенной комнате кто-то вдруг потушил все огни.

– Как ты можешь спрашивать? – прошептала она, встала и хотела уйти в другую комнату. Но Вандерер схватил ее с грубою страстью, и она почти упала в его объятия. Шляпа его свалилась на пол, и он целовал ее лицо с такой жадностью, с какой голодный набрасывается на пищу. Рената не отвечала на его поцелуи. Она сжала губы, и ей казалось, что и сама она видит, как с каждой секундой все больше и больше бледнеет. «Он ведет себя так, будто я его вещь», – думала она.

В этот миг Вандерер издал хриплый звук, напоминающий рычание дикого зверя, и буквально швырнул Ренату на стоявшее поблизости кресло. Рената не успела опомниться, как его сильные руки начали яростно хватать, мять и тискать ее. В голове девушки все смешалось, от неожиданности она не могла даже сопротивляться. Анзельм, придавив ее к креслу, стал срывать с себя одежду. Впервые в жизни Рената увидела перед собой обнаженного мужчину, и это зрелище показалось ей до того отвратительным, что она зажмурила глаза и с силой вцепилась в подлокотники кресла. Ужас, сковавший ее, мешал ей пошевелиться, тем временем Вандерер, не теряя времени, задрал подол ее юбки. При виде белоснежного кружевного белья Ренаты, которое он недавно выписал для любимой из Парижа, Анзельм и вовсе потерял над собою контроль. Он двигался всем телом, терся предметом мужской гордости о нежный шелк, продолжая издавать сиплые звуки. Он старался до последнего оттянуть момент проникновения в заповедный уголок блаженства. А возможно, где-то в глубине души Вандерер и сам не верил, что слияние с любимой, о котором он так долго мечтал, совсем близко. И вдруг… Нет, этого он никак не ожидал. Недели вынужденного воздержания дали о себе знать. Крупные теплые капли брызнули, упав на меховую оторочку кофточки, на белоснежный шелк белья, на бархатную кожу Ренаты. Обессиленный, Анзельм тяжело вздохнул и приник ртом к ее стиснутым губам, вдавив девушку в кресло весом своего тела. А уже через минуту он торопливо оделся и, стараясь не встречаться глазами с Ренатой, буркнул что-то неразборчивое и скрылся за дверью.


Снег перестал идти. Торжественно и тихо выглядели улицы, по которым шагал Вандерер с довольством сытого человека. Он набрал горсть снегу и приложил к пылавшим вискам. В кафе, куда он зашел, его поджидал Стиве. Клубы табачного дыма заволакивали все, как туманом. Несколько молодых художников играли в карты; Стиве сидел в углу, окутанный дымом своей сигары. С робкой вежливостью и со своей покорной улыбкой протянул он Вандереру сухие пальцы, которые тот осторожно пожал, словно боясь сломать.

Стиве заговорил о невыносимой духоте, мучавшей посетителей кафе, о перемене погоды, но вскоре замолчал и погрузился в новые облака дыма. Вандерер подал ему свою рукопись; Стиве обещал поместить статью в одном популярном журнале, где имел связи. Он взял рукопись и небрежно спросил Вандерера, играет ли тот в пикет.

Они стали играть, и Стиве начал проигрывать. Чем дальше, тем больше он проигрывал, нервничал, дрожащими пальцами тасовал карты, временами беспричинно улыбался, отчего лицо его становилось необыкновенно печальным. Наконец Вандерер извинился, говоря, что уже поздно и он должен уйти. Стиве взял доску, сосчитал проигрыш, потом вытащил из кармана небольшой изорванный кошелек и стал рыться в его отделениях, где звенело несколько никелевых монет. Он задумчиво посмотрел в свой стакан, пощупал карман на груди, затем извинился, говоря, что забыл деньги дома. Вандерер успокоил его и спросил, чем может быть полезен другу. Стиве просил завтра напомнить ему про долг, иначе он легко может забыть. Они вышли вместе на улицу.

– Так вы решили зарабатывать хлеб написанием статей? – спросил Стиве, пряча руки в карманы своего летнего пальто. – Бумаги для этого достаточно, – иронически прибавил он.

– Разве ваш опыт в этом отношении дал неблагоприятные результаты? – спросил Вандерер.

– Неблагоприятные результаты! Это мне испортило всю жизнь! Иметь талант – хорошая вещь, все равно что иметь красивое лицо; но зарабатывать на хлеб своим талантом – это несчастье. Ничего нет ужаснее необходимости каждое утро садиться и штамповать талантливые статьи. Да, я испытал это на своем горьком опыте и от всей души могу вам отсоветовать эту деятельность.

– Возможно, вы смотрите на вещи слишком мрачно, – смущенно заметил Вандерер.

– Я просто подвожу баланс, как купец. Несомненно: что может быть лучше, чем с восторгом молодости отдаваться жизни и отражать ее в своих произведениях! Но когда это обращается в ремесло, то влечение исчезает. Вам уже не хочется излагать свои задушевные мысли в каком-нибудь фельетоне о Вербном воскресенье или о рождественской ночи. И вы прибегаете к банальным фразам, к которым сами чувствуете отвращение. Еще отвратительнее делается у вас на душе, когда приходят ваши добрые знакомые и начинают хвалить «чудесно созданное настроение». Сначала вас удивляет, как легко люди поддаются обману; потом вам становится ясно, что люди или в высшей степени равнодушны к вашим писаниям, или они лгут. Тогда вы и сами становитесь равнодушным и лживым. И не забывайте, что Вербное воскресенье и рождественский вечер возвращаются снова, неумолимо возвращаются каждый год. И с каждым годом вы опускаетесь все ниже. В театре вы сидите безучастный и скептический, потому что вам знакома вся подноготная закулисного мира. Ни один актер не может вас захватить своей игрой, потому что вы знаете первого любовника, жалкого интригана, притворяющегося столь страстным, вы знаете глупого резонера, пошляка, играющего благородного отца; знаете жесты героини и наивный тон инженю так же хорошо, как содержимое вашего платяного шкафа. И как бы скверно ни играли, какие бы плохие пьесы ни ставили, вы должны все хвалить, даже если вы задыхаетесь от негодования, потому что главный редактор в связи с такой-то красоткой, а директор принял пьесу ее друга или тенор является женихом такой-то дамочки, отец которой поддерживает деньгами издателя газеты. Незнакомых и нелюбимых ваше перо может расцарапать как угодно, и иные при этом истекают кровью. О, как все это мне знакомо! О патриотизме и других прекрасных вещах нечего и говорить. Вы приходите на заседание и вынуждены хвалить кричащую баранью голову на ораторской трибуне, вынуждены хвалить всех идиотов, распинающихся из-за Гекубы. Вы должны хвалить всякого видного коммерсанта, и маленького чиновника, празднующего юбилей, и верного слугу, и приют для инвалидов, и хоровое общество и так далее и тому подобное. За все это вам платят, как дровосеку. Но чтобы добиться и этого плачевного результата, нужно пройти через целую сеть интриг, злобы, суетности, жестокости, произвола и глупости. Сначала у вас цепенеет душа, а потом кажется, что у вас совсем нет души. Вы начинаете глупеть; равнодушно смотрите, как шарлатаны пробираются вверх, а честные люди остаются внизу, корпят за работой, получая по десять пфеннигов за строчку, а вечерами играют, как я, в засаленные карты. Весь мир представляется вам большим бумажным складом, а небо черным от типографской краски. Каждое утро вы находите на своем письменном столе ту же кучу газет, наполненных тысячами ничтожных вещей, которые поглощаются всеми филистерами с тем же жадным равнодушием, как и в предыдущее утро. Вам трудно понять, что и дальше все останется неизменным: однообразное вдохновение ничем, восхваление и безумные рекламы. О, сначала и у меня были свои идеалы, вероятно, был и талант. Теперь все кончено. Телега увязла в грязи. И уж никто не сможет мне помочь. Ничто уже не имеет теперь для меня ценности: ни искусство, ни поэзия, ни любовь, ни дружба. Ко всему я чувствую одно отвращение.

Стиве замолчал. Вандерер не знал, что ему ответить. На улицах не было ни души, хотя было только двенадцать часов, о чем возвещали в этот момент часы на башнях всех церквей, вблизи и вдали, глухими и звонкими, то торжественно-медленными, то поспешно-легкомысленными ударами. С противоположной стороны парка доносился нестройный хор пьяных мастеровых да лай одиноких собак.

– Да, вот он, этот город, в котором человек может погибнуть, и никто об этом не узнает, – сказал с горечью Стиве.

– Да, да, – со вздохом подтвердил Вандерер, не находивший слов утешения. Его молчание могло казаться заботливым и участливым, но в глубине души признания журналиста были для него немного тягостны. Тот, кто не был ранен, не может чувствовать чужих ран. Душа ближнего, извивающаяся в судорогах, как она далека от нас! Стиве дружески пожал Вандереру руку и исчез в темноте. Он думал, что его признания сблизили его с Вандерером, хотя знал, что только у беззаботных людей бывают истинные друзья.

Вандерер осторожно открыл дверь своей квартиры, зажег свечу и на цыпочках подошел к кровати Ренаты. Он наклонился и осторожно, едва прикасаясь, поцеловал ее лоб. Вандерер не заметил, что девушка лишь притворялась спящей.


Пока Рената была одна, к ней пришла квартирная хозяйка, фрау Корвинус, молодая женщина с угодливой улыбкой на хорошеньком лице, но почему-то напоминавшая проститутку. У нее была плавная походка и вкрадчивая манера говорить, тотчас же возбудившая в Ренате недоверие к ней. Она начала преувеличенно расхваливать Вандерера, и недоверие Ренаты возросло. Фрау Корвинус рассказала о его прежнем образе жизни, хотя Рената вовсе не просила ее об этом. С улыбкой сообщила она, что многие письма Анзельма не были тайной для нее, потому что он трогательно доверчив. Затем услужливая дама поведала об одной девушке, которая провела здесь ночь дня за два до его отъезда.

– Дня за два? – пробормотала Рената, у которой появилось такое ощущение, будто воздух вокруг нее стал необыкновенно редок.

– Может быть, за три или за четыре, точно не помню. Но, надеюсь, вы не придаете этому значения? Иначе я лучше замолчу. Видите ли, я давно уже перестала серьезно смотреть на проделки мужчин. Это была очень хорошенькая девушка, я как сейчас вижу ее перед собою. Когда я принесла завтрак, она спряталась за портьеру. Господин Вандерер засмеялся и вывел ее к столу; я видела, что у нее заплаканные глаза; он называл ее Эльвиной, дразнил и смеялся.

И фрау Корвинус без устали болтала о том, что не надо доверять ни одному мужчине, надо держать ухо востро и не выпускать из рук узды. Рената думала только об имени, которое только что слышала; она видела это имя написанным на потолке, на абажуре лампы, на темном окне.

В коридоре послышался раздраженный голос:

– Клотильда!

Фрау Корвинус встала и проговорила, комически подмигивая:

– Это мой супруг.

Расположившийся у двери Ангелус злобно заворчал, когда хозяйка уходила. Он был удивительным знатоком людей.

Рената легла спать, погасила огонь, и опять семь букв огненными знаками затанцевали перед ее глазами. Тем не менее Ренату радовала мысль, что завтра утром она выйдет на свежий морозный воздух и наденет новую кофточку, опушенную мехом. Когда вернулся Вандерер и подошел к ее кровати, она притворилась спящей. Анзельм! Само его имя показалось ей чужим. Рената знала, что он стоит рядом и, улыбаясь, смотрит на нее. Сейчас он поцелует ее, и от его дыхания на нее пахнет запахом сигары… Он улегся, потушил свечу, и снова все стало тихо; только ветер свистал в сухих ветвях.

На следующее утро господин Корвинус просил у Вандерера «аудиенции», в которой выразил ему свои затруднения по поводу того, под каким именем прописать Ренату.

Возвратившись в комнату, где с тревогой ждала его любимая, он рассказал ей, зачем вызывал его господин Корвинус. Потом Анзельм подошел к Ренате, взял ее за руку и серьезно сказал:

– Дорогая, любимая, пора нам наконец поговорить откровенно. Поверь, в наших душах все останется как и было, но внешне нам не следует пренебрегать законами общества. И после свадьбы я все так же буду носить тебя на руках, отстранять от тебя малейшую заботу. Нам даже нет надобности идти к пастору. Я хочу только, чтобы мы смело могли смотреть в глаза обществу… Но что же с тобой, Рената? Я, право, не понимаю тебя.

Рената встала. Смотря в стену, мимо него, она твердо ответила:

– Нет!

Кто знает, быть может, еще вчера слова его нашли бы отклик в душе Ренаты и она, отказавшись от своих прежних мечтаний, дала бы свое согласие.

Удивленный ее суровым отказом, Вандерер еще настойчивее стал ее упрашивать. Возможно, благодаря ее сопротивлению, этот шаг вдруг представился ему важнее всего остального, и он приводил доводы, на которые раньше не решался из чувства деликатности. Рената попросила время на размышление. Она устала от потока слов. Анзельм сел возле нее, растроганный ее бледностью, и стал рассказывать, как неутомимо он будет работать, чтобы разбогатеть; говорил, что обрушившееся на него несчастье послужит лишь для того, чтобы закалить его и развернуть его силы и дарования.

Рената опустила голову и старалась верить ему. Когда Анзельм спросил, любит ли она его еще, она со вздохом прижалась к его плечу и ответила:

– Да.

И, стараясь убедить в этом саму себя, она в приливе откровенности рассказала ему о том, что произошло между нею и Грауманом на вилле. Она говорила таким тоном, как будто извинялась за Граумана. Когда она закончила, Анзельм долго ходил молча по комнате. Рассказ, по-видимому, произвел на него сильное впечатление, по крайней мере в первую минуту. Но так как все обошлось хорошо, то он задумался, какие чувства выразить по этому поводу, и переменил мрачно-задумчивое выражение своего лица на гневное. Рената робко наблюдала за ним и, когда Вандерер проходил мимо, с мольбою взяла его за руку. Он не выдержал роли, улыбнулся и поцеловал ее. Но этого Рената не ожидала. Когда он приблизил к ней свое лицо, она заглянула ему в глаза и увидела в них образ Эльвины.

Вандерер, всегда чувствовавший малейшую перемену в ее настроении, подумал, не следует ли ему сказать ей что-нибудь ободряющее, но ничего не приходило ему в голову. И он сказал, что редактор той газеты, где у него есть знакомства, приходил вместе со Стиве повидаться с ним и принял его очерк. Рената выразила мало участия к этому сообщению, и он пожалел, зачем солгал.


Вскоре город начал удручающе действовать на Ренату. У нее появилась какая-то болезненная чувствительность к суете и шуму, которой раньше она не замечала. Пристальные взгляды мужчин оскорбляли ее; когда кто-нибудь долго шел позади нее, Рената испытывала щемящий душу страх, ускоряла шаги и приходила домой, едва переводя дыхание, бледная от волнения. Особенно ужасное впечатление произвел на нее один случай, долго потом не выходивший из головы.

Однажды в сумерках она гуляла одна близ дворцового парка. Пришла оттепель, и на площади было грязно. Приподняв платье, она осторожно переходила через площадь, больше смотря себе под ноги, чем на проезжающие экипажи. Вдруг показалась элегантная коляска, и так как несколько экипажей, двигавшихся мимо дворца, загораживали ей путь, то кучер придержал лошадей. Рената машинально взглянула в лицо кучеру и вздрогнула. В коляске сидел герцог. Он смотрел на Ренату, будто заранее подготовленный к этой встрече, и ни один мускул не дрогнул на его лице. Ужаснее всего был для Ренаты взгляд безграничного презрения, который он устремил на нее. Эта сцена продолжалась всего лишь несколько секунд. Рената стояла не двигаясь и растерянно смотрела вслед коляске. Вдруг чья-то сильная рука дернула ее назад, так что она пошатнулась, и в эту минуту другая коляска проехала перед самыми ее глазами. Испуганно оглянувшись, она увидала мужчину, лицо которого показалось ей знакомым. Это был Гудштикер, буквально выдернувший ее из-под колес экипажа и все еще крепко державший девушку за руку. Сначала Рената не узнала его, он же вспомнил ее моментально; у писателя была замечательная память на лица, о чем он незамедлительно сообщил ей. Рената подала ему руку, быстро и смущенно поблагодарила и поспешила уйти. Рука все еще болела, так сильно Гудштикер ее схватил. Она быстро шла, опустив глаза, до тех пор, пока не стемнело; ей казалось, что ее преследуют любопытные взоры прохожих, бывших свидетелями сцены с Гудштикером.

Популярный очерк Вандерера был с вежливой запиской возвращен назад. Рената не знала об этом. В то же время он получил известие, что имение на Боденском озере продано и что вырученных средств едва хватило на покрытие долгов. Это было большим разочарованием для Анзельма, надеявшегося получить хоть сколько-нибудь денег. Он скрыл это от Ренаты и даже намеренно обманывал ее относительно своего положения; это было неблагоразумно, и вскоре он был за это наказан. Когда несколько дней спустя Рената случайно нашла одно из писем, имевших отношение к продаже имения, она была охвачена опасениями, от которых у нее закружилась голова. Сухие, деловые фразы нарисовали перед ее мысленным взором нечто непоправимое, угрожающее своими последствиями, и ей показалось, что теперь многое прояснилось. Долго думала она над тем, почему Анзельм в таких важных обстоятельствах не сказал ей правды. Но и на этот раз, как и прежде, она не решилась заговорить об этом с Вандерером, когда тот вернулся домой. Он заметил, что что-то случилось, потому что Рената выглядела рассеянной, даже смущенной. Только после долгих расспросов она объяснила, что с нею. Сознание того, что он многое скрывал от любимой, сделало его неуверенным. Вандерер потратил много слов, чтобы объяснить свое поведение желанием не причинять ей бесполезного огорчения. Он говорил, что все это ничего не значит при его молодости и способностях, что он рад испытать свои силы; то, что удавалось другим, удастся и ему. Устало слушала Рената его объяснения, недоверчиво относясь к его надеждам. Ей больше бы импонировало, если бы он отнесся равнодушно к ее сомнениям. В заключение он обнял ее и стал целовать, как бы говоря этим: теперь опять все по-прежнему. Рената покорно переносила его поцелуи и с огорчением думала: «Он не знает меня».

Вандерер непринужденно заявлял, что им бояться нечего, что у него есть достаточно других способов заработать. Он даже взял напрокат рояль, чтобы у нее было меньше времени предаваться мрачным думам; завтра его привезут. Рената улыбнулась и посмотрела на него повеселевшими глазами. Ангелус радостно замахал хвостом, как будто дурное настроение Ренаты удручало и его. Собака питала необыкновенную привязанность к Ренате.

На самом же деле у Вандерера не было ровно никаких «других способов». Его страсть и стремление избавить Ренату от забот заставляли его считать действительными вещи, которые были лишь желаемыми. Возможно, он надеялся на помощь друзей – один Бог знает, что он себе насочинял. Его живое воображение заставляло его и в темноте видеть скрывшееся уже солнце. Так обманывал он и себя, и Ренату.

Привезенный на другой день рояль не заслужил одобрения Ренаты:

– Старая шарманка, – пошутила она и в доказательство пробарабанила на нем уличный мотив. Действительно, звуки были тусклы и фальшивы. С грустью вспомнила она превосходный рояль в родительском доме и больше почти не подходила к инструменту.

Вандерер часто приносил какие-нибудь пустяки в подарок Ренате. Эта истерическая склонность делать презенты стала чем-то новым. Большею частью это были всякие пустяки: какой-нибудь платочек, изящная почтовая бумага, которая была ей ни на что не нужна, или лакомства. Ренату мучили эти подарки, требовавшие благодарности, которой она не чувствовала.

Вечера Анзельм проводил обыкновенно в кафе, в компании Герца, Уибелейзена и Ксиландера, с которыми очень подружился. Он чувствовал себя хорошо в атмосфере кажущейся свободы, непринужденности, порою легкомысленного, порою меланхолического остроумия. В этой обстановке, среди неудачников, смеявшихся над своими былыми надеждами, он забывал свои заботы, чувствовал себя независимым и даже сильным. Он сошелся с Гудштикером, был очарован его обращением и в восторженных выражениях описывал Ренате это общение. Таким образом, Вандерер все больше втягивался в водоворот бульварной жизни, из которого почти нет возврата к усидчивому, систематическому труду. Чтобы пополнить свои ресурсы, он начал понемногу продавать наиболее ценные вещи. Наряду с этим его все возраставшая любовь к Ренате, не давала покоя, потому что он не чувствовал с ее стороны ответной страсти. Когда им случалось пробыть несколько часов вместе, какие-то таинственные причины приводили Ренату в дурное настроение. Она сама не могла себе дать в этом отчета. Иногда ее раздражала самоуверенность суждений Анзельма, иногда его удрученный вид, всегда указывавший, что он что-то скрывает от нее. В свою очередь, Вандерер, вместо того, чтобы не обращать на это внимания, бледнел, печально смотрел на любимую и чувствовал себя оскорбленным. Их ласки становились все более редкими и почти формальными. О том, что однажды Рената воспылает страстью, Анзельм перестал даже мечтать. Вандерер все чаще начал перелистывать потертые записные книжки, останавливаясь взглядом на именах старых подружек, и в глазах его появлялось сожаление об утраченных беспечных деньках.


Жизнь супругов Корвинус напоминала трагикомический фарс. Часто по ночам Рената слышала их ссоры, в которых фрау Клотильда обыкновенно одерживала верх. Она в совершенстве владела искусством выводить из себя людей. Словесное сражение кончалось обыкновенно дракой, после чего фрау Клотильда истерически рыдала и грозила вызвать полицию. Но вскоре все затихало, и через несколько часов можно было видеть у окна нежно целующихся супругов. Встречаясь с Ренатой, господин Корвинус необыкновенно почтительно кланялся ей, и его багрово-красное лицо делалось торжественно-благоговейным. Потом он останавливался и смотрел ей вслед глазами опытного торговца, оценивающего товар. Однажды Рената заметила этот взгляд, и дрожь ужаса пробежала по ней. Этот господин был замешан в далеко не чистых делах, как узнала Рената из откровенных рассказов фрау Клотильды, не скрывавшей от нее ни своих любовных приключений, ни супружеских конфликтов. Фрау Клотильда была не чужда сентиментальности и любила бульварные романы, которыми снабжала и Ренату. Но однажды она принесла ей новый роман Гудштикера «Конец Вероники». Вероника, девушка из порядочной семьи, теряет своего первого избранника, хватается за руку второго, потом, полная усталости и стыда, берет третьего, и в конце концов с отвращением отдается всем. Роман был немного затянут и зануден, но в целом производил впечатление, и тень Вероники преследовала Ренату. Ей очень хотелось поговорить об этой книге с самим Гудштикером, хотя она и не знала, зачем ей это нужно. Фрау Корвинус находила историю Вероники бездарной.

– Это чересчур длинный роман, и в нем нет поэзии, – говорила она, – нет увлекательной завязки, а я люблю все романтическое, так как у меня самой романтическая натура.

Рената охотно прекратила бы знакомство с этой женщиной, но не решалась: она боялась сплетен. Ей казалось, что все на свете можно вынести, только не враждебные лица и косые взгляды. И она заставляла себя быть любезной и предупредительной даже более, чем это было необходимо.

Выходя на улицу, Рената закрывала лицо густой вуалью, как будто могла таким образом защититься от грязных сплетен. Она любила гулять в сумерках, и часто доходила до улицы Принца-Регента. Там жили Терке, и ее инстинктивно влекло туда, особенно после того, как Вандерер рассказал ей, что встретил баронессу и та пригласила его на чашку чая. Рената с горечью сознавала, что мотивом этого приглашения было любопытство, но все-таки уговаривала Вандерера принять приглашение. Ей казалось, что она где-то далеко видит ворота того мира, к которому когда-то принадлежала и из которого бежала. Девушка гордо старалась прогнать эти мысли, но они снова возвращались. Раньше она едва различала эти ворота вдали, во мраке, и была к ним равнодушна. И вот Вандерер пошел к Терке; не открывалась ли этим дорога к ним? Сердце Ренаты было чувствительно не столько к ее собственным переживаниям, но в большей степени к судьбам других людей, в которых ей чудилось что-то пророческое. Она вспомнила, как недавно встретила Эльвину с одним молодым человеком, по фамилии Давиль, которого немного знала. Девушка, весело улыбаясь, подошла к ней, свежая, красивая, влюбленная. Рената холодно посмотрела на нее, отвернулась и пошла далее. Она не видела слез, наполнивших глаза Эльвины, не видела, что молодая девушка продолжала стоять, пока Рената не скрылась из вида. Рената, собственно, не чувствовала к ней вражды и сама не знала, как это вышло. То, что Анзельм целовал эти улыбавшиеся ей теперь губы, было для нее почти безразлично. Ею руководило как бы чувство самосохранения. Она сознавала, что в душе Эльвина ей ближе, гораздо ближе, чем она сама того желала, и во что бы то ни стало хотела избежать сближения с нею в реальной жизни. Рената бессознательно чувствовала, что для одинокого несчастливца еще есть надежда, для человека же, смешавшегося с толпой товарищей по несчастию – все кончено.

В то время как она шла, поглощенная своими мыслями, она увидела Гудштикера. Он уже издали поклонился ей, и Рената приветливо ответила на его поклон. Он остановился и заговорил с нею, пристально глядя на нее, так пристально, что Рената покраснела.

– Я читала вашу последнюю книгу, – сказала она с почти благодарным взглядом.

Он пожал плечами, как бы придавая мало значения тому, читают ли его книги или нет.

– Она очень интересна, – застенчиво прибавила Рената.

Гудштикер опять пристально посмотрел на нее и сказал:

– Эта история типична. Впрочем, конец скомкан и, возможно, нелогичен. Мне не следовало говорить последнего слова. Я получаю каждый день письма от женщин, которые желают знать, какую мысль хотел я провести. Это очень скучно. Моя книга вовсе не для женщин, а для мужчин. Если женщина начинает задумываться о подобных вещах, значит, дела ее плохи. Женщина похожа на музыкальный инструмент: сама по себе она ничто. Есть, конечно, популярные инструменты-шарманки, аристоны и прочие, на которых может играть каждый. Но для инструмента, имеющего индивидуальность, необходим искусный виртуоз. Женский вопрос – бессмыслица. Его задают, но на него нет ответа.

Помолчав немного, чтобы дать своей спутнице проникнуться глубиной его мыслей, Гудштикер продолжал:

– Только что у Терке был разговор именно на эту тему.

– Вы были у Терке?

– Да, и встретил там господина Вандерера. Скромный, симпатичный молодой человек. Между прочим, он любит хвастаться вами.

– Мною?

– Ну, чего же вы испугались? У него это выходит очень безобидно. Он ведь довольно молчалив. Я не люблю болтунов.

– Скажите, господин Гудштикер…

– Что вам сказать, фрейлейн?

– Мне бы очень хотелось прочесть ваши другие книги, скажите мне их названия.

– Если вы интересуетесь, я пришлю вам их. Пожалуйста, не благодарите; я сделал бы это не для всякого.

Может быть, вы напишете мне потом несколько строк о том впечатлении, которое они на вас произведут.

– С удовольствием.

– А теперь до свиданья, дорогая фрейлейн!

– До свиданья, господин Гудштикер.

Он свернул к университету, а Рената быстро зашагала домой, где ее с нетерпением ожидал Анзельм.


Анзельм подробно рассказал ей о своем посещении Терке. Там был Гудштикер и несколько имеющих отношение к литературе дам. Разговор зашел о современной женщине, и он, Анзельм, сказал, что женщин можно сравнить с музыкальными инструментами; некоторые, как, например, шарманки, играют сами собой, большинство же требует умелого человека, который бы на них играл. По этому поводу с ним горячо спорили.

Рената была изумлена. Она улыбнулась, но этой улыбкой хотела только скрыть поднявшееся в ней презрение к Анзельму. Зачем ему понадобилась эта ложь? Ведь это не он, а Гудштикер сравнивал женщин с музыкальными инструментами. Когда Анзельм хотел поцеловать ее, она отстранилась под предлогом, что у нее болит голова.

– Знаешь, Рената, – сказал он, – нам непременно надо уехать отсюда. Ты страшно изменилась с недавнего времени.

– На какие же деньги ты собираешься ехать? – с досадой возразила Рената.

– Уж я добуду, – мрачно ответил он. – Это необходимо. Мне кажется, что где-нибудь в другом месте я снова обрел бы тебя, но только не здесь. Ведь ты тоже стремишься уехать, правда?

Рената промолчала.

На следующий день Гудштикер прислал книги. Анзельма целый день не было дома; он пришел только вечером, расстроенный, и тотчас же опять ушел; через час возвратился и выглядел рассеянным, молчаливым и раздражительным. Рената была так поглощена чтением, что едва замечала его. Вероятно, Вандерер проигрался в карты, подумала она, но упорно не спрашивала его ни о чем. Рената читала до поздней ночи и, засыпая, все еще слышала, как Анзельм беспокойно ходил взад и вперед по соседней комнате. Когда девушка проснулась утром, он уже ушел.

После обеда Рената вышла прогуляться. Солнце заходило; воздух, земля, небо, все предметы носили грязновато-лиловый оттенок.

Свернув за угол возле королевского театра, она увидела шагах в десяти от себя графиню Терке и Адель. У нее так сжалось сердце, что она едва могла двигаться дальше. Рената видела каждую складку, каждую черту, каждую мысль на их лицах, которые равнодушно отвернулись от нее, обратив все свое внимание на часовых у портала.

Опечаленная, возвращалась Рената домой; Анзельм сидел у окна и смотрел на улицу. Он не шевельнулся, пока Рената зажигала лампу. Только когда она в нерешительности остановилась посредине комнаты, Вандерер подошел к ней.

– Ах, у меня так тяжело на душе, Анзельм, – сказала она и протянула ему руку.

Он не спросил о причине и, как умел, постарался утешить ее. Было уже поздно, но никто из них не думал об ужине. Рената устало легла на кушетку, Анзельм сел рядом, прижимая к губам ее руку. Потом она подошла к роялю и стала наигрывать. Ей захотелось переложить на музыку одну мысль, всецело завладевшую ею. Поглощенная своими собственными чувствами, она не заметила, что Анзельм был еще более удручен и расстроен, чем вчера.

## Глава 10

«Многоуважаемый господин Гудштикер! Я не согласна с тем, что вы написали в своем последнем письме. Но оно заставило меня задуматься. Я не хочу быть смешною и философствовать. Но жизнь ведь не рынок, где нам предлагают именно то, что мы хотим приобрести. Вы сами себе противоречите, говоря, что человеку только кажется, будто он имеет свободную волю. Не смейтесь, пожалуйста, надо мной, я, право, ничего в этом не понимаю. Вы спрашиваете, несчастна ли я. Я не знаю, как ответить на этот вопрос. Я каждый день вижу многих людей, которые должны быть несчастнее меня, вижу женщин, у которых на лицах написано то же, что удручает и меня. Меня поразило, что почти все женщины в ваших романах стремятся осуществить в жизни прекрасное и великое, а в конце концов становятся пошлыми и вульгарными, потому что вместо прекрасного и великого встречают пошлость и прозу обыденной жизни. Ах, я пишу совсем не то, что чувствую. Мои фразы выходят такими, будто я хочу вам оппонировать, но это вовсе не так. Я думаю, в жизни самое главное – знать самого себя и не удивляться, куда бы ни завел человека его темперамент. Со всех сторон меня обступают все новые и новые вопросы, но у меня нет критерия для их разрешения, и я только напрасно мучаю себя. Напишите мне поскорее опять. Я так люблю ваши письма; в них всегда бывает что-нибудь новое. Только я с трудом разбираю ваш почерк, он такой мелкий. Надеюсь, мой достаточно разборчив. Желаю вам всего лучшего.

Рената Фукс».


«Многоуважаемая и дорогая фрейлейн! Обычно я избегаю переписки, но вы заставили меня изменить своей привычке. Ваши письма я могу перечитывать по нескольку раз, потому что они овеяны ароматом свежести и простоты. Не думайте, что это лесть; в этом отношении с вами надо быть крайне осторожным, потому что вы очень чутки. Когда я о вас думаю – а это бывает часто, – внутренний голос говорит мне: ты прошел мимо. Да, я, как глупец, прошел мимо сокровища. С этим не может примириться даже мой фатализм. Боже мой, как я живу! Что за грязное ремесло литература! Как наивен тот, кто, в погоне за славой, отдает ей все силы и способности. Слава состоит в том, что несколько наивных простаков восхищаются вами, что несколько истеричных женщин притворяются влюбленными в вас, что вас считают обязанным читать на благотворительных вечерах; что знакомые просят вас подарить им ваши книги, которые они не в состоянии купить сами, и что некоторые ослы считают себя вправе требовать, чтобы вы их научили жизни. Мне сейчас сорок лет; друзей у меня нет, и я перестал искать их. Посылаю вам маленькое стихотворение „Тень“, вылившееся из скудного источника моей лирики. Из него вы узнаете о моих думах в ночные часы. Я знал многих женщин и многих любил, но от той любви у меня не осталось ничего. Много лет тому назад я покидал свою родину, прекрасные, тихие равнины Франконии, с блестящими надеждами. Моя душа была полна мечтаний, жизнь представлялась мне пестрым платьем, которое стоит только надеть, чтобы понравиться и себе, и другим. С тех пор я пережил немало мрачных лет. Иногда мне кажется странным, что я спокойно за всем наблюдаю, в то время как невидимые силы толкают меня, камень среди других камней, с горы в пропасть… Однако довольно, куда я занесся! Боюсь, что мои излияния мало заинтересуют вас, но, вероятно, они побудят вас заплатить откровенностью за откровенность. То, что вы пишете, не более как молчание о самом важном. Вы скрытная натура. Но, может быть, то, что трудно доверить бумаге, вы рассказали бы мне при свидании. Я в своем роде прирожденный духовник. Нередко я внушаю совершенно безразличным для меня людям при самых неблагоприятных обстоятельствах желание рассказать мне историю своей жизни. Вы же возбудили во мне почти мучительный интерес к себе.

Полный ожидания,

Стефан Гудштикер».


«Милый друг Стиве! Так как ты находишься в более близких отношениях с Вандерером, то наши общие знакомые просят тебя получить от Анзельма объяснения по поводу случая, о котором все теперь говорят. Дело в том, что Вандерер показал графине Терке подложное письмо, в котором было сказано, что через год он вернет часть своего состояния. Находясь в стесненных обстоятельствах, он просил графиню дать ему взаймы значительную сумму, но осторожная графиня обратилась непосредственно к мнимому автору письма, одному венскому адвокату. История была подстроена глупо и по-мальчишески легкомысленно, графиня же была возмущена, запретила ему переступать порог своего дома и, несмотря на сопротивление баронессы, рассказала о случившемся на своем званом вечере. Это очень скверно для молодого человека и может испортить ему всю будущность. Графиня после раскаялась и просила молчать всех, кто знал о письме. Но было уж поздно: языки заработали. Кроме того, Вандерер нажил себе много врагов своей глупейшей любовной историей. Вопрос в том, как отнестись нам к этому случаю. Все зависит от того, что скажет тебе Вандерер. Поразмысли об этом хорошенько и осторожно приступи к делу.

Твой старый друг Рихард Уибелейзен».


Это письмо очень огорчило Стиве, с одной стороны, потому, что он симпатизировал Вандереру, с другой – потому, что от него требовали незамедлительных действий. История обсуждалась в кафе, как трудный парламентский вопрос. Герц со свойственным ему пафосом утверждал, что не стоит гибнуть из-за женщины. Зюссенгут был возмущен.

– Из-за женщины – нет! Из-за Ренаты Фукс – да! Она самая лучшая, самая чистая и благородная из всех. Я вообще не понимаю этих совещаний. По-моему, мы должны просто пойти к нему и сказать: ты поступил хорошо!

Зюссенгут посмотрел на озадаченные лица присутствовавших и продолжал:

– Человек страдает, носит в себе ад, от раскаяния лишается сна; приходит к вам бледный и униженный, молит о спасении. Не долг ли всякого пойти спасти его? Допустим, он поступил нечестно – это одна сторона; но есть и другая: он не дорожил собою, он пожертвовал всем. Разве мещанская мораль не вывертывается наизнанку, как старый плащ? И что такое вина? Разве кто-нибудь из нас может поручиться, что натура и темперамент никогда не толкнут нас на что-нибудь подобное? Почему, собственно, мы должны что-то прощать Вандереру, называя его виновным? Я счел бы себя негодяем, если бы так думал! Он принес себя в жертву, унизился ради Ренаты Фукс!

Общество сидело в неловком молчании. Никто не находил возражений.

С Вандерером произошла перемена, которая не могла ускользнуть даже от посторонних. Движения его стали неуверенными; заискивающая улыбка появлялась на губах даже без всякого повода. Когда кто-нибудь называл его по имени, он вздрагивал и с показным вниманием слушал собеседника, а когда никто не смотрел на него, был печален и молчалив. По улицам он ходил преувеличенно деловой походкой, и имел вид болезненно-скучающего человека; он опутал себя целой сетью бесцельной лжи, которая казалась ему самому безумием. Много и охотно говорил он о Ренате, как будто отблеск ее превосходства должен был пасть и на него, и подозрительно искал в речах каждого каких-то намеков. Таким видели его знакомые. Он говорил, что ненавидит людей, но, оставаясь в одиночестве, впадал в меланхолию, чувствовал себя отверженным, и ему начинало казаться, что все его избегают, как зачумленного. Иногда он вдруг становился откровенным и начинал рассказывать о мучениях своей страсти и, если возбуждал сострадание, сердился на себя за свою слабость.


Ренате пришлось заложить часть своих вещей, чтобы заплатить супругам Корвинус за пансион. При этом она случайно узнала, что Вандерер давно уже заложил все, что у него было ценного. Потом она заметила, что его библиотека начала таять. Сначала исчезли более дешевые книги, потом стали пропадать дорогие. При этом она с ужасом видела, что им все больше и больше овладевала низменная страсть в картежной игре.

Рената стала редко выходить из дому. Ее покупки были скудны, и их можно было сделать на ближайшей улице. Если ей случалось отлучаться на несколько часов, то, возвращаясь, она никогда не чувствовала того удовлетворения, которое испытывает, переступая порог дома, большинство людей. Она почти не замечала, что постепенно наступала весна, что голые деревья английского парка покрылись зелеными почками, что с Альп повеяло мягким, теплым воздухом. Она часто оставалась одна, но у нее исчезла охота к чтению; она могла сидеть неподвижно, ничего не делая, и была рада, когда в окно светило солнце. Она смотрела на проходящих по улице людей, изучала весенние туалеты дам. Но когда приходил Вандерер, тихим голосом желал ей доброго дня, медленно поднимал глаза, как бы для того, чтобы взглянуть на Ренату, но сейчас же переводил их на другие предметы, ее охватывала невыразимая тоска, и она не находила слов, чтобы ответить. Иногда Анзельм бывал разговорчив, иногда молчалив. Его речь напоминала пьяную болтовню, когда он рассказывал о новых знакомствах, появляющихся должностях, которые он собирался занять, о каком-то дядюшке в Англии – и обо всем этом он говорил с неизменным пафосом. Рената знала, что Вандерер лжет, но из гордости не опровергала его. Несколько раз он говорил ей:

– Сегодня я был у Терке, там говорили и о тебе, Рената, в очень приятном примирительном тоне.

Но Рената знала от Гудштикера, что Терке уехали в Тироль, и поэтому речи Анзельма были для нее непонятны, наводили ужас. Внешность его также изменилась, одежда была небрежна, он стал сутулиться. Рената все с большим и большим страхом ожидала ночей, когда Анзельм осыпал ее дикими, неистовыми ласками, которые оставались безответны. Да он больше и не пытался добиться от нее страсти, он перестал мечтать о гармонии единения душ и тел. Для Вандерера было достаточно тех безумных минут, когда она позволяла касаться своего лица, шеи, плеч. Снова и снова обрушивал Анзельм на Ренату горячие поцелуи, стискивал ее до боли в объятиях, чувствуя через тонкую сорочку близость ее кожи. Когда же желание делалось невыносимым, он вскакивал, нервно закуривал сигару и, глядя в окно, начинал сумбурно рассказывать о том, что скоро в журнале напечатают его статью, или о том, что работа в области химии прельщает его с новой силой. Рената не жаловалась, не смеялась, не плакала; она только удивлялась себе и своей судьбе.

Однажды Рената зашла в магазин, где раньше покупала себе туалеты. Ее встретили там с прежней почтительностью, и это доставило ей облегчение. Она ласково заговорила с белокурой продавщицей, показывавшей ей материи. Ей понравилась дорогая шелковая ткань, и она сказала хозяину, что завтра пришлет за нею. Предупредительный хозяин с вежливым поклоном предложил прислать материю к ней на дом, и, когда Рената отказалась, он сделал огорченное лицо. Этот незначительный случай развеселил ее. Ей во что бы то ни стало захотелось приобрести материю, и она не переставала думать, каким образом сделать это. Дома она застала Анзельма и весело начала болтать с ним, чего уже давно не случалось, рассказала, между прочим, и про понравившийся шелк.

– Я куплю тебе эту материю и закажу из нее платье, – сказал Вандерер с волнением, от которого у него задрожали руки.

Тон, голос, страстное обещание тотчас же отрезвили Ренату.

– Чем же ты за нее заплатишь? – холодно спросила она. – Вчера увезли даже рояль, потому что тебе нечем за него платить.

– Я продам Ангелуса.

– Звучит очень странно, ведь ты подарил собаку мне. Анзельм, стоявший у окна, прижался лбом к стеклу.

– Это правда, – покорно прошептал он. – Тогда я не знаю, что делать. Не относись ко мне недоверчиво, Рената, не смотри на меня так! Ты меня с ума сведешь!

Рената иронически засмеялась и сама испугалась этого смеха. Она встала и зажгла лампу.

– Велеть подавать ужинать, Рената? – робко и покорно спросил Анзельм.

– Я не хочу есть.

– Рената!

– Я не могу есть. Чего ты хочешь от меня? Зачем кричишь?

– Неужели все напрасно? Разве ты не видишь, как я тебя люблю, только для тебя и живу, только о тебе и думаю? Я превратился в твоего раба. Но нет, нет – ты не понимаешь меня!

– Да. Я перестала тебя понимать.

– В эту ночь ты будешь опять так же холодна, как и вчера, Рената?

– Да.

– Да? Скажи: нет! Ты не знаешь, что говоришь. Рената, я задушу тебя, ты, моя единственная!

Он схватил ее и сжал, точно в железных тисках. Руки Анзельма, словно не повинуясь его разуму, стали искать способ проникнуть под кофточку, но это никак не удавалось. Тогда Вандерер с силой дернул за край оборки, послышались звуки разрываемой материи и слабый крик Ренаты. Одежда клочьями упала к ее ногам. Анзельм жадно припал ртом к обнаженной груди Ренаты, исступленно впившись губами в нежную розовую кожу. Боль и унижение наполнили все существо Ренаты. Она отчаянно забилась в его объятиях и, собрав все силы, отшвырнула его в угол, где Вандерер остановился со странной улыбкой.

Молча стояли они друг перед другом. Рената была бледна как смерть и стыдливо прикрывала грудь рукой, как Гиза на недописанной ею картине. Наконец она сказала:

– Это подло. Я никогда этого от тебя не ожидала. Анзельм засмеялся судорожно и безнадежно. Он надел пальто и шляпу и сказал:

– Я ухожу.

Рената промолчала. Он поспешно снял пальто, как будто забыл что-то, и стал ходить взад и вперед. Стемнело. Вандерер начал говорить длинные речи, в которых пытался анализировать свое состояние с позиций психологии. В заключение он униженно и рабски стал просить прощения, сознаваясь в своей вине; снова давал обещания. Рената встала, накинула лежавшую на кресле шаль и, охваченная невыразимым отвращением, подошла к зеркалу и стала рассматривать собственное отражение. Но при тусклом свете лампы она не могла отчетливо разглядеть свои черты.

Анзельм замолчал и со жгучей болью стал думать о своей навсегда потерянной гордости. Его полный ненависти взгляд был устремлен на полуобнаженную Ренату, и все на свете казалось не важным по сравнению с этим ускользавшим от него существом. Вандерер вспомнил о письмах Гудштикера, и в нем появилась уверенность, что этот человек отнял у него Ренату. Не покидавшее в последние месяцы Анзельма чувство вины развило в нем подозрительность, свойственную мелочным характерам. Ему постоянно казалось, что за ним подсматривают, на него клевещут; казалось, что все его покинули, изменили ему. Не было такой низости, которую он не совершил бы, лишь бы сохранить любовь Ренаты. Часто он проповедовал самому себе о гордости и отречении, но едва оказывался рядом с любимой, как, потеряв голову, шел от унижения к унижению. Пусть он потеряет всех друзей, все надежды, только бы Рената осталась!


Поздно ночью Анзельм вернулся из кафе, где играл в карты. Рената уже лежала в постели; она не спала, но не ответила на его приветствие. Лампа была в другой комнате, и в полумраке светились ее блестящие, влажные глаза. Анзельм взял стул, сел около кровати и взял Ренату за руку. Она попросила принести лампу.

– Разве ты боишься меня? – с робкой улыбкой спросил Анзельм.

Действительно, Рената боялась его; ей казалось, что у ее постели сидит какой-то серый призрак. Она завернулась в одеяло до самого горла, и лицо ее было полно ожидания и недоверия. Вандерер попытался проявить нежность, но она его оттолкнула. Анзельм был уже не в силах владеть собою. Стащив Ренату с постели, он сорвал с нее сорочку, крепко схватил за волосы и пригрозил убить, если она вздумает не повиноваться ему, но тут же стал молить о сострадании. Вдруг Ангелус выскочил из своего угла и с оскаленными зубами подбежал к Анзельму, тогда только он опомнился и отпустил Ренату. Она неподвижно лежала на ковре, а собака, визжа, ходила вокруг нее, лизала ее бледные щеки, обнаженную грудь, голые ноги. Она не шевелилась. Анзельм стоял у окна, дрожа всем телом. Ему казалось, что чья-то ледяная рука сжимает ему горло. Он не решался оглянуться; тишина в комнате казалась ему тишиной после убийства. Мысленно он призывал своих приятелей в свидетели того, что он не хотел ничего дурного. Зюссенгут являлся в роли апостола всепрощения. Стиве, скорее умный, чем отзывчивый, говорил, что падающие не должны любить; они тянут за собой в пропасть все, за что хватаются в своем падении. Ах, он готов принести любую жертву, только бы Рената его простила! Анзельм написал пальцем на запотевшем стекле: «Мое сердце разбито». Потом он оглянулся, и у него закружилась голова при виде обнаженной Ренаты. Он подошел ближе, что-то бормоча, но Ангелус сердито заворчал на него. Анзельм прогнал пса и наклонился, чтобы поднять Ренату; но она так вздрогнула, что он испугался.

– Мне уйти? – кротко спросил он.

Рената кивнула головой; послышалось ее приглушенное рыдание. Он вышел, прикрыл за собой дверь, зажег в другой комнате лампу, сел за свой стол и написал крупными буквами: «Мемуары Анзельма Вандерера, постигнутого несчастием, отчаявшегося в любви, готового на преступление ради чувства, прибегнувшего к насилию из слабости, хвастливого из страха, обманувшегося в Ренате Фукс». Под этими строками он нарисовал рожу с большим носом и другую с маленьким и несколько раз написал: «я, я».

Когда он снова вошел в спальню, Рената была в постели, а около кровати лежал Ангелус. Вероятно, она спала. Анзельм надел пальто, потушил свечи и пошел бродить по тихим, точно вымершим улицам. На одной из улиц ему встретился Гудштикер, возвращавшийся с какого-то вечера. Пальто его было расстегнуто, и на груди сверкала белизной крахмальная сорочка. Он остановился, поздоровался с Вандерером и начал бранить званые вечера, говоря, что привычка быть вежливым делает человека трусом. Он знал об истории с письмом от самого Вандерера, а также, в тенденциозной окраске, от графини, и невольно усвоил по отношению к нему несколько покровительственный тон.

– Почему вы в такой поздний час не дома? – спросил он. – Больны любовью? – И он задумчиво покачал головой. – Хотите услышать от меня одну истину? Человек только сам относится к своей влюбленности серьезно; для других она смешна. Для вас есть только один выход: уединение и труд, труд… Знаете, когда дело коснется того, чтобы опорочить упавшего, то все люди делаются братьями и сестрами.

– Это правда.

– Итак, держите голову выше и – доброй ночи! Гудштикер ушел, крепко пожав ему руку.

Но эта ночь не была доброю для Анзельма. Усталый, равнодушный ко всему, со смутной жаждой мести кому-то, он последовал за позвавшей его уличной женщиной, у которой и провел ночь. Он был неистов в постели с нею, как никогда прежде, требуя от нее абсолютного подчинения, заставлял терпеть боль и унижал словесно. К утру бедняжка была в синяках и кровоподтеках, однако смятая купюра, оставленная Вандерером на столе, заставила женщину поскорее забыть о странном клиенте.


Рената догадалась о случившемся. Когда Вандерер на следующий день около полудня вошел в комнату, она почувствовала это в воздухе, если бы даже не взглянула на его измятое, мрачное, раскаивающееся лицо. У нее не оставалось сомнения в том, что годы до знакомства с нею он проводил с публичными женщинами. Эту мысль Рената однажды выразила в письме к Гудштикеру, не называя личностей. Он ответил ей: «Так поступают все». Солнце ярко светило, когда Рената вышла из дому. Полной грудью вдыхала она весенний воздух. Перед нею расстилался подернутый золотистою дымкой ландшафт парка. Рената раскрыла белый кружевной зонтик, грациозно приподняла платье и медленно пустилась в путь. Трое великовозрастных гимназистов остановились и, вытаращив глаза, смотрели на нее с кисловатыми улыбками на белых как мел лицах. Пожилой господин с огромным зонтиком обернулся и тоже долго смотрел на нее. Изящество и спокойное благородство всего ее существа как-то особенно оттенялись декорацией радостного весеннего дня. Ее стройная, тонкая и нервная фигура в плотно облегающем черном платье красиво выделялась среди пестрой будничной толпы прохожих. Белая перчатка, приподнимавшая платье, казалась издали гигантской жемчужиной; нижняя юбка была отделана блестящей вышивкой, а на простенькой шляпе был зеленый бант из лент. Всего в нескольких шагах отсюда жила Елена Брозам, и Рената пошла к ней, ощущая смутную потребность поговорить с женщиной. Поднявшись на первую лестницу, она остановилась. В ее воспоминании с поразительной живостью воскресли впечатления того дня, когда она в последний раз была здесь.

Елена была дома. Своей кошачьей походкой она вышла навстречу гостье и казалась смущенной. Голос ее звучал неестественно звонко, словно она хотела казаться более обрадованной, чем была на самом деле.

– Вас ли я вижу? Однако вид у вас неважный, вы так бледны.

– Вы тоже изменились, – сказала Рената, – но неужели у меня действительно такой плохой вид? – с ребяческим испугом прибавила она, оглядывая прихожую в поисках зеркала.

Они с напускной веселостью заговорили о разных пустяках, и Ренате с каждой минутой становилось все тягостнее сидеть здесь как бы в роли просительницы, которая не решается просить. Она заговорила о Гудштикере, но Елена отнеслась к этой теме так враждебно, что Рената с искренним удивлением взглянула в узкое и несколько жесткое лицо молодой женщины. Рената знала ее до замужества. Что сталось с этим свежим, задорным, беззаботным существом!

– Гудштикер напоминает мне те сахарные головы, которые выставлены в витринах бакалейных лавок, – холодно сказала Елена. – Когда подойдешь к ним ближе, то оказывается, что они сделаны из гипса или из лакированного дерева.

Рената хотела возразить, но сдержалась. Через несколько минут вошел доктор. Атмосфера в его присутствии сделалась еще холоднее. Он приветствовал Ренату крепким рукопожатием, изрек несколько банальных замечаний, а в заключение бестактно сказал:

– Не опрометчиво ли вы поступили тогда, фрейлейн Фукс, покинув дом ваших родителей? Сейчас вы были бы герцогиней.

Когда Рената вышла на улицу, мысли путались в ее голове. Она думала: «Чем больше я узнаю мужчин, тем лучше понимаю несчастных женщин». О Елене можно было сказать, что она походила на разбитую, некогда дорогую вазу. А что сказать о других? О тех, которые обращаются в черепки, прежде чем чья-нибудь рука украсит их причудливыми узорами?..

Задумавшись, она не заметила, как очутилась на улице Марии Терезии, перед родительским домом. Он был пуст. На дворе перед конюшней веселились кошка и два маленьких смешных котенка; розовый отблеск зари играл на их шелковистой шерсти.

Ренате вспомнилась когда-то виденная лубочная картинка: босой мальчик стоит, прислонившись к колонне дворца, и умильно смотрит на освещенные окна. Под картинкой было подписано: «Нищий у дверей богача».

Рената очень устала и села в трамвай. Окруженная безмолвными людьми, имевшими вид запертых шкафов, она испытывала странное чувство, как будто с этого дня в жизни ее должен совершиться поворот. Это ощущение усилилось, когда она вернулась в квартиру Вандерера, которая показалась ей чужой и отталкивающей.

Анзельм сидел у окна и смотрел в книгу. Но Рената знала, что он только делает вид, что читает, потому что читать было темно. Зловещее предчувствие сжало ей сердце. Глаза Анзельма с болезненным напряжением вглядывались в страницу книги, которую он не переворачивал. Его губы дергались. Он притворялся, что не заметил прихода Ренаты. Во всем его поведении было что-то подозрительное и виноватое. Ангелус радостно бросился навстречу девушке, обнимая ее лапами и стараясь лизнуть в лицо.

Рената разделась и зажгла лампу. Когда она подошла к письменному столу, ей все стало ясно. Замок ящика, куда она прятала свои письма, был взломан, и все письма перерыты; письма Гудштикера, лежавшие прежде снизу, находились теперь наверху.

В первую минуту она как будто оцепенела. Вандерер, оставив книгу, возился теперь со шнурками шторы, пытаясь опустить ее. Наконец, вне себя от гнева и отвращения, Рената сказала хриплым голосом:

– Что ты сделал?

Анзельм опустил руки и вышел из-за гардины, как бы служившей ему убежищем. Глаза его блестели и блуждали, как у пьяного или у помешанного. Он боязливо посмотрел на ящик стола и с ужасом и упреком пробормотал:

– Я? Я?.. Что с тобой, Рената? Неужели ящик сломан?

Рената смерила его взглядом с головы до ног.

– Лгун! – только и сказала она.

Лицо Вандерера вспыхнуло.

– Клянусь жизнью, Рената, я этого не делал! Но, честно говоря, мне кто-то говорил, что ты с Гудштикером!.. – Анзельм запнулся и прижал руки к вискам. Он едва сознавал, что говорит.

– Ты все лжешь!

– Рената!

– Если бы ты знал, как я тебя презираю! Мне даже противно слышать, что ты произносишь мое имя.

Она надела кофточку, шляпу, поправила перед зеркалом прическу, взяла зонтик и направилась к двери.

Анзельм, смотревший на нее с мучительным ожиданием, подбежал к двери и загородил ей дорогу.

– Ты не уйдешь, Рената, не уйдешь! – с тоской воскликнул он.

Рената сердито посмотрела на него.

– Если ты меня не пустишь, я позову людей на помощь.

– Но почему же, Рената? Неужели ты не можешь помириться со мною?

– Помириться? Я перестала тебя уважать. Я не могу жить в одной квартире с человеком, который способен на такие поступки. Отойди, пожалуйста, от двери.

– Лучше я застрелю тебя и себя!

Рената горько усмехнулась. Она решительно направилась к другой двери и постучала. Госпожа Корвинус открыла дверь, и Рената вошла в комнату хозяйки, еще раз оглянувшись назад. Вандерер стоял на коленях у двери, прислонившись лбом к косяку. Она почувствовала к нему сострадание и велела последовавшему за нею Ангелусу вернуться. Собака неохотно повиновалась.

– Пожалуйста, фрау Корвинус, выпустите меня на улицу, – без всякого объяснения сказала Рената изумленной даме.

На улице ее вскоре догнал господин Корвинус с Ангелусом.

– Сударыня, – сказал он, – господин Вандерер говорит, чтобы вы взяли с собой собаку, потому что уже поздно и вам небезопасно будет идти назад одной.

«Куда теперь?» – думала Рената.

## Глава 11

Анна Ксиландер во всем проявляла благоразумную осмотрительность и была рачительной хозяйкой. Ее маленькая квартирка на улице Сальватора напоминала своей непритязательной простотой жилище сельского пастора. Самой дорогой вещью там было пианино. Анна и в самом деле была дочерью пастора из Верхней Франконии и не имела других родственников, кроме глухой и хромой тетки, жившей в деревне, и брата. Ей было тридцать лет; она не только зарабатывала себе на хлеб, но еще поддерживала и Стиве, финансовый кризис которого был хроническим. Она любила прямые пути и прямые речи; плохо ладила с женщинами и вращалась большею частью среди мужчин, с которыми «не надо было стесняться».

Ее связь со Стиве длилась уже много лет. Эту привязанность едва ли можно было назвать любовью. Их отношения были скорее братскими.

Анна не была принципиальной противницей брака; и если отказывалась от него, то это было с ее стороны скорее самоотречением, хотя сама она это и отрицала. Она не хотела быть для Стиве обузой.

В те вечера, когда обязанности не призывали Стиве в театр или на какие-нибудь собрания, он всегда приходил к Анне Ксиландер ужинать. Так было и сегодня. В маленькой, узкой столовой они сидели друг напротив друга, и перед ними стояла обычная закуска богемы: ветчина, яйца, сыр, селедка, чай. Горела висячая лампа, белые гардины были тщательно задернуты, натертые полы блестели, как лед.

– У тебя немножко холодно, – заметил Стиве, жуя ветчину.

– Холодно? Ну, знаешь ли, в это время даже миллионеры перестают топить.

– У тебя есть деньги, Анна? Мне нужно сегодня купить бумаги.

– У меня есть шестьдесят пфеннигов. Золотой нельзя менять раньше воскресенья.

– Ты ужасно пунктуальна.

– Может быть.

– Сколько раз я уже тебе говорил.

– Да, ты много раз мне говорил. Но проповеди ни к чему не ведут, мой милый. Если вас, мужчин, не держать в ежовых рукавицах, то не сведешь и концы с концами. Если бы ты только захотел начать другую жизнь!

– Другую жизнь? Не знаю, что ты хочешь этим сказать. Не могу же я стать государственным канцлером.

Стиве сердито крутил усы.

– Не волнуйся, Стиве. Оставь свои усы в покое. – Анна Ксиландер добродушно засмеялась.

– Вы, женщины, все похожи одна на другую. – Стиве выпил свою рюмку и положил на тарелку кусок селедки. – Хорошая вещь – селедка. Пока на ужин есть селедка, можно еще говорить об идеализме. Твой брат Мартин только ею и питается.

– Неужели этот осел действительно хочет жениться? – с негодованием спросила Анна, делая жест отвращения.

– Да, это уже решено. Он так влюблен в Гизу Шуман, что каждую ночь напивается и, возвращаясь домой, рычит свадебный марш.

– Но ради бога, Стиве, скажи, откуда у него средства для женитьбы?

– Откуда? Да ниоткуда. Он нашел какого-то идиота графа, которому предсказывает артистическую карьеру, и питается им в данную минуту.

– Этот человек погибнет.

– Многие должны гибнуть. Иначе другим не удавалось бы вылезать наверх.

– И Гиза согласна?

– По-видимому. Впрочем, мне кажется, с ее стороны это шаг отчаяния.

– Бедная девушка с каждым днем падает все ниже и ниже.

– Да. Такова жизнь.

– Это смешно, Стиве. Жизнь вовсе не такова. Что это вообще за глупость: «такова жизнь»?

– Кстати, Анна, я забыл рассказать тебе самую важную новость. Рената Фукс исчезла вчера вечером.

– Исчезла?!..

– Да, представь себе. Сегодня рано утром Вандерер явился ко мне в полном смятении. Она ушла вчера вечером и больше не возвращалась. После обеда я нашел его в кафе в еще большем отчаянии. Он хотел обратиться к полиции, но мы убедили Анзельма, что это не имеет смысла и только вызовет скандал. Он полагает, что Рената у какой-нибудь подруги. Но с ним что-то неладно. Он точно сумасшедший.

– Мне жаль его и ее тоже. Красивая девушка. Недавно я встретилась с нею в дворцовом парке, и мы долго разговаривали. Она собиралась как-нибудь зайти ко мне.

– Но вот что удивительнее всего. В пять часов я проводил Вандерера домой. Вдруг около Ветеринарной школы к нам с визгом подбежала собака, которую Рената взяла с собой. Это совсем загадочно. Вандерер чуть не лишился сознания. Я предложил ему идти вместе со мной к тебе, чтобы не оставаться одному. Но он не послушался меня и побежал домой.

– Наверное, с ней что-то случилось, Стиве. Не понимаю, как можешь ты быть так спокоен. Тут произошло что-нибудь страшное.

– Брось, ничего страшного с ней не случилось. Ведь мы живем в культурном государстве.

– Все вы, мужчины, какие-то лягушки. Потому я вас так и презираю. А что говорят другие?

– Ты ведь знаешь их. В кафе был еще Гудштикер. Он тоже первым делом хотел идти в полицию.

– Гудштикер! Эта отвратительная чернильная душа!

– Перестань, пожалуйста. Твой злой язык действует мне на нервы.

– Вот увидишь. Мое чувство не обманывает, меня. Они поболтали еще с четверть часа, затем Стиве ушел, напутствуемый наставлениями возвратиться пораньше.


Анна Ксиландер надела туфли, села в уголок дивана и взяла газету, где была помещена критическая статья Стиве о последней книге Гудштикера. Стиве писал в своей обычной манере, стараясь никого не обидеть; но его пространные размышления все же были проникнуты затаенной горечью. В заключение он говорил: «Да, нет сомнения, писатель пишет „красиво“; но в последнее время он стал сладким и мягким, как печеное яблоко, вполне пригодное для желудка буржуа».

Анна улыбнулась такому сравнению. До чего храбр этот человек, когда у него в руке перо! Он топит в чернилах королей.

Вдруг раздался звонок. Анна испугалась. Кто мог прийти в этот час? Стиве? Это было бы странно, да и звонок не его. Анна зажгла свечу, вышла в коридор, открыла дверь и чуть не выронила из рук подсвечник: перед ней стояла Рената.

Анна Ксиландер открыла рот для приветствия, но в ее голове в одну минуту пронеслись мысли о Вандерере, о Стиве, о романтическом приключении, и она вместо приветствия спросила, кто открыл Ренате ворота, как будто это было для нее самое важное. Рената ответила, что ворота открыл какой-то господин, живущий по соседству и вместе с ней подошедший к дому.

– Вы хотите, чтобы я опять ушла? – беззвучно прибавила она.

Но Анна была далека от этой мысли. Она радушно пригласила Ренату раздеться.

– Боже мой, как вы выглядите, фрейлейн! Хотите чашку кофе или стакан вина? Какие у вас ледяные щеки и холодные руки! Конечно, вы останетесь у меня ночевать, это само собой разумеется. Сейчас мы снимем башмаки и наденем вот эти теплые туфли.

Анна опустилась на колени перед Ренатой и стала расшнуровывать ее ботинки. Рената наклонилась, положила руки на плечи Анны и прижалась губами к ее волосам. Анна Ксиландер замерла на мгновение, чувствуя, как слезы Ренаты падают на ее волосы. Потом она поднялась и постаралась успокоить девушку. Когда Рената перестала плакать, Анна с участием спросила:

– Вы разве больше не возвратитесь к Вандереру? Рената отрицательно покачала головой.

– Я позже расскажу… – прошептала она.

Но так как Анна все озабоченнее смотрела на нее, то Рената, не откладывая, поведала обо всем: как она последовала за Анзельмом без всяких колебаний, гордая сознанием свободного выбора; как она вскоре заметила, что Вандерер не таков, каким она его считала; как он лишился состояния и тогда предстал в своем истинном виде. С каждым днем они становились все более и более чужими друг другу, так как он не выполнил ничего из того, чего Рената ожидала от человека, которому беззаветно отдалась. И в заключение, когда она отказалась принадлежать ему, он обнаружил самые отвратительные животные стороны своей натуры.

– Ах, это было так гнусно; мне казалось, что я по уши увязла в грязи.

Анна Ксиландер слушала с глубоким пониманием во взгляде. Не ее ли собственная жизнь представала в этом рассказе? Правда, с той разницей, что сама Анна всегда избегала прямых столкновений и отдавала себя, даже когда любовь прошла, уступала из сострадания и дружбы, отдавалась из-за легкомыслия и боязни сцен. Таков жизненный путь женщины: вначале маленькая тенистая роща, потом долгая пустыня с голодом и жаждой. Хорошо еще, что Стиве был человеком, с которым можно было поддерживать дружбу. Анна горячо обняла Ренату и спросила: знает ли она историю с подложным письмом? Рената не знала.

Выслушав рассказ Анны, Рената долго молчала.

– Он сделал это ради меня, – задумчиво сказала она наконец.

– Возможно, вы еще помиритесь с ним, – сказала Анна, которая не могла себе представить, что будет дальше с Ренатой.

– Никогда! – страстно воскликнула Рената, крепко сжав руку Анны, как будто боялась, что ее оторвут от нее.

– Не нужно говорить «никогда», Рената!

– Нет, нет, это невозможно!

– Почему? Как же вы будете дальше жить?

– Буду работать.

– Это легко сказать. Многие так говорили. Но изящные ручки не годятся для работы.

– О, я готова быть поденщицей, только бы не возвращаться назад!

– Не лучше ли вам помириться с вашими родителями?..

– Ах, фрейлейн Ксиландер!..

– Зовите меня Анной, так проще. Рената застенчиво улыбнулась.

– Если бы вы знали, как это невозможно теперь. Я скорее брошусь в Изар, чем обращусь к ним.

– Почему вы говорите: теперь? Ах да, я забыла спросить: где вы были со вчерашнего дня?

– Я долго блуждала по улицам, несколько часов. Потом зашла в отель, не знаю даже, как он называется.

Вдруг она отчаянно зарыдала, будто вспомнив о чем-то.

Немного успокоившись, Рената порылась в кармане платья и вытащила измятые голубые бумажки. Это были три или четыре купюры достоинством сто марок. Она посмотрела на них с тупым вниманием, потом встала, подошла к топившейся печке, отворила дверку и хотела бросить деньги в огонь, но Анна кинулась к ней и удержала ее руку.

– Вы с ума сошли! – закричала она.

Рената выронила бумажки и крепко схватилась за печку, как будто боялась упасть. С новым приливом отчаяния вспоминала она прошедшую ночь, в которую испытала всю тоску одиночества, бродя по улицам. В сознании своей полной беспомощности она зашла на телеграф и послала отцу телеграмму: жалкие слова, продиктованные безумным страхом. Утром она получила перевод и ни слова в ответ. В этот час она испытала безграничное унижение.

Анна Ксиландер сидела за столом и с любовью разглаживала бумажки.

– Здесь четыреста марок, – сказала она. – Зачем вы хотели сжечь эти деньги?

– Мне противно на них смотреть, – ответила Рената глухим голосом.

Анна Ксиландер улыбнулась.

– Дитя! Разве деньги имеют индивидуальность? Поймите, ведь ничто еще не потеряно. Кто чист, тот и останется чистым. В сущности, мы, женщины, не знаем, где добро, где зло. Мы сидим и ждем, чтобы пришел мужчина и показал дорогу. Но никто не приходит. Мы не понимаем сами себя, нам необходимо, чтобы кто-нибудь нас понял. И почти всегда мы хватаемся за первого встречного; но он никогда не бывает самым лучшим. Иногда я иду по улице и думаю: «Вот это он!» или: «Этот мог бы быть им»… Иногда один взгляд стоит целой долгой жизни. Но человек проходит мимо, и больше я его никогда не встречаю. Я нахожу, что мир скверно устроен.

– Если бы я только знала, что мне делать, – беспомощно прошептала Рената.

– Ложитесь спать. Утро вечера мудренее. Я вечером никогда не могу ничего решить. А завтра мы расскажем все Стиве; он всегда умеет дать дельный совет, когда дело касается других.

Потом Анна стала помогать Ренате раздеваться, обращаясь с нею точно с маленькой девочкой; она все находила восхитительным: каждая принадлежность туалета вызывала ее искренний восторг. Когда Рената распустила волосы и стала их расчесывать, темные волны их рассыпались по ее обнаженным плечам; Анна любовалась девушкой, говоря, что никогда не видела такой белой и бархатной кожи. Она не могла отвести глаз от бледного лица Ренаты в рамке темных волос, и в ее памяти неизгладимо запечатлелся ее образ: этот чистый, благородный лоб, большие темные глаза, стройная шея и белоснежная грудь. Анна медленно подошла к Ренате и обняла ее; жесткие черты ее лица смягчились, она с тихим вздохом поцеловала молодую приятельницу в глаза и в губы и застенчиво прошептала:

– Ты прекрасна!

Рената почувствовала себя неловко и не могла говорить. Эта неловкость не прошла и позднее, когда Рената лежала в постели, а около нее Анна, неподвижная, безмолвная, со сложенными руками. Она смотрела на месяц, начинавший уже краснеть, и вслушивалась в тишину ночи. Спать она не могла.

– Мужчины не стоят наших слез и терзаний, – услышала вдруг Рената приглушенный шепот Анны, которую считала спящей. – Никто не поймет страдающую женщину так, как другая женщина…

И в этот миг Рената почувствовала, как рука Анны легла на ее грудь, а губы начали покрывать поцелуями плечи и шею.

– Нет. Не надо, прошу. – выдавила из себя в ужасе Рената.

– Отбросьте ложный стыд, – снова прозвучал над ее ухом тихий шепот. – Просто лежите и отдыхайте. Отдыхайте.

И Анна с удвоенной силой принялась осыпать ласками свою гостью, а Рената лежала неподвижно, прислушиваясь к новым ощущениям, в которых страх смешивался с наслаждением. Время от времени она, словно очнувшись от дурного сна, просила Ксиландер прекратить ласки и дать ей выспаться. Наконец Анна хмыкнула и отвернулась к стене. Уже через минуту она спала глубоким спокойным сном. Рената же не сомкнула глаз до рассвета.


Изумление Стиве было так велико, что его лицо потеряло человеческий вид и приняло выражение испуганного попугая. Он благоговел перед Ренатой, потому что в его глазах на этой девушке все еще лежал отблеск недосягаемого для него большого света, о котором он всегда втайне мечтал, утверждая, что презирает его. Стиве не понимал положения Ренаты. Он считал ее поступок невинной экскурсией в страну плебеев, и в его советах звучала добродушная ирония.

На второй день явился Вандерер. Он ворвался в комнату возбужденный и дрожащий, и прежде чем открывшая ему дверь Анна успела опомниться, Вандерер бросился перед Ренатой на колени, с немой мольбой протягивая к ней руки. Вместе с ним пришел и Ангелус. Радость собаки была неописуема. Он бросался из угла в угол, опрокидывал стулья, разбил чашку и цветочный горшок и от удовольствия, казалось, готов был лезть на стену. Анна тем временем оделась и ушла.

– Встань, – мягко сказала Рената.

Анзельм встал с видом, который говорил, что он ничего другого не желает, как только повиноваться ей.

– Я все это время не спал, не ел, не жил, – глухо сказал он.

Рената глубоко вздохнула.

– Назад я не могу вернуться, – сказала она с неподвижным взором и еще раз повторила: – Не могу.

Он опять упал перед любимой на колени, целовал ее башмаки, умоляя сжалиться над ним и не толкать его в могилу, так как без нее он жить не может.

Бледная, но непреклонная Рената поднялась и сказала:

– Ты сделал все для того, чтобы люди стали тебя презирать.

Анзельм не нашел слов, чтобы ответить. Он закрыл глаза и тяжело вздохнул. Но, как ни странно, Вандерер ощутил некоторое облегчение, когда понял, что Ренате все известно. Ему больше не надо было притворяться, будто он уважает себя, тогда как самоуважение давно исчезло из его души; карты были открыты, и он почувствовал под ногами более твердую почву, чем раньше. Он не смог бы признаться ей в том, что делал и на что надеялся, но желание, чтобы Рената сама узнала все, часто охватывало его с лихорадочной силой. Быть может, он думал, что чувство справедливости заставит ее принять часть вины на себя и построит новый мост над пропастью, которая разверзлась между ними.

Из чувства сострадания, чтобы дать Вандереру время оправиться, Рената заговорила о безразличных вещах, попросила, чтобы он прислал сюда ее вещи, шутливо осведомилась о здоровье четы Корвинус.

– Рената, – сказал Анзельм, – оставь у себя собаку. Она так к тебе привязана; к тому же это дает мне иллюзию, что у тебя осталась частица меня.

– Да это и на самом деле будет так, – ответила Рената, тронутая его словами. – А теперь вот что я тебе скажу, Анзельм. Живи пока один. И когда ты своими собственными силами добьешься того, чего хочешь, ты сможешь снова найти меня. Но некоторое время нам необходимо пожить врозь.

Говоря это, Рената чувствовала, что слова ее неискренни, что она никогда больше не захочет вернуться к Вандереру, что в последний раз она говорит ему интимное «ты». Анзельм кивнул, безмолвно выражая свое согласие. Он вдруг стал спокойнее и тверже; в нем проснулась надежда. Такова сила слов.

Прежде чем уйти, он подошел к Ренате и с мольбой посмотрел на нее. Она взяла руками его голову и быстро поцеловала в губы. Последний взгляд – и он оставил комнату. Рената долго еще смотрела на затворившуюся за ним дверь, и ей казалось, что завеса опустилась над половиной жизни; первая любовь со всей ее поэзией и разочарованиями безвозвратно канула в вечность…

Ангелус смирно лежал рядом, устремив на ее лицо внимательный, почти человеческий взгляд. На улице ярко светило весеннее солнце. Рената взяла вышиванье, решившись немедленно начать «трудовую жизнь», о которой она мечтала. Но работа доставила ей мало удовольствия. Было неприятно оттого, что шерсть окрашивала руки, а надпись: «Хорошего аппетита, сударь», которую требовалось вышить на материи, была уж слишком банальна. Поэтому она оставила работу и стала смотреть на проходивших мимо людей. Потом играла на рояле, в ожидании прихода Анны. Но ей было грустно сидеть одной в этой убогой мещанской комнатке.


Скудная жизнь, которую вела Анна Ксиландер, не пугала Ренату, потому что ей были чужды суетные желания. Но ее пугала странная нежность, которую питала к ней Анна, и удручали странные, надорванные отношения Анны и Стиве. Обычно Анна возвращалась от Стиве в самом мрачном настроении, и тогда Рената должна была развлекать ее рассказами о жизни там, наверху, в тех сферах, где слышен мелодичный шелест шелка и звон золота. Характеру Анны были свойственны необычайно быстрые смены настроения; так, погруженная в глубочайшую меланхолию, она вдруг разражалась громким смехом и через минуту начинала шутить. Стиве приходил редко. Его смущало присутствие Ренаты.

Заметив это, Рената спросила, не следует ли ей снять себе отдельную комнату, чтобы не стеснять их. Но Анна, чувствовавшая к красивой молодой девушке непонятное для нее самой влечение, горячо против этого протестовала. Ночные объятия и поцелуи, которые Рената переносила так же безропотно, как в свое время и ласки Анзельма, стали для Анны самыми приятными и долгожданными минутами в ее монотонной жизни. Холодность Ренаты она объясняла недавним разрывом с Вандерером и надеялась, что скоро девушка ответит ей страстью.

Ренату мучило желание работать. Лихорадочная суета города расстраивала ее; во всех углах его лился пот тружеников, надрывались бесчисленные истощенные груди, с единственной целью заработать себе на хлеб. Только она одна оставалась праздной. Но что она могла, что умела? У нее не было ни диплома, ни привычки к усидчивому, систематическому труду. Что же делать? Неужели женщина вынуждена продавать себя для того, чтобы не погибнуть в борьбе? Неужели она непременно должна протянуть усталую руку какому-нибудь бородатому дураку только потому, что он мужчина, чтобы найти спасение в какой-нибудь более или менее утлой ладье?

Единственное, чему Рената довольно серьезно училась, – это живопись, и она поместила в газетах соответствующее объявление. Вскоре она получила письмо от одной известной фабрики вееров, где требовалась рисовальщица орнаментов в декадентском стиле. Условия оказались подходящими, и Рената весело принялась за дело, к большому удивлению Стиве и Анны. У нее была фантазия, и эта тихая, поэтическая работа доставляла ей удовольствие. Теперь она тоже принадлежала к миру трудящихся. Но сердце ее было пусто, и с каждым днем она ощущала это. Фабрика платила плохо, но Рената считала, что ей платят по-царски.

– Выглядит, по-моему, довольно-таки нелепо, – сказала в один пасмурный день Анна Ренате, которая рисовала орнаменты из лилий на черном крепдешине. Цветы были похожи на длинные, извивающиеся тела.

– Ах, теперь люди бредят всем нелепым и странным, – покорно ответила Рената. – Они находят это прекрасным. Впрочем, и я тоже нахожу. Смотрите, Анна, эти лилии – точно женщины, а черный фон – это жизнь. Сверху я нарисую еще что-нибудь золотое, может быть полумесяц. И лилии никогда не смогут достигнуть его, потому что я этого не хочу, я – бог этих лилий! – Рената улыбнулась.

Анна покачала головой и грубо захохотала.

– Ну и мысли у вас! Точно у раздавленной лягушки! – выпалила она.

Рената побледнела и отложила кисть.

– Да, Анна, вы правы, – опустив глаза, сказала она, – у меня больные мысли. И я всегда спрашиваю себя, правильно ли поступаю или нет и куда это меня заведет.

Анна, искренно раскаиваясь в своих словах, ласково провела рукой по волосам Ренаты и поцеловала ее в губы. Но та больше не могла рисовать. К тому же скоро должны были прийти гости: Гиза Шуман и Катарина Герц. Через неделю была назначена свадьба Гизы с Ксиландером. Она написала Анне: «Я должна прийти к тебе, иначе я ни за что не ручаюсь».

– Скажите мне, Анна, что это за фрау Зёдерборг, у которой живет Гиза? – спросила Рената. – Я очень часто слышу ее имя, и при этом каждый делает такое странное лицо.

– Это, знаете ли, темная история. Зёдерборг приехала из России, и никто не знает, почему она осталась здесь в городе. У нее есть ребенок, девочка трех лет, а о муже ничего не слышно. Сейчас она живет у кузин Зюссенгута, пока те в Швейцарии.

– А потом?

– Потом? Эта особа ведет невероятную жизнь. Дом, предоставленный в ее распоряжение, стоит уединенно на окраине города, и там происходит нечто ужасное.

– Вот как! Что же именно? – наивно спросила Рената.

– Что именно? – повторила Анна и грубовато хихикнула. – Ну например, она устраивает вечеринки, на которых женщинам можно быть одетыми лишь в драгоценности. Каждая из них обязана соблазнить по крайней мере одного из гостей. Если это удается, она получает щедрое денежное вознаграждение от Зёдерборг и приглашение на следующий вечер. Если нет – ее связывают, и гости вольны проказничать с нею, пока хозяйка вечера не остановит их. Вино там льется рекой. Мужчины готовы выкладывать кругленькие суммы за возможность присутствия на такой оргии.

– Неужели? – ахнула Рената. – А как же…

Но в это время раздался звонок, и Ангелус громко залаял.


Кроме Катарины Герц и Гизы, пришла еще Гедвига Уибелейзен. Фрау Герц была художницей и заведовала школой рисования для девиц, где Гиза прежде была натурщицей. Фрау Герц пользовалась некоторой известностью, хотя сюжет ее картин был всегда один и тот же: молодая женщина в сумерках у открытого окна; у ее ног играют ребенок и кошка. Иногда появлялись еще оловянные солдатики или деревянный трубочист. Иногда мать стояла на коленях и расставляла на полу солдатиков. Женщина на картине никогда не улыбалась, а смотрела неподвижным, полным тоски взглядом. Фрау Герц всегда отличалась излишней чопорностью; в обращении она была вежливее, чем это было необходимо. Ей было около сорока лет, но у нее было лицо маленькой девочки.

Гедвига Уибелейзен рассказывала об удивительном происшествии, случившемся с Гизой, которая, по обыкновению, сидела, не говоря ни слова, только глаза ее беспокойно бегали, а лицо подергивала судорога. Молочница нашла Гизу утром лежащею без чувств у забора, недалеко от дома фрау Зёдерборг. Гизу принесли туда, и она до вечера лежала без сознания, пока не позвали доктора.

– Но что же такое случилось? – возбужденно воскликнула Анна.

Все вышло из-за графа Рейфенштуля, любовника Зёдерборг, в которого безумно влюбилась и Гиза. Фрау Зёдерборг знала это, но держала девушку у себя, потому что та нянчила ее девочку и давала матери возможность без помех предаваться наслаждениям. Гиза полюбила маленькую Габриэль, хорошенькую и не по годам развитую девочку, заботилась о ней и ласкала ее. Граф внезапно заинтересовался Гизой; это был каприз избалованного жизнью человека. Он приходил каждый день и приносил Гизе подарки. Фрау Зёдерборг терзалась дикой ревностью. Она старалась внушить подозрения Ксиландеру, но слабохарактерный и добродушный актер всецело доверял Гизе, которая дала ему слово. Фрау Зёдерборг решилась в тот вечер унизить Гизу в глазах графа. У нее собралась веселая компания: инженер, актер, художник и граф Рейфенштуль. Гиза сидела вместе с ними и со страхом наблюдала, как быстро опустошались бутылки. Фрау Зёдерборг ушла и вскоре явилась в костюме нимфы. Она быстро подошла к Гизе и хотела раздеть и ее. Девушка в ужасе убежала в свою комнату. Но от фрау Зёдерборг нелегко было отделаться; с дьявольской изобретательностью она сумела уговорить Гизу последовать своему примеру. Когда они вышли обнаженными к пьяной компании, фрау Зёдерборг с торжеством заявила, обращаясь к графу:

– Вот видишь, ты не верил, что она «из таких»!

Гиза в первую минуту не поняла этих слов, адресованных графу, потом выбежала из комнаты и, не помня себя от стыда, бросилась бежать по полям…

Случай остался бы тайной, если бы горничная, знавшая о знакомстве Гизы с фрау Герц, не пришла к ней в мастерскую и не рассказала обо всем. Возмущенная художница поспешила к Уибелейзенам. Рихард Уибелейзен был приятелем фрау Зёдерборг, и поэтому его жена Гедвига была вынуждена общаться с женщиной, которую ненавидела. Обе дамы поехали к фрау Зёдерборг, не застали ее дома и взяли с собой Гизу, которая и до сих пор еще не вполне оправилась. Две ночи Гиза провела у Уибелейзенов. Но квартирка у них слишком тесная, и, кроме того, фрау Гедвига начала ревновать Гизу. У Гизы не было денег, она решительно не знала, куда ей деваться, и только постоянно твердила, что ни за что не вернется в тот проклятый дом на краю города. В то же время ее влекло туда с непреодолимой силой. Теперь они пришли к Анне Ксиландер, чтобы спросить, не может ли та приютить Гизу на неделю, оставшуюся до ее свадьбы.

Эта бессвязная история, в которой действующие лица не имели никаких разумных мотивов, Зёдерборг выступала в роли непостижимой личности, а Гиза напоминала сумасшедшую, которая не могла контролировать свои поступки, очень растрогал и рассказчицу, и слушательниц. Гедвига Уибелейзен начала всхлипывать, Катарина Герц последовала ее примеру. Не лишенная сентиментальности, Анна Ксиландер тоже заплакала и обняла Гизу. Ангелус, почувствовавший себя неловко среди таких непривычных звуков, начал тихонько подвывать. Рената, не имевшая ничего общего с этими женщинами, смотрела то на одну, то на другую, кусала губы и испытывала такое чувство, будто присутствует в театре на представлении, начало и конец которого ей неизвестны.

Наконец Анна Ксиландер заговорила.

– Вы правы, – сказала она, – Гизу нельзя предоставить самой себе; у Зёдерборг ее тоже нельзя оставлять. Вы говорите, чтобы я ее приютила. Не знаю, право, как это устроить. Я сплю на одной кровати с Ренатой. Но на несколько дней я могу перейти на софу, если Рената согласится спать с Гизой.

Все посмотрели на Ренату, которая изменилась в лице и нервно закусила губу. Как ни симпатична была ей, с одной стороны, Гиза, но спать с нею в непосредственной близости, ощущать на себе дыхание этой девушки, изведавшей, хотя и невольно, столько отвратительной житейской грязи, – мысль об этом возбудила в Ренате такое отвращение, что она резко и решительно сказала:

– Нет, я не хочу!

Отказ Ренаты произвел на всех одинаковое впечатление. Ангелус, как бы почувствовавший какую-то опасность для своей госпожи, стал около Ренаты, готовый защищать ее. Она уже раскаивалась не в самом отказе, а в той форме, в которой он был сделан. Нельзя было говорить это таким надменным тоном.

– Я хотела сказать, пусть лучше Анна спит на кровати, потому что она больше устает, чем я, а я буду спать на софе, – постаралась исправить свою неловкость Рената.

Но Анна мрачно усмехнулась; она вдруг почувствовала глубокую ненависть к баловню судьбы, каким была в ее глазах Рената, тогда как сама она казалась себе таким же несчастным, затравленным зверем, как и Гиза Шуман. «Она считает нас грязными и испорченными созданиями. Строит из себя саму невинность, – пронеслось у нее в голове. – Неужели эта куколка думает, что отличается от нас?»

Гиза встала, склонила по привычке голову к плечу и посмотрела на всех своим кротким взглядом мадонны.

– Благодарю вас, – сказала она, – я опять пойду туда, к Габриэли. Как-нибудь проживу эти несколько дней. Пусть будет что будет.

– Я буду каждый день навещать вас, – сказала Анна Ксиландер, гладя ее руку.

Рената почувствовала себя словно во вражеском стане.

– Оставайтесь здесь! – с тоской обратилась она к Гизе.

Но та отрицательно покачала головой.

## Глава 12

Между Анной и Ренатой возникло отчуждение. Анна начала относиться к Ренате недоверчиво, хотя и не показывала этого, да и едва ли сама осознавала наступившую перемену. Но когда она бранила людей и аристократические привычки, непременно задевала и Ренату. По вечерам Анна искала различные предлоги, чтобы не ложиться в постель до тех пор, пока Рената не уснет. Она перестала гладить ее по волосам, восхищаться ее кожей и безупречными формами. Рената почувствовала некоторое облегчение, но резкая перемена в отношениях настораживала ее. Она становилась все сдержаннее и замкнутее.

Однажды она сказала:

– В последнее время вы изменились по отношению ко мне, Анна.

Анна промычала что-то неопределенное.

– Если я вам в тягость, вы должны сказать откровенно, я нисколько не обижусь.

– Почему же в тягость? Вы единственная, кто хоть немножко понимает нашего брата.

– Как странно! Вы говорите «нашего брата», как будто и я не такой же пролетарий, как вы.

– Такой же, да не такой. Нет, уж как видно, мир так устроен, что одной всю жизнь суждено носить шелковые юбки, а другой – бумажные.

Рената горько усмехнулась.

В эту минуту позвонил почтальон. Он принес письмо от баронессы Терке.

«Милая фрейлейн Рената! Узнав от знакомых ваш адрес, немедленно сообщаю вам известие, которое вас глубоко потрясет. Ваша мать скончалась 6 апреля во Фрейбурге. Об ее последних днях мне неизвестно никаких подробностей. Ваш отец лишь кратко сообщил мне о постигшем его несчастии. По почерку видно, как он поражен этим событием. Ваше имя также упоминается в его письме, но с такими эпитетами, что я не решаюсь их повторить. И все-таки отец ваш лучший из людей: одно слово, одно ваше письмо – и все могло бы быть улажено. С неизменной симпатией к вам,

Вильма фон Терке».


Рената прочла письмо, и оно выпало из ее рук.

– Что случилось? – равнодушно спросила Анна Ксиландер.

Рената безмолвно указала на письмо. Анна подняла его и прочла. Рената села в угол и неподвижно сидела там в течение нескольких часов. Дом, в котором она жила, показался ей тюрьмой, комната – камерой; в ней она была заключена с Анной Ксиландер, которая радовалась каждому прошедшему дню. В первую минуту Рената хотела бежать к баронессе Терке, в смутном стремлении узнать подробнее о смерти матери. Но потом подумала: «К чему это?» И осталась. Кто была теперь она, Рената Фукс, заблудшая дочь?.. Потом у нее явилась мысль поехать туда, где умерла мать. Но Рената не поддавалась уже, как прежде, непосредственным порывам своей фантазии и не хотела вторично выслушивать проклятия отца. Лучше быть вдали, страдать и ждать. Она удивлялась самой себе, удивлялась, что у нее нет слез, несмотря на глубину постигшего ее горя, и неподвижно сидела, глядя на лампу. Лампа коптила, и стекло стало черным от копоти. Рената не могла встать. Если бы лампа лопнула и в доме начался пожар, ей было бы безразлично.

Совсем уж некстати вечером пришел Стиве. Анна рассказала ему о горе Ренаты; он удрученно покачал головою и, засунув руки в карманы, стал ходить гигантскими шагами по комнате. Рената вскоре пожелала им доброй ночи и ушла, чтобы остаться одной, так как заснуть она не надеялась. Раздеваясь, девушка заметила, что ее одежда начинает ветшать. Эта мелочь еще больше расстроила ее; она поспешно потушила свечу, чтобы ничего не видеть, легла в холодную постель и никак не могла согреться. Ей так хотелось остаться одной хоть на одну ночь. Она боялась той минуты, когда придет Анна и ляжет около нее с грубой шуткой, или с каким-нибудь замечанием, или, того хуже, снова возьмется ее ласкать. Но это было неотвратимо, как прошлое или грядущее. Не оставалось ничего другого, как только притвориться спящею.

Следующий день прошел как во сне. На завтра была назначена свадьба Гизы с братом Анны. До сих пор считалось само собой разумеющимся, что Рената примет участие в торжестве. Теперь все думали, что она откажется. Поэтому Анна была очень удивлена, когда Рената спокойно объявила, что пойдет с ней. Она купила маленькую мраморную статуэтку Венеры Милосской в подарок невесте. Статуя Венеры считалась классическим свадебным подарком в ее кругу, и Рената никак не ожидала того эффекта, который произвел ее подарок на новобрачную.


Рано утром пришел Рихард Уибелейзен. Лицо его было серое, борода взъерошена. Он бросился на стул и закрыл лицо руками. Анна и Рената уже оделись, чтобы идти в мастерскую Катарины Герц, где решено было праздновать свадьбу. Они с удивлением переглянулись. Наконец Уибелейзен отнял руки от лица и мрачно сказал:

– Зёдерборг бежала.

– Бежала? Как?

– С графом Рейфенштулем. А ребенка оставила Гизе. Гиза, мне кажется, тоже не в здравом уме. Я видел ее сегодня перед венчанием и могу сказать, что встречал более веселых невест. Лицо у нее точно восковая маска. Между ней и Рейфенштулем что-то произошло.

– Из чего ты это заключаешь? – спросила Анна.

– Из того, что вчера я видел ее, сияющую от счастья, и подумал, что причина радости – свадьба. Не следовало ее оставлять в том проклятом доме. Но теперь уже ничего не поправишь.

Он поднялся и ушел. Рената смотрела ему вслед широко раскрытыми глазами. Жизнь представилась ей зияющей бездной, над которой нити судеб переплетались в запутанный узел. Анна вдруг стала бледна и молчалива. Она была неравнодушна к Уибелейзену, и ее неприятно поразило слишком страстное отношение Рихарда к исчезновению Зёдерборг. Анна совсем перестала обращать внимание на Ренату, которая вдруг показалась ей, как это иногда случается с истеричными женщинами, причиной всех несчастий.

Мастерская Катарины Герц была причудливо убрана цветами, лентами, кусками ковров и японскими ширмами. На окнах висели в виде гирлянд светло-голубые драпировки. По углам стояли в высоких канделябрах свечи, стены были украшены этюдами, выполненными углем и красками, – работами учениц. Муж Катарины, литератор Герц, во фраке, с бутылкой коньяка в руках, ходил от шкафа к шкафу, отыскивая рюмки. У него был вид напряженного ожидания, как будто тщательно подготовленная речь, которую он собирался сказать на торжестве, должна была стать поворотным пунктом его жизни. Его волновало присутствие Гудштикера, который лениво развалился в кресле, с глубокой складкой между бровей и сострадательно-усталой улыбкой на красивых губах. Несколько чрезвычайно услужливых молодых людей озабоченно сновали взад и вперед. Фрау Гедвига была здесь с раннего утра, помогала украшать комнату, а теперь ждала своего мужа, отсутствие которого сильно беспокоило ее. В соседней комнате соорудили нечто вроде буфета из составленных вместе кроватей, на которые были положены доски, покрытые скатертью. Сюда заранее забрались два актера и две актрисы, которые вели очень громкий и легкомысленный разговор.

Вошли Гиза и Ксиландер, уже новобрачные. Церковного венчания не было. Лицо Гизы было белее ее платья; единственное, что было в ней ярким, – это зеленые листья в венке. Когда с нею заговаривали, она улыбалась, и улыбка так и оставалась на ее сухих губах, как будто она забывала ее убрать. Гости находили, что вид у нее совсем не свадебный, но утешались общим оживлением и радостью Ксиландера, который с сияющим лицом пожимал всем руки, принимал поздравления, обнимал женщин и не говорил, а только заикался от избытка счастья. Он подвел актеров к статуэтке Венеры, присланной Ренатой, приложил в виде заклинания два пальца к ее груди и пролепетал что-то о великой тайне любви. Потом он хлопнул по мраморному животу Венеры, обнял своего коллегу и воскликнул с влажными глазами:

– О, если бы это мраморное тело растаяло для тебя, мой презирающий зависть друг! Мужайся, Горацио, мужайся!

Коллега в недоумении хлопал глазами.

Анна и Рената вошли незаметно. Ренате показалось, что она попала в зверинец. Посредине комнаты она увидела Гизу, которая казалась выше ростом, чем обычно. Перед ней стоял литератор Герц и что-то нашептывал; при каждом движении полы его фрака раскачивались то вправо, то влево. Гиза стояла, как олицетворение невинности, и время от времени смотрела на свои руки, как будто на них было что-то написано. Катарина Герц громко говорила одной из актрис о терниях брака, а безбородый юноша, издали смахивающий на поросенка, кричал: «Да здравствуют женщины!» Стиве стоял рядом с Анной и грациозным жестом поправлял свои жидкие волосы. Мартин Ксиландер от восторга готов был обнимать самого себя, потому что сегодня он находил восхитительным быть Мартином Ксиландером. Рената стала поправлять перед зеркалом волосы и вдруг заметила дыру на рукаве платья. Она испугалась. «Куда ведешь ты меня, судьба?» – прошептал в ней какой-то голос. Кто-то поклонился ей через головы гостей. Ей вспомнился Вандерер; с такою же важностью кланялся и он. «О, как давно это было!» – подумала Рената.

Вдруг перед нею очутилась Гиза. Ее лицо было перекошено, глаза закатились, так что совсем не было видно зрачков, а одни белки.

– Вы не смеете презирать меня! – пронзительно взвизгнула она и дважды повторила эту фразу тем же пронзительным тоном.

В мастерской воцарилась тишина, и даже шум дождя по крыше казался грохотом сыплющихся камней. И среди этой тишины Гиза грохнулась на пол в страшных конвульсиях и стала колотить руками по полу, разбила пальцы до крови и испачкала кровью свое белое платье; она стонала так, точно умирает, и тело ее извивалось, как будто было без костей.

– Унесите ее отсюда! – закричал только что пришедший Рихард Уибелейзен. – Отнесите ее в мою квартиру, там ей будет спокойно, я сбегаю за доктором.

Несколько мужчин подняли Гизу, она больше не сопротивлялась. Гости столпились у двери. Ксиландер бросился всех расталкивать, как бешеный отшвырнул столик, где стояла Венера; статуэтка упала и разбилась. Анна бессильно опустилась на стул; актрисы, побледневшие под румянами, разыскивали свои шляпки. Катарина Герц стояла посреди мастерской и тупо смотрела на пол, испачканный пролитым вином и уличною грязью.

В голове Ренаты все спуталось; она хотела что-то обдумать, но мысли разбегались в разные стороны. Она вышла в соседнюю комнату, где стоял разоренный буфет, и подошла к двери маленькой спальни.

Здесь в старом кресле спала Габриэль, маленькая дочь фрау Зёдерборг. С влажными глазами смотрела Рената на прелестное личико ребенка, спавшего крепким, безмятежным сном детства.


Побуждаемая непреодолимой потребностью быть одной, Рената вошла в спальню. Перед нею лежал этот ребенок, как олицетворение полной заброшенности. «Все же она не так одинока, как я», – подумала Рената. Ее охватила глубокая жалось к самой себе. Неужели лучшая часть жизненного пути уж пройдена и впереди лишь голая пустыня?.. И никогда, никогда не затрепещет полнотой жизни бедное сердце, до краев полное неистраченной любви…

Сзади раздались шаги. Она вздрогнула и обернулась. Рядом стоял Гудштикер. Он дружески кивнул ей.

– Если я вам в тягость, скажите откровенно, – сказал он своим отеческим тоном и положил свою руку на руку девушки.

– О нет! – горячо ответила Рената.

– Я видел, как вы вошли сюда, и что-то заставило меня последовать за вами, – объяснил Гудштикер, и складка между его бровями стала глубже.

– Я вас не видела в мастерской, – робко заметила Рената.

– Ну, знаете ли, это какой-то шабаш ведьм.

– Да, и мне кажется, что я вижу все это во сне. Но боюсь, что пробуждение будет хуже самого сна. Вы знаете, что я отказалась спать на одной кровати с Гизой, когда она пришла к Анне Ксиландер. Из-за этого все и вышло.

– Там тоже говорят об этом. Рената удивилась.

– Как? Разве об этом говорят? Кто же?

– Анна Ксиландер. Эта женщина ненавидит вас.

– Она ненавидит меня? – с болью и отчаянием переспросила Рената. – Я этого не знала.

– Почему вы больше не писали мне писем? Я думаю, что мог бы оказать вам дружескую услугу. Вы наивная душа. Вы не понимаете, что ваши чистота и искренность служат как бы зеркалом для всех них.

Зеркало неприятно для горбатого, который старается казаться прямым. Вы ходите среди трупов, Рената, и меня очень удивило бы, если бы к вашей душе не пристали частицы праха этих мертвецов.

Рената лишь смутно понимала слова Гудштикера.

– Вы думаете, что я действительно в чем-нибудь виновата? – спросила она.

– «Виновата» – это слово, которого нет в моем словаре, так же как и слова «добродетель». Если бы две-три клетки в вашем мозгу были расположены иначе, вы были бы, вероятно, не здесь, а в герцогском дворце. Поймите меня хорошенько. Выводы, которые мы делаем для себя о происходящем вокруг нас, не что иное, как толкование сновидений, о которых мы ничего не знаем.

Молча, боязливо и доверчиво слушала его Рената и как будто чувствовала себя легче. В эту минуту проснулась Габриэль, сонными глазами оглянулась вокруг, и выражение недоумения и страха появилось на ее милом личике. Рената стала на колени и, охваченная материнскими чувствами, прижала к груди ребенка, который не сопротивлялся ее ласкам.

– Что будет теперь с этим прелестным созданием? – прошептала Рената, взглянув на Гудштикера. – Не ужасно ли, что чья-нибудь рука может направить его ко всякому злу? Может быть, я могла бы этому помешать, если бы взяла ребенка к себе?

– Может быть, да, может быть, нет. Но то, что, сделав подобное, ограбите саму себя, так это несомненно. Ребенок всегда грабитель и тиран. Вы хотите принести в дар свою молодость, не имея ни малейшей уверенности в том, что ваша жертва будет плодотворна.

Речь Гудштикера лилась без всякого труда. Он говорил красиво и остроумно; но некоторая усталость в его голосе придавала всему, что он говорил, вид незначительности.

– Нам следует присоединиться ко всем, иначе это бросится в глаза, – сказала Рената, и в тоне ее было слышно, что она боится туда идти. Она все еще стояла на коленях перед Габриэлью, держа ее руки в своих.

– Гиза! Гиза! – закричала неожиданно девочка. Дверь внезапно распахнулась. В комнату, шатаясь, как пьяный, ввалился Мартин Ксиландер и начал выть, как воют в деревне собаки в темные осенние ночи. Рената вышла из спальни, Гудштикер последовал за нею, а за ними – дрожащая Габриэль.

В мастерской Рената увидела Стиве, Анну Ксиландер, супругов Герц и супругов Уибелейзен, стоявших толпою и оживленно разговаривавших. Все остальные гости уже покинули комнату. Увидев Ренату, эти шестеро людей вдруг замолчали и разошлись, сохраняя торжественное выражение на лицах, исключая Стиве, с неудовольствием пожимавшего плечами. Рената остановилась среди комнаты, сконфуженно улыбаясь, в то время как сердце судорожно сжималось от тоски, и вдруг почему-то вспомнила об Ангелусе, как о своем единственном защитнике.

– Дайте мне, пожалуйста, ключ, Анна. Я устала и хочу идти домой, – тихо сказала Рената.

Анна Ксиландер дерзко засмеялась.

– Дай же ключ, – пробормотал Стиве. Глаза Анны злобно блеснули.

– Что за нежности, Рената! Ведь и мы не собираемся здесь ночевать. Подождите, ничего с вами не случится.

– Вероятно, она скоро и тебя выгонит из собственной кровати, – мрачно вымолвил Рихард Уибелейзен. – На эту тему можно было бы сочинить куплеты.

Рената с ужасом смотрела на этих людей, которых еще накануне считала своими друзьями. Что им нужно было от нее? За что они, точно сговорившись, оскорбляли ее и насмехались над ней?

Она в каком-то тумане видела перед собой шесть лиц, не смотрела ни на одно и видела все. Она стояла, не будучи в силах двинуться и чувствуя, что только что-нибудь внешнее могло отвести от нее эти шесть пар глаз, и, когда к ней подошел Гудштикер, она с облегчением вздохнула и опустила глаза, полная стыда и какого-то неопределенного раскаяния. Точно откуда-то издали доносился до нее вой Мартина Ксиландера; на полу лежала разбитая Венера, похожая на убитую женщину, а пред нею стояла, сложив ручонки, Габриэль.

Рената слышала, как Гудштикер сказал что-то Уибелейзену, что именно, она не расслышала, но эти слова для ее помутившегося сознания прозвучали очень мужественно и выразительно.

Через минуту она уже спускалась рядом с Гудштикером по лестнице.


– Слушайте, фрейлейн Рената, – заговорил Гудштикер, когда они вышли на улицу, – вы, конечно, не хотите возвращаться к этой дуре Ксиландер, и вот мне пришла в голову великолепная идея. Недалеко отсюда живет одна молодая девушка, моя хорошая знакомая. Живет она в мастерской, хотя живописью не занимается и никакого отношения к искусству не имеет. Это утонченное существо, вы увидите. Ее зовут Ирена, она учительница и живет очень бедно, родом она из Лифляндии, дворянка. В восемнадцать лет она бежала с одним бедным театральным капельмейстером; они повенчались в Берлине, а потом он ее бросил. Через десять дней эта молодая девушка уезжает. Она поступает на работу в приют для слабоумных детей. Вы можете потом оставить за собой ее комнату, она стоит очень дешево; в первые же дни вы будете в обществе умной и изящной девушки. Мне кажется, вам не следует сейчас оставаться в одиночестве. Что вы скажете на это, Рената? Я советую вам то, что посоветовал бы своей сестре, если бы она у меня была.

– Я сделаю так, как вы мне советуете, – ответила Рената. – Как ужасно, что я могла бы совсем исчезнуть со света, и целые недели никто бы не хватился, что меня нет, – прибавила она. – Кажется, я неважно себя чувствую…

Гудштикер озабоченно взглянул на нее и позвал извозчика. Потом взял руку Ренаты и пощупал пульс. Желая отвлечь ее, он стал рассказывать об Ирене Пунчу и о том, как познакомился с ней однажды ночью на карнавале, когда к ней приставали студенты, а он пришел к ней на помощь.

– Это звучит тривиально, не правда ли? – саркастически спросил он. – Теперь уже нельзя начинать романы такими банальными завязками, не рискуя быть осмеянным. Это знамение времени.

– Куда же мы едем? – испуганно приподнимаясь, спросила Рената, как будто забыв все, что он ей говорил, но сейчас же покраснела и виновато улыбнулась. – Но не буду ли я ей в тягость?

– В тягость? Ирена будет счастлива. Она живет в мастерской, потому что ненавидит меблированные комнаты. Она сама себе и горничная, и кухарка. Одинокое создание, но одинокое не из мизантропии, а лишь по причине дефектов окружающих. Она вам понравится; я часто рассказывал ей о вас. Но что с вами, Рената?

Рената почувствовала себя совсем плохо. С трудом могла она подняться по лестнице, ведущей в квартиру Ирены Пунчу.

Гудштикер кратко объяснил Ирене, в чем дело. Четверть часа спустя Рената уже лежала в постели, и в этот же вечер к ней пригласили врача, молодого человека, жившего по соседству.

Ренату охватило ощущение какого-то чудесного покоя. Вокруг нее, то поднимаясь, то опускаясь, носились рои теней; какой-то благодетельный туман уносил ее далеко от ее собственных мыслей и всего окружающего. Лампа была настолько тускла, что можно было видеть голубоватый свет луны и небо, спустившееся точно стеклянный колокол, сквозь который не проникали внешние звуки. Вокруг нее двигалось призрачное существо, которого почти не было слышно и которое звали Иреной. Потом вдруг необъяснимо быстро настал день, как будто время сделало скачок, и кто-то откуда-то кричал: «Анна! Анна!» Вероятно, это звали Анну Ксиландер, которая еще спала. Вдруг в дверь постучали, и вошла фрау Зёдерборг, а в другую дверь – Гиза. Ирена предложила им стулья, и Рената засмеялась, потому что Гиза из страха перед фрау Зёдерборг не решалась говорить. «Она всегда такая, – сердито сказала фрау Зёдерборг. – Она никогда не говорит, но у нее развращенное воображение, и она себя еще покажет».

Гудштикер сидел тут же со скучающим видом.

– Надо больше заботиться о пищеварении, – сказал бог знает откуда взявшийся Стиве и благодушно развалился в кресле.

– Вы заразились от Зюссенгута, – иронически возразил Гудштикер. – К черту пищеварение! Не думаете ли вы посредством ревеня решить социальный вопрос?

Потом заговорила Гиза тихим, певучим голосом, и капли дождя висели в ее волосах.

– Как молодая девушка, я не должна была говорить об аисте. О нем можно было только думать. Но тогда я много страдала и не могла спать. Ужасно было думать обо всем этом и молчать. Это-то меня и погубило.

Потом оказалось, что Анна Ксиландер лежит с нею рядом, целует ее и шепчет: «Как ты прекрасна, ты должна быть моей…»

– В четырнадцать лет у меня была связь с нашим конюхом, – сказала фрау Зёдерборг. – Он был очень груб и бил меня, но именно это мне в нем и нравилось.

Доктор протер очки и, взглянув на термометр, сказал:

– Тридцать девять и семь. Все идет нормально.


Главной отличительной чертой характера Ирены Пунчу был скептицизм; будучи совершенно беззащитной, она располагала только одним оружием: насмешкой. Она была очень умна, но иногда ее забавляло прикидываться глупой; она презирала тех, кто жаловался на свою судьбу, и отличалась необыкновенной проницательностью.

Она на другой же день привезла от Анны Ксиландер вещи Ренаты и ее собаку, так что, придя в сознание, Рената с удовольствием увидела себя окруженной знакомыми предметами.

– Много я наговорила глупостей? – спросила она Ирену. – Ах, какая чудная погода! Совсем лето!

При первых звуках голоса Ренаты что-то зашевелилось в углу; это был Ангелус. Пес очень страдал, не понимая, почему его госпожа не оказывает ему больше никакого внимания. И теперь он, печально опустив уши, подошел к кровати и положил на край постели свою голову, так что Рената могла ее погладить. Тогда, вне себя от радости, он с громким лаем начал носиться по комнате от кровати к двери и обратно, как бы приглашая Ренату на прогулку.

Ирена рассказала ей, каким мрачным меланхоликом был до сих пор Ангелус; никакие соблазны кулинарного искусства не могли вызвать его благосклонности. Рената обвила рукой шею собаки, которая замурлыкала от нежности, точно кот. Она спросила о Гудштикере, и Ирена рассказала, что тот две ночи не отходил от ее постели.

– Я вообще не особенно симпатизирую ему, – сказала Ирена, – но это меня тронуло. Стало быть, вы ему действительно дороги. Человек нелегко жертвует своим сном.

– Почему вы не особенно симпатизируете ему? – спросила Рената.

– Во-первых, он писатель, то есть человек, на которого нельзя положиться. Во-вторых, он позирует, притворяясь искренним. В-третьих, он воображает, что отлично знает женщин.

– Он написал такие прекрасные книги.

– Для вас это имеет значение? Между тем это еще ни о чем не говорит. Занятие литературой только портит характер. А теперь лежите смирно и не разговаривайте больше.

Чтобы заставить Ренату лежать спокойно, Ирена начала рассказывать о заведении, куда она должна была через несколько дней поступить на работу, о сложности своих будущих обязанностей, требовавших напряжения всех мыслей и чувств и огромного терпения. Рассказывала она и о своей родине, о годах детства, о предчувствиях любви, бессознательно пробуждавшихся в молодом существе; о том, как ее воспитывали в полнейшем неведении жизни и запросов своего собственного тела; как в одну летнюю ночь на нее нашло что-то, побудившее ее броситься на шею мужчине, о котором она мечтала не больше, чем о новом платье.

– А между тем во мне живет вера, что на свете существует некто, созданный исключительно для меня, как и я для него. Я знаю, что он существует, но не нахожу его и не знаю, где искать. И может быть, я до конца жизни не найду его или найду слишком поздно. Так думают многие девушки, получившие сентиментальное воспитание; некоторые ищут слишком усердно и в чаду исканий забывают о том, что, собственно, искали, другие не решаются даже начать поиски… А теперь спите, милая фрейлейн, раньше вы так хорошо спали.

– Вы получаете удовлетворение от своей профессии?

– Да, дети часто радуют меня. Особенно я люблю девочек-подростков. Некоторые из них просто влюбляются в меня. Если бы вы знали, какую пылкость чувств проявляют эти юные создания, которые, сами того не сознавая, уже вполне женщины, гордые и способные отчаиваться и страдать. Об этом я могла бы вам много рассказать.

По мере того как Рената поправлялась, Ирена Пунчу становилась сдержаннее. Она рассказала однажды Ренате, почему решила работать учительницей в заведении для сирот. Ее застал как-то на прогулке дождь, и она укрылась от него в приюте. Какой-то старичок повел ее осматривать помещение, показал и детей.

– Знаете, этого уже никогда нельзя забыть. Бедняжки сидят неподвижно, с желтыми личиками и большими, ничего не выражающими глазами. Это в основном душевнобольные дети. Поступить туда очень легко. Ни одна учительница не выдерживает дольше трех недель. Мне хочется попробовать. Кроме того, приют помещается за городом, и у меня будет то, чего я желаю, – уединение и труд.

Одно только омрачало отношения Ренаты и Ирены – отвращение последней к Ангелусу. Ну видано ли было когда-нибудь, чтобы собака слушала, как любопытный человек, все, что говорилось, или завывала самым неприличным образом при виде каждого, кто был ей несимпатичен? Собака, которая оставляла нетронутыми самые вкусные вещи, если ей не нравился тот, кто давал их, которая приходила в неистовство при виде бедной кошечки Зулейки и умела строить притворно-горестную физиономию, когда хотела что-нибудь выпросить у своей госпожи!

– Это не собака, а какой-то выродок, – говорила Ирена, вынужденная после долгой борьбы отдать свою кошечку Зулейку хозяйке дома.

Ренате становилось страшно, когда она замечала проскальзывавшую враждебность Ирены. Но ее успокаивало то, что Ирена должна была скоро уехать. После ее отъезда Рената собиралась вновь заняться раскрашиванием вееров, на что Гудштикер скептически качал головой и говорил своим усталым голосом:

– Боюсь, милая Рената, что вы не из тех женщин, которые способны зарабатывать на хлеб каким-нибудь ремеслом. Для этого вы слишком плохо знаете жизнь.

Рената задумчиво смотрела на него. Она была благодарна Гудштикеру за то, что он заботился о ней. Она не забыла двух ночей, проведенных им у ее постели. Ночи так длинны… никто не знал этого лучше, чем Рената.


Ирена уехала в тот самый день, когда Рената встала с постели. На прощание девушки поцеловались, и Ирена пристально заглянула в глаза Ренаты, как бы желая в чем-то удостовериться.

Гудштикер был тут же и остался с Ренатой.

– Правда, она похожа на белочку? – спросила Рената.

– Смесь Парижа с немецкой провинцией. Вообще, я знаю многих женщин, но меньше всего они похожи на героинь романов.

– Вы такой хороший знаток слабого пола?

– Да, я был знаком с сотнями женщин… кроме той, которая могла бы составить мое счастье.

– А Вероника и другие героини? Вы так жизненно их изобразили. Разве они не могли бы…

– Вы забываете, что они лишь застывшие мечты, абсолютное ничто.

– Но какое наслаждение из ничего создавать целый мир! Творить, быть может, для бессмертия. Это слово для меня точно звук колокола.

– Не говорите этого. Что значит бессмертие? Самое долгое бессмертие продолжается пять тысяч лет. А остальные тысячи биллионов? И притом, «после нас хоть потоп»! Не хотите ли лучше немножко прогуляться? Погода чудесная. Если устанете, возьмем коляску.

Рената согласилась. Улицы были залиты ярким солнцем и выглядели празднично. Они сейчас же взяли коляску и отправились в Нимфенбургский парк. Красивые дорожки заманчиво извивались, приглашая вдаль; по тихим прудам плавали лебеди, фасад замка сверкал белым мрамором. Рената оперлась на руку Гудштикера, и они долго шли молча. Наконец Гудштикер спросил:

– Как, собственно, вы себе представляете вашу будущую жизнь?

Ренате вдруг показалось, что перед ней разорвали пополам занавес, за которым не было ничего, кроме второго непроницаемого занавеса. Как она представляет себе свою жизнь?.. Анна Ксиландер вместе с сундуками прислала сто пятьдесят марок, оставшиеся от капитала Ренаты. Больше у нее ничего нет. Вопрос Гудштикера показался ей неделикатным; лицо девушки нервно передернулось, она покачала головой, высвободила руку и закусила губу. Гудштикер не мог понять, что за оплошность он совершил, и продолжал говорить в прежней задушевной манере. Давно уже ни одно человеческое существо не было ему так симпатично, как Рената. Он еще не дал себе ясного отчета в своем чувстве; он только заметил, что раньше, просыпаясь утром, испытывал страстное желание вновь погрузиться в нирвану сна, не сознавать окружающего, не иметь необходимости вновь воспринимать давно потерявшие вкус впечатления. Теперь все изменилось.

Рената молчала, сохраняя прежнее выражение лица, но внутри чувствовала убаюкивающую теплоту. Они стояли в конце парка, у забора, за которым расстилались луга. Невдалеке журчал по камням ручей; на старом дереве стучал дятел; заходящее солнце бросало розовый отблеск на все предметы. Рената прислонилась лбом к столбу забора, и вдруг горячие слезы одна за другой закапали из ее глаз на траву, и она никак не могла сдержать их. Колени ее задрожали, и ей было очень досадно, что в присутствии чужого человека она представала такой жалкой и беспомощной.

Гудштикер взял ее руку и нежно погладил ее. Слабая улыбка появилась на губах Ренаты; не отнимая руки, она молча глядела на пылающий закат.

## Глава 13

Тучи над головой Ренатой начали сгущаться.

Вечером, после возвращения из Нимфенбургского парка, Гудштикер должен был уехать на неделю в Нюрнберг по делу о каком-то наследстве. Рената одна вернулась домой в грязную, плохо освещенную мастерскую Швиндштрассе. Угрюмо выглядели высокие мрачные дома, и почти в каждом окне светилась убогая лампа; у ворот стояли, лениво переговариваясь, плохо одетые люди; с криком бегали взад и вперед оборванные дети. По тротуарам ходили женщины, покидавшие дома только с заходом солнца и возвращавшиеся на рассвете. Когда Рената поднималась по бесконечным ступеням темной лестницы, ее охватила невыразимая тоска по безвозвратно канувшим в вечность минутам, только что пережитым там, в освещенном последними лучами солнца парке.

Добравшись наконец до своей комнаты, она первым делом распахнула окно, потому что воздух был невыносимо спертым, потом сняла корсет, бессильно упала на кушетку и долго лежала без единой мысли в голове. Башмаки давили ей ноги, но она была не в силах приподняться и снять их. Раньше их снимал Вандерер, считавший это своей священной обязанностью.

Она забыла запереть входную дверь и встала, чтобы сделать это. Потом зажгла лампу, переоделась и принялась штопать платье. Ангелус подошел к ней, ласкаясь. Рената почувствовала голод, вспомнила, что ничего не ела вечером, принесла хлеба и яблок и принялась за еду. Потом легла в постель и долго лежала с открытыми глазами.

На следующий день она долго не вставала, чувствуя усталость во всем теле. Наконец одиночество стало невыносимым, и ее потянуло на улицу.

– Пойдем гулять, Ангелус, моя славная собака.

На лестнице ей встретился почтальон и подал письмо от Гудштикера. Это были всего несколько сентиментальных строк, которые он прислал ей из Нюрнберга.

Рената медленно направлялась к Людвигштрассе. Послеобеденные часы лежали перед ней, точно длинная дорога, а за ними еще вечер и ночь. Одиночество казалось невыносимым, и сердце сжималось при мысли, что оно может продлиться целые месяцы и годы.

Вдруг Ренате пришло в голову, что она может зайти к Елене Брозам. «Хорошо бы рассказать ей все», – подумала она, но, очутившись в знакомой квартире, в кресле напротив Елены, сама удивилась, зачем она сюда попала и как могла подумать, что может говорить по душам с этим маленьким сухарем.

Все предметы были в том же порядке, как и несколько месяцев тому назад. По-прежнему лежала на столе книга Гудштикера с дарственной надписью автора, очевидно для того, чтобы друзья и знакомые видели, какие знаменитые люди водят знакомство с хозяевами. Слова светились сквозь переплет книги, точно написанные огненными буквами: «Душа твоя, лишь вознесясь в надзвездные высоты, поймет всю глубину страданий, пережитых в цепях земли».

Фрау Елена была так холодна и сдержанна, что Рената невольно, точно испуганный ребенок, стала говорить тише.

– Что поделывает господин Гудштикер? Как он поживает? – с презрительной усмешкой спросила Елена. – Вы, кажется, близко познакомились с ним, ездите вместе на прогулки?

– Вот как? Разве уже и это всем известно? – с наивным удивлением спросила Рената.

– Все известно, – сухо ответила Елена, и лоб ее покраснел, – все! А вам бы следовало особенно остерегаться, именно вам, Рената!

– Именно мне?..

Елена вскочила и схватилась руками за голову.

– Эта жизнь опротивела мне до смерти! – хрипло вырвалось у нее.

В эту минуту послышался скрип сапог доктора, и Елена с удивительной быстротой снова приняла спокойный вид. Увидев Ренату, доктор был, видимо, поражен, высоко поднял брови, затем сделал короткий и надменный поклон и стал ходить взад и вперед по комнате. Рената хотела встать и уйти, но сидела как прикованная под ледяным взором доктора, который вскоре подошел к ней и остановился в почтительной позе.

– Сударыня, – кротко заговорил он и скрестил на груди руки, – я веду жизнь, которая строго контролируется обществом, и должен, к сожалению, следить за тем, чтобы в моем доме не бывали личности, скомпрометировавшие себя своим образом жизни или знакомством с людьми опозоренными. То и другое я должен поставить вам на вид…

– Ради бога, не продолжайте, я ухожу, ухожу… – прошептала Рената, бледная как мел.

Задыхаясь, бежала она из этого дома, чувствуя себя так, как будто ее избили до крови. Зачем все еще светит это надоедливое солнце?.. «Неужели я в самом деле заслуживаю подобных оскорблений?» – подумала она, останавливаясь на углу и прижимая руку к груди.

Целый час бродила Рената по улицам. Проходя мимо театра, она посмотрела на афишу, прошла в кассу и купила билет, хотя тотчас же забыла, что будут играть. Она надеялась, что, возможно, музыка заглушит боль нанесенной ей раны.

Играли «Тристана и Изольду». Рената была немножко разочарована, потому что хорошо помнила, какую скуку однажды навеяла на нее эта опера. Но на сей раз случилось нечто неожиданное, музыка Вагнера подействовала так, будто Рената пила вино из невидимого бокала. Она испугалась собственной жизни; с удвоенной силой девушка почувствовала свои страдания. Потом все это исчезло, и душу наполнило пламенное желание найти во что бы то ни стало то, ради чего она покинула отчий дом. Ей казалось, что ни один уголок ее сердца не остался не освещенным; теперь ей стали понятны содержание и смысл того глубокого томления, которым было проникнуто все ее существо, и втайне Рената благодарила творческий ум, давший ей прозрение.


Когда Гудштикер пришел после своего возвращения к Ренате, он много рассказывал ей о своей родине, о том восторге и поклонении, с какими его там встречали.

– Это наконец надоело мне, и я едва дождался отъезда.

– Можно ли быть таким пессимистом!

– Да, весна на меня во всех отношениях действует скверно. Я чувствую себя так, как будто у меня в костях свинец. Скажите, Рената, можете ли хоть вы немножко выносить меня?

– О да, – сказала она с нерешительной улыбкой.

– Значит, мы с вами заключим дружеский союз?

– Но ведь мы и без того уже друзья.

– Конечно. Но представьте себе, я испытываю безумное желание получить от вас дружеский поцелуй.

– Нет, этого не надо, – поспешно ответила Рената. Она встала, подошла к окну и прислонилась лбом к стеклу.

По противоположному тротуару двигалась одинокая черная фигура. «Это моя судьба, – подумала Рената, – она ходит по улице, поднимает глаза и смотрит на меня неподвижным взором».

Гудштикер предложил Ренате прогуляться, и она согласилась, только чтобы не оставаться одной. Потом они зашли в кафе, где Гудштикер был почетным завсегдатаем, и он с удовольствием уселся у окна. Ему льстило, что с ним была красивая девушка, привлекавшая всеобщее внимание.

Жизнь Ренаты потекла уныло, не доставляя никаких приятных впечатлений. По утрам она сидела одна; в час девушка из соседней харчевни приносила ей обед в закрытой корзинке; там были почки или телячья грудинка, картофель и салат. Рената едва могла проглотить несколько кусков, так все было безвкусно и пахло салом. Потом приходил Гудштикер, и, если была хорошая погода, они шли гулять на берег Изара, к лесному замку или к Талькирхену. Гудштикер во время этих прогулок говорил о своем предназначении как писателя, о своих планах, о своем мировоззрении, о своем знании жизни, о хорошем или дурном настроении, о своем одиночестве и разочарованиях. Речь его катилась гладко и быстро, точно экипаж на резиновых шинах. Для него расцветала природа; для него шумела река, пела в лесу кукушка, полз муравей, сияло на голубом небе солнце. Рената слушала и слушала, и казалась себе мелкой, как червяк на дороге. Если весь мир принадлежит этому человеку, то что же остается тогда для нее?..

В плохую погоду они шли в кафе. Там к столу Гудштикера подходили люди, в большинстве своем назойливые и любопытные. Рената знакомилась с ними и, как правило, приветствовала их кивком головы, который означал: я ничего не имею против вас. Гудштикер представлял их ей. Все они были известными литераторами, художниками и публицистами. Но никто из них не нравился Ренате. «Так вот те мужчины, – думала она, – которым мы хотим нравиться, пока не знаем их. Мужчины, говорящие о женщинах как о воскресном удовольствии, которое можно получить и в будний день».

Ужинала Рената вместе с Гудштикером в ресторане или у себя в мастерской. В последнем случае Гудштикер покупал в гастрономах разные деликатесы и сидел с Ренатой часами напролет, читая ей вслух. Сначала он уходил в десять часов, потом стал оставаться до часу, до двух, до трех часов ночи. Так наступил конец мая. В глазах людей Рената была, без сомнения, любовницей Гудштикера; намекавшие на подобную связь взгляды и мины были довольно недвусмысленны. Она знала это и относилась к такому мнению безразлично. Рената думала, что и ему нет дела до пересудов, и не заговаривала об этом. Но однажды Гудштикер сам заговорил на данную тему.

– Что делать, – сказал он. – Со своей стороны я могу только сказать, что было бы хорошо, если бы люди были правы.

– Это все равно как если бы человек начал воровать только потому, что его заподозрили в воровстве.

– И только? Больше вам нечего сказать, Рената?

– Нечего.

Гудштикер отложил книгу, которую собирался читать. Рената со страхом и глубоким разочарованием наблюдала за его омрачившимся лицом. Возможность разрыва бросала новый свет на тот скользкий путь, по которому она шла. За ужин платил он, Гудштикер; квартиру оплачивал он, хотя и от имени Ирены. Скоро Ренате потребуется новое платье; что тогда? Между тем Гудштикер встал и положил руку на плечо Ренаты. Она сидела точно окаменевшая. «Это дружеская ласка», – думала она. Но вот она увидела его глаза так близко, что могла сосчитать все морщинки на его разгоряченном лбу. И ей казалось, что не ее губы принимали поцелуи и не ее руки с силой оттолкнули прижимавшуюся к ней широкую грудь.


Через минуту отвергнутый Гудштикер взял шляпу, провел рукой по влажным, спутанным волосам, простился и ушел.

«Одна, одна во всем мире!» – подумала Рената, и мороз пробежал по ее спине. Ей хотелось заснуть, но было холодно, и она не решалась раздеваться. Девушка начала беспокойно ходить по комнате во всех направлениях – вдоль, поперек и по кругу. На улице лил дождь; был холодный майский вечер. Долго она топталась по комнате, наконец остановилась перед зеркалом. Рената все еще находила себя красивой. Бледное лицо с глазами, полными ожидания, выглядевшее таким чуждым в зеркале, было совсем юным. Одиночество удручало ее; дождь стучал по крыше. «Если бы вернулся Гудштикер», – подумала она, забыв о случившемся.

На следующий день, когда приближался час, когда обыкновенно приходил Гудштикер, она лежала на кушетке, с виду безучастно, однако с тоской прислушивалась ко всяким шагам и к каждому шороху. И наконец он пришел. Но Рената была так измучена напряженным ожиданием, что едва поздоровалась с ним. Он стал перед ней на колени и обнял ее за шею; она позволила это. Он поцеловал ее, она и это позволила, но ничего не почувствовала, когда он прикоснулся к ее губам, не испытала ни малейшего волнения; над всем доминировал страх пред одиночеством и нуждою. Теперь она хорошо знала цену деньгам и, неподвижно лежа на кушетке, равнодушно наблюдая за тем, как скользили руки Гудштикера по ее груди и животу, с поразительной отчетливостью думала о том, купит ли он ей новое платье. В том, которое имелось у нее, летом нельзя было выходить на улицу. На минуту у нее сжалось горло от подступившего рыдания, потом все прошло. Она не сопротивлялась, когда Гудштикер высоко задрал подол ее платья и принялся неистово целовать ноги Ренаты, поднимаясь все выше и выше. Рената не возмущалась тем, что он исколол нежную кожу ее бедер своей щетиной. И лишь когда его рука попыталась проникнуть за шелк белья, она решительным и в то же время холодным голосом сказала: – Довольно.

Гудштикер повиновался. Дальше жизнь потекла без изменений. Когда Гудштикер бывал у нее, они больше не читали и мало разговаривали. Он осыпал ее ласками, и так как Рената самым решительным образом отказалась принадлежать ему и отняла у него всякую надежду, то он употреблял все средства, чтобы разбудить ее чувственность и заставить ее отдаться бессознательно. Гудштикер перебрал все утонченные способы, которые прежде с успехом испробовал на других женщинах. Он дарил Ренате дорогое белье и требовал, чтобы та демонстрировала, пришлась ли обновка впору. Он читал ей стихи, первые же строки которых заставляли личико Ренаты заливаться краской стыда. Как бы между делом, поглаживая ее нежные плечи или шею, он подробно пересказывал откровения знакомых женщин, которым довелось испытать высшее блаженство – блаженство близости с мужчиной. Но все было напрасно. Иногда Гудштикеру казалось, что девушка его ненавидит, а иногда, наоборот, что безмерно любит. Так проходили вечерние часы, а зачастую и часть ночи в бесплодных домогательствах и поцелуях без ответа. И чем больше Рената погружалась в эту трясину, тем больше казалось, что она и ее тело, обратившееся в игрушку жалкой пародии на любовь, были два совершенно не связанных между собой предмета. Жизнь Ренаты и Гудштикера превратилась в какое-то длительное, глухое томление двух существ, из которых одно было ослеплено разгоревшимися желаниями, а другое погибало из страха перед гибелью.

У них стало бывать теперь много народу. Гудштикер настоял, чтобы Рената устраивала у себя нечто вроде званых вечеров, на которых гостям подавали чай и печенье. Эти приемы проводились якобы для развлечения Ренаты, в действительности же Гудштикером руководило тщеславие.

– Не находите ли вы, что она недурна? – спросил раз Гудштикер у одного молодого человека, которого Рената вовсе не знала, только для того, чтобы увидеть, какое впечатление Рената производит на других мужчин. Но молодой человек и его гладко выбритый товарищ с жадно блестевшими глазами лишь заискивающе и смущенно улыбнулись. Это были бедняки, повсюду заходившие на чашку чая и считавшие очень удачным день, когда их угощали хлебом и ветчиной. Бывал на этих приемах и Стиве, к удивлению всех, совершенно порвавший с Анной. Он приводил с собою очень веселую даму, которая при каждом удобном случае приподнимала платье выше колен. Другие мужчины тоже приводили своих возлюбленных, усвоивших по отношению к Ренате тон коллег. На стене висело новое платье Ренаты из светлой изящной материи с кружевами, приобретенное в лучшем магазине. Оно служило предметом общего восхищения.

На один из таких вечеров попал издатель Гудштикера, лейпцигский финансист. За ним слуга внес корзинку с бутылками вина, и началась настоящая оргия.

Капиталист влез на стол и стал говорить речь, состоявшую из одних восклицаний. Один из молодых людей снял сюртук и начал отплясывать канкан. Дамы хохотали и говорили колкости в адрес Ренаты, которая неподвижно стояла, прислонившись к стене. Подруга Стиве, стянув с себя платье и оставшись в белье и чулках, увлекла журналиста за ширму, откуда вскоре послышались стоны и вздохи. Остальные женщины, за исключением хозяйки вечера, поспешили последовать ее примеру, а так как ширма была всего одна, то они отдавались своим кавалерам на стареньком диване в углу мастерской и на кровати Ренаты. Никто не думал о том, чтобы зажечь лампу, хотя уже почти стемнело. Вдруг дверь отворилась, и в комнату вошла Ирена Пунчу; она остолбенела от изумления. В красноватом отблеске вечернего неба Ренате показалось, что Ирена устремила на нее испытующий взгляд. Рената перевела глаза на Ангелуса, который как бы с упреком смотрел на нее из темноты, потом вскрикнула, обняла Ирену и, припав лицом к ее плечу, горько заплакала. Это продолжалось несколько минут, в течение которых поспешно одевавшиеся гости старались не встречаться друг с другом глазами.

Дневник Гудштикера

Май

Ничего не может быть загадочнее моих отношений с Р. Ф. По всей вероятности, только эта загадочность и заставляет меня быть постоянным.

Когда я сижу около нее, то чувствую, что она ко мне равнодушна; но, когда вхожу в комнату, глаза ее блестят, встречая меня. Очевидно, я для нее лишь объект, на котором она пробует свои чувства. Я начинаю ощущать себя как бы в подчинении у такого создания, как Р. Ф. Она какой-то новый тип женщины, которым следовало бы заняться. Что я по сравнению с ней? Иногда я кажусь себе шпионом. Вообще, я не знаю ни одного мужчины, который стоил бы ее. Наступает век новых масштабов для суждения о женщине. Происходит глубокая внутренняя революция, и еще невозможно с точностью объяснить происходящее. Куда ни обернешься, всюду непонятые женщины, несчастные браки, скрытая тоска, подземное пламя. Буржуазная семья старается оградить себя запутанными понятиями о приличии и добродетели; из ста поэтов девяносто девять воспевают хвалу семейному очагу, и все-таки он расползается по всем швам. Женщина, которая нам не принадлежит или за которой мы не охотимся, становится для нас похожа на те звезды, относительно которых наш наивный эгоизм не хочет допустить мысли, что они населены живыми существами. Мне вспоминаются слова одного моего старинного приятеля: мужчина перестает искать там, где женщина только начинает. Когда она просыпается, он засыпает.


Тот же месяц

Случился довольно неприятный эпизод на званом вечере у Р. Ф. Мой издатель, бывший в числе гостей, затеял попойку, окончившуюся печально. Собственно говоря, с моей стороны было свинством допустить это. С тех пор в Р. Ф. произошла резкая перемена. В тот же вечер она мрачным тоном сказала мне, что в ее жизни вскоре наступит поворот, и намекнула на какое-то письмо. Потом я узнал от Ирены, что Р. Ф. в ту же ночь написала полное отчаяния письмо к одному старинному другу ее семьи с просьбой помочь найти ей какое-нибудь место. Она готова взяться за самую грубую работу. Я имел с ней по этому поводу долгий разговор, который не привел ни к каким результатам. Вечером мы отправились в кафе, где за ней сильно ухаживал один художник. Когда он предложил написать ее портрет, Р. Ф. рассмеялась ему в глаза. Затем произошла сцена, которой я никогда не забуду. Еще после обеда она говорила мне, что видела во сне родительский дом. На улице она рассказывала о своем отце, описывала его характер. Она обладает даром несколькими словами нарисовать вполне рельефный образ. Когда мы сидели в кафе, Р. Ф. вдруг вскочила, протянув руки вперед; лицо ее стало совершенно серым. Кружок беседовавших вокруг стола людей замолк. В кафе входили какие-то посетители. Одним из них был фабрикант Фукс, которого я знаю в лицо. Две молодые дамы с ним – вероятно, сестры Р. Ф. Старшая, более красивая, шла под руку со стройным молодым человеком, вероятно, своим женихом. Это бледная копия Р. Ф. Увидев поднявшуюся Р. Ф., фабрикант сильно побледнел, голубые глаза его потемнели, он дважды плюнул на пол и, сделав жест отвращения, быстро вышел из кафе. Младшая дочь побежала за ним, как испуганная курочка; старшая нерешительно оглянулась на Р. Ф., покраснела, заметив, что на нее обращено внимание, и удалилась под руку с молодым человеком. Р. Ф. медленно опустилась на стул, провела рукой по волосам, выпила один за другим три стакана вина и развеселилась. Я испугался и попробовал завести с ней серьезный разговор, но напрасно. Теперь она сама предложила художнику позировать для его картины. Художник был наверху блаженства. «Если хотите, я буду позировать даже полуобнаженная», – прибавила Р. Ф. Я встал и начал надевать пальто. Она взглянула на меня так, как будто старалась припомнить, кто я такой. Глаза ее были влажными. Она позволила мне надеть на нее накидку и поспешно ушла, пока я расплачивался с кельнером. Когда я вышел на улицу, она исчезла, и я не смог догнать ее.


Тот же месяц

Была лунная ночь. Мы гуляли с Р. Ф. по берегу реки. Я спросил, что она намерена предпринять, почему отослала назад платье, которое я ей купил, и почему не хочет, чтобы я за что-нибудь платил. Она ничего не ответила и чертила что-то зонтиком на песке. Я не обратил на это внимания. Потом мы пошли дальше, и она спросила меня, верю ли я в вечную жизнь. Это было так трогательно и беспомощно, что я обнял ее, прижал к груди и поцеловал. Она не противилась, но, к своему удивлению, я заметил на лице ее улыбку. «Ты, кажется, смеешься надо мной!» – сказал я. Она действительно рассмеялась странным, прерывистым, похожим на рыдание смехом. На следующее утро я пошел опять на тот же уединенный берег, к той скамейке, где мы сидели. На песке было написано: «Я разглядела тебя насквозь». Ну, что же тут удивительного, я вовсе не такая сложная натура. Еще моя мать говорила мне: «Будь как стекло, но не разбивайся».


Июнь

Р. Ф. уехала. Она получила место компаньонки в семействе неких Замасса в Бруке. Это типы со страниц журнала для домохозяек. Но с чем остался я? Быть может, в моей жизни это последний подобного рода эпизод. Любил ли я Р. Ф.? Я любил ее мягкую походку, ее молчание, ее улыбку, ее полный ожидания взгляд и больше всего ее судьбу. Меня глубоко волнует вопрос: куда ведет ее путь? Однако с тех пор, как я расстался с ней, я снова начал уважать себя. Она умаляла меня в моих собственных глазах.


Господин и госпожа Замасса находили много недостатков в новой компаньонке.

– Я считаю, что она слишком горда, милый Грегор, – сказала госпожа Замасса, чистя ногти.

– Да, и слишком худа, – ответил ее супруг, также чистивший ногти.

– Что ты говоришь, мой милый!

– Но таково мое мнение.

– А я нахожу ее не только гордой, но и унылой.

– В особенности для особы, приглашенной, чтобы развлекать нас.

– Посмотри, Грегор, как чудесно восходит сегодня солнце.

– Это меня нисколько не касается.

– В тебе нет ни искры поэзии, Грегор! Мне интересно, явится ли сегодня фрейлейн Фукс аккуратно к завтраку. Я сказала ей: каждое утро мы завтракаем ровно в шесть часов и просим вас не опаздывать. Еще я сказала ей, что утром и вечером у нас говорят за столом по-английски, а за обедом по-французски, если, конечно, нет гостей.

– Очень хорошо. Ты хотела рассказать еще что-то про нее.

– Да, представь себе: она гуляет по ночам в саду. Мне рассказала об этом Фанни-Элиза. Фрейлейн Фукс с ее прошлым большая реклама для нас. То, что рассказывал о ней майор, очень пикантно, хотя, может быть, и не все правда. Посмотри-ка, со станции идет уже Горовиц. Раненько!

– Да ведь этот старый ловелас влюблен.

– На чем вы с ним вчера остановились?

– Он хочет полтораста тысяч, иначе не согласен жениться.

– Полтораста – это много. Фанни-Элиза еще найдет себе мужа. Она хорошенькая.

– Мы должны быть довольны, что нашелся хоть такой. Он, по крайней мере, не спрашивает о прошлом девушки.

– Не говори так, Грегор. Ты терзаешь сердце матери.

Рената пришла в назначенный час к завтраку, но глаза ее смотрели устало. Справа и слева от нее сидели девицы Замасса – Фанни-Элиза, бледная, с темными кругами около глаз, южного типа, с беспокойным выражением лица, и Гретхен – чересчур розовая, вертлявая, необыкновенно любопытная девушка, с чувственным ртом и жеманными манерами. Фанни-Элиза была лживым созданием; она оживлялась только тогда, когда могла кого-нибудь оклеветать. Она часто рассказывала мрачные сны, которых никогда не видела, толковала о книгах, известных ей только по названию, и высокопарными фразами говорила о своей тоске по «великой любви», хотя в настоящее время она ничего больше не хотела, как только выйти замуж за почти глухого Горовица. Она обращалась с Ренатой надменно и иронически, а Гретхен все приставала к новой компаньонке с расспросами о том, как родятся дети, и мучила этим Ренату целыми часами. По вечерам Гретхен читала дешевые книжки, отнимавшие у нее сон; а встречаясь на улице с молодыми людьми, краснела и опускала глаза. У Ренаты была среди прочих вещей превосходная гравюра, изображавшая Адама и Еву, снимок одной картины итальянской школы. Гретхен случайно нашла ее и до тех пор приставала к Ренате, пока та не подарила ей гравюру. После завтрака Гретхен вдруг куда-то исчезла. Госпожа Замасса собралась на прогулку и стала искать дочь. Ее звали в саду, искали в доме и нигде не находили. Проходя мимо беседки, госпожа Замасса увидела, что там что-то белеет, и, подкравшись, увидела Гретхен, которая лежала на земле, опершись локтями, и жадно рассматривала картинку. Фрау Замасса с криком ужаса вырвала у нее гравюру, вернулась в столовую и начала допрос.

– Откуда у тебя эта неприличная картинка, Маргарита? – спросила фрау Замасса, бледная от гнева. Когда она сердилась, то называла Гретхен Маргаритою.

– Мне дала ее фрейлейн Фукс.

– Что ты скажешь на это, Грегор?

Господин Замасса удрученно покачал головой, но глаза его были с нежностью устремлены на пышное тело Евы.

– Это неприличная картинка, фрейлейн Фукс, – сказала фрау Замасса, – это безнравственная картинка!

Глаза всего семейства устремились на Ренату; Фанни-Элиза смотрела на нее со злорадством.

– Извините, это произведение искусства, – вполголоса сказала Рената и замолкла под строгими взорами присутствующих. Гретхен начала всхлипывать, мать успокаивающе погладила ее по щекам; Фанни-Элиза разорвала гравюру со словами:

– Произведение искусства или нет, но все то, что голо, – непристойно.

– Пожалуйста, Фанни-Элиза, не произноси этого неприличного слова, – заметила мать, – нельзя говорить «голый», а надо сказать «неодетый». И если искусство допускает что-либо подобное, то, значит, и самое искусство безнравственно и пагубно для образованного человека.

Несколько часов спустя Фанни-Элиза сидела с Ренатой на скамейке в саду. Рената читала ей вслух плохой французский роман. Вдруг Фанни-Элиза прервала чтение и, откинув назад голову, меланхолически произнесла:

– И в такой жалкой среде я вынуждена существовать! Фрейлейн Рената, я знаю, что вы мне сочувствуете, будем друзьями! Я буду вас защищать.

Она схватила руку Ренаты и элегическим тоном начала пространно описывать ей, каков должен быть человек, с которым она соединит свою жизнь.

Вечером состоялась помолвка Фанни-Элизы с Горовицем. Ренате прислали ужин в ее комнату. В половине десятого все уже разошлись спать. Когда Рената хотела зажечь газ, то заметила, что предусмотрительная хозяйка отвинтила рожок. Ни лампы, ни свечи у нее не было, и она должна была сидеть в потемках. Она открыла окно и вдыхала теплый летний воздух. Кричали кузнечики, квакали лягушки; черная линия невысоких гор мягко вырисовывалась на слабо освещенном небе.

Кто-то близко подошел к ее коленям, так что платье зашуршало. Это был верный Ангелус. Из-за него Ренате пришлось выдержать в первое время немалую борьбу, так как, по мнению госпожи Замасса, компаньонке вовсе не подобало иметь собаку. И теперь Ангелуса притесняли, и он должен был большую часть дня сидеть в комнате. Но он принимал свою участь спокойно и с достоинством. Пес подошел к своей госпоже, будто прося ее, наконец лечь спать. Рената взяла его обеими руками за голову и прошептала: «Славный мой пес, что-то будет дальше с нами обоими!»

Она прижалась щекой к голове Ангелуса; умные карие глаза собаки благодарно и преданно блестели в темноте.


Был необыкновенно жаркий вечер. Рената гуляла с двумя девицами по берегу реки. Гретхен предложила идти купаться. Рената колебалась, говоря, что скоро совсем стемнеет, но девушка, горячо обнимая и целуя ее, продолжала настаивать. Ренату пугала чувственность этого молодого существа.

– На реке так страшно вечером, – сказала она.

– Но ведь сегодня мы свободны, фрейлейн Рената! Старики возвратятся только с ночным поездом. Ну пожалуйста, пойдемте купаться!

Фанни-Элиза спустилась с холма, где рвала цветы. Ей тоже понравилась затея Гретхен. Рената хотела вернуться домой и взять купальные костюмы. Но Гретхен и слышать не хотела.

– Пока мы будем ходить туда и назад, станет совсем темно. Мы будем купаться без костюмов! – возбужденно кричала она. – И вы посмотрите, такое ли у меня красивое тело, как у Евы на вашей картинке, фрейлейн Рената. В купальне нас никто не увидит. Фанни-Элиза, представь, мы будем купаться ночью и без костюмов! О, как душно!

Это было действительно нечто новое, непривычное, и Фанни-Элиза согласилась. Рената молча последовала за ними. Фанни-Элиза рассказывала своим вибрирующим голосом, как однажды цыганка предсказала ей, что она утонет, купаясь в море. Конечно, это была ложь.

Кругом не было ни души. Только вдали по дороге шел крестьянин с лохматой собакой, силуэт которой напоминал какое-то сказочное чудовище.

Гретхен разделась с лихорадочной поспешностью и вскоре стояла голая на теплом песке. Фанни-Элиза раздевалась медленно. С тем же мечтательным видом могла она намазывать маслом хлеб. Гретхен, улыбаясь, раскачивалась и разводила руками, точно танцовщица. Фанни-Элиза, раздевшись, легла на траву. У нее было более красивое тело, но фигура Гретхен обладала прелестью чего-то незаконченного и детской плавностью линий.

– Ах, как чудно! – восхищалась Гретхен.

– А вы боитесь воды, фрейлейн Фукс? – насмешливо спросила Фанни-Элиза.

Рената покраснела и начала раздеваться.

– Если бы нас увидел теперь какой-нибудь мужчина, – прошептала Гретхен, – например, твой жених, Фанни-Элиза…

– Не говори глупостей, малютка, – с досадой сказала Фанни-Элиза и величественно стала спускаться по лестнице в воду. Гретхен последовала за сестрой.

На небе уже появились звезды, и поднималась луна.

– О, фрейлейн Рената! – с восторгом воскликнула вдруг Гретхен, глядя на Ренату, которая, отвернув лицо, неподвижно стояла на берегу. Ее восхитительное тело было точно из белого мрамора, и все линии его были таинственны и прекрасны. Фанни-Элиза стояла на лестнице и мрачно смотрела на Ренату.

Никогда не испытанная страстная жажда свободы овладела Ренатой, жажда блеска, власти, богатства, триумфов, жажда жизни. Ей казалось, как будто вместе с одеждой она сбросила с себя все цепи, все узы прошлого. Сердце ее усиленно билось, она закрыла глаза, как бы для того, чтобы защититься от роившихся вокруг видений.

В ту минуту как Рената вошла по колено в реку, Гретхен громко вскрикнула, спряталась до самого подбородка в воду и устремила полные ужаса глаза в угол, где осторожно отодвинулась доска и в отверстии показалось лицо, при виде которого Рената вздрогнула, точно охваченная ледяным дуновением. Несмотря на темноту, она узнала Петера Граумана.

## Глава 14

«Милая Ирена! Не могу выразить, как меня обрадовало ваше письмо, хотя в нем всего несколько строчек. Маленькая керосинка, о которой вы спрашиваете, стоит в шкафу на верхней полке. В последнее время я уже не варила на ней, потому что это слишком хлопотно. Не стоит тратить так много труда из-за пяти минут еды. Вы спрашиваете, как мне живется. У меня не хватает духу рассказать вам всю правду. Я веду ужасное существование. Единственное милое существо, которое у меня есть, это моя собака. Я разговариваю с ней, и она понимает меня! Будь что будет, но оставаться здесь я не могу. Я имею привычку не запирать на ночь свою комнату. Позавчера просыпаюсь – была лунная ночь – перед моей кроватью стоит господин Замасса и лепечет какой-то жалкий вздор. Я чуть не умерла от страха и от злости; к тому же прежде всего я должна была успокоить собаку, которая хотя и не лаяла (как она умна!), но приняла очень угрожающий вид. Жена его глупа и вульгарна; она всячески старается заставить меня уйти, но прямо отказать не решается из уважения к той особе, которая меня рекомендовала. Мне кажется, им больше всего не нравится то, что я молчалива; им хотелось бы иметь веселую компаньонку. Девушки, к которым меня взяли, испорченные создания и вдобавок ненавидят меня. Я продала немногие из остававшихся у меня драгоценных вещей и берегу эти деньги на черный день; но что будет, когда кончатся и они, я не могу себе представить. Ни одна порядочная девушка не вынесла бы долго того, что выношу я. Здесь нет ни одного человека, которому можно было бы подать руку и не пожалеть об этом. Милая Ирена, вы, конечно, слышали, что люди болтают обо мне и Гудштикере, поэтому и письмо ваше так холодно. Но это клевета. Мы были только друзьями, и ничего больше. Я говорю это вовсе не для того, чтобы вы меня защищали, мне только хочется, чтобы вы знали правду и верили мне. Я забыла у вас в мастерской свои желтые летние башмаки, пришлите мне их, пожалуйста.

Преданная вам Рената».


«Уважаемая фрейлейн Фукс!

Я получила ваше письмо и очень сожалею, что вам не посчастливилось с местом. Керосинку я нашла, башмаки отправила сегодня по вашему адресу. Что касается последнего пункта вашего письма, то, извините, я не могу этому поверить. Мне странно, что вы отрицаете то, что очевидно. Доказательства слишком красноречивы, даже если бы Гудштикер не проводил у вас половину ночей. Простите, что я говорю так откровенно, но вы сами этого хотели. Вы должны крепко взять себя в руки, иначе с вами будет плохо. Все говорят о вас дурно. Так жить нельзя. Желаю вам всего лучшего.

Ирена Пунчу».


Прочитав письмо, Рената долго еще держала его в руках. Незаметно подкравшаяся Фанни-Элиза насмешливо спросила:

– Вы получили объяснение в любви?

Губы Ренаты судорожно передернулись, как будто она ощутила горечь во рту. Она выдернула из-за пояса сорванную утром розу и бросила ее на землю, а проходя назад по дорожке, растоптала ее.

– Гроза приближается! – крикнула из окна виллы Гретхен.

Служанка побежала снимать висевшее на заборе белье. Над лесом сверкнула фиолетовая молния, листья зашумели; мимо ворот сада проехал тяжело нагруженный сеном воз, наверху которого сидела крестьянка.

Следя глазами за уезжавшим возом, Рената вдруг увидела за углом изгороди Петера Граумана, который с изысканной вежливостью махал широкополой шляпой. Она испугалась, потому что явившееся тогда в отверстии купальни лицо начала уже считать плодом своей фантазии. Но сейчас Грауман действительно стоял здесь, со своей козлиной бородкой и серьезным лицом. Почти помимо своей воли Рената подошла ближе.

– Я бесконечно счастлив приветствовать вас здесь. – И Грауман протянул ей через забор руку.

– Как вы сюда попали? – почти беззвучно произнесла Рената.

– У меня есть брат, который морфием, абсентом и любовью довел себя до ужасного состояния, и я привез его сюда к доктору Будгеру, своему приятелю. Смотрите, отсюда видна крыша его заведения и несколько окон с решетками. Как вы поживаете, фрейлейн?

– Очень скверно.

– Вот как! Это только доказывает, что вы не умеете пользоваться капиталом, находящимся в вашем распоряжении.

– Что вы хотите этим сказать? – недоверчиво спросила Рената.

– Если вы мне позволите быть откровенным…

– Вы сами должны знать, что можно говорить и чего нельзя.

– Я узнал несколько дней тому назад, что вы здесь, и узнал также, на что вы тратите свою молодость. – Грауман подошел вплотную к решетке и продолжал хриплым голосом: – Я вам сейчас скажу, что я подразумеваю под капиталом. Я подразумеваю ваше великолепное тело, которым вы пренебрегаете. Как вы думаете, каково ваше назначение в мире? Впрочем, откуда вы можете это знать, вы, до краев перегруженная отжившими добродетелями! Будь они прокляты, все эти поэты и прозаики, мелющие вздор о достоинстве женщины, чтобы не потерять своих читателей, которым делается дурно, когда попадается слово «гетера», за исключением случаев, когда того требует рифма. Тысячами языков следовало бы предать их анафеме, но у меня только один, и к тому же сейчас будет гроза. Помните же: не слушайте ни ханжей, ни свободных мыслителей, ни романтических мечтателей и не думайте, что вы несчастны. Вы – счастливейшая из всех, если только, конечно, у вас хватит мужества стать хозяйкой своего счастья. Если вы захотите, высший свет будет принадлежать вам, будет лежать у ваших ног. Такая женщина, как вы, – это Наполеон, Александр Македонский, вы – властительница мира. Поверьте мне, я ваш истинный друг, и то, что я говорю, я говорю от чистого сердца. Станьте знаменитой куртизанкой, отбросьте жалкие предрассудки, приковывающие вас к этому тесному кругу. Однако начинается дождь. Мы еще поговорим с вами. Прощайте!

И Петер Грауман мелкими шажками побежал по улице и растаял как видение в белой пыли, поднятой налетевшим вихрем.

Рената опомнилась, только когда крупные капли дождя стали падать ей на голову.


Когда господин Замасса возвратился с семичасовым поездом из города, гроза была еще в полном разгаре. Он привез с собой двух молодых людей, асессора и архитектора, племянников своего будущего зятя. Они очень мало говорили и все время не сводили глаз с Ренаты, с робким восхищением прислушиваясь к каждому ее слову. Фрау Замасса заметила это и едва сдерживала свою злость. Но скудные знаки внимания молодых людей напомнили Ренате прошлое, и лицо ее прояснилось. Фрау Замасса резким тоном приказала ей идти на кухню и распорядиться относительно ужина. Рената встала и вышла из комнаты. Проходя по узкому коридору, она услышала, что кто-то шепотом зовет ее. В дверях стоял господин Замасса и делал ей таинственные знаки. Вид у него был торжественный, и, когда Рената вошла в комнату, он неслышно запер дверь на замок, вытащил из кармана небольшую бархатную коробочку и, хихикая, открыл ее. Он громко фыркнул от удовольствия, видя, с каким восхищением Рената смотрит на великолепную бриллиантовую брошку. Рената страстно любила бриллианты, и теперь она невольно закрыла глаза и с улыбкой спросила, не понимая всей этой таинственности:

– Это, наверное, для фрейлейн Фанни-Элизы?

Господин Замасса продолжал хихикать, потом, приблизив губы к уху Ренаты, прошептал:

– Нет, это для вас, моя красавица.

– Для меня?

– Да, конечно, для вас, если вы захотите быть доброй. Фанни-Элиза тоже получит подарок, но только завтра.

– Не принести ли вам стакан воды? – холодно спросила Рената.

– Ну, моя цыпочка, не делай вид, как будто ты никогда не имела близости с мужчиной!

У Ренаты зашумело в ушах, голова ее горела.

– Негодяй! – сказала она. – Ваше счастье, что у меня нет под рукой ножа.

И она обвела комнату таким диким взглядом, что господин Замасса поспешно захлопнул свою коробочку и опасливо отклонил голову, как бы боясь, что Рената бросит в него камнем.

Тяжело дыша, вышла Рената из комнаты, и, когда возвратилась к остальным, он почти одновременно вошел в другую дверь.

– Вот, дочь моя, свадебный подарок твоего отца, – с пафосом произнес он, бросая ядовитый и угрожающий взгляд на Ренату.

Фанни-Элиза театрально упала к нему в объятия. Явилась из своего убежища и Гретхен, так как гроза уже прошла, и позеленела, увидев прелестную брошку. От зависти и досады на глазах ее выступили слезы, и дрожащими губами она проговорила:

– Если бы я получила что-нибудь подобное, то целый день, не переставая, целовала бы папу и маму.

Это всех рассмешило. Фанни-Элиза положила коробочку на подзеркальник, и так как молодые люди настоятельно просили ее сыграть что-нибудь, то она с усталым видом села за рояль и заиграла Шопена. Игра Фанни-Элизы была ученическая, да и то не вполне безупречная. Когда она закончила, со всех сторон послышались одобрительные восклицания, в ответ на что она только скромно вздохнула. Потом все ушли на веранду, и Рената осталась одна. Внимательные взгляды молодого архитектора немного подняли ей настроение. Но все же в душе царили печаль и сомнения. Она подошла к роялю, машинально коснулась клавишей и почти бессознательно начала играть ту же балладу, которую только что исполнила Фанни-Элиза. Музыка удивительно подходила к ее настроению; ей казалось, что в ее душе пронеслась буря, а теперь все было спокойно и полно ожидания. В комнату вошли на цыпочках архитектор и асессор, за ними остальные. Лицо Гретхен сияло торжеством, как будто она одержала победу над сестрой, фрау Замасса задыхалась от злости; у мужа ее был такой вид, словно он выпил бутылку уксуса. Фанни-Элиза, бледная как смерть, стояла около портьеры и дергала за шнурок. С этой минуты не было на свете существа, которое бы она ненавидела пламеннее, чем Ренату.

Когда Рената закончила, асессор не мог удержаться от восторженных рукоплесканий. Архитектор был так очарован, что даже раскрыл рот, что придало ему комический вид. Вошла горничная накрывать стол, и все общество снова удалилось на веранду. Семейство Замасса вело себя так, как будто вместо Ренаты было пустое место.

Ей не хотелось есть, не хотелось оставаться среди этих людей; она незаметно ушла в свою комнату, позвала Ангелуса, который в последнее время начал выказывать явные признаки меланхолии, и отправилась гулять.

Небо снова было ясным, луга сверкали яркою зеленью, и дождевые капли ритмично падали с листьев. Ангелус катался по траве, с оглушительным лаем гонялся за мухами и вихрем носился взад и вперед по дороге. На лавочке у сельского трактира сидел за кружкой пива Грауман. Увидев его, Рената пожалела, что выбрала из всех дорог именно эту.

– Как хорошо, что мы опять встретились, фрейлейн, – сказал Грауман, подходя к ней.

– Это чистая случайность, – вспыхнув, заметила Рената.

– Я очень благодарен этой случайности. А, эта бестия Ангелус все еще у вас! Вы мне позволите пройтись вместе с вами? Продолжим наш разговор. Итак, предположим, что я ценой вашей ложной добродетели предложил бы вам богатство, власть, славу, одним словом, все, чего вы только могли бы пожелать, – стали ли бы вы хоть одну минуту размышлять о том, что вам делать?

– Слушайте, – поспешно прервала его Рената, – для меня совершенно непонятно, чего вы хотите, и я даже не хочу этого понимать. То, что вы мне говорите сейчас и говорили раньше, кажется мне смешным и высокопарным, а я ненавижу все высокопарное. Вы меня совсем не знаете. Вы хотите меня заманить в какую-то ловушку. Почему вы не скажете просто, чего вы хотите? Однако нам неудобно дальше идти вместе.

– Мне нужно перед вами оправдаться. Пожалуйста, зайдемте со мною на четверть часа вот в эту беседку около трактира.

Рената согласилась, лишь бы отложить возвращение домой. Через минуту они сидели друг перед другом в тенистой беседке. Рената слушала Граумана и машинально ласкала собаку, положившую голову ей на колени.

– Вы ошибаетесь, говоря, что я вас не знаю. Во-первых, из самых достоверных источников мне известно ваше прошлое. Во-вторых, я думаю, что имею правильное представление о вашем характере. Не станете же вы отрицать, что все, что до сих пор делали, было лишь средством, ведущим к одной цели, которая неизвестна вам самой, но к которой вы невольно несетесь, как доска, плывущая по течению. Вы думаете, что я хочу вас заманить в ловушку. Нет, я хочу быть вашим штурманом среди бесчисленных жизненных мелей. Сказать о вашем лице, что оно красиво, – этого мало. Вы понимаете, что в такую минуту я не способен говорить вам комплименты, мы ведь с вами не кадриль танцуем. Ваше лицо для меня – воплощение идеала. Вы королева, прирожденная королева, – да, смейтесь, смейтесь! Это почувствовал, вероятно, и тот герцог. Но, чтобы вы не считали меня пустым болтуном, я должен подробнее изложить вам свои воззрения на этот предмет. Я разделяю женщин на четыре класса: королевы, гувернантки, кухарки и девки. Королевы призваны властвовать; мужчины – их подданные. Они непобедимы, их царственная природа сказывается во всем, что они говорят и что делают, и даже в самом их молчании. Гувернантка – это воспитательница, женщина-мать, страдалица, живущая только для детей. Кухарка – это грубая натура, хозяйка, главная прислуга, ключница, вообще представительница примитивной внешней жизни. Что представляет собой девка, мне нечего объяснять. Конечно, это подразделение является совершенно внеклассовым. Девки могут восседать на троне, а королевы работать на фабриках, бывают кухарки с княжеским титулом и гувернантки среди уличных женщин. Чего я хочу – это чтобы вы, по крайней мере, не противодействовали своему призванию. В этом призвании я был твердо убежден с первой минуты, когда увидел вас, и продолжаю быть уверенным и до сегодняшнего дня. Надеюсь, вы понимаете теперь, что я хотел сказать?

– Нет, нет, я ничего не понимаю, все спуталось в моей голове от ваших слов, – прошептала Рената.

Спускались сумерки; издали доносилось пение девушек, к которому Рената прислушивалась с необъяснимой, все увеличивавшейся тревогой.

– Представьте себе такой случай, – продолжал Грауман, и его фанатичный голос зазвучал еще жестче и глуше. – Какой-нибудь человек покидает в разгаре вечера веселое общество. Ему необходимо уехать далеко, и он уезжает. Проходят месяцы, годы. Он снова возвращается в тот же дом. Во всех комнатах темно и тихо, но все двери открыты. Наконец он приходит в зал, который внезапно покинул давным-давно; только один этот зал освещен, и все, кого он здесь оставил, по-прежнему сидят еще за столом, как будто он вышел отсюда минуту назад. Выражения лиц сидящих за столом разнообразны: одни веселы, другие лицемерны, третьи смешливы. Но, приглядевшись, человек видит, что эти лица окаменели, и выражение их не меняется, сколько он ни глядит на них… Но что с вами?

Рената невольно поежилась от ужаса, но Петер Грауман продолжал с непоколебимой серьезностью:

– Тот человек, о котором я говорю, это вы сами – Рената Фукс. Вы знаете то общество, которое вы покинули. То же самое испытали бы и вы, если б вернулись. Вы не нашли бы ничего, кроме застывших гримас, и вам не о чем сожалеть. Но зачем вы живете здесь, в деревне? Вы хотите насильно задушить в себе все, что делает вас способною властвовать?

– Но что же, что же мне делать! – горестно воскликнула Рената.

– Поедемте со мною!

Рената презрительно усмехнулась.

– Ах, это я знаю! Нет, лучше уж быть прислугою.

– Ответ, которого я ожидал. Но, смею вас уверить, я не Анзельм Вандерер и не Стефан Гудштикер. О, я все знаю! Я буду только вашим импресарио, вашим режиссером и кассиром. Брат оставил мне несколько сотен франков, и на эти деньги я собираюсь открыть в одной из столиц, вероятнее всего в Вене, варьете для людей с тонким вкусом. Входная плата будет очень высока, публики не больше ста человек, а вы будете звездой этого заведения.

Рената вскочила с места, дрожа как в лихорадке. Она не могла выговорить ни слова.

– Не думайте, что я фантазирую, – снова заговорил Грауман, – от вас не потребуется ничего такого, чему вы не могли бы научиться за три дня. Главная моя задача – простота. Мой друг, клоун Зонненфельд из Парижа, тоже увлечен моей идеей. Я ничего не обещаю вам, а только предлагаю вам ключ, который отопрет все двери к счастью. Но, я вижу, это вас не заинтересовало…

– Нет, я и слышать об этом не хочу, – все еще дрожа, ответила Рената.

Петер Грауман вздохнул, как бы сожалея о напрасно потраченном времени.

– Я пробуду здесь еще до послезавтра, – сказал он, провожая Ренату на улицу.


Уже совсем стемнело. Воздух в долине был влажный и душный. Ренате трудно было идти по сырой дороге в мелких туфельках, в которые сыпались камешки. У дороги стояла статуя Богоматери, окруженная розовыми кустами. Рената остановилась здесь и вытрясла туфли. Ангелус заворчал.

– Что с тобой, глупый пес? – спросила Рената. Вдруг она увидела фигуру, неподвижно стоявшую на коленях у ног статуи. Рената сначала испугалась, потом сообразила, что, должно быть, это какая-нибудь набожная деревенская девушка, и подошла ближе. Услышав шаги позади себя, девушка обернулась, и Рената с удивлением узнала в ней горничную Кету.

– Что вы здесь делаете, Кета?

Кета пробормотала, что она ожидает своего жениха. Действительно, на темном небе вырисовывалась фигура приближавшегося мужчины.

Когда Рената подошла к веранде, сидевшие на ней гости опустили глаза и сделали вид, что не замечают ее. Рената поспешила в свою комнату, так как вспомнила, что из сада видела в ней свет. На лестнице стояла Фанни-Элиза, и, когда Рената хотела пройти мимо, она грубо сказала:

– Стойте! Вам нельзя идти в вашу комнату.

– Почему это?

– Это вы скоро узнаете, – величественно ответила Фанни-Элиза, скрестив на груди руки и принимая позу королевы.

– Потрудитесь говорить со мною другим тоном, – прошептала Рената, чувствуя, что голос перестает ей повиноваться.

– Я думаю, нам вообще не много придется говорить, – язвительно ответила Фанни-Элиза.

– Но скажите, ради бога, что же случилось? – почти с мольбою вырвалось у Ренаты.

– В вашей комнате делают обыск. Мы посылали за комиссаром. Пропала бриллиантовая брошка, и все улики против вас. Будет лучше, если вы сами признаетесь.

Госпожа Замасса вышла на лестницу со свечой в одной руке и с кожаной сумкой Ренаты в другой.

– Где вы шляетесь? – сердито крикнула она.

Лицо Ренаты помертвело, глаза широко раскрылись. В сознании мелькнула мысль: «Все это скоро кончится, сейчас я умру». Потом все мысли ее смешались. Она вошла в комнату, где перед взломанным шкафом стоял на коленях какой-то человек. Не сознавая, что делает, она схватила револьвер, с которым никогда не расставалась, вышла на лестницу и прицелилась в сгрудившихся в кучу Замасса. Курок щелкнул, и хотя вышла осечка, женщины подняли невообразимый крик. Рената упала без чувств, стукнувшись головой о перила. На крик прибежали архитектор и асессор. Фрау Замасса заламывала руки, беспомощно глядя на распростертую Ренату. Фанни-Элиза с восхищением устремила глаза на звезды и думала: «Совсем как в „Тайне леди Дарком“». Молодые люди хлопотали около Ренаты, внесли ее в комнату и положили на кровать.

Ночью к ней вернулось сознание. Гретхен, в сущности незлая девушка, сидела около нее. Она была очень смущена и только утром, запинаясь, сообщила Ренате, что Кета покаялась комиссару в том, что украла брошку и отдала ее своему жениху, который скрылся в горах. Рената выслушала это безучастно.

– Я хочу встать, – сказала она, – оставьте меня одну.

Гретхен ушла.

Рената едва могла держаться на ногах; она умыла лицо и шею холодной водой, и это немного освежило ее. Потом торопливо причесалась, оделась, сложила вещи в сундук и саквояжи, заперла все, позвала Ангелуса и спустилась вниз. У входной двери стояла Гретхен и с огорчением спросила, куда она идет. Остальные трое Замасса, слышавшие шаги на лестнице и лай Ангелуса, стояли за другой дверью и смотрели в щель, точно школьники, боявшиеся встретиться с учителем.

– Я ухожу, – сказала Рената так, как будто бы дело шло о простой прогулке. – Вещи мои все уложены. Через час придет носильщик и отнесет их на вокзал. Прощайте.

Рената машинально направилась к трактиру. Если бы кто-нибудь схватил ее за руку и спросил: «Куда ты идешь?» – она не смогла бы ответить.

В саду около трактира сидел Грауман, с самого утра тянувший пиво. Рената подошла к столу и поспешно выпалила:

– Вот я и пришла. Я еду с вами. Делайте что хотите.

Лицо Граумана приняло выражение глупого изумления. Сигара выпала у него изо рта и, шипя, упала в стакан с пивом. Рената с глубоким вздохом села на скамью, подозвала Ангелуса и стала машинально поправлять ремешок на его ошейнике.


События последующих дней Рената переживала в каком-то странном полусне. Часы мелькали один за другим как тени. Где-то рядом находился Петер Грауман с его назойливыми речами. Где-то тут же был Ангелус, постоянно голодный, постоянно завидовавший другим собакам, которым лучше жилось. По отношению к Грауману Рената находилась в состоянии полного безволия, исключавшем всякую самостоятельность.

Три дня они пробыли в Мюнхене, но Рената ни разу не выходила из комнаты отеля. У нее были книги, и она целыми часами не отрывалась от них, но, когда переставала читать, в ее голове не оставалось ничего, кроме нескольких не имевших особого смысла выражений, случайно запавших в сознание. Рената стояла у окна и смотрела на улицу, но какая это была улица и какой дом, ей было безразлично. Снаружи сновали люди, иногда светило солнце, иногда шел дождь, лаяли собаки, кричали кучера, и было странно, что она все это видит и слышит. Затем последовал долгий переезд по железной дороге. Мелькали леса и озера, реки и луга; на горизонте вырастали горы. Потом вдруг показалось Боденское озеро. Во время переезда на пароходе Рената много смеялась и болтала с какими-то туристами; очевидно, они ехали откуда-то издалека, потому что преувеличенно удивлялись всему, что видели. Рената стояла на палубе и смотрела на запад; там лежал Констанц, город, опасный для юных мечтательниц. Грауман, прислонившись к мачте, закурил сигару. Вспыхнувшая спичка ярко осветила его лицо – как тогда… Рената отвернулась и судорожно закусила губу. Потом опять вагон железной дороги. Они одни ехали в купе. Рената легла на узкий диванчик и устремила неподвижный взор в потолок. Грауман склонился к ней и пожирал ее глазами.

– Богиня! – прошептал он.

Взглянув в лицо Граумана, Рената испугалась его выражения.

– Когда же, наконец, мы приедем? – с тоскою сказала она. – Моей бедной собаке совсем плохо.

– В одиннадцать часов мы будем в Цюрихе. Вы знаете этот город?

– Нет.

– Завтра мы начнем работать. Мне надо устроить свои дела. Возможно, что на вокзале нас встретит Гертруда Веркмейстер. Будьте с нею полюбезнее.

– Кто она такая?

– Студентка. Это довольно поблекшая особа лет тридцати, изучает политическую экономию. Ее отец был архитектором-шарлатаном и долго сидел в тюрьме. Мать была известной проституткой. Поэтому у дочери мрачный характер. Она страдает болезненной честностью и исканьем Бога. Вы увидите такие экземпляры людей, каких еще не встречали. Держите себя с ними холодно, оставайтесь для них загадочной, не выказывайте ни к кому участия. С нынешнего дня вас будут звать Ренэ Лузиньян. С новым именем все прошлое идет насмарку, а это именно то, что вам нужно.

Рената, закрыв глаза, слушала его. Собака начала визжать, как будто разговор был ей неприятен. Грауман приказал Ангелусу замолчать, но пес не послушался.

– Чего надо этой бестии? – спросил он Ренату, старавшуюся ласками успокоить любимца.

– Путешествие измучило его, – с виноватой улыбкой ответила Рената.

Грауман с силой толкнул собаку ногой; пес в ужасе подпрыгнул и громко завыл, заглушая шум колес, завыл так, как будто его охватила мировая скорбь или предчувствие несчастья. Тогда Грауман схватил палку и изо всех сил начал бить животное. Рената с мольбою протянула руку, потом начала дрожать всем телом, беспомощно глядя на Граумана. Побитый Ангелус стал поразительно спокоен. Рената испытывала печаль, которую геройски старалась подавить.

– Какая это порода? – спокойно, как ни в чем не бывало спросил Грауман.

Рената сначала не ответила, но почувствовала на себе его взгляд, вынудивший ее поднять глаза, и кротко, как ученица, ответила:

– Ирландский сеттер. Он поразительно умен и понимает каждое слово.

## Глава 15

Из окна своей комнаты Рената могла видеть голубой Лиммат с его мостами, башни готической церкви и Швейцарские Альпы, чьи заснеженные вершины сливались с облаками; но ее ничто не интересовало. Грауман настоял, чтобы она приобрела себе роскошные туалеты, и две парижские портнихи неделями напролет работали только для нее. Уже одно это сделало Ренэ Лузиньян предметом любопытства студенток, и они искали ее общества.

Единственное, что Рената принимала близко к сердцу, так это то, что Ангелус не помирился с нею. Он был неизменно послушен, даже послушнее, чем раньше, но больше не проявлял знаков нежности, не царапал утром лапами кровать, не ворчал, когда приходили гости, по его мнению, нежелательные для Ренаты.

– Он больше не разговаривает со мною, – сказала Рената Гертруде, улыбаясь сквозь слезы.

Гертруда Веркмейстер была ежедневной посетительницей. Это была кисло-сладкая особа с небрежной походкой, бедно одетая, с коротко остриженными волосами. Она усердно посещала товарок, писала письма, занималась, играла в карты, курила. Она слышала от Граумана о побеге Ренаты из родительского дома и сказала ей однажды:

– Как наивны и мечтательны вы, вероятно, были, чтобы решиться на этот шаг.

Гертруда познакомила Ренату со своими приятельницами. Тут были толстые и тонкие, блондинки и брюнетки, старые и молодые. В обращении со всеми этими студентками Рената выказывала некоторую холодность и легкую иронию, что мешало всякому сближению. Только две из них остановили на себе внимание Ренаты: среди блондинок – Дарья Блум-Неандер, доктор медицины, и среди брюнеток – Мириам Гейер. Обе были здесь только проездом, а на зиму хотели уехать в Вену, где Мириам собиралась встретиться с братом. Дарья Блум была женщина не первой молодости. Муж ее был ученым; она не жила с ним, так как его глубокие познания в области восточных языков были соединены с физическим и нравственным убожеством. Она любила беседовать о предметах возвышенных, отвлеченных, и в то же время любила спорт в любых его проявлениях.

Мириам Гейер была бледной девушкой, необыкновенно спокойной и решительной. При одном виде ее становилось ясно, что она идет к определенной цели и ничто не заставит ее свернуть в сторону. Она обожала своего брата Агафона.

Обе приятельницы сидели в комнате Ренаты, пользуясь отсутствием Граумана, которого Дарья Блум не выносила. Разговор зашел о самоубийстве одной из студенток.

– Что касается меня, – заметила Дарья, – то для меня смерть не разбивает ничего. Наоборот, люди, которых я любила, умирая, становятся для меня еще более близкими. Смерть есть трагедия, а трагическое всегда заключает в себе наслаждение.

– Хорошо тому, кто может отстраниться от всего так, как вы, – сказала Мириам.

– Я вовсе не отстраняюсь. Это всего лишь свойство моей натуры. В ту минуту, когда я выхожу из комнаты, она умирает для меня; когда я покидаю город, он умирает для меня со всеми знакомыми, со всеми людьми. И в сущности, если я когда-нибудь возвращусь, то это уже не я, а кто-то с трудом ориентирующийся в своих воспоминаниях, как путешественник в незнакомой местности. Но разве можно это выразить словами? Слова – это только бледные символы.

– Да, у меня порой тоже возникает подобное чувство, – сказала Рената, беспокойно ходившая взад и вперед по комнате.

Вошла еще одна молодая студентка, Элла Гольц, которой поручили приготовить чай.

– Я вам покажу нечто интересное, господа, – насмешливо сказала Рената и принесла пачку писем, которые бросила на стол. – Это все любовные письма, в которых говорится о разбитых сердцах и неразделенной любви. Среди них есть письмо от Тирстея.

Это был молодой человек, к которому была неравнодушна Элла. Со всеми этими мужчинами Рената недавно познакомилась на студенческом празднике. Элла мрачно и недоверчиво посмотрела на письма.

– Это неблагородно, – пробормотала она.

– Когда вы уезжаете? – спросила фрау Дарья. – Что касается меня, то я не могу дольше ждать и еду завтра.

Рената пожала плечами, перебирая письма.

– Я тоже собиралась завтра. Впрочем, это зависит от Петера Граумана. Почему вы смотрите на меня так недоверчиво, Мириам?

– Недоверчиво?

– Или испытующе.

Хотя чай был разлит по чашкам, настроение делалось все мрачнее.

– Мужчины так малодушны! – воскликнула вдруг Элла.

Дарья насмешливо посмотрела на нее.

– Не говорите так, точно вами пренебрегают, милая Элла, – медленно сказала она.

– Пренебрегают? Да как бы не так! Хотя я знаю, что некрасива.

– Все зависит от улыбки, – продолжала Дарья. – Удачная улыбка может сделать нас счастливыми, и, наоборот, за неуместную улыбку нас могут оттолкнуть. Вся наша судьба висит на волоске случайной встречи. Большинство мужчин лишены индивидуальности, не имеют никакого призвания, но мы должны быть к ним так внимательны, будто считаем каждого из них апостолом. У нас нет свободы не потому, что мы недостойны ее, а потому, что, как только мы начинаем пользоваться ею, жизнь наша превращается в тюрьму. Мрак столетий идет за нами по пятам, и нужно бежать очень быстро, если мы хотим, чтобы он не настиг нас. Но те, кто бежит быстрее других, неизбежно оказываются одинокими.

– Вам непременно надо познакомиться с моим братом, – мечтательно прошептала Мириам.

– Да, мои милые, мы вот говорим тут, а может быть, среди нас уже есть спасительница. Я со своей стороны готова сыграть роль Иуды, для того чтобы возвысить блеск ее славы.

При этих словах Дарья таинственно усмехнулась. Все эти речи звучали для Ренаты откуда-то издалека, и эти ученые женщины казались ей измученными и загнанными, как и другие.


Через полчаса все ушли. Стало тихо. Внизу под окнами был большой сад, и ветер шумел деревьями. За садом расстилалось озеро, в котором отражались огни соседних домов. Из трактира на берегу озера, с ярко освещенными окнами, доносились громкие голоса, чье-то смешное, хриплое пение. Рената быстро захлопнула окно, потому что в узкой полосе света, падавшей из трактира, показалась широкополая шляпа.

В углу спал Ангелус. Он тихонько замурлыкал, как кот, когда Рената подошла, чтобы увести его в спальню. Он не бывал теперь ни особенно весел, ни особенно печален и жил в атмосфере равнодушия, сонливости и скептической созерцательности. Казалось, он терпеливо ждал, к чему все это приведет. В присутствии Граумана он выказывал смирение и покорность.

В комнату вошел Грауман.

– Завтра мы едем, Ренэ, – сказал он. – К первому октября все будет готово. Теперь дело стало только за одним: тебе нужно уничтожить в себе всякий остаток меланхолии и мечтательности. С утра и до вечера твоим лозунгом должна быть веселость. Твоя улыбка при исполнении номера слишком неподвижна. Сегодня же вечером мы займемся репетицией улыбки. Нужно добиться, чтобы в ней было нечто демоническое. Кроме того, движение твоей левой ноги слишком академично. Необходимо, чтобы ты вся отдавалась исполнению и отогнала ненужные воспоминания. Рената попробовала робко возразить.

– Ты думаешь, что я лишь хочу извлечь из тебя материальную выгоду? Ты ошибаешься. Мы до такой степени созданы друг для друга, что ты должна меня ненавидеть. Никогда в жизни ты уже не отделаешься от меня. Все прочие мужчины были только ступенями ко мне. Как восхитительна ты в эту минуту с выражением страха в глазах! Ты самое совершенное существо, которое природа создала в минуту вдохновения. Ты могла бы сделать меня своим рабом, дурачить меня, если бы сознавала великое значение твоего призвания.

– Ах, каждое из твоих слов прилипает ко мне, как грязь, – жалобно сказала Рената.

– Окончим этот разговор. Нам скоро пора идти.

– Куда идти? Мне хочется спать.

– Мы пойдем в кафе Гюрли. Там отличное вино. Но прежде надо кое-что прорепетировать.

– Сегодня?

– Мы создадим полумрак и отодвинем стол.

– Сегодня я не хочу.

– Тем не менее нельзя пропускать ни одного дня.

– Ты не можешь меня заставлять, если я не хочу, – тяжело дыша, сказала Рената и невольно отступила к окну.

– Разумеется, я тебя заставлю.

Рената засмеялась и тут же оглянулась посмотреть, кто это смеется. «Это я сама», – с ужасом подумала она. Грауман подошел к ней, устремив глаза на ее шею. Он потирал руки, зубы скалились в улыбке. Широко раскрытые глаза Ренаты смотрели на него с возрастающим страхом. Точно сквозь туман видела она его лицо. Девушка отбежала в угол, к дивану; Грауман последовал за нею. Тогда она побежала к круглому столу, стоявшему посредине просторной комнаты, и теперь они стояли друг перед другом, разделенные столом. Лицо Граумана стало мрачным, а взгляд хищным; Рената с напряженным вниманием следила за каждым движением противника. Если он делал шаг влево, она тоже подвигалась влево, хватаясь за столешницу. Добраться до двери было невозможно; окно также было далеко. Вдруг Грауман сделал прыжок пантеры и схватил Ренату за волосы, которые сейчас же распустились.

– Теперь ты будешь слушаться? – сквозь зубы прошипел он и потянул ее за волосы вниз так, что она упала.

Рената чувствовала на своей шее холодную, влажную ладонь и начала дрожать, но не отводила от него глаз. И Грауман, уже занесший руку, чтобы ударить ее, не смог вынести этого взгляда, и поднятая рука медленно опустилась. Ее глаза блестели влажным блеском и выражали такую смесь болезненной покорности, страстной угрозы, слабости и величия, что пристыженный Грауман отошел к окну и начал что-то напевать, точно провинившийся ученик, который притворяется, будто бы ни о чем не знает. Рената медленно поднялась, чувствуя тяжелую усталость во всех членах, выпила стакан воды и стала ходить взад и вперед по комнате. Комната казалась теперь слишком тесной, совместное пребывание в ней с этим человеком было мучительно. И – странное дело – до Ренаты донеслись из соседнего трактира звуки скрипки и контрабаса, ей вдруг захотелось танцевать. Никогда прежде не любила она танцы, но сегодня ей хотелось забыться. И она кротким голосом сказала Грауману:

– Ну, идем в кафе.

Ночь выдалась душная, и окна в кафе были открыты настежь. Контрабас гудел зверски, без всяких пауз; труба уныло завывала, напоминая плач осеннего ветра, скрипка фальшивила. Но Рената танцевала без устали, улыбаясь своему кавалеру, который не без смущения подал руку такой изящной даме.

Уже светало, когда Грауман с Ренатой возвращались домой.

– Как ужасно, что уже наступает день, – сказала Рената, устремив неподвижный взор в облака. – Как было бы хорошо, если бы всегда была ночь.

– Если вы прикажете, мадонна, я закажу, чтобы с нынешнего дня была сплошная ночь, – самодовольно улыбаясь, сказал Грауман.


Отъезд отложили еще на неделю из-за новых туалетов, которые ожидались из Парижа. Это были удивительные платья, сквозь которые просвечивали контуры тела и при каждом движении отчетливо обрисовывались все формы.

Узнав, что Рената собирается стать звездой варьете, студентки отдалились от нее. Продолжали бывать только Дарья Блум и Мириам Гейер. Мириам, несмотря ни на что, чувствовала в Ренате что-то родственное.

Грауман пригласил для Ренаты компаньонку, пожилую женщину, которую звали Евгения Гадамар. Трудно было себе представить более униженное и забитое существо. Ее тупые черные глаза имели жалобное выражение побитой собаки. Каждое обращенное к ней слово она принимала как незаслуженное внимание, и чем хуже с нею обращались, тем большее смирение она выказывала. Рената бывала иногда с нею надменна и жестока; она ревновала к ней Ангелуса. В венских газетах появились умело составленные анонсы о новом «художественном варьете». Высокие цены были главным предметом удивления и любопытства. Новая звезда Ренэ Лузиньян – кто это такая?

Наступил день отъезда. Дарья и Мириам тоже отложили свое путешествие, чтобы ехать вместе с Ренатой, Грауману почему-то эта идея не понравилась.

Был ненастный, дождливый день, и весь город был окутан туманом. На вокзал их пришли провожать с букетами в руках все знакомые мужчины. Лица у них были помятые; как и Грауман, все они явились прямо с попойки; у одного даже не было шляпы.

Дамы вошли в купе; поезд тронулся. Рената была в каком-то странном состоянии; ранее пережитое смешалось у нее в голове с настоящим. Ей казалось, что она видит на площадке Вандерера; но это была вечно молчаливая, вечно покорная Гадамар. Провожавшие замахали шляпами; все они выглядели веселыми, и их неуместная веселость казалась смешной и нелепой. Рената оперлась на перила площадки и посмотрела в пространство между рельсами, которое с головокружительной быстротой убегало перед ее глазами. Дарья вышла из купе и, улыбаясь, встала рядом с Ренатой.

– На что вы там смотрите? – ласково спросила она.

– Я читаю, – не двигаясь с места, ответила Рената.

– Читаете? – удивилась фрау Дарья.

– Да, книгу своей судьбы… Смотрите, там, между вагонами, толпятся и бегут неясные образы. Скажите, вы любили когда-нибудь?

Дарья пожала плечами и улыбнулась.

– Разве вы считаете, что это так важно?

– Очень, очень важно, – глухо ответила Рената, опустив глаза. – А Мириам? Неужели она в самом деле так ангельски-невинна, как кажется? Я этому не верю, я ничему не верю на свете.

Молча девушки возвратились в вагон. В купе они ехали впятером. Мириам сидела в углу у окна; напротив нее – Петер Грауман, глаза которого, неотступно устремленные на Ренату, парализовали ее волю и ее движения. «Неужели я никогда, никогда не встречу того, кто бы освободил меня?» – с тоской подумала она.


Анзельм Вандерер к баронессе Терке.

«Дорогая и многоуважаемая баронесса!

Только очутившись в Вене, я в полной мере почувствовал, как должен быть вам благодарен за вашу доброту и заботу. Внимание, которое вы проявили к моей судьбе, когда мне угрожала опасность окончательно погибнуть, стоит, конечно, неизмеримо выше всяких изъявлений благодарности. Надеюсь, что вы мне позволите время от времени давать вам отчет о моей жизни, рассказывать о моих мыслях и надеждах, как это было в несчастный период моей мюнхенской жизни, когда я сидел напротив вас и вы своим слегка ироническим тоном рассказывали мне поучительные истории из вашей жизни. Кто знает, что было бы со мною, если бы вам не вздумалось тогда, в апреле, написать мне те незабвенные строки, которые показали мне вас с новой, совсем неизвестной стороны. Это было поистине весеннее письмо, и оно принесло мне надежду. Я был так переполнен сознанием собственной вины, что уже и не помышлял о спасении. Мрачные тени прошлого всюду сопровождали меня, а в душе моей не было света, чтобы рассеять их. Но после вашего письма я вдруг понял, что дело еще вовсе не так плохо и что моя иссякшая воля может обновиться сознанием внутренней силы. Неужели уста, которые нужда заставила лгать, становятся совсем неспособными к правде? Теперь я вижу, что я не что иное, как мечтатель и один из тех людей, которые свою печаль любят больше, чем радость. А между тем здесь, в Вене, больше чем где бы то ни было беспричинно веселых людей. Нигде люди не гоняются так, как тут, за удовольствиями, и какое-нибудь маленькое газетное объявление способно вскружить голову целому городу. Но это красивый город, баронесса, и я люблю его, люблю ходить по Пратеру в осенний вечер, когда воздух чист, розовые облачка светятся сквозь темную зелень деревьев и отдаленные звуки музыки смешиваются с шумом проезжающих экипажей. Люблю живописные предместья с чисто выметенными ветром улицами и пряным запахом ближнего леса; все дома в них старые и одноэтажные и как будто спят; в окнах призрачно дрожит луч месяца. Перед каждой церковью здесь есть площадь с маленьким фонтаном, где непрерывно бьет струя свежей воды. Я могу бродить здесь целыми часами. В моей жизни есть только одна картина, которая производит на меня такое же сильное впечатление; но эта картина – в моем воспоминании. „Опять прошлое!“ – подумаете вы. Ах, помните ли вы тот осенний вечер, когда я сидел в вашем маленьком салоне и вдруг отворилась дверь… Об этой картине я говорю. Мне кажется, что только с той минуты началась моя жизнь…

До свиданья. Вспоминайте иногда обо мне.

Анзельм Вандерер».


«Дорогая баронесса! Тысячу раз благодарю вас за ваше письмо. Моя жизнь идет все по той же колее; я хочу сообщить вам только об одном событии, доставившем мне несколько бессонных ночей. Быть может, то, что мучает меня, не более чем призрак, и вы вправе смеяться надо мной. Я долго колебался, сообщать ли вам об этом, и в конце концов решил рассказать.

Один изобретательный человек, по имени Пьер Гриот, которого некоторые журналисты называют даже гениальным, открыл новое варьете. За один проведенный в нем вечер платят пятнадцать и двадцать гульденов, и, кроме того, на представление надо быть приглашенным, как на обед. Представления проходят в старом дворце одного князя, который покинул этот дом и живет в имении. В представлениях участвует женщина, некая Ренэ Лузиньян, о которой ходят такие странные слухи, что мне стало любопытно взглянуть на нее. Мне не хотелось тратиться на билет, но помог случай. Один коллега, работающий вместе со мной в фабричной лаборатории, достал себе пригласительную карточку, но не смог ею воспользоваться, так как обжег себе лицо при одном из опытов, и отдал билет мне.

Меня впустили в небольшую изящную залу, в которой было человек сто публики, мужчин и дам из высшего общества. Все четыре стены были совершенно ровными, нигде не было видно ни эстрады, ни свободного пространства, и казалось загадочным, где же будет происходить представление.

Вдруг двери бесшумно закрылись, и в зале стало темно. В то же время неслышно раздвинулась одна из стен, и я увидел в зеленовато-фиолетовом свете эстраду. Антрепренер во фраке вышел и вежливо раскланялся со своими гостями. Вглядевшись пристальнее в этого человека и услышав его голос, настолько характерный, что другого, похожего на него, нельзя встретить, я был в высшей степени изумлен. Помните, я вам рассказывал о некоем Петере Граумане, с которым познакомился в Констанце, и о том отвращении, какое питала к нему Рената. И вот этот Пьер Гриот оказался Петером Грауманом. Необъяснимая тревога овладела вдруг мной.

Первым номером был не лишенный остроумия выход клоуна. Задняя стена сцены представляла собой большое зеркало. Вышел клоун, изображая толстого бюргера, и его отражение в зеркале повторяло его движения. Он самодовольно рассмотрел себя, ведя немой разговор со своим двойником, но вдруг, когда он благодушно снял перед самим собой шляпу, изображение в зеркале отказалось подражать ему и преспокойно осталось в шляпе. Ужас, охвативший при этом клоуна, передался и зрителям. Отражение сделало движение рукой, и клоун, как загипнотизированный, повторил его. Между ними возникла своего рода борьба, кончившаяся тем, что клоун разбил стекло и в отчаянии бросился во тьму.

Затем мрак окутал всю сцену, и вдруг среди мрака загорелся огонь, похожий на костер, только от него не ощущалось тепла, и не было видно дыма. Тусклое красновато-желтое пламя пылало довольно долго, потом вдруг среди огня начала вырисовываться окутанная в черное голова с черными крыльями, вроде тех, что украшали древние щиты. Потом, как будто из волны, из ослабевающего огня появилась белая голая шея. Огонь опускался все ниже, точно одежда, и постепенно обнажил белые плечи, весь бюст, бедра и упал к самым ногам. Присутствующие, затаив дыхание, следили за этим зрелищем, и в зале было так тихо, что можно было бы услышать звук падающей иголки.

Белое, сверкающее тело расцветало из пламени, как какой-то сказочный цветок. Прекрасная девушка, кружившаяся в пленительном и откровенном танце, казалась обнаженной. Лишь приглядевшись, можно было заметить, что все ее тело было окутано тончайшей, почти невидимой для глаз струящейся материей. Девушка манила к себе и без капли стеснения демонстрировала собравшимся свои восхитительные формы. По мере того как я смотрел, голова у меня начинала кружиться, в горле пересыхало, потому что я знал это тело, баронесса, мне казалось, что я его знал. И теперь вот уже три дня, как я хожу сам не свой. Вам я могу довериться, потому что вы умеете ко всему человеческому относиться по-человечески. Не думайте, что во мне снова ожили прежние чувства; но можно ли равнодушно видеть разбитым и лежащим в грязи самое дорогое, чем вы обладали?.. Я не смею верить, не смею назвать имя девушки, а между тем я видел так близко эти чистые линии, эту бархатную кожу, эти девические формы. Дорогая баронесса, уничтожьте тотчас же это письмо и, если возможно, постарайтесь узнать, где находится теперь Рената Фукс. После огненного представления все были как в дурмане, потому что в этой сцене есть что-то колдовское; я ушел из этого дома совсем больной. Однако я ни в чем не уверен. Вы вправе бранить меня; вероятно, все это не более чем галлюцинация. Долгое пребывание в одиночестве сделало мое воображение болезненным. Но теперь, рассказав все вам, я чувствую себя гораздо спокойнее.

Ваш верный Анзельм Вандерер».


Был ли это сон или явь? Были ли вокруг живые лица или болезненный бред рождал во мраке ночи кривляющиеся рожи? Несомненно, вокруг Ренаты был громадный город с бесчисленной толпой людей, изо дня в день устремлявшихся по избитым путям забот и наслаждений. Было солнце, которое светило, был шум голосов, похожий на жужжание огромного улья, стук бесчисленных колес, катившихся неизвестно откуда и куда. И среди всей этой суеты временами звучал одинокий, предостерегающий и повелительный голос, восклицавший: «Рената!»

Но Рената не слушала его.

В известных кругах общества имя Ренэ Лузиньян было у всех на устах. Квартира ее была ежедневно завалена свежими цветами. Через ее салон тянулась бесконечная вереница мужчин. Она постоянно знакомилась все с новыми и новыми. Но удивительно, как все они были похожи один на другого! Их походка была развязной, в глазах и улыбке таилось что-то неподвижное, как смерть. У всех были блестящие цилиндры и лакированные ботинки, у всех были галстуки по последнему слову моды. Среди них было около двадцати графов, пять князей, счет же баронам и миллионерам из мещан Рената давно потеряла. Они каждый вечер устраивали оргии, на которых шампанское лилось рекой. Титулованные особы бесцеремонно хватали Ренату, шлепали, тискали, зажимали в укромных уголках и шептали на ухо всякий вздор. Она превратилась в куклу, призванную терпеть все прихоти испорченных великовозрастных мальчиков. Грауман мог приказать ей выпить стакан вина, поднять юбку и исполнить пару фривольных движений, чтобы показать какому-нибудь богатому гостю прелестные ножки Ренэ, которыми восхищалась вся Вена. Ренате некогда было опомниться – все минуты ее жизни были наполнены развлечениями; только иногда, когда она засыпала, пред ней появлялся страшный призрак воспоминаний.

Рената каталась по Пратеру с молодым блондином, известным венским миллионером.

– У вас невероятно прекрасные глаза, – сказал молодой человек.

Рената устало взглянула на него.

– Холодает, – сказала она.

– Однако солнце светит, и сегодня прекрасная погода.

– Это не настоящее солнце.

– Тогда я велю поднять верх.

Рената качнула головой, и молодой человек приказал остановиться. Пока кучер возился с верхом, Рената рассматривала людей, проходивших по длинной прямой аллее. Няньки толкали впереди себя коляски, пробежала группа школьников, а за ними показался молодой человек с мечтательным видом. Когда он подошел ближе, Рената узнала Анзельма Вандерера. Он остановился как вкопанный, и папироска, которую он курил, выпала из его пальцев. Рената овладела собой и вышла из коляски, сказав спутнику, чтобы тот ехал без нее.

– Как же так? – спросил ошеломленный блондин.

– Я прошу вас об этом, – нервно прошептала Рената.

– Но…

– Мы встретимся сегодня вечером. Не сомневайтесь. Прощайте.

Блондин был крайне озадачен. Он покачал головой и, сердито ворча, уехал.

Пока Рената шла навстречу Вандереру, ей казалось, что она идет по грязи, в которой вот-вот увязнет. Наконец она стояла перед ним и молчала. Все слова как будто замерзли у нее в груди.

– Я не знал, что вы здесь, в Вене, – вымолвил наконец он.

– Я здесь уже больше двух месяцев, – едва слышным голосом сказала она и только теперь решилась поднять глаза на Вандерера, который стоял перед ней бледный и подавленный.

– Хотите немножко проводить меня? – все так же тихо спросила Рената. Вандерер слегка поклонился и пошел рядом с нею. Они прошли почти всю аллею, не говоря ни слова, и это молчание было так мучительно, что Рената несколько раз останавливалась и прижимала руку к груди, как будто ей трудно было дышать.

Наконец они сели между двумя кленами, лицом к закату.

– Какая неожиданная встреча, – сказала Рената, вздохнув свободнее.

– Неожиданная только для вас.

– Почему только для меня? – Яркая краска залила при этих словах лицо Ренаты.

Вандерер не ответил. Он внимательно смотрел на ее руки, которые казались еще бледнее и бессильнее, чем прежде.

– Как вы сюда попали? – мягко спросила Рената.

– Я здесь работаю.

– Вот как, работаете! Где же?

– На химической фабрике.

– И вам хорошо живется?

– Сносно. Труд опять вернул мне веру в себя, а это самое главное.

– Труд вернул веру в себя, – как эхо повторила Рената.

– Вы очень элегантны, – сказал Анзельм, искоса рассматривая ее туалет.

Она вздрогнула и испуганно взглянула на него.

– Я живу здесь у родных, – вдруг хрипло сказала она таким тоном, как будто собиралась рассказать длинную историю.

– Я не знал, что у вас в Вене есть родные.

– Да, есть. Одна кузина моей матери.

– А кто этот господин, с которым вы ехали?

– Это мой друг.

Из страха запнуться она произносила свои ответы неестественно быстро.

– И вы долго пробудете здесь? – холодно, с неподвижным лицом продолжал спрашивать Вандерер.

– Да. Впрочем, не знаю… как придется. Невыразимое отчаяние поднялось в ее груди, и она нервно сжала руки.

– Известно ли вам, что Петер Грауман тоже здесь? – спросил Вандерер и пристально посмотрел ей в лицо.

– Грауман здесь? Я этого не знала.

И вдруг, почувствовав, что не может более лгать, она в страстном отчаянии воскликнула:

– Если вы все знаете, то не мучайте меня!

Она закрыла лицо руками и зарыдала. Лицо Вандерера побледнело.

– Я не хотел вас мучить, – смущенно пробормотал он.

Рената плакала долго. Потом встала совершенно спокойная, даже слишком спокойная, как показалось Вандереру, и они пошли назад по аллее, уже окутанной мраком. Они опять молчали. Только в конце аллеи Вандерер остановился и сказал:

– Но как же это могло случиться?

Она решительно покачала головой, губы ее задрожали; она подала ему руку и прошептала:

– Не спрашивайте… Оставьте меня.


Вернувшись домой, Рената быстро прошла анфиладу комнат, пока не нашла Евгению Гадамар, занимавшуюся каким-то рукоделием.

– Почему нигде нет света? – спросила она, с содроганием вглядываясь в окружающий мрак. Потом продолжила, садясь в кресло: – Скажите, Евгения, вы знаете, где живет фрау Дарья Блум?

– Да, улица Флориани, 26. Хотя прошло уже несколько недель с тех пор, как она встретилась со мной и сказала этот адрес.

– Она тогда спрашивала обо мне?

– О да! У вас сегодня нет представления? Ах нет, ведь сегодня понедельник.

– Хорошо, что сегодня понедельник, – прошептала Рената и дотронулась ногой до спины Ангелуса, который едва заметно помахал хвостом, не двигаясь с места. Он как будто бы спал, однако ничто не ускользало от его внимательного наблюдения.

– У нас кто-нибудь был? – спросила Рената.

– Нет. Господин Грауман ушел в четыре часа и сказал, что вернется к ужину.

Ренате стало еще больше не по себе от беззвучного, печального и монотонного голоса Евгении. Вскоре послышались шаги, вошел Петер Грауман и с ним трое мужчин. Один из них, маленький, благодушный, весь серый, как мышь, подошел к Ренате, двое других остановились в отдалении.

– Европа полна славы Ренэ Лузиньян, – сказал серый господин, протягивая ей свою обтянутую желтой перчаткой руку и благодушно улыбаясь.

– Позволь тебе представить, Ренэ, – сказал Грауман, подводя к ней двух других субъектов: – Барон Галлус, секретарь посольства, господин фон Ульминген, владелец знаменитого конного завода.

Несколько минут спустя пришел блондин, с которым Рената каталась, и состроил сначала оскорбленное лицо. Но когда Рената отвела его в сторону и попросила никому не рассказывать о встрече во время катания, он принял таинственный вид и был очень доволен своей новой ролью доверенного лица.

– Почему ты не переоделась? – тихо спросил Грауман Ренату.

Она пожала плечами и отвернулась от него. Грауман встревожился, почуяв сопротивление.

– Есть только одно искусство, и его арена – варьете, – говорил серый господин, пророчески глядя на ногти своей руки, которую он держал перед собой.

– Что с тобой, Ренэ, ты больна? – сквозь зубы спросил Грауман, проходя мимо нее. – Здорова? Тем лучше. – И, подойдя к ней совсем близко, он прибавил: – Князь здесь. Он находит, что наши представления для него неудобны. Он вчера присутствовал на представлении, и его католическая совесть была так болезненно задета, что дома его пришлось отпаивать микстурой. Но он желает познакомиться с тобой, Ренэ.

Рената быстро подняла голову.

– Тебе придется поискать мне заместительницу. Я больше не хочу. Я просто была не в себе, когда соглашалась.

– А-а, ты, верно, хочешь выйти замуж? – беспечно и иронически спросил Грауман.

– Я просто была не в себе, – еще раз прошептала Рената, как будто у нее не было других аргументов, кроме одного этого слова.

– Ты забываешь наш контракт, – сказал Грауман, и лицо его помрачнело. – Сейчас мы на пути к богатству; к нам скоро потекут тысячи.

Глаза его загорелись алчным блеском; мысленно он считал будущие доходы.

За ужином блондин сидел около Ренаты. Он любил разыгрывать роль несчастного, жаловался на свою испорченную жизнь, говорил об идеальных стремлениях, наивно спрашивал, чувствует ли себя Рената тоже несчастной. Рената отвечала отрицательно; тогда он заговорил о литературе, о новой книге, которую недавно читал; это был очень реалистичный роман.

– Что же это за книга? – равнодушно спросила Рената.

– «Возрожденная». Фамилию автора я забыл.

– Интересное название.

Рената задумчиво смотрела через стол. Грауман опять пил, не переставая. Он всегда пил, когда у него возникали какие-нибудь планы или решения, а после выпивки становился жесток и беспощаден.

Серый барон провозгласил тост за Ренату. Все с воодушевлением подняли стаканы. Рената почувствовала в этом иронию, видела подергивавшиеся углы губ, надменные жесты, и в висках у нее начинало стучать.

Она сидела и спокойно слушала. Грауман хотел проследить за направлением ее взгляда и стал смотреть туда же, куда и она, но там была одна пустота. «Впереди пропасть, – стучало в висках Ренаты, – куда же ты пойдешь теперь, Рената Фукс, гордая, когда-то неприступная Рената?..»

Вошли еще двое гостей: граф и драматург. Они говорили неестественно громко и пошатывались.

«Я больше не в силах это терпеть», – думала Рената, подавая руку вновь пришедшим. Она направилась к окну; внизу по темной улице ходил под окнами какой-то человек. «Может быть, это тот, кто поможет мне», – с отчаянием подумала она и еще напряженнее стала смотреть в окно, прижавшись лбом к стеклу. «За что, за что?..» – стучало в висках.

– Я никогда не видел такой восхитительной шейки, фрейлейн, – прошептал около нее барон. Рената вздрогнула, сердце ее учащенно забилось. А за столом снова провозгласили тост за нее. На этот раз говорил драматург, у которого была голова римлянина и бессмысленные глаза петуха. «Как гнусно все это», – думалось Ренате.

Ульминген и серый барон завели громкий спор о красоте женского тела. Серый барон расхваливал округлые рубенсовские формы, но Ульминген горячо ему возражал.

– Вы – варвар. Завтра вечером рассмотрите хорошенько бедра Ренэ Лузиньян… потом уж говорите.

Он внезапно умолк, прерванный звоном разбитого стекла. В порыве безумного горя Рената стукнула лбом по стеклу, и окно разбилось. По ее лицу текла тонкая струйка крови; неподвижный взгляд был устремлен на ошеломленных мужчин, столпившихся вокруг нее. Грауман позвал Евгению и сам вывел Ренату из столовой, обмыл ей лицо и забинтовал голову.

– Ты ведешь себя точно глупый подросток, – сказал он ледяным тоном. – Мы еще поговорим об этом.

Он ушел. Евгения Гадамар хотела остаться с Ренатой, но та попросила ее уйти. Кто-то едва слышно подошел к ней: это был Ангелус. Рената, как в прежние времена, взяла его обеими руками за голову и прошептала:

– Славный мой пес! – Она не могла долго лежать, села в темный угол и, согнувшись, оперлась головою на руки. Глаза ее неподвижно глядели в глаза Ангелуса.

– Отчего ты страдаешь? – как будто спрашивал Ангелус.

– Я нигде не нахожу покоя, – отвечала Рената.

– Почему? – опять, казалось, спрашивал Ангелус.

– Кто живет без любви, тому нет покоя. Помнишь, Ангелус, ту ночь на Кёнигинштрассе, когда один человек стащил меня с кровати и хотел причинить боль, а ты защитил меня?

– Помню, – сказал Ангелус.

– Тогда это и началось, – без слов продолжала Рената, – с тех самых пор я нигде не нахожу покоя, ни в самой себе, ни вне себя.

– Это правда, – ответил Ангелус, – ты шла, не видя, куда идешь, действовала, не сознавая, что делаешь, и вокруг тебя не было ни одного человека, которому ты могла бы довериться.

– Только в тебе находила я опору, Ангелус. Но я позволила тебя избить. А теперь куда идти?

– Мужчины отравили тебя дурными желаниями. Смотри, чтобы ты не утратила способности желать.

– У меня еще есть желания и стремления.

– Тогда ты еще сильна.

– Разве в стремлении заключается сила?

– Да, твоя сила в стремлении.

– Но я не умею выбирать.

– Выбора нет. То, что ожидает человека, случится неизбежно.

Рената встала, подошла к шкафу, вынула из него несколько дорогих платьев и отнесла их в комнату Евгении. Там она положила платья на кровать проснувшейся от ее появления компаньонки и сказала:

– Это я дарю вам, Евгения. Все, что вы завтра найдете из принадлежавших мне вещей, тоже ваше.

С этими словами она ушла, не обращая внимания на испуг и недоумение компаньонки. В спальне ее дожидался Грауман. Он ходил по комнате, заложив руки за спину и тихонько насвистывая; лицо его имело деловое выражение.

«Глупо бояться его», – подумала Рената.

– Сколько я должна тебе заплатить, если сегодня же уйду, куда хочу?

– Двадцать тысяч гульденов. Это месячный убыток.

– Такой суммы у меня нет. Разве по закону ты можешь с меня что-нибудь требовать?

– Закон не для нас. Мои средства не позволяют мне быть великодушным.

– Я тебе все отдала. Отдай мне свободу!

– Только за эту цену.

– Отдай мне свободу, Петер Грауман! Десять тысяч гульденов лежат в банке, две тысячи у меня при себе. С этого дня я буду работать на тебя, отпусти только меня на свободу! Какая для тебя польза держать меня, если я чувствую отвращение к тому, что должна делать?

– Я любил тебя, Ренэ, – пробормотал Грауман.

В лице Ренаты засветилась надежда. Она поспешно принесла все драгоценности, какие у нее были.

– У тебя есть бриллианты и жемчуг, – сказал Грауман, взъерошивая волосы. – Я любил тебя, Ренэ, и теперь еще люблю тебя… Чего ты хочешь? Молодость женщины быстро проходит. Проклятое ремесло! Я запускаю ракеты в воздух, и за это камни падают мне на голову. Женщину, женщину, мою душу за женщину!

Только теперь заметила Рената, что он пьян. Голос его стал плаксивым, он разговаривал с кем-то невидимым. В руках Грауман держал бутылку вина и время от времени прихлебывал из нее. В нем появилось вдруг что-то, напоминавшее беспомощного гнома, и он все больше и больше терял власть над собой, тщетно пытаясь казаться трезвым. Ренате вдруг стало его глубоко жаль.

## Глава 16

В туманный ноябрьский день Рената вышла на улицу в сопровождении Ангелуса. Носильщик вез за ней на тележке все ее имущество. В кармане у нее было только несколько золотых, составлявших все ее состояние.

Она велела везти вещи на улицу Флориани, на квартиру фрау Дарьи, на которую возлагала все свои надежды.

Отыскав дом, Рената спросила швейцара, дома ли фрау Блум. Тот ответил, что эта дама уже несколько недель тому назад уехала и больше не возвратится. Рената спокойно выслушала это известие и почувствовала, что теперь стала еще более одинокой, чем была когда-либо прежде. Она обратилась к хозяйке и спросила, свободна ли комната, в которой жила ее приятельница. Хозяйка с готовностью открыла для нее дверь: ничего не могло быть уютнее и спокойнее этих покоев; здесь смело мог бы остановиться и князь. Здесь жили раньше инженер, доктор, итальянская графиня и оперная певица. Рената равнодушно оглядела хваленые меблированные комнаты: голубовато-серые стены, украшенные нелепыми олеографиями, кровать в углу, небольшой диван, видевший лучшие дни. Рената села у окна и терпеливо слушала, какими необычайными качествами ума и сердца были одарены прежние обитатели этой комнаты. Что касается фрау Блум-Неандер, то она осталась очень довольна своим жилищем. Она забыла здесь какие-то письма и потом присылала за ними, но писем этих, к сожалению, не могли найти.

Узнав цену, Рената нашла ее подходящей и сказала, что сейчас пришлет носильщика с вещами.

– Вероятно, вы тоже доктор? – почтительно спросила хозяйка.

– О нет!

– Во всяком случае, что-нибудь необыкновенное?

– Уверяю вас, во мне нет ничего необыкновенного.

– Но у вас такая благородная внешность, и вы так красивы. Да, очень, очень красивы! Может быть, вы путешествуете инкогнито? Это теперь в моде. И какие у вас нежные ручки! Настоящие ручки феи!

Оставшись одна, Рената почувствовала, что в этот день она ничего не в силах больше предпринять. Буря улеглась, корабль утонул, ее одну выбросило на неведомый остров. Его жители не понимают ее языка. Но, может быть, они позволят ей принять участие в их работе. Труд объединяет всех и делает равными. Скромность ее запросов должна пробудить гостеприимные чувства. О нужде она не думала. Голод не страшил ее.

Она еще не подозревала, что в таком городе воздух дрожит от стонов гибнущих…

На следующий день она поместила в газете наивное объявление: «Молодая дама, получившая музыкальное образование, но готовая взяться и за всякий другой труд, ищет работу».

Но прошло два дня, и в ответ на публикацию пришло несколько глупых писем от мужчин, искавших мимолетных связей. Рената повторила свою робкую попытку и на этот раз думала, что ее непременно услышат. Когда она выходила из конторы, размещавшей объявления, взгляд ее упал на витрину книжного магазина, и название книги, бросившейся ей в глаза, заставило Ренату остановиться: «Возрожденная» Стефана Гудштикера. Она закрыла глаза, точно припоминая какой-то сон. Ей непременно захотелось прочесть эту книгу. Рената вошла в магазин и купила ее, уверенная, что между этой книгой и ее жизнью есть какая-то связь.

Она прочла ее в тот же день и, когда закончила, устало легла на кровать. Несвойственная прежде горькая складка появилась у ее рта. Рената лежала неподвижно до самого вечера; уже стемнело, а она и не думала зажигать свет, не обращая внимания на то, что Ангелус уже давно скреб по постели лапой, не то от голода, не то от заботы.

Молодая девушка ведет в своей семье отчаянную борьбу за свободу, изнемогает, уходит из родительского дома и вступает в то царство мнимой свободы, где каждый новый день обдает ее новой грязью, и в конце концов убивает себя в тот момент, когда встречается с более сильной, мужественной, более способной любить девушкой, в которой символически изображается возрождение героини. Таково было содержание романа. Но не потому Рената лежала безмолвная и разбитая и душа ее была полна горечи. У этой героини были ее черты: внешность, речь, одежда, тело Ренаты Фукс. Все внешнее было передано фотографически точно, внутренний же мир героини представлял жалкую карикатуру на духовное содержание Ренаты. Это было похоже на то, как если бы камердинер, зная привычки своего господина, вздумал по своему разумению создать из него литературный образ.

Такова была эта псевдо-Рената, изображенная с точки зрения злобно шпионившего за нею камердинера. Читая страницу за страницей, Рената чувствовала, как будто она идет в позорной одежде, с гримом печали на лице, и должна служить классическим примером того, куда приводят жажда свободы и презрение к традициям. Рената чувствовала себя глубоко и незаслуженно оскорбленной, и ей казалось, что она никогда больше не решится выйти на улицу.

Следующий день она провела, не покидая своей комнаты. Но на третий необходимость заставила ее отправиться в контору. Опять она получила несколько писем с нахальными и бессмысленными предложениями. Но среди них было одно деловое, дававшее некоторую надежду. Она тотчас же отправилась по указанному адресу и поднялась на четвертый этаж населенного, как муравейник, дома.

– Меня зовут Йозеф Мария Пипенцан, – отрекомендовался встретивший ее господин, – мне нужна аккомпаниаторша. Моя капелла концертирует каждый вечер в ресторане «Зеленый остров». Я плачу по гульдену в день и, кроме того, даю ужин. Если хотите, то можете поступить сегодня же.

Рената ответила, что она согласна.

– Здесь есть рояль, покажите мне, на что вы способны, – сказал Пипенцан, с любопытством глядя на Ренату и благосклонно кладя свою толстую руку на ее плечо.

Она встала и, подходя к роялю, заглянула в соседнюю комнату. Худая как скелет женщина лежала на кровати, держа в руках распятие; за столом сидели и целовались мужчина и молодая девушка.

– Искусство есть нечто благородное, – с пафосом сказал Пипенцан. – Искусство – это, так сказать, манна для души, и художник – божественно одаренный сын неба. «Вздымаются тучи»… – запел он вдруг, подойдя к окну, и распахнул его, как будто комната была слишком тесна для его вдохновения. Скелет застонал, чтобы закрыли окно.

– «Закрой окно, мое сокровище»! – хриплым тенором пропел он. Целующаяся парочка ни на что не обращала внимания.

– Что мне сыграть? – прошептала Рената, сидя за убогим инструментом, и заиграла вальс. Господин Пипенцан стал раскачиваться на ногах и тихонько подпевать; наконец не выдержал и грациозно повернулся несколько раз вокруг собственной оси.


Для Ангелуса настали плохие времена. В шесть часов вечера Рената уходила и возвращалась только в двенадцать, а по воскресеньям в час и позже. Она покорно и терпеливо отправлялась в далекий путь; ресторан находился в предместье. Зима была очень снежная, и часто девушка с трудом пробиралась по улицам, занесенным глубоким снегом. Ресторан «Зеленый остров» далеко не оправдывал своего поэтического названия: это был мрачный, грязный притон пьяниц и праздношатающихся. Бледная от усталости входила Рената за деревянную перегородку, где десять девиц, смеясь и болтая, переодевались в белые бумажные платья с красными бантами. Большинство из них были уже не первой молодости, и, что особенно бросилось в глаза Ренате, все питали необыкновенное презрение к мужчинам. «Каждая из них пережила в своем роде то же, что и я, – думала Рената, – но только они хорошо знают, что их ждет впереди». Чувства их были самые примитивные. Их склонность к удовольствиям имела что-то болезненное и была единственной цепью, привязывавшей их к жизни. Рената разговаривала с ними робко и смущенно, они тоже сторонились ее.

Когда все были готовы, господин Пипенцан стучал в дверь и кричал:

– Мадам, искусство призывает вас!

Рената садилась за старый, разбитый рояль и играла вальсы, марши, попурри из опереток. Зал наполнялся публикой, воодушевление которой возрастало в зависимости от числа выпитых кружек. Рената сидела в голубоватых облаках дыма и играла, играла.

Но она не могла существовать на те деньги, которые получала как член пипенцановской капеллы, в особенности зимой, когда топливо стало дорогим. Рената очень боялась холода и скорее готова была голодать, чем мерзнуть.

В голове Ренаты неотступно стояла мысль о том, как ей избавиться от нужды и холода.

Случайно она вспомнила, что фабрика, для которой она когда-то разрисовывала веера, находится в Вене, и однажды утром отправилась туда. Ее приняли ласково, сожалели, что тогда в Мюнхене она так внезапно перестала рисовать для них. Работы на дом они в этом сезоне не дают, но не желает ли она заниматься здесь, в художественной мастерской при фабрике? Новых образцов сейчас не требуется, но она может копировать дюжинами уже имеющиеся. Конечно, много платить они не могут, так как этого рода промышленность теперь в упадке.

Рената рассчитала, что того заработка, который она будет иметь здесь, и вечернего как раз хватит на жизнь и что если она будет очень прилежна, то может даже делать сбережения.

С этого дня вся жизнь ее была строго размерена: с восьми до двенадцати и с часу до шести она рисовала, а с восьми до одиннадцати ночи играла на рояле. Благодаря такому распорядку она значительно экономила на дровах и угле; в огромной мастерской со стеклянной крышей было довольно тепло. Она сидела за маленьким столом, расставив перед собой пузырьки с красками, и неутомимо работала. Кроме нее, здесь не было ни одной женщины; она была первая и единственная. Художники пытались завязать с нею знакомство и приставали к ней то с вежливыми, то с двусмысленными разговорами, но она оставалась неизменно невозмутимой и холодной, и они вскоре прекратили свои попытки, ограничиваясь по отношению к ней только почтительным поклоном.

Усталости Рената на первых порах не чувствовала. Рабочий день проходил незаметно. Правда, иногда по вечерам Рената долго не могла сомкнуть глаз, несмотря на то что, когда раздевалась, ее сильно клонило в сон.

Фабрика располагалась далеко. Туман и снег, снег и туман. Весь мир казался одним сплошным снежным полем. Этот час пути был самым тяжелым для Ренаты; впереди предстоял еще целый день. Стук колес и свист ремней на нижних этажах, пронзительный скрип пилы, запах клея и красок, торопливая беготня рабочих, сотни девушек-работниц, с нетерпением ожидавших обеденного колокола, – все это наводило уныние на Ренату. Никто здесь, казалось, не сознавал, что живет, и у всех был единственный идеал – воскресенье. Но Рената боялась воскресенья. Дважды она была в церкви, один раз в музее. Долго ходила она из зала в зал, ничего не видя, и пришла домой гораздо более уставшая, чем в будни. В следующее воскресенье она пошла на фабрику, хотя и знала, что там работает один только бухгалтер. Беспомощно бродила она по всем этажам; везде было чисто прибрано, и все предметы аккуратно сложены, как будто предстоял целый ряд праздников. Только в монтировочной Рената встретила одну работницу. Это была Фанни-кружевница, бледная, чахоточная девушка; ее звали кружевницей, потому что она заведовала кружевами, которые пришивались к веерам.

– Вы кого-нибудь ищете, фрейлейн? – ласково спросила Фанни, не выказывая особого любопытства.

Рената испугалась и не знала, что ответить.

– Здесь теперь нет ни души, и наверху все заперто. Что вы собираетесь делать сегодня после обеда?

– Не знаю. Обычно я сижу дома и ничего не делаю.

– Хотите, пойдем вместе на прогулку?

– Охотно, только возьмем с собой мою собаку.

– У вас есть собака? Ах, я всегда мечтала иметь собаку, но этой мечте никогда не суждено осуществиться…

– Почему же?

– Потому что я скоро умру. – Она немножко изменилась в лице и выразительным жестом указала на свою грудь. – Но не думайте, что это меня печалит, – шутливо сказала она, заметив сострадательный взгляд Ренаты. – Вместо меня здесь будет кружевница Мари или Анна, и только…

После обеда Рената отправилось гулять с Фанни-кружевницей. Девушка всю дорогу рассказывала ей разные незамысловатые истории, а Ангелус, как в былые времена, весело бегал неподалеку от них. Он стал теперь серьезнее, как и подобает субъекту, имеющему позади солидный жизненный опыт. Пес сильно отяжелел от сидячей жизни, и даже самая прелестная собачья барышня не могла рассеять его мрачного равнодушия. Ренате было непонятно, как Фанни, ничего не получившая от жизни, могла с веселой улыбкой смотреть в лицо смерти.

Они отправились в Шенбруннский парк и гуляли там до сумерек, а когда начало темнеть, вышли на узкую, тихую улицу предместья с маленькими домиками и палисадниками.

– Где мы? – спросила Рената.

– Здесь живет моя мать. Вы непременно должны зайти к нам и выпить чашку кофе.

В эту минуту навстречу им шла молодая девушка. Увидев Ренату, она с изумлением и радостью протянула ей обе руки. От быстрой ходьбы и от волнения она совсем не могла говорить. Рената с своей стороны безмолвно смотрела в милое, молодое, пылающее лицо.

– Мириам! Иди скорей! – раздался чей-то нетерпеливый голос из дома, около которого они остановились, и Мириам, пожав Ренате обе руки и пробормотав: – Приходите! Пожалуйста, приходите поскорей! – поспешила на зов.

Когда Рената пошла дальше, ей казалось, что она видела сон. Фанни глядела на нее с выражением недоверия и робкой преданности.


Они сидели за столом; маленькая керосиновая лампочка освещала небольшой круг, вся остальная комната была в тени. Около стола суетилась маленькая старушка, постоянно раскрывавшая беззубый рот, что, вероятно, означало у нее улыбку; в речах Фанни, равнодушно, даже презрительно говорившей о будущем, уготованном ей судьбой, Ренате виделась бравада, и это вызывало антипатию к кружевнице. Девушка вынула из маленькой шкатулки выцветшую фотографию своего умершего жениха и показала ее Ренате.

– Не правда ли, красивый мужчина? – спросила Фанни, доверчиво кладя руки на плечи Ренаты.

Рената взглянула на часы и испугалась.

– Мне пора идти, – сказала она, вставая.

– Пора идти? Куда же?

Рената промолчала. Фанни сделала злое лицо и стала преувеличенно вежлива со своей гостьей. Рената сухо поклонилась ей и вышла, не подав руки. Нужно было спешить в «Зеленый остров».

– Вы опоздали, фрейлейн, – кисло сказал ей Пипенцан. – Искусство не может ждать.

С этого дня настроение Ренаты изменилось; работа стала тяготить ее. Вдруг почему-то ей стало ясно, что путь, по которому она шла, не ведет к цели. Глубокое изнеможение зачастую овладевало ею уже в середине дня, и краски на полукруглом куске материи, лежавшем перед ней, начинали расплываться. В ушах звучали навязчивые мотивы, которые она играла вчера; лица людей имели вид бледных рисунков на серой стене. С туманом в голове тащилась она вечером в «Зеленый остров», а когда возвращалась ночью домой, переполнялась возмущением, сильнее которого была только усталость.

Так прошла еще неделя. В воскресенье, едва только начало светать, Рената встала с постели и, не одеваясь, села у окна. Но скоро она озябла и затопила камин. Ангелус следовал за каждым ее шагом, как будто чего-то ждал или опасался. Он, казалось, спрашивал: отчего так утомлена его госпожа? Отчего не разговаривает с ним, отчего так бессильно висят ее руки, отчего с губ не сходит горькое выражение?

– Поди сюда, Ангелус, – сказала Рената. Собака положила голову к ней на колени и больше не двигалась. Волосы Ренаты упали за спинку стула и спускались почти до пола.

В восемь часов раздался стук в дверь, и вошла Фанни-кружевница, красная от волнения, с заискивающей улыбкой; она робко спросила, не хочет ли Рената пойти с ней в церковь. На Фанни были надеты самые лучшие вещи: шляпа с развевающимися страусовыми перьями, какие использовались для вееров, платье, отделанное блестками, серьги и брошка с фальшивыми камнями.

С нескрываемым любопытством оглядела она комнату, точно хотела проникнуть в какую-то тайну.

– Как вы попали сюда? – спросила Рената, чувствуя, что в ней поднимается непреодолимое раздражение.

– Мне сказали ваш адрес в конторе. Но если я пришла некстати, то я могу сейчас же уйти.

– Я не пойду в церковь, – сказала Рената равнодушно.

– Вы больны? Может, мне побыть с вами?

– Я не больна.

Фанни враждебно посмотрела на нее. Потом вдруг лицо ее опять прояснилось.

– Ах, посмотрите-ка! – воскликнула она, глядя на туалетный столик. – У вас точно такой же, как и у меня. Такое же зеркало и резьба. Вот удивительно!

Рената не понимала, что тут было удивительного. Это была самая обыкновенная рыночная мебель, которой Рената даже никогда не пользовалась.

– Может быть, там тоже спрятан ваш жених? – шутливо продолжала Фанни, и ее назойливое любопытство показалось Ренате чем-то болезненным и отталкивающим. Фанни подошла к столику и выдвинула ящик.

– Ах, тут только письма! – разочарованно сказала она, держа в руке несколько белых листков. Но что-то в лице Ренаты встревожило ее; она поспешно бросила листки назад и задвинула ящик.

– Милая Фанни, – спокойно сказала Рената, – оставьте меня одну. Я сегодня совсем не расположена разговаривать.

– О, пожалуйста, пожалуйста, – обидчиво пролепетала Фанни, повернулась и ушла.


С понедельника опять началось то же самое. Рената продолжала разрисовывать каждый день по дюжине вееров и сидеть за роялем в «Зеленом острове», хотя каждую ночь думала и даже надеялась, что на следующий день не встанет с постели. Единственной точкой опоры был Ангелус. Теперь Рената брала его с собой в «Зеленый остров». Там на кухне ему иногда даже кое-что перепадало; часто он печально бродил по коридорам и, мрачный, возвращался на свой коврик; часто его видели у ворот, где он подолгу пристально смотрел на кошек и воробьев.

Между тем зима проходила. В начале марта наступили по-настоящему весенние дни, с мягким ветерком и легкими, как пух, облачками. Как трудно было Ренате отдаваться работе в такие дни! В одно из воскресений она сидела в своей комнате за шитьем.

– До каких пор мы будем здесь жить, Ангелус? – прошептала она. – Не видно и конца. А вокруг нас становится все пустыннее. Все наши друзья умерли…

Взгляд ее упал на туалетный столик, и ей вспомнились бумаги, которые там нашла Фанни. Ей захотелось посмотреть, что это за письма; она вынула их и развернула. Оба были написаны отчетливым, смелым почерком; каждое начиналось обращением: «Милый друг Дарья» и имело подпись: «Агафон Гейер».

Когда Рената прочла письма, у нее слегка закружилась голова. Ей казалось, как будто ее подняли высоко на воздух и ей предстояло броситься вниз. Ею овладели смятение и страх, которых она не могла преодолеть. Долго бродила она по комнате, шепча какие-то отрывистые слова, стояла у окна, смотря на кусочек голубого неба. Вечером она отправилась в «Зеленый остров», но, подойдя к двери, она увидела на ней объявление, гласившее, что по случаю смерти хозяина ресторан закрыт.

«С этим покончено», – подумала Рената, придя домой.


На следующее утро вместо того, чтобы идти на фабрику, она занялась приведением в порядок своих платьев. У нее было такое чувство, как будто она готовится к большому путешествию. А вечером она опять взяла письма к Дарье и перечла их.

«Милый друг Дарья, – писал Гейер, – я должен поблагодарить вас за материнские заботы о моей сестре Мириам. Поэтому я осмеливаюсь называть вас по имени и другом, хотя еще и не видел вас. Все-таки я вас знаю по тому образу, который мне нарисовала любящая вас Мириам. Вы знаете, какое нежное чувство связывает нас с сестрой. Из всех людей, которые были мне дороги, осталась только она одна. Я три года не виделся с нею и думал, что этой зимой нам удастся с ней встретиться. Но это – увы! – оказалось невозможным. Я должен избегать городов; вот уже двенадцать лет, как ноги моей не было в городе. Поэтому я не увижу Мириам до лета. Напишите мне, какое будущее ожидает, по вашему мнению, мою сестру. Ведет ли к цели тот путь, по которому она идет, и сможет ли она, идя по нему, забыть отсутствие спутника жизни. Мириам не создана для любви; любовь разбила, погубила бы ее. Она принадлежит к редкому типу женщин, которые слишком утонченны, слишком горды, слишком нежны и полны идеальных запросов для того, чтобы служить несовершенной страсти. И если бы случилось, что страсть полностью захватила ее, то это было бы чудом. Напишите же мне, какая судьба, по вашему мнению, ждет Мириам. Нужды ей бояться нечего, так как с тех пор, как умер один наш богатый родственник, мы можем жить без унижающих забот. Но этого одного еще недостаточно. Где ум в покое, там душа спит. А когда душа женщины спит, то она проходит по жизни точно в глубоком сне, и нередко рука ее хватается за недостойные руки, которые неизбежно стянут ее вниз.

Ваш Агафон Гейер».


Рената взяла второе письмо:

«Милый друг Дарья! Снова я должен благодарить вас за то, что вы меня успокоили. Я научился ценить ваш ясный взгляд, который может исходить только от ясного сердца. Мириам не впадет в заблуждения, свойственные мечтательницам, пишете вы. Я сам думаю так же. В ней есть сила, свойственная нашей расе. Вы просите меня рассказать о себе, почему я живу здесь, в галицийской деревне, словно в пустыне, среди людей, из которых ни один не может быть моим другом. На это я вам отвечу: человек не нуждается в друзьях. Вы, может быть, знаете, что юность моя не была похожа на юность других людей. Рано, слишком рано сорвал я плоды с древа познания и потерял всякую веру. Все, что я видел, казалось мне старым и хрупким, скучным и обреченным на гибель. Я стал борцом за новую религию и новую мораль. Я верил, что своими речами и поступками, не похожими на речи и поступки других, я укажу людям новый путь. Теперь я и в это не верю. Я не могу, впрочем, говорить о разочаровании, потому что по-прежнему остался верен самому себе. Едва достигнув двадцати лет, я женился на соблазненной женщине, ничуть не заботясь о том, что болтали злые языки. Но она была слаба и осталась мелочной; мелочность была в ней чем-то болезненным. Она не могла обойтись без людей и страдала от пересудов. Она видела уже не меня, а того, кого видели люди. Так постепенно ускользала она от меня и в конце концов зачахла. Тогда я покинул родину и занялся самосовершенствованием. Я наблюдал жизнь мира, начиная от самых зачаточных ее проявлений до самых великих, – и молчал. И мне стало ясно, что мое призвание – молчать. Я не отрицаю и не утверждаю, а просто стою в стороне и живу. Я постарался освободиться от всех приобретенных мною раньше убеждений, и освободился. Я больше не пытаюсь ни убеждать, ни доказывать. У меня больше нет желания иметь последователей; я не жду похвал и не боюсь осуждения. Я не хочу обращать на себя внимание своими странностями, не хочу, чтобы на меня указывали пальцами и спрашивали: что это такое? Я не ношу власяницы, не закатываю глаза и по мере возможности стараюсь не отличаться от окружающих. Я побывал во многих странах и всюду наблюдал. И постепенно я научился проникать в душу каждого человека, и каждый проходивший мимо не мог уже ничего утаить от меня, потому что как его молчание, так и его ничего не значащие речи были для меня одинаково красноречивы. Я заметил, что все страдающие молчаливы и замкнуты; слыша повсюду ничего не говорящие речи, я совсем перестал придавать им значение, а смотрел на вещи, лежащие как бы в глубине воды. Я видел страдание там, где не видели его другие, и сам глубоко страдал. Каждая глупость, каждая несправедливость, каждое притеснение вливались в меня, и вскоре я почувствовал себя до того полным ими, что стал думать, что время мое близко. Во мне укрепилась глубокая вера, что тот, кто освобождает самого себя путем страданий, тот освобождает всех страждущих, которые никогда этого не узнают. Ничто в мире не исчезает бесследно, а в особенности безмолвная жертва. Если воздух не возвестит этого, то это должен сделать прах, в который я рассыплюсь. Ничто не пропадает напрасно. Тот, кому я пожимаю руку, передает мне свою тоску и заботы, и я молча беру их. Быть добрым – это все; а быть добрым – значит все видеть и от всего страдать. Каждый чувствует, что я несу вместе с ним его вину и его несчастье, но только в тысячу раз увеличенные. Поэтому он чувствует себя сильнее, и на душе у него делается легче. Время открытого мученичества прошло. Мученик тот, кто погибает, полный таланта и призвания. Я еще не старый человек, мне тридцать пять лет, но жизнь, моя близка к закату, я это отлично знаю. Мой организм начинает разлагаться, хотя, собственно, не физические страдания губят меня. Здесь, среди галицийских евреев, смерть ходит с острым мечом. Я вижу, как гибнут мои соплеменники, как бы под бременем вечного проклятия. И я чувствую себя вместе с ними виновным в великой ошибке, омрачившей землю. Они толпятся вокруг алтаря умершего бога и ведут себя так, как будто он еще жив, но только не хочет их слышать, и жертвой этого рокового заблуждения падет еще не одно поколение. Здесь причалил я к берегу, и сюда приходят ко мне дети из трех деревень; их набирается больше сотни. Я не учу и не наставляю их, все делается как бы играя. Они находят себя во мне и удаляются от мертвого бога. Я хожу с ними в лес, они там поют. Наступает вечер, и они становятся совсем другими, как будто дают какие-то таинственные обещания. Один из них, бледный мальчик с удивительно мужественными глазами, подошел ко мне и спросил, люблю ли я его. Подобный вопрос – целое событие; он свидетельствует о том, что семя упало на добрую почву и дало росток.

Ну, довольно обо всем этом! Моя рука, не привыкшая писать, устала. То, что вы читаете, милый друг, жалкие слова, обрывки чувств, один лишь намек на действительность.

Агафон Гейер».


Многое в этих письмах было непонятно Ренате. Одно только было для нее несомненно: в обращении совершенно случайно стояло имя Дарьи, в действительности же они предназначались ей, Ренате, ей одной и никому другому. Они были вестью, которой она долго, долго ждала. Но не было ли уже слишком поздно?..


Она сосчитала свои сбережения. У нее было тридцать шесть гульденов, скопленных с таким трудом. Они имели в глазах Ренаты гораздо большую ценность, чем представляли в действительности. Половину ночи она просидела за шитьем. В углу спал, свернувшись, Ангелус.

На улице бушевала буря; часто порывы ветра ударяли в окно с такой силой, что казалось, вот-вот вылетят стекла. Когда Рената легла спать, было уже три часа. Полное тревоги ожидание не покидало ее и во сне; через несколько минут она вскочила в испуге: ей показалось, что кто-то назвал ее по имени. Она прислушалась: буря утихла, слышно было только дыхание собаки.

Рано утром пришел рассыльный с фабрики узнать, что с ней. Она сказала, что больна и не может работать. В тот же день пришла девушка от Пипенцана известить Ренату, что сегодня капелла будет играть в «Золотом яблоке».

Солнце ярко светило и пригревало. Ренате захотелось пойти прогуляться. Она достала свое лучшее черное платье, надела черную шляпу с перьями и белые перчатки и вышла на улицу.

Ангелус бежал впереди. Он часто останавливался, оглядывался назад, уносился вперед, опять останавливался, нюхал воздух, встряхивался и был гораздо беспокойнее своей госпожи. Среди уличного шума Рената чувствовала себя еще более одинокой и беззащитной, чем всегда; с тоской смотрела она на открытые окна домов. В сквере она села на скамейку, и ей показалось, что солнце утратило свой блеск. Она боролась с воспоминаниями, но не в силах была защититься от мыслей и образов, назойливо вертевшихся в голове. Все ее существо стремилось к какой-то цели, но вокруг все было бесцельно. «Куда ведешь ты меня?» – мысленно спрашивала она у какого-то призрачного спутника, но не получала ответа.

Домой!.. Но в тесной комнате мучающие ее образы принимали и вовсе громадные размеры, и звуки, бывшие глухими и нечеткими, приобретали смысл. Попытаться уснуть!.. Но Ангелус, несмотря на все приказания, не хотел успокаиваться. В его глазах появилось какое-то лицемерное и смущенное выражение. Наконец пришел сон. Ренате снились горы со снеговыми вершинами. Наверху стоял Ангелус, превратившийся в какое-то жирное, откормленное чудовище. Рената в страхе вскочила с постели и прижала руки к сильно бьющемуся сердцу.

Что это были за дни, окутанные туманом, без мыслей, без событий, тянувшиеся один за другим, как звенья бесконечной цепи! Хозяйка приносила завтрак и обед и часто уносила их нетронутыми, осведомляясь, не больна ли Рената. Нет, она не была больна и страдала не от того голода, который могла удовлетворить хозяйка своим кулинарным искусством. Ангелусу давали кусок мяса, но он тоже не ел.

Однажды вечером Рената отправилась гулять в Пратер и зашла в какой-то увеселительный сад. На деревьях висели бесчисленные электрические лампочки; по аллеям двигалась густая толпа. Всюду звучали музыка, пение, веселый смех. С Ренатой заговаривали, но она не отвечала и даже не слышала. Около одной из эстрад, где пели итальянцы, стоял Пипенцан и, склонив голову набок, отбивал такт ногой и тростью. А вон там серый барон бросил букет накрашенной певичке. Ренате стало холодно в одном платье, и она ушла из сада. Но куда же девался Ангелус? Она осмотрелась вокруг и вернулась назад к выходу. Человек в желтой фуражке спросил, чем может помочь.

– Моя собака убежала, – ответила она дрожащим голосом и пошла дальше по аллее Пратера, где было пусто и мрачно. – Ангелус, Ангелус! – кричала она, но только деревья шумели ей в ответ.

Рената остановилась и ждала, с трудом собирая мысли. Быть может, Ангелус побежал домой, и она поспешила на трамвай. Ворота еще не были заперты, но хозяйка собиралась спать. Ангелуса нет. «Мне не надо было ехать, – с отчаянием думала Рената, – тогда он, наверное, встретился бы мне на дороге». Она отправилась к воротам и стала ждать. Ворота заперли, а она все еще ждала. «Ангелус умен, – думала она, – он непременно найдет дорогу домой». Но все было напрасно. Проходящие мимо мужчины нагло заглядывали ей в лицо, но она не обращала на них внимания и все смотрела вдоль улицы, не покажется ли там Ангелус.

«Я уделяла ему мало времени, – с болью думала она, – и он это чувствовал. Я допустила, чтобы его били, и он этого никогда не мог мне простить. Он был терпелив и верен, понимал меня лучше, чем любой из людей, но я относилась к этому равнодушно, поэтому и потеряла его. Я его больше никогда не увижу».

Печально, с блуждающим взором, Рената снова отправилась в парк. Одиночество представлялось ей невыносимым. Лучше всю ночь искать Ангелуса, чем возвращаться в свою комнату. Она больше не чувствовала усталости, не знала, куда идет. Зловещая, нечеловеческая печаль охватила ее. Ей было холодно, но она этого не сознавала. Навстречу шла Ирена Пунчу; ее рыжеватые волосы развевались по ветру. На скамейке сидела и вышивала Евгения Гадамар. Из окна дома, похожего на дворец, смотрела Эльвина Симон, и щеки ее пылали от счастья. У калитки сада стояли, обнявшись, Гиза Шуман с Петером Грауманом. Пронзительно затрубил рожок, и мимо нее промчалась коляска с двумя факелами, между которыми сидели в сверкающих медных шлемах герцог и Гудштикер. «Галлюцинации, – прошептала Рената, бледная как смерть. – Никогда со мной этого не было, никогда я не видела всех их. Где я теперь, куда иду? Незнакомые улицы… Как я сюда попала? Пойду к Мириам; она просила меня прийти. Но как найду я ночью ту улицу и маленький домик?»

Она узнала здание, около которого очутилась: это фабрика вееров. Она прислонилась к стене, дрожа от изнеможения. Ворота отворились, и несколько работниц вышли на улицу, среди них и Фанни-кружевница. Рената подумала, что это опять галлюцинация. Но девушки увидели ее, и Фанни с удивлением назвала ее по имени. Рената попросила, чтобы она позволила ей идти с собой, и Фанни заплакала от сострадания.

– Каким образом ты попала сюда ночью? – спросила Рената.

– Перед Пасхой нам приходится работать по ночам.

Рената не могла идти, и одна из девушек наняла извозчика. Фанни взяла Ренату за руки, холодные как лед, поцеловала, помогла сесть в экипаж, говоря при этом ласковые слова. Рената не чувствовала ничего, кроме желания уснуть. Ей казалось, что завтра наступит день, непохожий на все прежние, что она наконец увидит цель, к которой бессознательно шла, и на пороге к которой чуть не упала в изнеможении.


– Какая странная случайность, что я встретила вас, – сказала Рената утром, проснувшись в низкой комнате, где пахло мускусом и камфарой. – Ангелус здесь?

– Кто? – спросила Фанни.

– Ангелус, моя собака. Он убежал. Я потеряла его и искала по улицам. Бог знает где я только не была. И подумать, сколько я пережила за эти несколько часов! Я что-то хотела сегодня сделать, и не помню. Ах, я никогда уже не найду Ангелуса!

– Дайте объявление в газетах или обратитесь в полицию.

– Нет, нет, у него была причина уйти.

– Причина? – Фанни испуганно взглянула на свою гостью, как будто сомневаясь в ее рассудке.

Рената встала, оделась и раскрыла окно. Узкая улица была пуста, и домики имели такой вид, как будто ночью их чисто вымыли.

– Что вы будете теперь делать? – спросила Фанни, ставя на стол чашку кофе. – Мне скоро надо идти на работу.

– Что я буду делать? Сама не знаю. Больше всего мне хотелось бы уехать далеко-далеко.

– Знаете, что я думаю, моя милая? Я думаю, что вы страшно непрактичны.

Фанни произнесла это с таким видом, как будто разрешила все загадки, которые у нее были относительно Ренаты.

– Может быть, – ответила Рената. – А вы думаете, что только практичные спасутся?

– Спасутся? То есть как?

Рената села у окна и в глубоком унынии опустила руки.

– Хотела бы я только знать: почему ушел Ангелус? Это непременно должно иметь какое-нибудь значение.

– Ах, фрейлейн, что вы говорите! И разве можно так убиваться из-за животного?

– Животное? Он все понимал, а я теперь только начинаю догадываться. Я бесполезное существо. Разве это не правда, скажите сами? Ангелус ушел, и это означает или то, что мой путь окончен, или что завтра со мной произойдет что-нибудь столь важное, от чего можно сойти с ума.

Она была бледна, глаза ее горели, устремленные куда-то в пустоту.

Фанни беспокойно топталась от окна к двери.

– Пейте же ваш кофе, – сказала она.

– Я спала, – шептала Рената, – а теперь мне кажется, что я могла бы целыми неделями только сидеть и плакать. И при этом у меня безумно бьется сердце.

– Вам непременно надо пойти к доктору.

– От этой болезни доктор не спасет, Фанни.

На противоположной стороне улицы послышались легкие, торопливые шаги, заставившие Ренату выглянуть в окно. Она вздрогнула и невольно протянула руку. Спешившая куда-то девушка остановилась и, защищая рукою глаза от солнца, посмотрела в сторону Ренаты; потом быстро подошла к окну и протянула ей руку.

– Вы всегда куда-то спешите, Мириам, – с застенчивой улыбкой сказала Рената.

– Ах, как хорошо, что я вас нашла!

Рената испугалась, вглядевшись пристальнее в заплаканное лицо молодой девушки.

– Выйдите ко мне. Или, может быть, мне прийти к вам?

– Нет, я сейчас выйду, – поспешно ответила Рената, начиная дрожать от какого-то странного предчувствия. – Большое вам спасибо, Фанни, – пробормотала она, надевая шляпу. – Прощайте!

Мириам ждала у дверей, нервно теребя перчатку.

– Мой брат болен, – с трудом выговорила она.

– Ваш брат, Агафон?

– И я должна к нему ехать, – сдавленным голосом продолжала Мириам.

– Где же он?

– Он заболел в Моравии. Его поместили у одной крестьянки. Я получила телеграмму от местного доктора. Агафон хотел повидаться со мной, я должна была через неделю выехать к нему, и вдруг случилось это. В телеграмме сказано, что у него болезнь сердца.

– И вы, конечно, сейчас же едете, Мириам?

– Ах, как я вас искала, Ренэ!

– Не называйте меня так. Меня зовут Рената, Рената Фукс. Тогда все было ложь.

Мириам схватила Ренату за руку.

– Я сразу догадалась, что вы не та, за кого себя выдавали. Я все знаю о вас, мне рассказали.

– Мириам! – Лицо Ренаты вспыхнуло. – Зачем же вы меня искали? Я тоже искала вас, сама того не сознавая.

– Дарья уехала. Мы с нею жили вместе с февраля, и только неделю тому назад Дарья уехала с… – Мириам пошатнулась, в глазах ее выразилось отчаяние. – Пойдемте ко мне, – сказала она, немного оправившись, и они вошли в дверь одного из маленьких домиков.

Бросившись на кровать, Мириам беззвучно зарыдала. «Агафон, Агафон!» – шептала она среди рыданий. Рената тихонько гладила ее по плечу. В комнате царил беспорядок. Платья и белье были вынуты из шкафов, на столе стоял нетронутый завтрак и лежала развернутая телеграмма.

– Поедемте со мной, Рената, – сказала Мириам, вставая. – С вами мне будет легче. Вы не можете себе представить, каково у меня на душе. Помните, вы мне подарили в Цюрихе свой портрет? Я его послала зимой Агафону. Некоторое время спустя он прислал мне портрет обратно с надписью: «Держись крепко этой девушки, Мириам». Это меня тогда удивительно взволновало. Через два дня я встретила вас на улице и не могла даже поговорить с вами.

Рената ничего не ответила. В ее душе зазвучала какая-то отдаленная и неуловимая, но необыкновенно приятная и полная мелодия.

– Вы поедете со мной, Рената? – с мольбою продолжала Мириам. – Видите ли, если я поеду одна… я не могу говорить с чужими людьми. Все они кажутся мне животными. Целую неделю я сидела взаперти, не решаясь выйти на улицу.

– Но что же случилось?

– Вы поедете со мной?

– Мне не на что ехать. Вы не можете себе представить, как я бедна.

– Рената, не говорите о пустяках, не огорчайте меня. Мы едем сегодня же, в час дня, и в семь будем уже там. У меня все предусмотрено.

– Тогда мне придется съездить домой.

– Возьмите и меня с собой. Я не хочу оставаться одна.

Она послала девушку за извозчиком. Пока они ехали, Мириам все время говорила тихим голосом, судорожно сжимая руки.

– В октябре Дарья ездила в Голландию, где живет ее муж. В январе она вернулась и сказала мне, что получила развод. Я была рада ей, и мы поселились вместе. В том же доме жил еще один человек, которого я давно знала. И не только знала, но и… Мы встретились с ним в первый раз еще осенью, в коридоре. Он посмотрел на меня, и этого взгляда я уже не могла забыть. Он доктор, лечил только бедных и не брал денег. Мы часто ходили с ним гулять, много разговаривали. Я с первого же дня была им очарована. Однажды звездной ночью он сказал мне, что жизнь его была бы совсем иной, если бы я согласилась разделить ее с ним. Я ответила, что с радостью соглашусь на это. Когда мы прощались в коридоре, он поцеловал меня. И всегда, прощаясь вечером, мы целовались. Больше ничего не было. Тогда приехала Дарья. Сначала она много говорила с доктором, потом они вдруг вовсе перестали разговаривать. Я думала, что они поссорились, и старалась их помирить. Но однажды я проснулась ночью; меня охватила страшная тоска. Я встала и решила разбудить Дарью. Подойдя к двери, я услышала тихий разговор. Дверь приоткрылась, и я увидела их… Они были вместе. И они были обнажены… Страсть, владевшая любовниками, была столь сильной, что мое появление долго оставалось незамеченным. Они метались по постели, попеременно оказываясь сверху. Дарья была похожа на дикую кошку, грациозную и сильную, которая яростно впивалась когтями в спину своей жертвы, требуя все новых ласк. Волосы ее были распущены. Рот полуоткрыт. Она была прекрасна и в то же время казалась мне смертельно опасной. Что касается доктора, лицо его было искажено, словно от боли, но я понимала, что он просто не в силах контролировать себя. Он издавал слабые стоны в такт ритмичным покачиваниям своего сильного тела и все сильнее прижимал Дарью к своей груди. Ну да что говорить! Я упала без чувств. Утром они уехали…

Рената слегка прикоснулась губами к виску молодой девушки, а Мириам обвила руками шею Ренаты.

– Ангелус здесь? – были первые слова, с которыми Рената обратилась к хозяйке.

Та угрюмо покачала головой.

– Нам надо поскорей уложить ваши вещи, – сказала Мириам.

– Я нашла письма вашего брата к Дарье.

Рената подала ей листки, и все время, пока она собирала свои вещи, Мириам читала письма, не могла от них оторваться, и после этого в выражении ее лица появилось что-то мужественное и торжественное.

Рената быстро собралась, потом они поехали за вещами Мириам и два часа спустя сидели уже в вагоне. В странном волнении Мириам схватила руку Ренаты и поцеловала. Рената вздрогнула, точно ее ударили. Черные глаза Мириам лихорадочно блестели; она старалась не смотреть в окно на город, в котором пережила такую жестокую несправедливость. «Опять такое трудное путешествие, – думала Рената. – Невидимая рука приходит и уносит меня. Я уже ездила на юг, на восток и запад, сегодня в первый раз еду на север».

– Мириам, расскажите мне про Агафона, какой он?..

– Он высокий и красивый. Особенно красивы глаза. Других таких глаз нет во всем мире. А лоб как у классической статуи.

– Какой у него характер?

– Спокойный.

– Неужели он никогда не возмущается?

– Нет, но в нем есть какая-то внутренняя сила. Я сейчас относительно спокойна потому, что знаю это. Ему не страшна никакая опасность.

– Ах, Мириам, мне кажется, и в вас есть эта сила. Вам тоже не страшна никакая опасность. Если бы я была такой, как вы, я не растратила бы понапрасну свои душевные силы. Теперь я себя чувствую как будто отлученной от церкви.

– Можно везде построить свою собственную церковь.

– Когда человек силен, да.

Наконец они вышли на маленькой станции, от которой нужно было еще добираться на лошадях. Молча ехали они по широкой равнине, освещенной заходящим солнцем. За пересохшей наполовину рекой показалась гора с развалинами замка на вершине. С равнины дул прохладный ветер; кругом была глубокая тишина. Мириам дрожащими руками расплатилась с кучером.

– Куда же нам идти? – прошептала она.

Справа, примыкая к самым развалинам, ютилась какая-то старинная постройка с убогими окнами. Навстречу им из-за кустов вышла девочка. Мириам назвала имя крестьянки, и девочка указала ей наверх, на гору.

## Глава 17

На лужайке за забором стояла крестьянка, окинувшая испытующим взглядом вошедших в калитку девушек. Голова ее была закутана платком, лицо поражало своей интеллигентностью и подвижностью.

– Кто из вас его сестра? – спросила она строгим голосом и прибавила, обращаясь исключительно к Мириам: – Он целый день ждал вас, был очень нетерпелив и не хотел ничего слушать, что я ему ни говорила.

– Проводите нас к нему, – сказала Мириам и обеими руками схватила руку крестьянки.

– Он сейчас спит, и вам придется подождать. Если угодно Богу, то, может быть, вы прождете целую ночь.

– Но я хочу посмотреть на него.

– Не стоит. От взгляда человек может проснуться. Если вы голодны, то у меня есть суп, черный хлеб и масло.

– Где же он? Где Агафон? – допытывалась Мириам, со страхом глядя на крестьянку.

– Он наверху, в башне. Стены там в два метра толщиной. Никакие звуки туда не доходят.

– Скажите, каким образом Агафон попал сюда? Где доктор и что он думает? Надеется ли, что Агафон скоро поправится?

– Вы очень о многом сразу спрашиваете, не знаешь, на что и отвечать. Кого это вы с собой привезли? – Она указала на Ренату, неподвижно сидевшую на скамейке под грушевым деревом.

– Это моя подруга. Я боялась ехать одна.

– Верно, вдвоем веселее. Теперь я принесу вам поесть, а после мы можем еще побеседовать.

Необычайная решительность во всем, что говорила эта женщина, пугала Мириам. Она посмотрела ей вслед, когда та удалялась твердыми уверенными шагами, и села рядом с Ренатой, безмолвно смотревшей на едва различимые в сумраке очертания развалин. Крестьянка вернулась, неся стол, на котором был приготовлен ужин.

– В избе жарко и тесно, – сказала она. – Спать вам придется на сеновале поочередно; одна будет спать, а другая сидеть рядом с ним. Это хорошо, что вас двое. Марика! – крикнула она. – Принеси сюда фонарь.

Девочка, которая встретилась им на горе, принесла фонарь, чуть заметно улыбнулась и упорхнула, как робкая птичка.

Крестьянка придвинула к столу стоявшую под деревом кадку и села на нее.

– Так что же с Агафоном, фрау? – прошептала Мириам, вся дрожа.

– Можете меня звать фрау Вильмофер, – спокойно заметила крестьянка. – Он пришел сюда три дня тому назад. (Рената заметила, что эта женщина никогда не называла Агафона по имени.) Мы с ним уже старые знакомые; могу сказать, что полтора года тому назад он спас Марике жизнь. Марика заболела, это было в декабре, и выпало столько снега, сколько не выпадало лет двадцать. Мне было ни за что не дойти до города, да и Марику нельзя было оставить. Я лежала на полу и плакала, потому что Марика уже не шевелилась. Уже четыре недели я не видела ни одного человека, кроме водовоза, который каждые два дня привозит нам воду, так как здесь нет колодца. И вдруг по глубокому снегу пришел он, как будто его принес сам Господь, и через неделю Марика поправилась. Потом он пошел дальше, в Галицию. И вот три дня тому назад я дою корову, вдруг слышу, Марика зовет меня. Выхожу, а он сидит здесь на скамейке, бледный как смерть. «Фрау Вильмофер, – сказал он, – я не могу дальше идти». Мы положили его наверху и позвали доктора, а Марика побежала на почту с телеграммой.

– Что же сказал доктор?

– Что-то по-латыни и покачал головой. Впрочем, он скоро должен прийти. Он приходит утром и вечером в девять часов. Это добрый человек, и он любит своих больных.

– Но почему теперь никого нет с Агафоном?

– Он попросил, чтобы мы ушли. Не хотел, чтобы даже Марика оставалась с ним.

Около забора раздались тяжелые шаги, заставившие всех троих прислушаться.

– Доктор, – сказала крестьянка.

Доктор подошел и раскланялся с комической важностью.

– Ну вот, очень хорошо, очень хорошо, что вы приехали, – сказал он.

– Скажите, что такое с братом, доктор? – спросила Мириам, едва удерживаясь от рыданий.

– Перерождение сердца, фрейлейн, – с печальным лицом ответил доктор.

– Это опасно? Прошу вас, скажите правду!

– Правда очень печальна, фрейлейн. Его сердце слишком изношено. Такое сердце тает, как снег в мае.

– И ничем нельзя помочь?

– Помочь? Нет, фрейлейн.

– А если пригласить знаменитого врача?

– О, фрейлейн, во-первых, знаменитый врач не всегда еще означает хороший врач. А во-вторых, откуда он возьмет новое сердце?

Мириам закрыла лицо руками.

– Проводите меня к нему, – простонала она. – Я здесь уже целый час, а меня все удерживают. Я хочу его видеть.

– Пройдите наверх, фрау Вильмофер, – сказал доктор. – Посмотрите, проснулся ли он, и, если проснулся, подготовьте его.

– Когда он не спит, господин доктор, то зажигает свечи.

Как раз в эту минуту осветились три окна на каменной стене. Мириам вздрогнула. Фрау Вильмофер ушла, доктор посмотрел ей вслед.

– Золотое сердце, – сказал он, видимо желая отвлечь мысли обеих мрачно молчавших девушек. – Сама она из богатой семьи, но вышла замуж за крестьянина, бедного, как Иов. Интересная судьба, сильный характер.

Ни Мириам, ни Рената не слушали его. Фрау Вильмофер вышла из ворот и сделала знак рукой. Мириам слабо вскрикнула и бросилась к ней. Доктор медленно поплелся следом, тяжело вздыхая.

Рената осталась одна под темным небом, с шумящими вокруг деревьями. Она слышала удары своего сердца, и в уме ее не было никаких воспоминаний. Ее не удивляло то, как она сюда попала; ей казалось, что она уже давно сидит здесь под этими деревьями.

– Рената, идите сюда, – вдруг прошептала возле нее Мириам и повела ее по каменной лестнице в башню. Лестница была так узка, что двое с трудом могли идти рядом; пахло плесенью. Ренате казалось, что никогда еще она не поднималась так высоко. Мириам уже овладела собой и была удивительно спокойна. На пороге стояла Марика с торжественным выражением на прелестном розовом личике. Мириам подвела Ренату к постели и сказала:

– Вот Рената.

Рената протянула руку и почувствовала в своей другую, мягкую, сухую руку. В глазах у нее потемнело.

– Видишь, Агафон, я крепко держалась за нее, – нежным голосом сказала Мириам, и глаза ее стали влажны.

Агафон, улыбаясь, кивнул головой.

– И все-таки фотография была плоха, – сказал он. Он откинул исхудавшей рукой волосы со лба и лежал спокойно, как будто к чему-то прислушиваясь.

Доктор подошел к Агафону, поднял на его груди рубашку и приложил руку к сердцу больного.

– Сколько еще времени будут идти часы? – с улыбкой спросил Агафон.

– О, целые десятки лет! – сердито воскликнул доктор. – Вот странный вопрос.

– Я останусь теперь здесь, – сказала Мириам, – а вы, Рената, идите отдыхать.

Добраться до сеновала было довольно затруднительно. Пришлось залезать туда по приставной лестнице. Наверху было темно и душно.

– У нас только одна кровать, – извинялась крестьянка, – на ней лежит больной. Мы с Марикой спим на соломенных мешках.

– Мне все равно, где спать.

– Когда спишь, то, конечно, все равно. Спокойной ночи.

Рената легла на сено и широко раскрытыми глазами стала смотреть на кусочек неба, видневшийся в слуховое окно. Какие-то живые образы выступали из мглы и исчезали, прежде чем она могла рассмотреть их. Запах хлева доносился до Ренаты; внизу шевелилась корова. Скользили неясные призраки, смешиваясь с действительностью.

Когда настал день, Рената не знала, спала она или нет. Она встала, отряхнула платье от приставшего к нему сена, спустилась по лестнице вниз и, умывшись из жестяного умывальника, напилась парного молока. Пришла Мириам, бледная и усталая, щурясь от яркого солнца; несмотря на усталость, она ни за что не хотела отойти от постели Агафона. Рената бродила вокруг развалин, осматривала стены со множеством дверей, ворот, окон; всюду лежали груды мусора, на карнизах росла трава. Наконец она села у каких-то ворот и стала смотреть вниз на равнину, на синевшие вдали леса и сверкающую ленту реки.

Сердце ее разрывалось от какого-то таинственного отчаяния, не похожего на все, что она испытывала до сих пор. Лицо ее выражало мольбу; она готова была пожертвовать собой, только бы не случилось то, чего она так боялась. Бег часов стал для нее чем-то призрачным, и, когда настал вечер, Ренате показалось, что дня совсем не было. Она разговаривала на склоне горы с каким-то крестьянином, ходила с Марикой по лугу и рвала цветы. В обычный час пришел доктор и опять осмотрел больного.

Когда наступила ночь, Мириам заявила, что не пойдет спать.

– Я хочу провести здесь и эту ночь, – прошептала она.

– Если ты будешь через силу сидеть около меня, Мириам, для меня это будет хуже, чем если бы я остался один, – возразил Агафон, глубоко вздыхая. – Тебе надо отдохнуть. Отдохни от города, Мириам. Город омрачил и истерзал твою душу.

– Хорошо, если Рената останется с тобой, я пойду отдохнуть, – сказала Мириам. – Спокойной ночи, Агафон!

Мириам ушла, а Рената придвинула к кровати стоявший у стены плоский ящик и села на него.

– Странно, мне кажется, что мы уж давно, давно знакомы с вами, – сказал Агафон, повернув к Ренате свое бледное лицо.

– Что касается меня, то я действительно давно уж знакома с вами. Мне говорил о вас Гудштикер.

– Гудштикер? – медленно переспросил он, как будто стараясь уловить какое-то туманное воспоминание. – Гудштикер! Это писатель, не так ли? Да, я был знаком с ним. Только давно, еще в годы отрочества. Это проповедник истины, который постоянно лгал. Он выдавал себя за пророка, а на самом деле был только искателем приключений. Так, значит, вы тоже были знакомы с ним?

– О, очень хорошо!

– Почему вы говорите об этом с такой горечью? Хотя, если вы его близко знали, вам действительно должно быть горько. Я как сейчас слышу его вкрадчивый, медовый голос, вижу его самоуверенный взгляд. Это бес-искуситель, своим остроумием и утонченностью соблазняющий людей. Он стал писателем, потому что таким образом смог спрятать свою собственную душу, навесить на нее суетную одежду. Вы меня понимаете?

– О да, все это правда, и я отлично понимаю вас, – прошептала Рената.

– Каким образом случилось, что вы с ним познакомились? Это не праздное любопытство, Рената. Вы позволите мне называть вас просто Ренатой? Как же это случилось? Или это тайна?

– Никакой тайны здесь нет.

– Да, много на свете таких, как он, – задумчиво продолжал Агафон. – Они берут женщину и высасывают из нее сердце. На это они большие мастера. Сами они остаются при этом равнодушными, но их опьяняет чистая кровь их жертв. Ни одна не может пройти мимо них, не раздражая их ненасытности. Я знал одну девушку, ее звали Моника. Она была чиста, как золото; но пришел он, Гудштикер, и наполнил ее жизнь суетой и беспокойством. Она погибла на моих глазах.

– Он такой же, как и все, – пробормотала Рената.

– Что с вами, Рената, почему вы не смотрите на меня?

– Мне слишком тяжело, – прошептала она.

– Вы пришли сюда издалека, совершили долгий путь, не так ли?

– Да, очень, очень долгий путь.

– И одна?

– Одна. Никто не поддержал меня. Всякий встречный гнал меня обратно в чащу.

– Как же вы попали сюда? Я подразумеваю не ту причину, которая мне известна: вы приехали с Мириам. Я имею в виду причину незримую, движение вашей души.

– Не знаю. Это было предопределение. Я прочла письма, которые вы писали Дарье Блум. И вдруг в моей душе стало светло, и меня потянуло в какую-то неведомую даль…

– Но здесь… Что вы найдете здесь, Рената?

– Не знаю. Я хочу быть здесь.

– Что может здесь осчастливить ищущую душу?

– Я больше уж ничего не ищу.

– Это может сказать о себе только тот, кто стоит пред лицом смерти.

– Кто знает! – глухо сорвалось с губ Ренаты.

– Не говорите так. Пред вами целая жизнь. С завязанными глазами пустились вы в путь, не видя пропастей, мимо которых скользили. Таинственный инстинкт берег вас; вы говорили не своими устами, ощупывали не своими руками, только страдали своей собственной душой. Вы берегли себя для отдаленной цели, сами того не зная и не веря этому. Так ли я говорю?

– Да, да, – ответила Рената, содрогаясь до глубины души, с какой-то смесью радости и муки. – Только теперь я понимаю саму себя.

– Я читаю все это в ваших глазах, в вашем голосе. Вы ограблены, но не стали от этого беднее; по болоту и грязи прошли вы, не замочив ног. Ах, я люблю женщин! – сказал он, и задушевные ноты в его голосе звучали как музыка. – Люблю их судьбу и их страдания, их доверчивость, их наивный взор. Теперь наступает для них новое время, чувства их крепнут, они перестают верить предрассудкам, хотят переживать свою собственную женскую судьбу и не желают быть ничьей собственностью.

Агафон утомленно закрыл глаза и лежал не шевелясь. Казалось, пульс его бился сильнее, и голубая жилка выступила на виске. Рената не смела двинуться, да у нее и не было желания двигаться. В далеких высотах носилась ее душа. Первые лучи рассвета заглянули в окно. В лучистом воздухе, казалось, звучал какой-то далекий, торжественный хорал, таинственный, как дуновение вечности. Так прошло, вероятно, около часа. Рената решилась в первый раз без страха взглянуть в лицо спящего. Потом она встала, подошла к нише и раскрыла окно. Все еще спало; но очертания горы утратили свою резкость, и легкое золотистое сияние лежало на ней. Зеленая звезда одиноко мерцала над спящей равниной. Рената обернулась, почувствовав на себе взгляд больного. Он попросил воды, она подала ему, с полуопущенными веками.

– У вас прекрасное лицо, Рената, – серьезно и задумчиво сказал Агафон, – я никогда не видел такого. В особенности хорош ваш рот; достаточно взглянуть на него, чтобы знать, что вы никогда не солжете.

– Да, я никогда не лгу, – беззвучно ответила Рената.

– Каждое движение души отражается на вашем лбу. Но что гораздо важнее, из ваших глаз глядит бессмертие.

– Как это возможно? – с тихим смехом спросила Рената.

Агафон слегка улыбнулся.

– Это нетрудно заметить. – Потом, помолчав, прибавил: – Особенно красиво, когда вы медленно поднимаете веки и глядите так, как будто не хотите верить, что все вещи остаются на тех же самых местах, где были и раньше, когда вы отпустили их.

– Я думаю, вам не следует так много говорить, – сказала Рената с пылающими щеками.

Агафон долго лежал молча и смотрел в потолок.

– Вот я лежу здесь и ожидаю смерти, – заговорил он опять. – Я не могу назвать себя ни разочарованным, ни потерпевшим крушение, ни победителем.

Я жил, и жизнь использовала меня, – вот и все. Это чудесно – так умирать, унося с собою страдания многих. И ваши тоже, Рената!

С первыми лучами солнца пришла Мириам и села у постели брата, долгим пожатием удержав руку Ренаты в своей. У нее был растрепанный вид, и былинки сена торчали в ее темных волосах.

– Ты тоже больна, Мириам, – сказал Агафон, беря ее за руку. Молодая девушка улыбнулась и энергично покачала головой.

Рената отправилась спать, но уже через час вскочила и пошла бродить по горе, потом вернулась назад и решила сходить с Марикой в город. Возвратилась она сильно утомленная, но не хотела ни спать, ни есть, ни пить. Она нашла Агафона еще бледнее, чем вчера, а Мириам уже не могла держаться на ногах и к вечеру была вынуждена лечь на соломенный тюфяк фрау Вильмофер, которая отправилась со своей девочкой спать на сеновал. Ренате предстояло опять дежурить ночью; теперь она стала спокойнее, и странное, полное грусти торжество наполнило ее душу.

Когда ушел доктор и все успокоилось, Рената села на край постели и стала рассказывать Агафону свою жизнь. Она говорила ровным голосом, нисколько не волнуясь от воспоминаний, рассказывала, точно повинуясь какой-то посторонней силе, спокойно переходя от события к событию.

Когда Рената закончила, наступило молчание, и вдруг ей показалось, что сердце в ее груди перевернулось и стены комнаты зашатались. Гнет какой-то огромной несправедливости внезапно придавил ее, и горячие слезы, какими она еще никогда не плакала, полились из ее глаз. Точно сломленная чьей-то сильной рукой, она упала и плакала так, как будто все горе ее жизни должно было вылиться в этих слезах. Ласковая рука обняла ее, и, прижавшись к плечу Агафона, она продолжала рыдать. Агафон ничего не говорил, только гладил ее по волосам, и глаза его светились восторгом.

– Ах, мне теперь так легко, так безгранично легко! – шептала Рената.

– Ты была предназначена мне, Рената, – сказал Агафон.

– А ты мне, – глухо ответила Рената.

В стихийном порыве страсти она прижалась к нему. Все ее существо, словно вырвавшись из тысячи державших его тисков, было готово погрузиться в жгучее пламя неземного блаженства. Лицо возлюбленного виделось Ренате лицом бога, лицом самой судьбы. Словно томительная жажда долгих поколений нашла наконец свое удовлетворение в одном объятии, таком мимолетном и в то же время вечном.

– А если ты умрешь? – спросила она, прижимая его руки к своим губам.

– Разве я могу умереть для тебя, Рената? Разве смерть для нас с тобой то же, что и для других? Я никогда не умру для тебя, Рената. Ты не должна грустить.

– Не должна грустить… – повторила она как эхо. Агафон привстал на постели, расстегнул пуговицы платья Ренаты и поцеловал ее грудь. Впервые в жизни она не противилась желанию мужчины. Всем своим существом, каждой своей клеточкой Рената чувствовала: вот он, тот самый долгожданный миг истинной близости, ради которого она столько вытерпела. Она прошла по грязной дороге жизни и сумела сохранить чистоту. И теперь Рената была готова подарить ее – подарить всю себя – своему единственному мужчине. Она встала и решительно сняла с себя одежду, показавшуюся Ренате каменной стеной, отделявшей ее от любимого. Затем она, обнаженная, с распущенными волосами, снова подошла к Агафону, села на край постели и прижалась всем телом к больному. «Я теперь уже не та, что прежде, – думала Рената, – я совсем другая, новая. Мне нечего скрывать, нечего бояться». И никогда не испытанное ненарушимое спокойствие наполнило ее душу.

И Агафон тихо сказал, приблизив губы к ее уху:

– Рената! Ты слышишь, Рената?

– Да, я слышу тебя, – ответила она, приподнимаясь и как бы прислушиваясь к тишине ночи.

– Рената, если это будет мальчик, назови его… ты слушаешь меня, Рената?

– Я слушаю лишь тебя, Агафон!

– Назови его Беатус. А это непременно будет мальчик!

– Беатус…

– И воспитывай его в чистоте, Рената. Воспитывай его, как Парсифаля, вдали от всех. Сделаешь ты это?

– Сделаю.

Он посмотрел на Ренату долгим и испытующим взглядом, а затем притянул к себе. Рената повиновалась. Мгновения казались ей вечностью, и душа соприкасалась с жизнью бесконечных веков. Желание, наполнявшее ее, было не просто желанием отдаться и познать неведомое прежде блаженство плотской любви. Это была сама любовь. Рената следила за движениями рук Агафона, плакала от счастья в его объятиях, и ей казалось, что нет в мире более сильного мужчины, ведь все свои силы он отдавал без остатка возлюбленной. Только теперь она поняла в полной мере, ради чего отказывала десяткам жаждавших завладеть ею проходимцев. Их похотливые взгляды, их лицемерные слова – все было пылью перед величием этого мига, когда два существа слились в экстазе истинной любви. Грудь, живот, бедра, ноги Ренаты – все ее тело было охвачено настоящим пожаром страсти, который усиливался от малейшего прикосновения его пальцев и губ. В какой-то момент она потеряла ощущение времени и пространства. Она вырвалась из цепей жалкого мира и воспарила выше всех бед и унижений. Рената была абсолютно счастлива. Она лежала около Агафона, осыпая его благодарными поцелуями. Она знала теперь, что это была любовь, а все остальное – ничто и что она пребывала в Агафоне с самого начала и пребудет до конца жизни.

Серый рассвет надвигался из глубины равнины. Рената встала и оделась.

И когда она снова дотронулась до руки Агафона, рука его была холодна и безжизненна. И лицо, к которому она прикоснулась губами, было холодно и безжизненно. Вдохновенное выражение осуществленной мечты застыло на нем.

Так умер Агафон Гейер.

Со стоном невыразимой тоски упала Рената на колени и замерла, припав головой к краю постели…

## Глава 18

Агафона похоронили у подножия развалин. Вместо памятника на могиле посадили две молодые ели. В первое время сюда каждый день приходили Рената и Мириам и подолгу сидели здесь, шепотом беседуя об умершем. Потом стала приходить одна Рената, потому что беспокойная душа Мириам опять потянула ее в многолюдные города, чтобы вести ту жизнь, от которой ушла Рената. Когда Мириам узнала, что ночь смерти была ночью любви и, как вскоре оказалось, ночью зарождения новой жизни, она поцеловала Ренату, но сердце ее сжала тайная зависть.

Рената осталась и поселилась в башне. Спала ли она или бодрствовала, с нею вместе жил и дышал Агафон. Для нее больше не существовало одиночества. Дни казались ей мимолетными, а ночи приносили спокойный сон без сновидений. Она помогала фрау Вильмофер в небольших полевых работах и чувствовала удовлетворение в служении земле. Отношения с крестьянкой переросли в дружбу, первую и единственную во всей ее жизни. В прошлом у них было много общего, в настоящем не было никаких столкновений. Часто к Ренате приходила Марика и просила рассказать сказку. Потом Рената стала учить ее и радовалась, наблюдая постепенное развитие гибкого и грациозного ума девочки.

Весна была в полном расцвете, когда Рената написала письмо отцу. Три дня писала она это письмо, тон которого был полон достоинства и нежности. Она созналась, что носит в себе новую жизнь, и просила взять назад произнесенное в запальчивости проклятие. Через несколько дней пришел благоприятный ответ. Месяц спустя приехал и он сам и пошел с Ренатой на могилу ее супруга. Отец провел с нею целую неделю и уехал, удовлетворенный сознанием, что снова обрел свою дочь, глубокая натура которой поразила его и заставила пожалеть о прошлом.

Через несколько месяцев у Ренаты родился мальчик, которого она назвала Беатус. У него были лоб и глаза Агафона и нежный и в то же время решительный рот Ренаты. Теперь наступили недели, месяцы и годы блаженства для Ренаты – матери. Она видела, как она сама и ее невидимый возлюбленный оживали в более чистом и совершенном образе. Беатус казался ей сыном солнца; она сама получала тепло и жизнь через него, и все проявления его жизни казались ей проявлениями непосредственных сил природы, которая стала его истинной наставницей, вдали от городов и от людей.

И когда Рената стояла с Беатусом на разрушенной стене замка и смотрела на мирную равнину, на краю которой садилось солнце, ей казалось, что она стоит на развалинах прошлого и видит духовными очами пришествие новых людей, для которых свободная любовь от начала до конца будет благословением, а не проклятием судьбы.