# Предсмертная записка

Александр Степанович Грин

«На дворе глухо залаяла цепная собака, но грабитель не особенно беспокоился. Ленивый, вопросительный лай показывал, что собака не уверена в своих подозрениях. Верхним чутьём она услышала посторонний запах, но это мог быть запах с улицы.

Грабитель переходил из комнаты в комнату, водя огненным зайчиком потайного фонаря по обоям и столам, скрытым мраком. Он только что забрался в дом и, хотя хорошо помнил расположение помещений, страх быть преждевременно открытым несколько путал его движения…»

На дворе глухо залаяла цепная собака, но грабитель не особенно беспокоился. Ленивый, вопросительный лай показывал, что собака не уверена в своих подозрениях. Верхним чутьём она услышала посторонний запах, но это мог быть запах с улицы.

Грабитель переходил из комнаты в комнату, водя огненным зайчиком потайного фонаря по обоям и столам, скрытым мраком. Он только что забрался в дом и, хотя хорошо помнил расположение помещений, страх быть преждевременно открытым несколько путал его движения.

Медленно, осматривая углы, словно в каждом из них сидел враг, грабитель проскользнул в кабинет и, не теряя времени, принялся работать отмычками. Замок среднего ящика письменного стола, где старик всегда хранил деньги, начал сдаваться. В коридоре послышался вздох, хриплый кашель; раздалось шарканье туфель. Грабитель быстро закрыл фонарь и спрятался за оконную портьеру. Через минуту он был уже в комнате не один. Кабинет вспыхнул электрическим светом, и кто-то, не торопясь, грузно опустился в кресло перед столом.

Грабитель осторожно выглянул из прикрытия. Старик сидел и писал в большой синей тетрадке, жуя беззубым ртом. «Я его убью, – решил грабитель, – близится утро, надо спешить».

Он бесшумно вышел из-за портьеры и стал у стола, упираясь рукой, вооружённой коротким ножом, в стопку книг. Старик повернул голову, но не вскочил и не закричал, только рука его, державшая перо, задрожала и остановилась.

– Здравствуй, старик, – сказал грабитель, – узнал ли меня?

– Узнал, Егоров, узнал. Грабить пришёл?

– Думал ограбить, а теперь убить надо сперва. Ты не кричи, старик, не успеешь. Да и к чему! Прислуга внизу спит, звонок я перерезал. Конец тебе, пожил.

– Правда, Егоров. Вижу, что убьёшь ты меня так и так. Убивай. Деньги, как ты помнишь, конечно, когда ещё служил у меня лакеем, – здесь, в столе. А вот и ключ. Постой, я сам их отдам тебе.

Он открыл ящик и передал Егорову небольшой портфель. Грабитель молча раскрыл его, осмотрел; там было на взгляд тысяч пять, шесть. Портфель исчез в кармане рваного пиджака.

– Да, – спокойно продолжал говорить старик, выгодно ли тебе убивать меня, Егоров? Полиция нынче быстро находит следы…

– Это моё дело. Не убью – донесёшь. А как приехал я издалека сегодня вечером и на дело сразу пошёл, никто на меня и думать не будет. Да и в первый раз я это… Ну, профессор, меня прости, а за себя помолись, деньги нужны. Ну, что ещё? Чего ты? – злобно сказал он.

– Егоров, – заговорил профессор, – дай пять минут – книгу дописать. Давно я уже пишу её, эту книгу; это мой научный труд. Сегодня мне не спалось; я встал и сел писать. Осталось только несколько слов дописать. Ведь эта книга для меня – что ребёнок для матери. Подари пять минут, а там кончай.

Профессор подвинул тетрадь. Одно мгновение пытался он ещё найти выход, спастись, но покачал головой. Вверху никого не было, кроме него и грабителя, а крепко уснувшая внизу прислуга не сразу явилась бы и на звонок. Звонок перерезан. Крик не долетит вниз. Молча, спокойно, ясно и сурово, как жил, старик попрощался с жизнью, взял перо и, быстро сообразив нужные фразы, написал следующее внизу наполовину записанной уже страницы: «Много есть на яву убедительных былей, известных лицам, даже академикам, но их ловкость отлично ездить, гоняя обрывки рассуждений около всяких больных игрушек, вызывающих шутки и иронии, лишь азбучные костыли, если им…»

Он бросил перо, как бы волнуясь, но тотчас же схватил его и приписал: «Каждое слово, пробиваясь головой вперёд, несёт истину».

Пока он писал, Егоров смотрел через его плечо на чёткие, крупные буквы написанного. Он ничего не понял, и не до того ему было.

Старик встал.

– Я готов, Егоров, – сказал он, – кончай, страшно мне и тебе.

Похолодев и задохнувшись, грабитель опустил нож. Пробитое сердце остановилось. Старик схватил руку Егорова своими маленькими, сухими руками и упал на мягкий ковёр.

* * *

Следователь вышел из кабинета убитого к ожидавшему его приятелю, сотруднику маленькой газеты.

– Знаете, – сказал следователь, убийца известен. Но не я открыл его. Мне сказал об этом после своей смерти убитый, профессор Ядринцев.

– Мёртвый сказал?

– Как ни странно – да. Посмотрите.

Он подал ему тетрадь в синей обложке.

– Обратите внимание на несколько последних строк. По свежести чернил установлено, что это писано ночью, не раньше. Написана ерунда, бессмыслица. Но вот: «Каждое слово, пробиваясь головой вперёд, несёт истину». Понятно?

– Понятно, как неграмотному.

– Мне некогда, и я объясню вам. Что может быть головой у слова? Первая буква. Прочтите по порядку все первые буквы, и вы получите следующее: «Меня убил Данило Егоров, бывший лакей».

Журналист ахнул и рассмеялся.

– Вам смешно, – сказал следователь, – но едва ли смеялся убитый, когда писал это. Надо сознаться, у жертвы было много самообладания. Он, несомненно, писал, готовясь к смерти, и убийца, даже если прочёл написанное, не мог подозревать старика в доносе; ему, в крайне возбуждённом состоянии, некогда было подозревать синюю тетрадку. Даже я, следователь, думал минут десять, что может обозначать эта запись.

– Да, профессор не растерялся.

– Он молодец. А к вечеру, не позднее, разыщем мы и Егорова.