Эрнест Ролле
Разбойник Кадрус

© ЗАО «Мир Книги Ритейл», оформление, 2012

© ООО «РИЦ Литература», 2012

Глава I
Дятлы поют странным голосом

В окрестностях Фонтенбло, близ ущелий Франшара, лес принимает дикий, странный характер – местность перерезана вулканическими потрясениями. Там находятся глубокие бездны и огромные гранитные глыбы. Это хаос, над которым возвышаются скалы, нависшие как бы чудом над пропастями. Смотря на них, можно принять их за гигантских сфинксов, стерегущих фантастический пейзаж.

Этот уголок французской земли имеет алжирский характер: он перерезан повсюду оврагами. Скалы имеют тут теплый, красноватый колорит, как будто набросанный грубыми поцелуями африканского солнца. На бесплодной почве расстилается пурпуровый вереск, перемешанный с можжевельником с темными листьями, который придает этой пустыне вид брошенного кладбища. На дороге, едва проложенной, торчат остроконечные вершины скал, которые можно принять за черепа гигантов, побелевшие от времени.

Это франшарское ущелье уединенно. Только одни путешественники безмолвно пробегают его, глубоко пораженные его свирепым видом. Таинственный, неопределенный, но сильный страх овладевает вами в присутствии этих ущелий, так странно расположенных, что они ни к чему не ведут и не дают доступа никуда.

Такова картина первой сцены нашей драмы, происходящей в 1804 году.

Был вечер в конце лета, одна из тех минут, когда воздух неподвижен и, предвещая грозу, сохраняет едкий запах сосен, когда из жгучего песка доносятся в ущелья удушливые испарения. У этих тяжелых вечеров бывают безмолвные закаты солнца, во время которых запоздалые иссохшие листья на ветвях чуть колеблются от редкого теплого дуновение воздуха. Это был час, когда хищные лесные звери приготовляются к ночной охоте.

Голос рыбного орла один нарушал угрюмую тишину, приветствуя своим зловещим криком приближение сумерек и угрожающей грозы. Однако, несмотря на эти неприятные признаки, два всадника со стороны Фонтенбло показались на горизонте. Силуэты их выделялись четко и резко на красном грунте горизонта. Они ехали молча, и копыта их лошадей глухо ударялись о движущийся песок дурно проложенной дороги. В такой час присутствие этих двух человек в этом мрачном месте, так мало посещаемом в то время, трудно было объяснить. Наверняка их не привлекало бедное гостеприимство, которое могла им обещать жалкая гостиница, синеватый дым которой виднелся сквозь деревья, спокойно поднимаясь кверху. Наверняка они не торопились, потому что лошади их шли шагом, выбирая по своей воле между многочисленными параллельными тропинками, проложенными чрез вереск. Впрочем, они медленно подвигались к жалкой гостинице, но хозяева, по-видимому, не управляли ими.

Однако, несмотря на их наружное равнодушие к дороге, эти двое людей время от времени бросали вокруг себя вопросительные взгляды. Внимание их к малейшему шуму доказывало, что они ехали не без цели и прогуливались не без причины.

Чего искали они? Что могли они надеяться найти в этой пустыне? Как будто они осматривали каждый куст, каждый пригорок – и не видели ничего, кроме неподвижности. Их внимательный слух ловил только безмолвие.

– Ну? – вдруг сказал один всадник, как будто спрашивая своего товарища и остановившись на раздвоении двух дорог.

– Я ничего не видел, ничего не слышал, – отвечал другой. – Однако мы должны быть на верном пути.

– Должны? Стало быть, ты не совсем уверен? – Всадник нахмурил брови.

– Едем, – сказал другой.

Засунув два пальца в рот, он закричал, как испуганный и улетающий дятел. Издали ему ответил такой же крик.

– Хорошо, – сказал первый всадник. – Но когда так, почему же никто не является?

– Ты это узнаешь, – сказал другой, сжав бока лошади своими большими, угловатыми ногами.

Бедное животное заржало от боли, и тотчас послышался крик дрозда. Оба путешественника с живостью стали осматриваться по сторонам.

– Будем внимательны! – сказал один. – Нас предупреждают, что кто-то едет по одной дороге с нами. Поедем потихоньку и пропустим этого путешественника.

Точно будто в этот вечер все необыкновенное должно было происходить у Франшарских ущелий. Только что последний крик дрозда пронесся по вереску, как еще один всадник показался слева, выехав из покрытой травой тропинки.

Судя по его наружности, это был богатый мещанин. Вероятно, он знал эту местность, иначе каким образом отважился он пуститься в такой час в место, пользовавшееся такой дурной славой? Беспокойству следовало приписать и удары хлыстом, которыми он наделял свою лошадь. При криках дятла и дрозда добрый мещанин остановился на минуту.

– Дрозд в этот час! – заворчал он сквозь зубы. – Деревьев здесь нет, а крик дятла…. что-то неладно!…

После этого монолога он осмотрелся вокруг и только тогда приметил двоих всадников. При виде их он сделал нерешительное движение. Но так как вдали позади них виднелся дым гостиницы, это придало ему мужества, и он храбро пустился в путь. Лошадь, несмотря на то что хозяин подбадривал ее, ехала рысью. Как медленно ни ехала она, но скоро догнала незнакомцев. Мирный гражданин собирался сделать им самый любезный поклон, но слова замерли у него на губах, а рука остановилась на полдороге. Он невольно задрожал.

Однако в обоих этих всадниках не было ничего, что могло бы возбудить такой испуг. Костюмы их были очень обыкновенны в Фонтенбло – это была форма императорских охотников. Ничего не могло быть естественнее, что эти два охотника по прихоти или по случайности отделились от охоты. Однако, несмотря на все доводы, какими успокаивал себя добрый гражданин, он невольно задрожал и не мог отвести глаз от этих двух незнакомцев.

У одного был нос такой длинный, что он как будто составлял клюв хищной птицы с острым и выдающимся подбородком. Между этим носом и подбородком не было губ, так сказать, а огромный, насмешливый и жесткий рот.

Другой незнакомец, мрачный и угрюмый, скрывал свои черты под широкими полями шляпы. Он был молод, судя по его изящному стану. Его самоуверенные движения и резкие слова говорили о том, что он имел привычку получать повиновение при малейшем знаке. Этот последний, очевидно, был главным, придумывающим, приказывающим и обсуждающим. У обоих на боку висел длинный нож в кожаных ножнах. Оружие это было обычно для их охотничьего костюма, однако глаза мирного путешественника не могли оторваться от него, потому что оба ножа были украшены оригинальным рисунком, придававшем ножу что-то зловещее. Это были действительно охотничьи ножи, но ножи необыкновенные, непохожие ни на какие другие. Нож молодого человека был неимоверно богат, и на нем были вырезаны символические буквы, масонские знаки, может быть. Может быть, также это была каббалистическая фраза, имевшая смысл только для одних посвященных.

С одной стороны ножа виднелась сделанная из массивного золота фигурка с головой, окруженной венцом, опиравшаяся на крест и держащая папскую тиару и корону с лилиями. С другой стороны был изображен в тюрбане и восточном костюме старик с полумесяцем в руке. Вместо пьедестала этим двум фигуркам служили змеи и таинственные буквы.

Полумесяц и крест в одном узоре! Христианство и магометанство подавали друг другу руку! Какое значение придать подобной эмблеме?

Хотя менее богатая рукоятка ножа другого всадника была не менее странная – она состояла из огромного куска слоновой кости, но кусок этот был так тонко вырезан, что искусство прибавило значительную ценность к ее существенной ценности. Соколиная охота особого рода была представлена на этой рукоятке, которая сама представляла эту жестокую птицу с распущенными крыльями, вырывавшую глаза у упавшей газели. Очевидно, эти странные рукоятки имели смысл..

Путешественник, как бы побужденный предчувствием при виде этих незнакомцев и их загадочного оружия, проехал мимо них так скоро, как только могла его лошадь, и исчез около гостиницы, о которой мы говорили.

Глава II
Опасно посылать своего слугу в трактир

Побуждаемый безотчетной боязнью, путешественник быстро доехал до дверей гостиницы. При звуке копыт его лошади на скалистой дороге из гостиницы вышел человек и поспешил помочь ему сойти с лошади. Редко трактирщик видел других посетителей, кроме туристов, которым подавал молоко и вино, а иногда закуску.

– Как? – сказал он. – Это вы, господин Лонге?… По какому случаю? В такое время в Франшар…

Так как ему не ответили – приезжий поспешил войти в гостиницу, не поручая даже своей лошади, – трактирщик продолжал:

– Но что такое с вами?.. У вас такой странный вид… Разве не надо задать овса вашей лошадке? Вы ничего не говорите… Отвести ее в конюшню?..

Видя бесполезность всех своих вопросов, трактирщик настаивал:

– Верно, вы потеряли что-нибудь, поэтому у вас такое мрачное лицо?

– Нет, – ответил наконец путешественник, – но встретить людей с таким странным видом, как встретил я, все равно что наткнуться на виселицу.

– Людей с подозрительной наружностью?

– И да и нет…

– Как же это?..

– У них на боку висели ножи такой странной формы, что я невольно дрожу, когда подумаю о них.

– О, как же вы испугались такой безделицы! Разве все эти знатные господа в замке не носят за поясом охотничьи ножи? Ведь император привез нам кучу людей просто в бесстыдных костюмах. Я сам видел человека с престранным ножом с загнутым лезвием, как наши косы. Рукоятка и ножны были до того покрыты бриллиантами, что блестели словно солнце.

Путешественник не слушал, он продолжал свою мысль.

– Скажите, дядя Фрион, – спросил он трактирщика, опускаясь на одну из скамеек, стоявших параллельно у большого стола, разделявшего кухню надвое, – скажите мне, какая погода будет завтра?

– Какая погода? – повторил трактирщик, удивленный подобным вопросом.

– Да, – повторил Лонге, – как вы думаете, будет завтра дождь?

– О, дождя не будет! Может быть, гроза… Но дождя нечего опасаться, тем более что нет еще новой луны.

– Однако среди ущелья я слышал пронзительный крик дятла, показывавший дурную погоду.

– Дятел во Франшаре! – сказал Фрион с недоверчивым видом. – Этого не может быть!

– Однако я слышал… Но это еще не все! Что вы скажете об испуганном дрозде, который вскрикнул так, как будто вылетел из-под ног моей лошади?

– Так поздно! – сказал трактирщик. – Должно быть, у вас была сегодня вечером куриная слепота.

– Это совсем неестественно.

– Вам послышалось.

– Дядя Фрион, – сказал Лонге, как бы боясь, чтобы его голос не услышал кто-нибудь другой. – Это не птицы пели, а говорят, что шайка Кадруса появилась здесь. Тогда вы понимаете…

– Шайка Кадруса! – воскликнул трактирщик. – Кроты!

– Да, кажется, недавно один бедный купец, возвращавшийся с меленской ярмарки, был убит при въезде в лес.

– Но Кроты ли Кадруса сделали это?

– Нельзя ошибиться – у несчастного на горле была та необыкновенная рана… Знаете, под подбородком один удар кинжалом, рассекающий горло вдоль. Рана такая глубокая, что жертва всегда сама поглощает свою кровь, она остается внутри.

– Какой странный обычай! – сказал трактирщик, задрожав.

– Так хочет Кадрус, – сказал путешественник, также дрожа, – а когда начальник приказывает, известно, шайка повинуется. Он хочет, чтобы его жертвы были отмечены.

– Теперь я понимаю, что ваша встреча с незнакомцами вас испугала, а эти необыкновенные крики дятла и дрозда заставили вас призадуматься. Но вот жена моя сейчас воротится с бельем, а мои оба сына придут с поля ужинать. Может быть, Кадрус со своей шайкой не явится распарывать горло такому множеству людей. Они, впрочем, знают, – гордо продолжал трактирщик, – что я отставной солдат и что за камином есть ружья, чтобы вооружить всех.

Это продолжительное исчисление сил, которыми мог располагать трактирщик, по-видимому, оживило мужество Лонге, и он сказал тихо:

– Я сообщу вам о моем деле, дядя Фрион. Сегодня нотариус в Фонтебло отдал мне деньги за мой саблонский дом.

– Уж не поехали ли вы в дорогу с этими деньгами? – с живостью спросил трактирщик.

– К несчастью, да.

– Не узнаю вашего обычного благоразумия, господин Лонге… Как! Сто тысяч франков в кармане – потому что ведь вы за эту цену продали ваш дом? – и спокойно кататься в такое время во Франшарских ущельях!.. Ну, с вашего позволения, вы верно потеряли голову! А Жан, ваш старый слуга, почему он не с вами?

– Жан, – отвечал домовладелец, – приезжал со мной в Фонтенбло. Вечер был такой душный, что я позволил ему сходить освежиться в трактир, который находится как раз напротив конторы моего нотариуса. Покупатель мой потребовал прибавить несколько новых пунктов к контракту; я остался в конторе долее, нежели думал. Удивляясь, что не нахожу моего слуги у дверей конторы, я сам пошел за ним в трактир. Я нашел Жана за столом вместе с какими-то разносчиками… Он обыкновенно не пьет, а тут находился в самом жалком состоянии. Вино развязало ему язык, и дурак рассказывал им о моей продаже и как я увезу с собою сто тысяч франков, так как завтра же должен буду платить за покупку моего нового дома.

– Ах, старый скот! – вскричал трактирщик. – Экий негодный пьяница!

– Так что я принужден быль оставить Жана проспаться в трактире и отправиться без него.

– Не удивляюсь более вашему страху. Но для чего же было ехать?

– Надо было. Мне надо быть на маленькой ферме Брежана, которому нужны наличные деньги. Ферма эта только за пол-лье отсюда. Мне хочется приобрести эту ферму; я знаю, что на нее есть другой охотник. Показав наличные деньги, я мог бы получить ее дешево. Этот Брежан задержал меня на три часа; я все думал, что он уступит, а он не поддавался. Наконец запоздно уже должен был я уехать и приметил, что очень глупо потерял время с Брежаном, который все набивал цену по мере того, как я уступал. Воротиться было дальше, чем приехать сюда. Я сказал себе, что заночую у вас, если вы поедете провожать меня с вашими сыновьями. Как вы посоветуете? Что лучше?

Трактирщик подумал.

– Я вам сейчас говорил, – сказал он. – что моя жена и сыновья скоро воротятся; конечно, это помощь… И притом через день у нас бывают дозорные, и сегодня будет дозор.

– Вечерний дозор? – спросил Лонге.

– Да. Вы знаете, – отвечал Фрион, – что через день бригада лесных жандармов проезжает здесь. Сегодня она непременно будет – в лесу большая охота. Поезжайте с нею, а так как бригадир человек добрый, он с удовольствием проводит вас до дома.

– О! Благодарю вас за эту прекрасную мысль, – сказал Лонге, успокоившись. – Решено, я подожду жандармов.

– Пойду задать овса вашей лошадке, – сказал трактирщик, входя в свою роль. – Вам, господин Лонге, что подать?

– Что у вас есть лучшего. Я только теперь чувствую, что ничего не ел с утра.

– Ну и прекрасно! – заключил трактирщик. – Покушайте хорошенько, прежде чем вас съест волк.

Пословица, хотя очень наивная, заставила задрожать владельца ста тысяч франков.

Глава III
В пустыне и камни могут говорить

Пока Лонге беспокоил трактирщика Фриона, два незнакомца продолжали свою безмолвную прогулку. Подъехав к Плачущей Скале, один из всадников сказал резко:

– Смотри!

Другой немедленно сошел с лошади и, приблизившись к источнику, который капля по капле вытекает из-под камня, источника, давшего название этой скале, сказал:

– Они все там. Я сосчитал камешки… одного недостает.

– Как! – вскричал первый всадник. – Недостает одного? Этот проведет неприятный час! – прибавил он с угрозой.

– Он, должно быть, в этом не виноват, – заметил другой, – а то камешек, который предупреждает меня об этом, был бы совершенно повернут к воде, а он лежит к полю… Должно быть, он задержан где-нибудь.

– Позови! – приказал вместо ответа младший всадник.

Его товарищ тихо запел как снегирь. Никто не отвечал.

Во второй раз пение было повторено несколько громче. Опять ничто не показывало, чтобы этот зов был услышан. Однако – странное дело! – вдали кусты вереска зашевелились как бы от легкого ветерка. Но ветра вовсе не было. Тот, кто смотрел бы внимательно, мог бы приметить, как кусты вереска приподнялись, точно будто норы, приподнимаемые огромными кротами.

В третий раз пение зяблика разнеслось по пространству. Тогда скалы и кусты как будто оживились. Человек двадцать, вооруженные с ног до головы, выскочили из-под земли, так что никак нельзя было догадаться, откуда они явились. Они молча стали на краю тропинки. Они держали двух лошадей, полудиких, которые способны были пасть мертвыми от быстроты своего бега. Без сомнения, их нескромного ржания боялись, потому что у обеих лошадей были разодраны ноздри.

– Это что? – спросил человек с повелительным голосом, приметив лошадей.

– На всякий случай… – смиренно ответил тот, кто казался начальником этой безмолвной шайки, выскочившей из-под земли.

– Подойди, Альбинос.

Человек, которого назвали Альбиносом – вероятно, в насмешку над его смуглой кожей и черными волосами, – подошел и что-то шепнул на ухо всаднику. Тогда тот сошел с лошади и, сев на одну из приведенных лошадей, сделал знак своему спутнику последовать его примеру. Минутная борьба произошла между всадниками и их новыми неукротимыми лошадьми, но скоро животные успокоились.

– Наши плащи, маски и шляпы! – опять сказал незнакомец.

Один из шайки поспешил принести требуемые вещи. Скоро оба всадника исчезли под широкими складками своих новых плащей и под широкими краями своих шляп; тогда невозможно было угадать их рост и определить возраст, тем более что маски совершенно изменили их лица. Во время этого туалета Кроты – эти люди принадлежали к той знаменитой шайке, которая как будто выскакивала из-под земли – Кроты, говорим мы, хранили глубокое молчание перед своим атаманом. Незнакомец сказал своей шайке повелительным и резким голосом:

– Пусть двое из вас засядут у дороги, ведущей в гостиницу! Трое станут на пятьсот шагов далее. Пройдет женщина с бельем. Пусть ее остановят на полчаса, впрочем, не делая ей вреда. Ее два сына придут несколько позже. Так как они придут издалека, те, кто будет стоять впереди, должны их захватить, а потом возвратить свободу так же, как и их матери. Одного достаточно, чтобы наблюдать за окрестностями. Теперь все должны исчезнуть. Отправляйтесь к кресту Гарт… Если меня будут преследовать, вы знаете, что вам делать. Пятьдесят тысяч франков будут разделены между Кротами, если я останусь доволен. Но горе тому, кто покажет себя бесполезным! Особенно чтобы никто, из ложного усердия, не являлся ко мне, не будучи призван. Ступайте!..

Все эти люди исчезли, как пришли, то есть нельзя было угадать, каким образом.

Атаман Кротов и его спутник медленно направились к гостинице Фриона. Через минуту самая однообразная тишина, самое угрюмое безмолвие тяготели над Франшарскими ущельями.

Глава IV
Охота на человека

Никогда не бывало охоты подобной той, которая через час происходила на непроходимых франшарских тропинках. Это не была жестокая свора с кровожадной пастью, гоняющаяся за благородным зверем. Это было хуже… Человек гнался за человеком. Это было мщение, преследующее преступление.

Вот что случилось.

Как он и сказал, трактирщик понес овса лошади своего посетителя. Тот при виде вкусной яичницы прогнал свои мрачные опасения. Трактирщик располагал вернуться в дом, когда вдруг его схватили и связали, так что он не успел даже позвать на помощь. Он не мог даже видеть двух человек, которые бросились на него; ему на лицо тотчас надели глухую маску. Впрочем, он и без того не увидел бы ничего, потому что на этих людях тоже были маски. Вероятно, никто не имел умысла покушаться на его жизнь, потому что в маске было сделано отверстие, позволявшее ему дышать, и его только крепко связали, не делая ему вреда.

Видя себя в невозможности пошевелиться или закричать, чтобы предупредить Лонге, трактирщик должен был покориться необходимости. Его положили в углу конюшни, а дверь заперли снаружи.

Чрез полчаса, когда несчастный пленник спрашивал себя, надолго ли оставят его в таком ужасном положении, он вдруг услыхал страшный шум. Со всех сторон звали Фриона. Это кричали его жена и сыновья. Голоса их выражали беспокойство и испуг. Шум этот заглушался нетерпеливым топотом лошадей. Несчастный трактирщик делал неслыханные усилия, чтобы освободиться от своих уз. Оставалось только ждать. Наконец кто-то вздумал посмотреть в конюшне. Дверь отперли и Фриона освободили. Потом начались обнимания и ругательства. Радовалось семейство Фриона, ругались жандармы, потому что тут была лесная бригада. Ее присутствие напомнило трактирщику его обязанности.

– А господин Лонге? – вскричал он.

В сопровождении всех он побежал к двери дома и отворил ее. Он остановился в испуге – страшное зрелище поразило его глаза. Лонге лежал на полу мертвый, весь в крови. Он сжимал еще в руке ложку, которою собирался есть яичницу. На шее у него была только одна рана, но рана необыкновенная – печать, налагаемая на жертвы рукой Кротов.

Фрион остановился, на минуту оторопев, но потом энергия старого солдата зашевелилась в нем, и он закричал:

– Они были верхом! Ни один жандарм не должен выезжать отсюда на лошади, потому что он затопчет следы!

Побежав по дороге, он внимательно осмотрел следы, оставленные убегавшими убийцами, и с негодованием честного человека закричал:

– За мной! В погоню! В погоню! Вот следы. Убийцы не могут быть далеко. Выпустите всех моих собак!.. В погоню… В погоню – и смерть убийцам!

Люди кричали, собаки выли, и все помчались как стрела по вереску. Как старый и хитрый сыщик, Фрион, бывший когда-то лесничим, не ошибся.

Так как приказания атамана не могли быть исполнены вследствие непредвиденного прибытия жандармов, Кроты дали знак убийцам, которые теперь скакали, убегая меж скал. Смотря на убийц, закутанных в развевающиеся плащи, на черные гривы их лошадей, можно было принять их за фантастические существа, изобретенные басней. Они перескакивали через кусты, через овраги, через непроходимые чащи. Прогалины сменялись прогалинами, холмы – холмами, но ничто не могло уменьшить дьявольской быстроты всадников.

За ними гнались покрытые пеной и пылью запыхавшиеся лошади жандармов. Потом бежали пешие, выбиравшие кратчайший путь, но страшно утомившиеся. Однако наверху какого-нибудь возвышения появлялись убийцы, насмешливые, иронические и как будто издевавшиеся. над теми, кто гнался за ними. Тогда ярость овладевала теми, кто преследовал убийц, и погоня начиналась опять ожесточеннее прежнего.

Однако человеческие силы имеют предел. Трактирщик и его дети должны были остановиться. Даже жандармы, может быть, прекратили бы погоню, которая до сих пор казалась им бесполезной, если бы им не показалось, что лошади разбойников начали уставать, Они были в эту минуту очень далеко на дороге, спускавшейся к кресту Гарта, который ясно виднелся с того места, где находились они. Жандармы не захотели отказаться от погони, не сделав последнего усилия. Пустив своих лошадей во весь опор, они как вихрь пронеслись по холму. Они могли уже примечать почти ясно обоих незнакомцев и их лошадей и уже думали, какую честь доставит им такая значительная поимка, когда вдруг их лошади почти замертво повалились к подножию креста. Перед лошадьми была натянута веревка, но они заметили ее слишком поздно.

Адский хохот послышался в ту минуту когда эти несчастные упали. Тогда из-за каждого дерева около перекрестка, на котором находился крест, вышел вооруженный человек; потом, соединившись, все они сошли по тропинке к берегу и, подняв шапки кверху, закричали:

– Жандармы первой лесной бригады! Нам досталась первая победа, скоро будет вторая! Вы видите, что если бы Кроты хотели вас убить, то убили бы!

И они исчезли в чаще леса.

– Вот и первая победа, – пробормотал Фрион, подоспевший к перекрестку почти в одно время с жандармами, потому что он бежал через лес. – Для вас первая и, может быть, вторая, но за мною будет последняя!

Это был крик охотника, от которого ускользнула добыча.

Глава V
Как девушки вдруг делаются умными под действием электричества

Двор скоро должен был оставить замок. Была большая охота, и последние звуки охотничьего рога только что перестали потрясать отголоски леса.

Был один из тех вечеров, когда ни один лист не шевелится. Солнце не освещает уже вершины леса, но его последние лучи бросали еще яркий блеск.

Этот таинственный час, час неопределенных мечтаний, длинных свиданий наедине, прогулок без цели, слез без причины.

Несмотря на тишину, мало-помалу спускающуюся на окрестности, две молодые девушки, две родственницы, судя по фамильному сходству и нежному общению, стояли у окна Магдаленского замка, прислушиваясь к неопределенному лесному шуму. Нечего было надеяться, чтобы в такое время кто-нибудь решился явиться в замок, красный силуэт которого прикрыт сумерками и который утопает в желтоватых оттенках осенних листьев.

Однако молодые девушки продолжают смотреть на аллею, которая ведет к воротам парка. Они небрежно облокотились о подоконник, утомленные медленно приближающейся грозой и тяжестью атмосферы.

К чему они прислушиваются? Кого они ждут? Никого… Они находятся под магнетическим влиянием вечера. Они находятся в том возрасте, в ту опасную минуту, когда из малейшего столкновение явится для них свет. Они находятся в том неизбежном мгновении, когда невинность краснеет в первый раз. Час роковой, час опасный когда девушка хочет любить, когда она видит мужчину сквозь отблески пылкого воображения; это объясняет странную страсть молодых девушек к недостойным любовникам, часто негодяям, иногда преступникам. Опасность подобного выбора тем сильнее, чем уединеннее живет молодая девушка. Сравнение не смягчает силы первого взгляда.

Таково было положение, в котором находились две хорошенькие девушки, смотревшие из окна Магдаленского замка. Обе сироты и, так сказать, запертые ревнивой опекой дяди, они жили до сих пор вдали от всего. Не зная вовсе света, они смотрели на него сквозь призму молодости и иллюзий, которые могла им внушить библиотека, неосторожно оставленная под их руками…

Тревожась без причины, смотря и не видя, они стояли неподвижно у окна, служившего им рамкой. Они прислушивались к журчанию воды в мраморном бассейне сада, пробуждавшей своей смутной гармонией странные отголоски в детских сердцах. Упоенные душистым запахом, поднимавшимся из цветника, они вдыхали в себя легкий ветерок, пропитанный свежестью реки и время от времени освежавший воздух, отягченный электричеством. Они только что вышли из ванны; их влажные волосы падали тяжелыми душистыми локонами на плечи, едва прикрытые пеньюаром, которому тогдашняя римская мода придала форму древней хламиды.

Эти очаровательные девушки были до такой степени неподвижны и погружены в созерцание чего-то неопределенного, что под зеленью, обрамлявшей окно, их можно было принять за две статуи. Они имели между собой гармоническое сходство в общих чертах и вместе с тем представляли интересный контраст.

Одна была блондинка, не из тех пошлых блондинок, которые похожи на восковые куклы, но с богатыми формами, и напоминала Велледу, как ее изображают художники, Велледу с большими глубокими задумчивыми глазами, с прозрачными ноздрями, с могучей жизненностью под наружной томностью, под очаровательной резвостью.

С блондинкой Жанной ее черноволосая подруга составляла странную противоположность. С матовой и молочной кожей Мария соединяла самые роскошные волосы, какие только можно вообразить. Когда она улыбалась, ее чувственные губы, красные как самый чудный коралл, показывали зубы, белые как слоновая кость, мелкие, острые, редкие, кошачьи. В порывах ненависти и любви эти зубы должны были любить кусать. Под ресницами, непомерно длинными и отчаянно шелковистыми, блестящие глаза бросали красноватые лучи. Вздернутый, насмешливый нос с широкими ноздрями как будто вдыхал удовольствие. Все в этой девушке показывало горячность южных женщин, которые ко всему относятся страстно.

Смотря на обеих кузин, можно было угадать их будущность. Жанна должна была любить глубоко, нежно, преданно. Мария обещала страсть со всеми ее порывами и упоениями. Первая должна была отдать всю свою душу безвозвратно. У второй любовь должна быть минутным забвением, безумной прихотью. Обманчивая женщина, которая будет смеяться над отчаянием любовника!

Итак, молодая девушки ждали чего-то неизвестного, ожидали неожиданного.

– Боже мой! – прошептала Мария, потягиваясь как кошечка. – Стать молодыми, богатыми, хорошенькими – и не видеть никого, скучать таким образом! Верно, любовники бывают только в романах! Неужели никто сюда не приедет влюбиться в нас?

Жанна не отвечала, но ее меланхолический взгляд задумчиво блуждал, показывая тревожную печаль. Эти юные сердца, никогда не бившиеся ни от чьего взгляда, трепетали от какого-то страстного стеснения.

Гроза приближалась. Вдруг молния прорезала тучу. Грозные раскаты грома огласили окрестность. Запоздавший путешественник спешит искать убежище к ночи. Звери в чаще леса уходят в свои логовища. Птицы прячут носик под крыло. Жанна боязливо прижимается к своей подруге. Гроза подавляет ее подобно тому, как буря гнет тростник. Мария, напротив, бодро поднимает голову, оживляется и с улыбкой смотрит на страх кузины.

– Глупенькая, – говорит она, и глаза ее блестят, – чего ты боишься? Гроза так красива. Я люблю смотреть, как сверкнет молния и огненная стрела ударит в лес.

Жанна взглянула на нее с чувством удивление к ее храбрости.

– Какая ты отважная! – сказала она. – Иногда я просто тебя боюсь.

Мария бросила на кузину пламенный взгляд.

– Что с тобой? – спросила та.

– Что? – вскричала Мария с внезапным порывом страсти. – Я хотела бы быть мужчиной, чтобы тебя любить! Ты такая хорошенькая, что, будь я мужчиной, наша скука исчезла бы мгновенно. Мы наконец узнали бы любовь, которой жаждем. Дай поцеловать тебя! Мне надо кого-нибудь поцеловать!

Она обняла Жанну, улыбавшуюся ее восторженности, и осыпала страстными поцелуями лоб, глаза и шею кузины, нашептывая прерывающимся голосом:

– Будь я мужчиной, моя Жанна, мы были бы очень счастливы и то и дело ласкали бы друг друга. Дай мне еще обнять тебя! Кажется, я сейчас умру.

– Ты сходишь с ума, Мария!

– Господи! Как твой муж будет в тебя влюблен! Почему я не могу быть твоим мужем! Ты прелестна, дай же мне на тебя полюбоваться! Я хотела бы… кажется, я хотела бы укусить тебя! – вдруг вскричала пламенная Мария, как бы увлеченная внезапным порывом страсти, но тотчас опомнилась и покраснела.

Жанна убежала от нее в испуге.

– Ты боишься меня? – сказала Мария. – Ты меня более не любишь?

– Люблю, но ты наводишь на меня страх. Ну как ты вдруг окажешься мальчиком! – заключила она наивно.

Мария захохотала. Она только что собиралась подразнить кузину еще, когда конский топот раздался по дороге. Девушки замолкли и прислушались с замиранием сердца.

– Не они ли? – шепнула Мария на ухо подруге.

– Кто – они? – спросила Жанна.

– Да неизвестные, которых мы ожидаем так давно.

Два всадника появились на повороте дороги.

Глава VI
Как один человек наделал хлопот императору Наполеону

Всадники, приближение которых услышали молодые девушки, огибали поворот дороги. Они ехали медленно, но пот лил с них градом. Их лошади, напротив, смотрели бодро, точно сейчас только были выведены из конюшни. Немудрено – эти два всадника были начальниками Кротов, разбойников Франшарского ущелья. Чтобы сбить с толку погоню, они переоделись и только что переменили лошадей. Они ехали с непокрытой головой. Кузины едва увидели мельком на повороте их темные силуэты, выделявшиеся на лазури небосклона, когда те мгновенно скрылись опять в изгибах дороги, чтобы показаться вновь не далее тридцати шагов от окна. Деревья скрывали их все время от любопытных глаз молодых девушек.

Один из всадников, молодой человек, у которого был нож с серебряной рукояткой, имел вид гордый, черные волосы, высокий и открытый, слегка округленный лоб и тонкие, черные брови, образовывавшие одну резкую прямую черту на матовой белизне цвета кожи – черту странную, придававшую что-то роковое этому характеристическому лицу. Глаза имели точно металлический отблеск золота – настоящие глаза сокола, со взором неподвижным, сверкающим, магнетическим. Нос орлиный, но красивый и правильный, придавал лицу отпечаток жестокости, свойственный племенам охотников и воинов, но рот с изящным очертанием губ и грустной улыбкой изобличал нежность. Округленный подбородок с прелестнейшей ямочкой сглаживал резкость некоторых других черт. Все вместе дышало силой. Если, с одной стороны, в этом лице ясно высказывался дух кровавых битв, то с другой – на нем отражались нежное сердце, добродушие и возвышенный ум. В этой избранной натуре, должно быть, вечно боролись два начала: ненависть и любовь, милосердие и жестокость, месть и помилование. Наружность этого молодого человека изобличала характер возвышенный, отсутствие всего пошлого. Его всякий счел бы за дворянина, судя по врожденному благородству осанки, изяществу и ловкости, с которыми он управлял своей горячей лошадью. Все в нем пленяло и очаровывало, черты поражали и останавливали взор, фигура приковывала глаз художника, ширина плеч скрывалась правильностью очертаний, стан был строен и гибок, нога безукоризненна и с сильными мышцами от бедра до пятки; наконец, рука вполне аристократична.

И этот человек, так щедро одаренный природой, только что убил несчастного собственной рукой!

Это был разбойник Кадрус, предводитель страшных Кротов, шайки убийц, которая опустошала Францию.

Почему же на нем был охотничий костюм и нож, как будто он принадлежал к числу приглашенных в Фонтенбло охотиться на косуль? Это сильно удивило бы тех, кто мог видеть, какого рода зверь пал под его ударами час назад.

Его спутник и помощник составлял с ним резкую противоположность. Пусть представят себе Дон Кихота в образе остроумного гасконца, враля и хвастуна, высокого и сухощавого, но мускулистого и сильного, точно железный остов. Ноги цапли, узловатые и некрасивые, однако, были наделены редким проворством и такой изумительной силой, что могли, стиснув лошадь, задушить ее. Руки казались руками остова; кожа на них имела вид футляра из пергамента, надетого на кости. Платье болталось на туловище, и нельзя было угадать, есть ли под ним кровь и плоть. Так и сдавалось, что там просто палка, которая заменяет спинной хребет горохового пугала. Наконец, верх совершенства этой угловатой натуры – голова узкая и длинная, как лезвие ножа, представляла очертания немыслимые и фантастические. Черты лица точно будто сталкивались в безумной скачке, и с какой стороны ни гляди, все казалось, что видишь их в профиль. С этой физиономией, лукавой, насмешливой и далеко не обыденной, можно было позволять себе эксцентричность самую сумасбродную.

В силу украденных бумаг де Фоконьяк (имя, принятое этим странным лицом) носил титул маркиза. Невзирая на свое сходство с героем Сервантеса или, быть может, именно вследствие этого он имел вид настоящего вельможи. Он принадлежал к числу людей, которые могут носить старомодное платье, высказывать самые уморительные притязания, позволять себе самое отчаянное буффонство и не казаться смешными. Можно было смеяться над его сумасбродными выходками, но никак не над ним. Склад его ума и обращение носили отпечаток времен регентства. Этим сглаживалось все.

Де Фоконьяк был одет, как одевались за десять лет перед этим, во время Директории, щеголи под названием «невообразимых». Костюм его был богат. Цветом и покроем он представлял преувеличение устаревших сумасбродных мод, но тем не менее производил большой эффект и шел ему как нельзя лучше. Панталоны светло-желтого цвета из симилора и полированной стали украшались по обеим сторонам бесчисленными брелоками. Затем фрак яблочного цвета, с талией между лопаток, заканчивался предлинными узкими фалдами, точно два хвоста ящериц, и лиловый жилет покрывал своими чудовищными отворотами часть фрака, каждая пуговица которого состояла из женского портрета под стеклом и в медном вызолоченном ободке. В минуты откровенности де Фоконьяк скромно сознавался, что эти миниатюры были трофеями его побед над прекрасным полом..

– Впрочем, – прибавлял он, – не думайте, чтобы случайная прихоть разместила эти воспоминания в том порядке, в каком они теперь. Портреты женщин, которых я любил наиболее, пришиты здесь, на моем сердце. – И он указывал на левый отворот фрака. – Портреты тех, кто мне надоедал, – продолжал он, – я ношу на спине. А негодницы, которых я презираю, сидят на концах фалд и болтаются у меня сзади.

Эти слова характеризуют человека.

Таковы были два предводителя шайки Кротов, историю которой мы изложим в двух словах. Эта шайка разбойников, бесспорно, наделала наиболее хлопот полиции Фуше во время Директории, консульства и империи. Предводитель ее был бы известен не менее самых знаменитых разбойников, если бы газетам не было запрещено писать о нем. Шайка Кротов была известна только вне Франции, так как иностранные газеты долгое время заполняли свои столбцы ее бесчисленными подвигами. Во Франции о ней с умыслом хранили молчание и говорили только в высших сферах да в тех краях, где она производила опустошения. В эпоху, к которой относится начало этого рассказа, она обошла юг, восток и запад; везде она была ужасом богатых, отчаянием жандармов. Поймать ее оказывалось невозможно; она была неуловима. Крестьяне назвали ее шайкой Кротов, потому что подобно кротам разбойники скрывались и точно будто исчезали под землей.

Они опустошили окрестности Тулона, Марселя и Ниццы с неслыханной дерзостью; они даже ограбили дом морского префекта, в Тулоне похитили любовницу главного комиссара, сожгли шесть домов и волновали город в течение целой ночи. В Марселе повторилось то же. В Ницце произведены были похищение трех банкиров, а в одном ущелье победоносно отражено нападение двух батальонов пехоты, хотя и с потерей девяноста человек убитыми и двухсот шести ранеными. Потом в Альби разбойники ограбили казначейство и застрелили жандармского капитана, который побоями хотел вынудить пастуха дать о них сведения.

Словом, шайка Кротов распространяла ужас повсюду и нарушала общественные права, невзирая на полицейскую власть.

Наполеон стал обращать на них внимание все более и более. В один вечер он прочел отчет о сражении между ними и отрядом солдат или жандармов в сто восемьдесят человек, которые были окружены и вынуждены были сдаться. Он пришел в негодование и приказал созвать военный совет, чтобы судить офицеров, командовавших отрядом. Прения показали, что офицеры и солдаты исполнили свой долг. Полковник, который председательствовал в совете, объявил, что если бы даже целый полк находился в западне, куда заманили отряд, то и он должен был погибнуть или сдаться. С этим мнением все согласились единодушно.

Наполеона это взбесило еще пуще. Он принял дело к сердцу. Великодушие, выказанное при этом случае атаманом разбойников, раздражило императора до крайней степени, так как оно приобретало ему сочувствие простого народа. Кадрус – так звали атамана – требовал, чтобы отряд сдался без всяких условий. Можно было думать, что он переколет всех до одного. Ничуть не бывало! Он только обобрал боевые снаряды и штыки, оставил солдатам ружья и выпустил их из ущелья, где они были заперты, снабдив лошадьми для раненых. Когда отряд выходил из ущелья, он увидел пятьдесят человек в масках, выстроенных в две шеренги. В их главе был Кадрус, при нем его помощник. Разбойники имели молодцеватый вид и были вооружены карабинами со штыками. По знаку атамана помощник скомандовал, и победители отдали честь побежденным. Конечно, это поразило и тронуло солдат.

Слава Кадруса возросла до громадных размеров, и вся Европа занималась им. Английская журналистика воспользовалась этим обстоятельством, чтобы утверждать, что власть Наполеона слаба в самой Франции. В карикатурах представляли Кадруса, предписывающего консулу законы. Раздраженный донельзя, Наполеон послал Савари ловить его, и Кадрус прокатил Савари по всей Франции, водя его за нос и ускользая, как угорь.

В одну из ночей Савари был похищен. Предводитель Кротов с маской на лице принял его в замке, который занял военной силой, и дал ему пир на славу: обед, бал, театр и фейерверк. Это была неслыханная дерзость. Замок, занятый с девяти часов вечера, охранялся разбойниками всю ночь. Тридцать пленников да около двадцати пленниц, забранных без большого разбора для этой именно цели, должны были способствовать оживлению пира. Кадрус поклялся честью, что никому не будет сделано вреда; все знали, что он никогда не изменяет своему слову, и веселились от души, за исключением, конечно, виновника торжества, Савари.

Три бригады жандармов обступили замок к концу бала и были отражены в мгновение ока. Им пришлось ретироваться. Незадолго до рассвета Кадрус сделал по подарку каждой паре танцующих, простился с Савари и уехал.

Эта смелая выходка наделала много шума. Савари заболел горячкой и чуть не умер. Можно представить себе бешенство императора. Он, который раздражался сопротивлением даже королей, не только не имел власти над простым атаманом разбойников, но еще им же был побежден!

После этого последнего подвига Кадрус исчез со своею шайкой на целый год. Он объявил, что отправляется в Италию и дает отпуск своим людям, но с 1 мая 1804 года снова приступит к тому, что называл войной против общества. Действительно, 1 мая он начал ее мастерской штукой на открытой местности среди равнины Боса, не оставив по себе никаких следов.

В Кадрусе было всего оригинальнее его притязание на честность. Он издавал прокламации. В них он высказывал, что вправе брать у общества, что оно может дать, сам же не признавал за собой никакого долга по отношению к нему. Он объявлял войну общественному строю и называл себя таким же властелином своих пятидесяти разбойников, каким был Наполеон у миллионной армии. Эти софизмы забавляли философов.

Великодушие Кадруса восторгало женщин. Это был поэтический разбойник. Наконец, бедный люд очень любил его за то, что он нападал только на богатых. Словом, он пользовался общим сочувствием. Он имел правилом убивать только при последней крайности. Он щадил свои жертвы, щадил солдат, льстил жандармам и печатал реляции. В этих реляциях, распространяемых в большом количестве, стояли выражения: «Храбрые жандармы…», «Бригада с мужеством, достойным лучшего успеха…», «Кадрус, к искреннему своему сожалению, был вынужден открыть огонь по таким достойным противникам, но прекратил его при первой возможности…»

В сущности, жандармы уважали его и были ему благодарны. Его ум и отвага пленяли всех. Однако о нем рассказывали также нечто, имеющее черты ужасающего зверства. Иногда находили человека, зарезанного известным образом. Рана постоянно оказывалась на одном месте и одного объема – точно у барана, зарезанного на бойне мясником. Народ говорил, что в шайке есть разбойник, вооруженный ножом мясника, и что у его жертв всегда перерезано горло. Некоторые полагали, что это сам Кадрус. Чтобы согласовать это с человеколюбием, которое он нередко оказывал, утверждали, что эти убийства, совершенные из мести, нечто вроде грозной вендетты. Как бы то ни было, многие стали называть его Человек с ножом, и вскоре это прозвище принято было всеми. Когда после довольно продолжительного отдыха шайка Кротов заявила свое присутствие в Босе с большей смелостью, чем когда-либо, Наполеон позвал Фуше и дал ему строжайшие предписания.

Фуше ответил прямо:

– Ваше величество, Кадрус человек гениальный. Я изучаю его тактику целых шесть лет.

– И вы сомневаетесь в успехе?

– Он человек удивительный, никогда не повторяется и ускользает от всякого наблюдение и всякого анализа.

Император был поражен словами Фуше. Он опять прибегнул к Савари, хотя не пощадил его при первой неудаче. Герцог Отрантский употребил все средства. Иногда до пяти тысяч человек стояло по окраинам Боса наготове, чтобы идти окружить Кадруса. Но вдруг в самый разгар этой охоты за ним он появляется в лесу Фонтенбло, близ местопребывания императора. Мы видели его первое убийство. Легко представить себе гнев императора.

Надо сказать, что Кадрус, назвав себя кавалером де Каза-Веккиа, втерся ко двору. Его помощник под именем маркиза де Фоконьяка добился, так же как и его друг, приглашения на охоту. При поиске доступа ко двору Кадрусу пришла в голову гениальная мысль. Он очень заботился о своей репутации и был влюблен в свою собственную славу. Он поклялся, что превзойдет Картуша и Мандрена. Он имел все надлежащие бумаги для доказательства своих прав на титул, который принял так же, как и доказательства прав друга, которого по-настоящему звали Бланше, на принятую им фамилию де Фоконьяк.

В Неаполе настоящий кавалер де Каза-Веккиа и маркиз де Фоконьяк поссорились за общим столом в присутствии Кадруса и его помощника, прибывших для изучения образа действий неаполитанских бандитов. Кадрус был принят с торжеством всеми бандитами в королевстве. Он уже собирался ехать в Рим, где впоследствии просил аудиенции у папы, когда в его присутствии завязалась эта ссора. Де Фоконьяк подстрекал противников едкими насмешками. Но дуэль в Неаполе запрещалась, и найти секундантов было нелегко. Де Фоконьяк, или вернее Бланше, служил секундантом тому, имя которого он похитил впоследствии. Жорж Кадрус был секундантом кавалера. Дрались на пистолетах. Противники, ожесточенные друг против друга, стреляли одновременно на расстоянии десяти шагов. У одного разнесло череп, другому пуля пронзила грудь. Оба пали наповал.

Жорж и его приятель скрыли тела и возвратились в гостиницу. Овладев бумагами убитых, они отправились в Рим собрать сведения о их положении в свете. Никаких препятствий не оказалось, чтобы выдать себя за них. Кавалер де Каза-Веккиа, незаконный сын без состояния, вел жизнь очень скромную. Он получал через банкира тысячу пятьсот фунтов в год и жил, как живут в Италии, где содержание так дешево. Кадрус известил банкира, что он получил большое наследство и попросил его копить выплачиваемую ему пенсию. Он подписался рукой кавалера и принял меры, чтобы мнимое наследство имело вид вполне правдоподобный.

Относительно де Фоконьяка дело оказалось еще проще. За исключением дряхлого старика дяди, ни одного родственника. Бланше, надо сказать, довольно походил на того, чью фамилию наследовал. Он дал пройти году, другому, отлично гримировался, придал себе надлежащую физиономию и приехал обнять мнимого дядю. Тот не мог надивиться, что племянник так похудел, но этим замечанием и ограничился.

Шутка была сыграна. Никто не мог оспаривать у двоих обманщиков принятые ими титулы, фамилию и положение в свете. Снабженный неподдельными бумагами, Жорж Кадрус доказал, что он кавалер де Каза-Веккиа, незаконный сын князя того же имени; де Фоконьяк, с короной маркиза в своем гербе, дерзко потребовал доступа ко двору, принят был с радостью и жил роскошно.

Наполеон имел слабость окружать себя дворянами, и два разбойника в роли дворян встретили отличный прием в императорском дворце. Вот какова была шайка Кротов с их двумя предводителями.

Глава VII
Кадрус, щедрый на удары ножа, вздумал поднести розу молодой девушке

Всадники разговаривали не о преступлении, которое было совершено. Они не думали о нем, и пролитая кровь не тяготила их совесть. Говорили они о любви. Электричество действовало на Фоконьяка, вообще очень влюбчивого.

– Слушай-ка, Жорж! – вскричал он вдруг с сильным гасконским акцентом.

Кадрус, который ехал в задумчивости, поднял голову.

– Чего тебе? – спросил он.

– Я думаю, что чертовски жарко! У меня по всему телу точно мурашки бегают, и колет, и жжет, и я сам не свой.

– Это гроза, – спокойно ответил Жорж.

– Пусть будет гроза, а все же я весь горю, я пламенею…

– Еще бы! – вскричал Жорж, смеясь.

– И вечно! Но сегодня я тебе предложу вещь отличную. Знаешь ту красотку, которая…

Жорж презрительно пожал плечами.

– А ведь миленькая!

– Я не спорю.

– У нее прелестная подруга.

– Ну, пожалуй, – согласился Жорж.

– Любезный друг, ты говоришь о любви как о приеме лекарства! – воскликнул де Фоконьяк, почти оскорбленный.

– Не повторял ли я тебе сто раз, что смотрю на подобную любовь как на удовлетворение потребности.

– Оно тебе, по-видимому, очень неприятно.

– Потому что я мечтаю о лучшем.

– О чем же?

– Я хочу, чтобы любили меня самого! – ответил молодой человек нараспев.

– Какой вздор!

– Разве не убийственно, – продолжал Жорж, понизив голос, – что женщина без ума от кавалера де Каза-Веккиа и отталкивает его с отвращением, когда узнает, кто носит это имя?

– Что тебя заставляет выдавать тайну?

– Все и ничто.

Де Фоконьяк, по-видимому, искренне любил друга. Он принял грустный вид и замолчал. Тот опять задумался. Вдруг гасконец увидел двоих девушек.

– Гм-гм! – прочистил он горло. – Жорж, посмотри, какие красавицы! Постарайся, чтобы они полюбили тебя самого, и ты узнаешь счастливые часы.

Жорж не ответил. Он играл розой, которую держал в руке. Поглощенный собственными мыслями, он ничего не видел и не слышал.

– Взгляни же на красавиц, говорю тебе, – повторил де Фоконьяк. – Выпрямись, подбери поводья и выкажи все твое искусство и грацию этим прелестным созданиям. Вот, следуй моему примеру!

Алкивиад гордо выпрямился и принял самую приятную улыбающуюся мину.

Только тогда Кадрус бросил рассеянный взгляд на балкон. В ту минуту Жанна и Мария, побуждаемые жгучим любопытством, высовывали из окна свои хорошенькие головки. Взоры двух девушек встретились с его взором. Глаза молодого человека сверкнули, лица кузин точно будто озарились мгновенным пламенем, вспыхнувшим в серых зрачках Кадруса.

Страсть, долго сдерживаемая, имеет свои потрясающие громовые удары, подобно тому как накопление электричества разряжается грозой. Между двумя прелестными девушками и красивым молодым человеком произошло нечто вроде электрического сотрясения, силы неудержимой. Жанна едва устояла на ногах; она побледнела и приложила руку к сердцу, чтобы сдержать его ускоренное биение. Яркий румянец разлился по смуглым щекам Марии. Лицо Жоржа осталось неподвижно, только его лошадь изобличала силу удара, нанесенного седоку. Сдавленная между железных колен и затянутая поводом от судорожного движения руки, она сделала отчаянный скачок.

Молодые девушки вскрикнули. Окно не было настолько высоко, чтобы Жорж не мог достать до него рукой. Он мгновенно остановил лошадь и вынудил ее стать как вкопанную, хотя она еще вся дрожала и фыркала. Удивленный де Фоконьяк молча смотрел на эту сцену.

Жорж медленно повернул голову к двум девушкам; они инстинктивно прижались друг к другу. Окинув их пламенным взором, от которого они затрепетали, он быстро подъехал вплотную к стене и подал Жанне розу, которую держал. Она приняла ее, не сознавая, что делает, и молодой человек ускакал как стрела.

Жанна вспыхнула от восторга. Мария побледнела от досады. Мог ли де Фоконьяк пропустить такой удобный случай выказать свою изысканную любезность? Он проворно сорвал цветок с куста шиповника, росшего у дома, и последовал примеру друга, но, подав свой цветок, послал ему вслед самый нежный поцелуй на кончиках пальцев.

Очень довольный собой, он грациозно округлил руку, закрутил самыми убийственными спиралями свои длинные усы и погнался за Жоржем, облизываясь, как кот, который сунул морду в сливки.

Глаза молодых девушек не отрывались от удаляющихся всадников, пока они не скрылись у них из вида.

Глава VII
Кадрус заставляет офицеров его величества заплатить за сведения, которые доставил ему один из его Кротов

Разбойники мало-помалу поехали медленнее, шагом после рыси. Гасконец догнал Жоржа.

– Ну, мой добрый друг! – сказал Фоконьяк своему спутнику, как только они отъехали довольно далеко от балкона.

– Что – ну?

– Ну, нежный друг, мне кажется, что я тебя поймал. Никогда не надо бросать ни одного взгляда па прекрасный пол, на этих вероломных существ, которые не хотят любить Кадруса, на этих хорошеньких чудовищ, которые обожают только кавалера Каза-Веккиа… Я вот при первом случае… розы летают по воздуху! Завтра, вероятно, письма пойдут по адресу без помощи почтальона.

– Оставь меня в покое, – сказал Жорж, очевидно раздосадованный замечаниями жителя Лангедока. – Из того, что я послал завялый цветок этим молодым девушкам, какое заключение выводишь ты?

– Но мне кажется, что это довольно ясно.

– Ясно? Как… этой розе, которую я держал в руке, как будто позавидовала белокурая девушка на балконе…

– Ты видишь, я тебя поймал! – с живостью сказал, смеясь, Фоконьяк. – Ты сказал «белокурая», не правда ли?

– Конечно!

– А между тем уверяешь каждый день, что не хочешь бросить ни одного взгляда на этот ненавистный пол, который не хочет любить Кадруса и смотрит только на кавалера Каза-Веккиа?

– Что ж из того?

– А то, что ты назвал ее белокурой девочкой, а в другой заметил цвет волос! Эти два замечания, мой милый, опровергают твое пренебрежение к очаровательному полу.

– Ты мне надоедаешь! – сказал Жорж с нетерпением.

– Вот видишь ли, – продолжал Фоконьяк, – я очень силен в логике, а логика говорит мне еще…

– Что? – спросил Жорж и пристально посмотрел на Фоконьяка.

Этот мрачный взгляд точно уничтожил логику уроженца Лангедока, потому что он не закончил свою мысль. Но хотя он не осмелился высказать ее вслух, однако прошептал отрывочными фразами:

– Я гораздо откровеннее… признаюсь, я обожаю брюнетку и обещаю себе объясниться ей в любви в самом непродолжительном времени… У нее такие густые брови, что, должно быть, много электричества в сердце…

При мысли об удовольствии, ожидавшем его, фаянсовые глаза ловеласа засверкали.

В конце дороги появилась в блестящих костюмах, вышитых золотом, толпа придворных, присутствовавших при императорской охоте. Де Фоконьяк принял хвастливый вид, который взгляд Жоржа заставил его оставить, и опять начал играть роль маркиза.

В эту минуту послышался голос. Жорж и Фоконьяк повернули головы. Подъехал ординарец гофмаршала. Жорж принял равнодушный вид, Фоконьяк – вид достоинства. Поручик, любезный с противником, побежденным в игре, сделал ложному маркизу самый любезный поклон, так же как и Жоржу.

«Маленький поручик, которому я нарочно проиграл вчера триста луидоров, чтобы разыграть роль знатного вельможи», – подумал де Фоконьяк.

– Вы потеряли охоту, господа! – сказал тот.

– Боже мой! – сказал Фоконьяк.

– Вот часть охотников возвращается, – сказал поручик. – Как только я увидел вас, то опередил, чтобы сообщить вам новость.

– Какую?

– Обер-егермейстер так дурно распорядился, что охота не удалась.

– Бедный обер-егермейстер!

– Император взбешен.

В эту минуту вдруг появился нищий, которого всадники не могли приметить за извилинами дороги. Жорж и Фоконьяк бросили на него проницательные и недоверчивые взгляды и даже внимательно прислушались к гнусливому голосу нищего.

– Подайте Христа ради, добрые господа! Я вас не забуду в моих молитвах и буду просить Бога, чтобы Он дал вам место в своем раю.

Де Фоконьяк засунул руку в огромные карманы, украшавшие не менее огромный жилет. Он вытащил из кармана кошелек, а из кошелька одно су и положил в руку нищего с таким величественным движением, как будто это была необыкновенная щедрость. Нищий взглянул на монету и таким же тоном, каким просил милостыню, сказал:

– Ах, мои добрые господа, и бедный человек может остаться честным! Никто не должен говорить, что я, бедняк, воспользовался ошибкой…

Он поднял вверх монету.

– Неужели я ошибся? – сказал Фоконьяк. – Уж не наполеондор ли это?

– Нет, – ответил нищий. – Вот почему я говорю, что ваша сострадательная душа не могла иметь намерение дать мне простое су.

– Это правда, приятель, совершенная правда! Твое замечание исполнено здравого смысла. Очевидно, что человек, принадлежащий к фамилии Фоконьяк, мог только по ошибке предложить такое ничтожное приношение.

Засунув снова свои длинные, костлявые пальцы в неизмеримую глубину своего огромного кошелька, он с большим трудом выбрал монету в десять су и отдал ее нищему. Тот снова повертел в руках эту монету и продолжал своим гнусливым голосом:

– Господь возвратит ее вам сторицей, добрый барин! Обратите внимание на меня, добрый барин, я буду к вашим услугам.

Тон этих последних слов пробудил внимательное подозрение Жоржа, который до сих пор мало обращал внимания на бормотание нищего.

– Подойди сюда, приятель, – сказал он, вложив наполеондор в руку старика-нищего. – Какие услуги можешь ты оказать, мой милый? – прибавил он, смотря на него пристально. – Мне любопытно это узнать…

Как бы дорожа временем, нищий не дал закончить фразу.

– Ах! – сказал он плаксивым тоном стоящих у церковных дверей. – Ах, мой добрый господин, бедный Жан не очень силен и не очень ловок. Он может дать хороший совет и сказать вам, например, что на дороге нет рытвин и что путь безопасен.

– Жан! – сказали в один голос Жорж и Фоконьяк. – Тебя зовут Жаном?

– Ах да, мои добрые господа! – продолжал голос, все более и более гнусавый. – Вы меня знаете, может быть? У меня были счастливые дни. Я не всегда был нищим. Но посмотрите на меня хорошенько. Мои советы хороши, хоть одежда стара.

Когда кавалькада приближалась, нищий опять заплакал:

– Теперь дороги хороши! Такие господа, как вы, могут ходить не боясь ничего, когда несчастные молят Бога сохранить мир душам, таким сострадательным, как ваша.

Настойчивость, с какой нищий говорил о безопасности дорог, и некоторые двусмысленные фразы заставили двоих начальников узнать в нем переодетого Крота, пришедшего уведомить их, что жандармы сбились с пути.

– Хорошо! – сказал Жорж. – Мне так же мало нужды до твоих извещений, как до свиста дрозда или до крика дятла. Отправляйся к черту, попрошайка! Ты получил милостыню, не надоедай нам больше.

Кавалькада догнала Жоржа и присутствовала при этой сцене. Придворные были свидетелями щедрости последнего – нищий держал монету в руке.

– Черт побери! – сказал один из приехавших, с золотом по всем швам. – Какая щедрость! Вы балуете этих негодяев, маркиз! – обратился он к Фоконьяку.

– Что же делать, полковник? – скромно ответил уроженец Лангедока. – Благотворительность – моя слабая сторона; не могу видеть нищеты без того, чтобы сердце мое не облилось кровью. Я даже так сострадателен, что сам прошу милостыню для бедных, и в доказательство этого прошу вас участвовать в нашем добром деле. Пусть нищий помнит навсегда свою счастливую встречу с нами. – И, не ожидая ответа, де Фоконьяк сказал нищему: – Подойди сюда, приятель, подойди сюда, не бойся! Эти господа желают тебе добра. Протяни твою суму… у тебя ее нет? Протяни шляпу, когда так, словом, протяни что хочешь. Эти господа почувствуют к тебе большое расположение, когда узнают, что ты служил при Фонтенуа.

«Приятно сыграть шутку с этими франтиками!» – подумал он.

Жорж подхватил на лету брошенный ему мяч.

– Господа, – сказал он, – моя щедрость объясняется моим участием к этому человеку. Он был покрыт ранами, сражаясь при Фонтенуа за монархию. Правда, тогда царствовал Бурбон, но что за нужда? Служа королю Людовику Пятнадцатому, этот человек служил Франции так же, как, служа империи, вы ныне служите Франции! – Обернувшись к нищему, он спросил его: – Ты при Фонтенуа лишился левой руки?

– Да, добрые господа, при Фонтенуа, – ответил калека, протягивая шляпу.

А сам между тем думал: «Пожалуй хоть при Фонтенуа, а все-таки тяжело, когда левая рука так крепко привязана, что совсем онемела…. Уж как находчив наш атаман!»

Каждому известно, какими глазами дворянство, созданное императорской шпагой, смотрело на дворянство старое, собиравшееся около престола. Поэтому, не желая отстать от благородных имен Каза-Веккиа и Фоконьяка, полковники и бароны империи поспешили присоединить свое приношение к милостыни Жоржа и Фоконьяка. Потом, простившись, они продолжили свой путь.

Они были уже далеко, а все еще слышался голос нищего, говоривший:

– Будьте спокойны, добрые господа. Господь вам заплатит… мои добрые господа… Господь…

Видя, что на дороге нет более никого, он прибавил:

– Дураки… атаман всех вас перережет!

Потом, возвратив свою руку как бы по волшебству, негодяй захохотал, убегая под деревья, – он получил более десяти наполеондоров.

Глава VIII
Жанна, желая выйти замуж, хочет иметь мужа по своему вкусу

Как только оба всадника исчезли, между молодыми девушками произошла сцена по наружности незначительная, но положившая начало страшной борьбе между ними.

Мария посмотрела на цветок Жанны, потом на свой и почувствовала сильную досаду. Она выбросила свой цветок в окно с презрительной гримасой. Жанна казалась удивленной.

– Что с тобой? – спросила она.

Но в глубине души она угадывала. Мария, с полураскрытыми губами, сжав зубы, с бледностью на щеках, со сверкающими глазами, не отвечала. Жанна тихо подошла к ней.

– Что с тобой? – повторила она.

Мария бросила на нее грозный взгляд.

– Ты лицемерка! – вскричала она.

– Что я сделала? – спросила Жанна.

– Ты отняла его у меня.

– Кого?

– Его! Не притворяйся, будто не знаешь.

– Ты говоришь об этом молодом человеке?

– О ком же мне говорить?

– Я вовсе не отнимала его у тебя, он обратился ко мне… случайно…

– Ты лжешь! Он долго на нас смотрел. Я тебя ненавижу!

Жанна заплакала. Рассерженная Мария несколько минут не останавливала ее рыдания, потом вдруг подошла к ней и поцеловала.

– Я была не права, – сказала она. – Но я взбесилась. Проезжают два всадника. Один такой красавец, что можно сойти с ума, глядя на него. Он объясняется тебе в любви, подавая розу и бросая на тебя страстный взгляд. Другой безобразен и обращается ко мне. Это ужасно, знаешь ли!

– Почем знать, любит ли он меня? Его выбор был сделан случайно.

– О! – сказала Мария. – Я не ошиблась. Тсс! Вытри глаза! Я слышу шаги твоего дяди.

Действительно, дядя молодых девушек постучался в дверь. Гильбоа был маленький, кругленький человечек, шарик. В нем не было ни углов, ни шероховатостей, а все гладко и мягко. Голова у него была большая, ноги короткие, но толстые. Лицо походило на полную луну. Нравственно Гильбоа был сговорчив, кроток, сладкоречив. Его добродушие вошло в пословицу. Голос у него был пронзительный, но ласковый, рот губастый, но улыбающийся, движения тяжелые, но лукавые. Он казался олицетворением чистосердечия, щедрости, бескорыстия, о нем говорили: «Это самый услужливый человек на свете».

Однако во взгляде его было что-то фальшивое. Но взгляд этот можно было видеть не иначе как сквозь синие очки. Жир скрывал его черты, отнимал у них настоящее их выражение и сбивал с толку наблюдателя. Счастливы жирные люди! Им нельзя не доверять. Полное лицо внушает доверие. Однако человек проницательный, заинтересованный в изучении, угадал бы под жиром в лице Гильбоа некоторые линии, которые, по словам Лафатера и Галя, показывают энергичную волю, жадность, лицемерие. Потом на черепе были шишки, на черепе плешивом, где френолог прочел бы тайные пороки. Но френологов мало, мало и людей проницательных, а дураков много. И эти дураки поддавались приемам и обращению Гильбоа. Правда, Фуше не доверял ему и обвинял его без доказательств, что тот оказал тайные услуги Бурбонам, но Фуше не доверял никому.

Гильбоа успел составить себе большое состояние, наделать множество гнусностей, сохранить всеобщее уважение и даже приобрести хорошую репутацию. Ходили слухи… но о ком не говорят? Большинство не верило слухам; большинство считало их клеветой.

Вот, однако, что сделал Гильбоа: У него был зять, очень богатый, очень благородный, очень честный и очень добрый… Этот зять поставлен был между двумя огнями: сделаться республиканцем и остаться во Франции или остаться дворянином, но эмигрировать. Он сделался революционером, и однажды его шурин сыграл с ним превосходную шутку. Хотя де Леллиоль, женившись на сестре Гильбоа – неравный брак, оправдываемый изумительной красотой молодой девушки, – хотя граф, говорим мы, обеспечил положение своего шурина, тот не поколебался донести на него в революционный трибунал письмом – анонимным, разумеется, – как на изменника отечеству, переписывающегося с Бурбонами В бумагах графа нашли письма, компрометировавшие его. Граф клялся, что он никогда не получал этих писем, что он не знает, как они туда попали. Тем не менее его гильотинировали. Слуга графа уверял, что Гильбоа сочинил эти письма, но потом этот слуга признался, что он солгал. Правда, что этот слуга в одно прекрасное утро так разбогател, что купил хорошенькую ферму; отречение от своего показания принесло ему счастье.

Состояние графа было огромное. Гильбоа был назначен опекуном своей племянницы Жанны де Леллиоль. Мать ее, посаженная в тюрьму тогдашним трибуналом, умерла от горести и тоски. Гильбоа пришлось управлять поземельным состоянием в пять миллионов. Он устроил все так хорошо, что, не дотрагиваясь до наследства своей племянницы, составил себе состояние. Сделавшись поставщиком армии, он приобрел триста тысяч ливров во время республики, где в качестве патриота был очень ценим Комитетом общественной безопасности.

Настала Директория, и он сделался горячим сторонником Барраса. Настало консульство, он сделался восторженным бонапартистом. Настала империя, и не было более горячего приверженца императора, чем он.

Он получал поставку за поставкой, он сделался так же богат, как его племянница, и купил титул барона. Честолюбие у него было необузданное, но он скрывал свои планы чрезвычайно ловко и старательно. Гильбоа хотел быть более, чем искусным капиталистом, более, чем недавно пожалованным бароном. Он говорил себе, что если бы при его состоянии он мог получить состояние своей племянницы, то сделался бы одним из важнейших поземельных собственников во Франции. Кроме того, он всегда имел бы в руках свои огромные капиталы. Он думал, что может получить от императора право носить титул графа, если женится на своей племяннице и будет владеть ее землями. Тогда, употребив свой капитал на обширные предприятия, которые требовали мало надзора, а приносили верные барыши, он чувствовал себя способным сделаться дипломатом и играть роль вроде Талейрана.

Вот каков был этот человек и вот каковы были его планы, планы скрытные, зрело обдуманные и хорошо направленные. Он был не из числа тех людей, которые идут к цели посредством мелких средств. Деньги мало значили для него, когда дело шло о его репутации или о каком-нибудь выгодном для него деле. Таким образом, имея другую племянницу, Марию, бедную сироту, бесприданницу, он взял ее к себе. Мало того, он объявил, что даст за ней пятьдесят тысяч франков и богатое приданое. Потому многие пожимали плечами, когда при них говорили об истории с письмами.

Гильбоа оставил свою племянницу Жанну в совершенном одиночестве; он не хотел, чтобы она, богатая наследница, находила обожателей. Он воспитывал ее, так сказать, в теплице, он старался всеми силами победить непреодолимое отвращение, которое она чувствовала к нему, но ему до сих пор это не удавалось. Он не хотел заговорить с ней о браке, прежде чем победит это отвращение. Но в один вечер император, желавший женить своих генералов на богатых наследницах, император, всегда старавшийся устраивать браки, которые могли составить ему блестящий двор, император, имевший страсть – так говорит история – устраивать браки, император сам сказал Гильбоа:

– Почему это, барон, ваших двух племянниц никогда не видно на балах императрицы?

Гильбоа испугался. Он знал, что Жанна его ненавидит. Тогда он решился на последнюю попытку.

Он подошел, спокойный и улыбающийся, поцеловал своих двух племянниц, а потом сказал Марии:

– Милая малютка, поди посмотри в своей комнате какой хорошенький подарок я положил тебе на комод.

Мария поняла, улыбнулась и убежала, радуясь борьбе, которую будет выдерживать Жанна. Она надеялась, что Гильбоа восторжествует.

Он сел. Он хотел, так как Жанна была еще очень молода, посадить ее к себе на колени. Она сделала движение рукою, остановившее его. Он нисколько не смутился и сказал:

– Милочка, обдумала ли ты? Я дал тебе две недели.

Жанна имела твердую волю нежных и кротких душ. У нее не было порыва к сопротивлению, не было гнева в борьбе, но она умела говорить нет.

– Дядюшка, – ответила она, – я вам говорила и повторяю, что я вас не люблю и не хочу за вас выйти. Всякая попытка будет бесполезна, откажитесь от вашего намерения.

Де Гильбоа несколько побледнел. Он пробовал употребить кротость, он осыпал Жанну знаками дружбы – этот способ ему не удался; другой на его месте попытался бы напугать ее. Он был слишком хитер, чтобы сделать эту ошибку. Он изучил Жанну, он знал, какая твердость скрывается под ее слабой наружностью. Он понаблюдал за молодой девушкой, убедился, что ее решимость тверда, печально улыбнулся и со вздохом сказал:

– Милая малютка, вы правы! Когда не любишь, не надо выходить замуж. Если я вам надоедал, то это потому, что желание умирающих священно. Ваши родители взяли с меня обещание жениться на вас. Я настойчиво просил вашей руки, для того чтобы исполнить это обещание.

Жанна уже слышала об этом обещании своего дяди, но не верила его словам.

– Дядюшка, – сказала она, – мои родители наверняка желали моего счастья. А оно заключается не в этом.

– Я не настаиваю, моя милочка. – И он прибавил, любезно поцеловав ей кончики пальцев: – Теперь, милая Жанна, более не будет речи об этом между нами. Я подумаю о том, как бы прилично вас пристроить и представить в свете. До свиданья.

Жанна с удивлением смотрела, как он уходил. Оставшись одна, она прошептала:

– Это невероятно! Он уступил…

Она принялась мечтать. Мысли ее улетали в ту сторону, где исчез Жорж.

Пока она размышляла таким образом, Гильбоа встретил в коридоре своего управляющего. Тот, по-видимому, его ждал.

– Ну, барон, – спросил он шепотом, – решились вы на сильное средство?

– Надо! – сказал барон.

– Пойдемте!

Они оба заперлись в кабинете Гильбоа.

Бедная Жанна! Дядя ее, выйдя из той комнаты, где составлялся заговор, сиял от радости; раз десять прохаживаясь по саду с волнением, он прошептал:

– Надо ее обесславить и сделать огласку! Если она еще станет сопротивляться, это будет невероятно!

Глава IX
Как Фуше и Савари соперничали из-за Кротов

Оба начальника Кротов, простившись с своими товарищами, вернулись в гостиницу и, оставшись одни, держали совет. Положение их казалось усыпано опасностями. Жорж, с неслыханной отважностью воспользовавшись своими украденными правами, явился ко двору. Конечно, их имена, которых никто не мог у них оспаривать, давали им доступ в замок. Эта смелость была даже благоразумна. Кто осмелился бы отыскивать Кадруса под маской кавалера Веккиа? Однако, так как Фуше, министр полиции, и Савари, враг Кадруса, были в Фонтенбло, было опасно играть подобные роли в глазах этих двух людей, которые имели в руках самые изощренные средства. Особенно опасен в этом смысле был Фуше.

Положение Жоржа было тем ненадежнее, что относительно поимки Кротов между министром и Савари завязалась борьба. Первому хотелось иметь успех там, где его соперник потерпел неудачу. Второй жаждал отмщения.

Так как борьба началась между Кадрусом и этими двумя лицами, служившими олицетворением императорской полиции – борьба гигантов, изумившая тех, кто следил за ее развязкой, – мы набросаем эти два типа.

Фуше, герцог Отрантский, министр полиции, бесспорно, одно из самых замечательных лиц в современной истории. Во время республики он отличался крайностью своих поступков. Его можно было принять за одного из самых свирепых и самых суровых проконсулов, на которых Комитет общественной безопасности возложил кровавое поручение. Как Корье в Нанте, Фуше покрыл Лион развалинами и кровью и тысячами расстреливал граждан!.. Этот кровожадный человек не был тигром, а еще менее львом. Он походил на волка по свирепости, а на лисицу – по хитрости. Несмотря на то что он скомпрометировал себя во время террора, он действовал так искусно, что избавился от эшафота после Термидора. Он сумел поставить себя под защиту торжествующей партии и спас свою голову, свое состояние и свое влияние с ловкостью, которую доказал самым изумительным образом.

Настала Директория. Фуше был сделан начальником полиции. Он сумел воспользоваться своим положением, чтобы узнать тайны могущественных лиц и составить себе оружие из этих тайн. Тем, кто старался ему вредить, он наносил один из тех верных ударов, которые служат вместо предостережения и парализуют недоброжелательство.

Бонапарт нашел, что Фуше для него необходим, и взял его к себе. Во время консульства министр полиции при Маренго, где должна была решиться судьба Наполеона, составил тайный триумвират с Сийесом и Мерленом с целью разделить власть во Франции в случае, если первый консул будет побежден. Интриган Фуше умел компрометировать других и выпутывать себя. Сийес и Мерлен попали в немилость к Бонапарту, который узнал об их проделках; Фуше сохранил свое положение и остался в силе и непоколебим.

При наступлении империи его влияние и кредит еще увеличились. Он сумел сделаться необходимым для Наполеона, который ненавидел его, презирал, опасался, но не смел удалить; император успел оценить силу этого грозного бойца.

Фуше, сделавшись герцогом Отрантским, был для Наполеона самым важным человеком во Франции и даже в целом свете.

Но у него был соперник – Савари. Наполеон хотел противопоставить его Фуше; он нашел в Савари человека смелого, хитрого, предприимчивого, более способного к деятельности, чем Фуше, но с умом не таким обширным, как у его соперника. Наполеон давал Савари, которого он сделал генералом, чтобы придать ему вес, тайные поручение вне политики и полиции. Фуше видел в Савари врага, который никогда не поднимется так высоко, как он. Он сразу понял этого человека.

– Это, – говорил он, – умная рука, а я голова.

Вместо того чтобы разбить этого соперника, он позволил ему усилиться в фаворе, делая вид, будто иногда этого опасается и дуется на Наполеона. Искусная политика. Он оставлял Наполеону ребяческое удовольствие думать, что тот составил серьезное противодействие могуществу своего министра, которого Савари беспокоил, однако, менее соломинки. Время от времени он подавлял его превосходством своей гениальности, а потом блистательно поправлял ошибки доверенного человека императора.

В подобных случаях ожидали немилости Савари, но с долготерпением, удивительным для тех, кто не знал причин его пристрастия, император защищал свою правую руку и вознаграждал Савари за страдания самолюбия. Таково было положение обоих наполеоновских министров полиции. Один был министром явным, другой тайным. Оба вели между собой борьбу.

В настоящую минуту у них шла странная борьба. Император отдал два приказания, которые он считал очень важными. Он получил верные сведения, что легитимисты составили заговор, который, однако, невозможно было раскрыть. Он поручил это Савари. Тому не удалось. Фуше ожидал этой неудачи, чтобы начать действовать и выказать свою силу. Сверх того Наполеон, друг порядка, чувствуя, что Франция хочет от него спокойствия и безопасности, установил во всей империи самое полное спокойствие, кроме, однако, одного пункта.

Все шайки разбойников, опустошавших страну во время республики, Директории и консульства, были уничтожены, все… кроме одной – шайки Кротов. Она была неуловима, она ускользала от всех преследований. Но, сначала оставив Савари одного бороться с Кадрусом, Фуше наконец собрался действовать сам. Он не скрывал от себя затруднений своего предприятия. Но он принял совсем не такую тактику, как Савари. К несчастью, этот хитрый ум не предвидел, до какой степени может дойти смелость Кадруса. Однако борьба началась на другой день после того, как было доказано, что Кроты действовали в окрестностях Фонтенбло.

Мы опишем первую фазу этой странной борьбы между могущественным министром и атаманом разбойничьей шайки – борьбы, представлявшей животрепещущий интерес.

Глава X
Как Кадрус и Фоконьяк отказались от должностей в армии его величества

Не успели вернуться Жорж и Фоконьяк домой, как слуга принес к ним визитную карточку.

– Маркиз, – сказал Жорж, прочтя, – адъютант генерала Савари желает с нами говорить.

Он передал карточку Фоконьяку. Тот взглянул на нее, а потом сказал слуге:

– Скажи этому капитану, что маркиз Алкивиад де Фоконьяк от имени своего и кавалера де Каза-Веккиа извиняется, что не может немедленно его принять, и просит его подождать несколько минут, пока они переоденутся. Ступай!

Слуга ушел. Де Фоконьяк посмотрел на Жоржа.

– Уж не напал ли Савари на наш след? – сказал он на языке, изобретенном их шайкой.

– Не думаю, – сказал Жорж с равнодушным видом. – Жак уверял нас, что в настоящую минуту опасаться нечего.

– Чего хочет этот Савари?

– Дать ответ на наши просьбы.

– Это правда. Уже не принес ли он и патенты?

– Вероятно.

– Что нам делать?

– Отказать.

– Предоставь мне вести разговор.

– Охотно.

Жорж позвонил. Явился слуга.

– Проси! – сказал Жорж. – Не забудь, что ты должен разыгрывать роль оригинала, – шепнул он на ухо Фоконьяку.

– Как же! – сказал гасконец с беспримерной самоуверенностью. – Оригинальность благородных маркизов де Фоконьяк известна…

Он не успел закончить – вошел адъютант Савари. Несмотря на аксельбанты и эполеты, которые, как ярлык на склянке, показывали положение и чин молодого человека, синие очки, закрывавшие глаза, беловатый цвет лица, кошачьи ухватки скорее принадлежали к дипломатическому, чем к военному ремеслу. Он был верным представителем своего начальника, этого разнородного существа, наполовину адъютанта императора, наполовину полицейского. После всех формул известной вежливости, бросив взгляд вокруг, взгляд, угаданный, но не виденный Жоржем и его товарищем – синие очки мешали видеть, куда глядел адъютант, – он сказал с заученной улыбкой, что он пришел от Савари, своего генерала, доложить маркизу Алкивиаду Фоконьяку и его благородному другу Жоржу Каза-Веккиа, что его величество, удостоив принять в соображение особенные достоинства этих господ, принимал их поручиками в свою армию.

После подобного вступления эти три лица поклонились друг другу. Потом де Фоконьяк величественно заговорил:

– Капитан, скажите его величеству, что маркиз де Фоконьяк…

– Благородный друг, – сказал Жорж, – я замечу тебе, что ответ твой императору отнесет не этот господин.

– Это правда! Но видишь ли, мой милый, когда мы, Фоконьяки, имеем привычку говорить с королями, нельзя вообразить, что есть на свете люди, которых нельзя допустить к императору. Я забыл, что этот господин не знатный дворянин. Капитан извинит эту ошибку.

Адъютант, ошеломленный подобной дерзостью, наклонился еще ниже, чем в первый раз, и еще глубже постарался рассмотреть комнату и сердца обоих людей, которых он имел перед собой.

– Скажите же генералу Савари, капитан, что мы отказываемся от патентов, и прибавьте, что мы очень обижаемся, что с нами поступили так скупо.

– Друг мой, – сказал Жорж с притворным спокойствием, – ты мог бы не упоминать о нашей законной щекотливости, но, конечно, хотя мы очень желали бы служить государю, которому служите вы, знатный дворянин не может принимать некоторые должности, не роняя себя А мой благородный друг маркиз де Фоконьяк принадлежит, так же как и я, к такой фамилии, где чин поручика считается слишком ничтожным. Нашим величайшим честолюбием было бы отдать наши шпаги к услугам такого гения, какой управляет Францией в эту минуту, но будьте так добры и сообщите генералу причины отказа, к которому побуждает нас то, что другие могут считать предрассудками, а мы считаем священными преданиями. Предки моего благородного друга командовали полками при Конде и Дианкуре, так же как мои предки в Италии. Император наверняка поймет, что благородная кровь не может изменить прошлому, и даст нам единственную должность, которая по традиции принадлежит нашему дому, – должность полковника.

– Да, именно полковника! – с твердостью подтвердил Фоконьяк.

Дипломат-адъютант был поражен этими притязаниями.

Отказать в чем-нибудь Савари казалось ему до того непостижимым, что он осмотрелся вокруг себя, как человек старающийся возвратить потерянное равновесие, и совершенно растерялся. Алкивиад подоспел к нему на помощь.

– Господин адъютант, – скромно сказал он, – мы с кавалером могли бы предложить наши услуги Англии. Правда, полк стоит там довольно дорого, но подобная безделица не могла бы остановить Фоконьяка или Каза-Веккиа. Мы могли бы также бросить наш взор на германскую конфедерацию; там за ничтожную цену можно купить три полка и, следовательно, быть три раза полковником. Мы приехали во Францию, для того чтобы иметь честь служить гениальному человеку.

Уроженец Лангедока в доказательство своей вежливости любезным движением руки сделал знак смущенному адъютанту, что тот может выйти. Тот ушел, пораженный дерзостью Фоконьяка и надменностью Жоржа.

– Ты увидишь, – сказал Алкивиад, как только удостоверился, что офицер не может его слышать, – ты увидишь, он произведет нас в полковники.

– Я начинаю думать, что они довольно глупы для этого, – сказал Жорж, пожимая плечами. – Все-таки нам не надо полагаться на это. Савари, этот полицейский генерал, – злая обезьяна, хотя мы и побили его. Будем остерегаться его засад. Надо, однако, отдать тебе справедливость, ты великолепен в твоей роли оригинала. Но смотри, чтобы не было преувеличения.

– Не бойся! – ответил уроженец Лангедока своим настоящим голосом и на своем родном языке.

– Фуше все же меня тревожит, – сказал Жорж.

– Полно! – сказал Фоконьяк. – Он не подаст признака жизни против нас. Я подкупил одного из секретарей самого важного начальника департамента. Человек этот должен сообщать мне все, он совершенно в моих руках. Он знает, что изменить мне – значит обречь себя на верную смерть; я доказал ему это.

– Потом Жак, которому он дал место возле себя, наблюдает за ним.

– Я не думаю, чтобы он подозревал это, – сказал Фоконьяк улыбаясь.

– Он не сообщал мне ничего, – сказал Жорж.

– Стало быть, Фуше спокоен.

Опять постучали в дверь. Явился слуга.

– Господа, – сказал он, – вас спрашивают.

– Кто?

– Жак от имени Сернефа. Он мне сказал, что этих имен достаточно для того, чтобы вы их приняли.

– Пусть войдет.

В эту минуту Крот, разыгрывавший роль нищего, явился в обыкновенной одежде чиновников. Он поклонился и подал Жоржу письмо. Лакей ждал, смотря на эту сцену. Жорж, вместо того чтобы отослать его, прочел письмо при нем и, улыбаясь, сказал Жаку:

– Поблагодарите господина де Сернефа за его приглашение к обеду. Он хорошо сделал, напомнив мне, что его отец был знаком с моим. Скажите ему, что я буду у него.

– Хорошо, – ответил Жак и ушел.

Лакей все слышал. Он делал вид, будто стирает пыль. Де Фоконьяк понял хитрость Жоржа относительно этого шпиона.

– Кто такой этот Сернеф? – спросил он.

– Младший сын мелкого дворянина. Отец его оказал кое-какие услуги моему отцу, и я весьма ему обязан.

– Заплати свой долг, кавалер, заплати, если представится случай. Долги надо платить всегда.

– Я думаю, что этот господин пригласил меня к обеду с намерением потребовать от меня какой-нибудь услуги.

Он передал письмо Фоконьяку. Тот прочел про себя: «Фуше берется преследовать Кротов».

В эту минуту на двор гостиницы шумно въехал всадник. Через минуту он вошел к двум мнимым дворянам и подал им конверт. Жорж распечатал. Это был приказ Фуше явиться к нему. Жорж слегка побледнел, Фоконьяк удивился. Оба предвидели большую опасность.

Глава XI
Обвинение, тяготевшее над кавалером Каза-Веккиа и маркизом Фоконьяком

Когда Жорж и Фоконьяк были потребованы к Фуше, они быстро переглянулись, и на разбойничьем языке гасконец сказал:.

– Идти ли?

– Да, – ответил Жорж, – а то нас арестуют и тотчас убьют. Может быть, Фуше только подозревает и станет нас допрашивать, а мы его проведем.

И оба, спокойные, уверенные, что оправдаются от всякого обвинения, встали, чтобы идти вместе с посланным министра, который ждал.

Жорж сказал ему:

– Мы готовы следовать за вами.

– Не прикажете ли оседлать ваших лошадей? Его светлость живет на своей вилле в часе езды отсюда.

Жорж и Фоконьяк поняли, что дело идет не об аресте, если министр обращается с ними с таким уважением. Жорж приказал лакею оседлать лошадей.

– Странно, – сказал гасконец, – что Фуше, герцог Отрантский, имеет надобность до нас. И не находите ли вы, кавалер, что его светлость мог бы сам собственноручно написать к нам? Это было бы гораздо приличнее. Как министр, герцог может приказывать нам, пока мы находимся на французской земле. Как дворянин, он должен бы выказать вежливость, это неоспоримо. Как министр, какое дело может он иметь до нас? Никакого. Очевидно, нас требует к себе дворянин. Но Фуше сделан герцогом так недавно, что, вероятно, ему неизвестны обязанности знатного вельможи по отношению к дворянам. Будем снисходительны.

Эта комедия игралась для посланного министра. Тот верно передал Фуше дерзости Фоконьяка, но Фуше не обижался такими безделицами.

– Лошади оседланы, – пришел доложить лакей.

Отправились.

Жорж думал дорогой: «Если бы подозревали, что я Кадрус, то гостиница была бы окружена».

Чтобы доехать до виллы герцога, надо было проезжать мимо Магдаленского замка. Де Фоконьяк бросил на него долгий взгляд; Жорж, по-видимому, не обратил на него внимания.

Приехали.

Мнимых дворян просили подождать несколько минут. Они провели полчаса в передней министра. Фуше слушал донесения своего агента и справлялся со своими пометками. Через четверть часа он дотронулся до легкой пружины в стене своего кабинета – образовалось отверстие, в которое можно было видеть людей, находившихся в передней. Де Фоконьяк обнаруживал свое нетерпение с хладнокровием знатного вельможи времен Людовика XV.

– Какая славная вещь этикет! – говорил он. – И как был прав великий король. Он также делал герцогами ничтожных людей. Но он установил по крайней мере, чтобы никогда титулованный человек не был вынужден торчать в передней простолюдина, достигнувшего важной должности.

Он высказал двадцать других любезностей в таком же роде, так что Жорж сказал ему шепотом, подозревая, разумеется, что их подслушивают:

– Позвольте, маркиз де Фоконьяк! Я обижен не меньше вас. Однако вы напрасно обнаруживаете здесь вашу досаду. Это неблагоразумно.

– Что же может с нами случиться? Надо подумать да подумать, прежде чем коснуться Алкивиада де Фоконьяка.

– Коснулись же герцога Энгиенского, который пал под пулями солдат первого консула!

Фоконьяк сделал вид, будто задрожал и побледнел.

Настало печальное молчание.

Фуше сказал себе: «Главное лицо здесь – молодой человек, а другой – старый дуралей».

Он начал разговаривать с одним из своих секретарей:

– Его величество очень желает взять к себе на службу этих двух дворян. После неудачи Савари император, имеющий слабость к знатным именам при своем дворе, дал мне понять, что он все-таки не может сделать полковниками этих двух господ без большого скандала. «Постарайтесь, – сказал он мне, – привлечь их ко мне так, чтобы я не делал подобной жертвы». Я, – продолжал Фуше, – взялся за это дело, которого так желает его величество. Но, изучив наружность этих двух господ, я пришел к одному предположению. Я очень боюсь, что они отказываются от предлагаемых должностей не потому, что находят их ниже себя, но потому, что не хотят поступить на службу, а желают остаться в Фонтенбло, имея, может быть, в виду заговор, о котором мы имеем столько неопределенных сведений, но еще недостаточных для того, чтобы действовать.

– Ваша светлость расспросит этих господ и узнает, в чем дело.

– Я действительно придумал способ, – сказал Фуше, – узнать, в чем дело. Или это заговорщики и тогда они откажутся от звания полковника, если оно должно удалить их от двора, или это не лазутчики легитимистов, и, сообщив им, что они получат патенты, я увижу радость на их лицах.

– Но ведь у вас нет этих патентов, ваша светлость, – сказал секретарь министра. – Как же вы откажете им потом, если они примут?

– Я поставлю невозможные условия в последнюю минуту. Встаньте за этой портьерой и слушайте… Вы получите урок.

Он позвонил. Вошел лакей. Фуше сделал ему знак, и посетителей ввели.

Фуше сидел в огромном кресле и держал в руках кучу бумаг. Он ответил наклоном головы на поклон вошедших и пригласил их сесть.

– Господа, – сказал он, – я сожалею, что этикет, – он сделал ударение на этом слове, – не позволяет министру отправляться самому к простым гражданам, чтобы их допросить.

Фоконьяк закусил себе губы, как будто урок показался ему жестоким. Жорж просто поклонился.

– Господа, – продолжал Фуше, – его величество увидел ваши имена в списке приглашенных и собрал о вас подробные сведения. Вы угадываете почему?

– Решительно не знаю, – отвечал Жорж.

Но Фоконьяк сказал самодовольно:

– Вы слишком скромны, кавалер. Его величество, верно, был поражен, увидев, что кавалер Каза-Веккиа и маркиз Алкивиад де Фоконьяк явились к его двору. Если наши физиономии ему неизвестны, знатность наших фамилий слишком блистательна для того, чтобы остаться незамеченной даже при дворе Наполеона Первого, императора и короля.

Фуше улыбнулся и сказал:

– Маркиз прав, император имеет намерение залечить раны, нанесенные революцией. Его величество хочет обогатить все партии и привлечь к себе старинное дворянство. Ничего не может быть естественнее того, что его величество занялся вами.

Оба разбойника поклонились.

– Но…

Жорж улыбнулся. Фоконьяк поправил свое жабо и спросил:

– Тут есть «но»?

– Без сомнения, – сказал министр. – Генерал Савари сделал вам предложение, если я не ошибаюсь?

– Вы не ошибаетесь, – сказал Фоконьяк с насмешливым видом.

Фуше расхохотался:

– Мне было нужно удостовериться в этом… я точно не знал. Итак, после нескольких переговоров с Савари вы обнаружили желание служить в войске его величества и генерал обещал вам свою помощь. Император предлагал вам чин поручика.

– Мы поблагодарили, – сказал де Фоконьяк, – но очень почтительно заметили посланному генерала, что наши имена не позволяют нам принять такую ничтожную должность.

– Его величество предлагал вам капитанский патент, – сказал Фуше, – но вы и от этого отказались.

– Действительно, – вмешался Жорж, – мы отказались, думая получить патент полковника. Людовик Четырнадцатый людям нашего происхождение давал полки.

– Но Людовик Четырнадцатый не был вынужден нарушать закон для этого.

– Вот еще! – сказал Фоконьяк.

– Маркиз, его величество желает соблюдать законы своей страны. Он хочет подавать пример.

– А мне кажется, что если он нарушил закон для производства в капитаны, можно нарушить и для производства в полковники.

– Император не решался, но я уговорил его.

– А! – сказал Фоконьяк. – Так что, мы назначены?

– Да, господа. Маркиз де Фоконьяк будет произведен в полковники главного штаба при маршале Лефевре, кавалер де Каза-Веккиа будет послан также как полковник главного штаба к маршалу Журдану.

Фуше наблюдал за впечатлением, которое эти назначения произвели на обоих дворян. Жорж казался доволен, а Фоконьяк восхищен. Фуше нетрудно было убедиться, что его ловушка не удалась. Он не мог угадать, действительно ли довольны или рассержены оба дворянина. В этом отношении он был побежден.

– Тысячу раз благодарю, ваша светлость! – сказал Жорж.

– Я в восторге и очень признателен! – вскричал Фоконьяк.

Но Фуше остановил этот энтузиазм.

– Только… – начал он.

Это «только», по-видимому, испугало дворян.

– Только, – продолжал министр, – для вида и на некоторое время вы будете капитанами, ну а потом…

– Но ваша светлость говорили нам, что наши патенты на чин полковника… – сказал Жорж.

– Были подписаны… да. Но для вида вы не должны обижаться, что от вас требуют залог.

– Господин министр, – сухо сказал Жорж, – эта комедия ниже достоинства его величества, ниже вас, ниже нас. Я, со своей стороны, не согласен на эти предложения. Я считаю себя вправе получить полковничьи эполеты и прямо прошу их.

– Кавалер, – сказал Фоконьяк, – вы говорите как следует!

Фуше переменил тактику. Он понял, что в хитрости эти люди одержат над ним верх, и решился действовать прямо.

– Господа, – сказал он, – ваш отказ необъясним.

– Для вашей светлости, может быть… – дерзко сказал Фоконьяк.

Фуше движением руки заставил замолчать маркиза.

– Я угадываю причину вашего отказа, – сказал он. – Вас указали мне, господа, как двух опасных заговорщиков. Во Франции затеялись заговоры легитимистов, они хотят отомстить за смерть герцога Энгиенского покушением на жизнь императора.

– И вы нас обвиняете в желании убить императора? – вскричал Жорж. Он принял надменную позу истинного достоинства. – Господин министр, Каза-Веккиа не какой-нибудь ничтожный негодяй, а Фоконьяк не унизится до гнусной роли.

– Позвольте, господа! Знатные имена скомпрометированы при покушении Жоржа Кадудаля.

– Но Жорж Кадудаль не изменил своему долгу, а дворяне, помогавшие ему, не помрачили своего герба.

– Вы строго отозвались о политическом убийстве, а теперь извиняете его.

– Я не одобряю и не обвиняю. Приведем факты. Жорж смело подвергнул опасности свою жизнь в заговоре против императора. Когда этот заговор не удался, Жорж заплатил за это покушение своей жизнью. Он не сделал ничего бесчестного. В предположениях ваших о нас мы совершили бы не убийство, а измену. Мы приехали предложить наши услуги, нас приняли, мы связаны. Мы поступили бы вероломно, вступив в какой-нибудь заговор против императора, который полагает, что допустил к своему двору двух благородных дворян. Вы нас оскорбили, милостивый государь. Прикажите взять в нашей гостинице наши документы, наши бумаги, наши письма. Пусть заглянут в наше прошлое. Вы увидите там только шалости и сумасбродства богатых молодых людей. Вы не увидите там ничего подозрительного. Маркиз де Фоконьяк и я провели шесть лет в Италии. Я был беден, он богат. Потом я разбогател в свою очередь. Мы были привлечены достоинствами генерала Бонапарта. Однажды маркиз де Фоконьяк сказал мне: «Кавалер, мы должны бы предложить нашу шпагу герою, которым мы восхищаемся!» И мы приехали без всякой тайной мысли, кроме законного честолюбия, представиться его величеству. Мы думали, что из уважения к нашим предкам мы не должны позволять нашим шпагам заржаветь в ножнах, что пора приобрести какую-нибудь славу, и нашли, что эту славу, которой мы завидовали, мы можем в особенности приобрести на службе Наполеону Первому. Вот вся правда, ваша светлость. Теперь действуйте как знаете.

Жорж горделиво замолчал. Взволнованный Фоконьяк пожал ему руку не говоря ни слова.

Фуше ничего не сказал. Он позвонил, явился секретарь.

– Ну что? – спросил министр.

– Ничего, ваша светлость, – ответил секретарь и ушел.

Фуше встал и любезно улыбнулся. Оба дворянина также встали.

– Господа, – сказал министр, – в моем положении бывают иногда неприятные обязанности. Я был вынужден приказать произвести у вас обыск. Успокойтесь, – прибавил он, когда Жорж сделал движение, – этот обыск был произведен без шума, вы не скомпрометированы ни в чем перед публикой, о вашей репутации старательно позаботились. Я сознаюсь, господа, – прибавил он более любезным тоном, – что все должно внушать мне к вам величайшее доверие. Ваше состояние происходит от наследства, кавалер, а я было сомневался в этом. Зная, что вы были очень стеснены в Неаполе одно время, я предполагал, что вашу роскошную жизнь поддерживали субсидии принцев-эмигрантов. Но нет! А у маркиза де Фоконьяка есть дядя-миллионер. Итак, повторяю вам, господа: я имею к вам полное доверие. После этого откровенного объяснения я вам сделаю очень серьезное предложение.

– Мы к вашим услугам, ваша светлость, – сказал Жорж.

– Если вы желаете сделаться полковниками, я берусь доставить вам эту должность посредством какого-нибудь смелого и блистательного поступка. Послушайте. На свете есть один человек, мешающий мне, хотя по наружности человек не важный. Человек этот с пятьюдесятью подчиненными делает вещи изумительные и очень нас стесняет. Чтобы захватить его, делали глупость за глупостью.

– Вы говорите о Кадрусе? – спросил Жорж.

– Да, – отвечал министр. – Вы понимаете, как досадно видеть шайку разбойников, дерзко пренебрегающую всеми властями, установленными во Франции! С другой стороны, история разбойничества в Италии и Испании доказывает, как трудно захватить шайку решительную и хорошо предводительствуемую.

– Действительно, в Италии, – сказал Фоконьяк, – особенно в Неаполе, никак не могли захватить шайки разбойников. Сам генерал Мендес потерял за шесть лет две тысячи семьсот два человека почти без пользы, это было сосчитано.

Фуше продолжал:

– Савари пробовал, но напрасно, отыскать Кротов и истребить их. Он сам попался. Он сделался предметом насмешек всей Европы. Я хочу действовать искуснее. Я хочу собрать сведения о Кротах, оставить им уверенность в полной безопасности, но наблюдать за ними и изучить их основательно. Когда я узнаю о них все, что мне необходимо, я захвачу их не с большими силами, но послав им навстречу небольшой отряд, решительный и смелый, и знаете ли, кому я предложу начальство над этим войском, разделенным на два отряда?

– Я это предвижу, – сказал Фоконьяк и улыбнулся с радостным видом.

– Вам господа, – продолжал Фуше, – вам достанется почет от этой экспедиции! Скажут, что, узнав о присутствии Кадруса на одном пункте и имея только вас под рукой, я просил вас повести оба отряда навстречу разбойникам. Будьте искусны. Будьте блистательны, истребите всех! После этого дела вам дадут выбрать полк. Согласны вы?

– От всего сердца, ваша светлость.

– А вы, маркиз де Фоконьяк?

– С восторгом, ваша светлость.

– Итак, господа, я полагаюсь на вас. Прежде чем мы расстанемся, – прибавил он с некоторой иронией, – я возобновляю мои сожаления, что, имея надобность до вас как министр, я был вынужден потревожить людей вашего звания.

Де Фоконьяк засмеялся и возразил:

– Даже в царствование великого короля, герцог, насмехались не так остроумно, как вы!

Он и Жорж поклонились.

Фуше позвонил, лакей отворил дверь, и оба дворянина ушли.

Тотчас после их ухода пришел секретарь.

– Они как люди не стоят того высокого мнения, какое я имел о них, – сказал министр. – Один, маркиз, довольно остроумный нахал. Другой, кавалер, будет превосходным дивизионным генералом, не более. Он годится под пушечный выстрел и хорошо даст себя убить. Им дадут двух человек для этой экспедиции, которым будут даны полномочия. Вся слава этого дела должна пасть на двух знатных протеже императора, но настоящих начальников экспедиции вознаградят. Страсть его величества окружать себя дворянами будет нам стоить невероятное число патентов. Дорого стоит золотить двор!..

Фуше принялся за работу. Он не подозревал, что проиграл партию против самого Кадруса.

Глава XII
Не один Винцент де Паола сочувствовал каторжникам

Свидание Фуше с двумя начальниками Кротов происходило в ту самую ночь, которая последовала за заговором, замышляемым против Жанны ее дядей и его управляющим. В ту минуту, когда Фоконьяк и Жорж проезжали мимо Магдаленского замка на виллу Фуше, Гильбоа ходил по саду и бормотал:

– Когда она будет обесславлена, она будет мне принадлежать.

Гильбоа был выведен из этих размышлений топотом лошадей проезжавших по дороге всадников. Он вдруг вспомнил, что у него есть дело в Фонтенбло, и приказал заложить себе экипаж, распорядившись, чтобы его провожали два вооруженных лакея. Кроме того, он велел дать кучеру два пистолета. Слух, что Кроты находятся в окрестностях, вынуждал каждого принимать меры предосторожности.

Сделав это, Гильбоа уехал в Фонтенбло.

– Я недолго буду в отсутствии, – сказал он своему управителю.

Тот философически ждал возвращения своего господина. Управитель Гильбоа, Шардон, имел жалкую наружность, голову куницы, ухватки хитрые, взгляд фальшивый, скулы острые. Все в нем показывало коварство и алчность. Он хромал. Никто этому не удивлялся. Он бывал в тюрьме. Да… в тюрьме… и вследствие этого он сделался управляющим Гильбоа. Поселившись в Фонтенбло, без хлеба, без средств, Шардон вызвался вести у него книги за самую ничтожную сумму, уверив его в своей неограниченной преданности. Гильбоа принял услуги этого негодяя и скоро сделал его своим управителем. Тамошние жители вздумали предупредить Гильбоа о прошлом Шардона, думая, что тот этого не знает. Но Гильбоа отвечал этим услужливым людям, что ему очень хорошо известно все, но он сжалился над этим бедняком и считает долгом доброго христианина показать примером, что когда несчастный расплатился с обществом за свое преступление, то следует протянуть ему руку.

– Я, человек богатый и занимающий хорошее положение в этом краю, обязан протестовать моими поступками против варварского обычая отталкивать бывших каторжников, которых таким образом доводят до отчаяния!

Толпа восхищалась и кричала «браво!». Один человек угадал, однако, причины, побуждавшие Гильбоа действовать таким образом; это был Фуше, говоривший Савари:

– Вы удивляетесь благотворительности господина де Гильбоа? А я нахожу ее естественной. За три тысячи франков в год он имеет превосходного управителя. Этот Шардон не сможет найти другого места. Он должен быть усерден. А доброе дело выставляет барона с хорошей стороны. Честность Шардона обеспечена опасением вернуться в тюрьму – опасением, достаточным для того, чтобы отнять охоту воровать у бывшего нотариуса, любящего спокойную жизнь.

Фуше угадал верно. Шардон был вполне предан своему хозяину, который держал в руках его будущность и благосостояние. Не угодить барону де Гильбоа значило опять впасть в нищету, в пороки, в грязь и, возможно, попасть на дорогу в тюрьму.

Шардон, однако, чувствовал всю тяжесть своего рабства. Он был глубоко печален и часто задумывался.

Когда Гильбоа оставил его у ворот замка, он стоял, устремив глаза на дорогу, словно чего-то ждал.

Показались двое нищих, которые сели на тумбы, прислоненные к решетке парка, и протяжным напевом просили милостыню у прохожих. Шардон не обратил внимания на этих нищих. Однако они внимания заслуживали. Они представляли в лицах басню Лафонтена «Слепой и калека». Давно уже в этом краю знали союз, связывавший этих несчастных, потому что каждый день встречали бедного слепого, сгибающегося под тяжестью своего изувеченного спутника. А тот, подставив шляпу, просил взором, раздиравшим душу, милостыню у прохожего. При виде этих несчастных, соединившихся таким трогательными образом, сердце не могло остаться нечувствительным. Почти никогда слепой и калека не просили милостыню напрасно. Несколько душ, более сострадательных, чем другие, позаботились о старости этих бедняков и ходатайствовали у правительства о том, чтобы обеспечить их будущность. Все приняли участие в этом добром деле, в том числе и Гильбоа. Не из сострадания – он мало заботился о других, – но потому, что богатство налагает обязанности, а он хотел приобрести репутацию благотворителя и щедрого человека. Он часто подавал большую милостыню этим нищим.

Когда он показался на дороге, нищие подошли к нему, но он не обратил на них внимания. Он даже грубо оттолкнул руки, протягивавшиеся к нему, сделал управителю знак приблизиться и сказал:

– Вели вынуть из кареты свертки и отнеси их в кабинет. Возьми два футляра из карманных дверец и ступай со мной.

Шардон, передав эти приказания слугам, выбежавшим встречать барина, сам взял футляры и не говоря ни слова пошел за Гильбоа, который прямо отправился в свой кабинет.

– Ты готов? – вдруг спросил Гильбоа, даже не оборачиваясь к своему управляющему.

– Вы все еще намерены? – ответил тот на вопрос своего хозяина другим вопросом.

– Да… надо непременно покончить сегодня! Но твои люди?

– Одно слово, одно движение – и они здесь.

– Ты уверен в них?

– Как в себе самом. Их прошлая жизнь отдает их в мою власть… Правда, и я также в их власти… ни им, ни мне нет никакой выгоды изменять друг другу. Призвать их?

– Как! Они так близко?

– В двух шагах.

– Послушай, Шардон, – сказал хозяин управителю, – пятиться назад нельзя. Савари намедни сказал мне: «Почему это, любезный господин де Гильбоа, вы лишаете двор двух особ таких очаровательных, как девица де Леллиоль и ее кузина? Говорят, у первой огромное состояние. Вторая по красоте своей достойна обожания самых знатных наших сановников. Стало быть, удалять от двора двух девиц, которые могут служить ему украшением, – преступление против воли императора, желающего женить своих генералов на знатных девушках». Ты знаешь, что значит эта любезность.

– Император хочет, – сказал Шардон, – чтобы все знатные имена, все богатства столпились около него. Мадемуазель Жанна и знатна, и богата. Это ясно.

– Стало быть, ты понимаешь, что пятиться нельзя?

– Конечно.

– Вели же призвать твоих людей.

Шардон засвистел особенным образом. При этом звуке оба нищих перестали тянуть свою заунывную песнь. Слепой, ведя калеку, позвонил у калитки. Привратник не хотел его пропустить.

– Не препятствуйте нам собирать милостыню! – загнусил калека. – Господь вас вознаградит. Посмотрите, управляющий хочет, чтобы вы нас пропустили.

Привратник, взглянув на окна, действительно увидел, что управляющий знаками велит ему впустить нищих. Через минуту оба они явились перед Гильбоа.

Тот с некоторым волнением ждал людей, о которых ему говорил Шардон, но, увидев нищих, вскрикнул от удивления. Слепой и калека, для того чтоб сделать похищение! Выбор казался язвительной насмешкой.

– Вот каких людей привел ты ко мне! – сказал он Шардону. – И вы приняли это предложение? – обратился он к нищим.

– Как же быть, добрый барин! – захныкал слепой. – Надо же как-нибудь кормиться…

– Но ваши недуги не позволяют вам быть мне полезными, – продолжал владелец Магдаленского замка.

– Деньги лучше всякого лекарства! – хныкал нищий. – Они возвращают зрение слепым и ноги калекам.

Когда он это проговорил, его маленькие серые, лукавые глазки замигали под бровями. Ноги калеки вдруг выпрямились, он вскинул свой костыль на правое плечо и обошел вокруг всей комнаты, как солдат на часах. На лице Гильбоа выразился восторг по поводу хитрости, употребляемой этими негодяями, чтобы возбудить сострадание публики. Он сказал им смеясь:

– Великолепно! Но к чему вам заниматься таким утомительным ремеслом? Каково тебе таскать его на плечах?

– Не обижайте меня, – ответил мнимый калека, – я не употребляю во зло сил моего товарища, он не всегда служит мне вьючным скотом. В оврагах, в кустах я возвращаю ему свободу. Я влезаю на него только при входе в деревню.

– Но все-таки ремесло весьма утомительное, – возразил Гильбоа.

– Но и выгодное! Шестьсот ливров дохода, хлеб, мясо и случайная прибыль!

– Это что еще?

– А видите, есть богачи, которые имеют обыкновение давать нам положенное количество денег и пищи. А то, что дают нам прохожие в дилижансах и каретах, это сверх того, это доход случайный. Потом есть предприятия выгодные, как, например, похищение, которое замышляете вы и которое принесет хороший доход.

Намек был прямой.

– Будет об этом говорить! – сказал барон. – Сколько Шардон вам за это обещал?

– О, добрый барин, – ответил бывший слепой, – господин Шардон, правда, очень расположен к своим бывшим знакомым, – негодяй с намерением сделал ударение на этих словах, – он говорил нам о тысячном билете… Но теперь и вы прибавите что-нибудь… Еще тысячный билетик, например? Я уже вам говорил, деньги могут вернуть ноги и глаза…

– Хорошо, – перебил его Гильбоа, – вы получите две тысячи франков.

– Гм! – сказал нищий. – Почему бы не заплатить нам тотчас? Мы с товарищем не сомневаемся в слове такого человека, как вы… Но времена такие тяжелые… и притом все мы смертны… К счетам могут придраться, а наличные деньги избавляют от неприятностей.

Как ни порочен был Гильбоа, а кровь бросилась ему в лицо при этих подозрениях, так ясно выраженных. Однако он воздержался.

– Возьми, – сказал он мнимому слепому.

Он подал ему билеты, так бесстыдно требуемые, и прибавил:

– Доволен ты?

– Как нельзя более.

Как бы для довершения унижения Гильбоа негодяй повертел в руках билет, потом посмотрел сквозь на него на свет.

– Послушай, каналья, – сказал раздраженный Гильбоа, – уж не принимаешь ли ты меня за вора?

– О нет! – ответил негодяй смеясь. – А то ведь…

– Ну!

– Будь вы вор, риска бы не было.

– Это как?

– Очень просто: волки друг друга не едят… Но так как вы честный человек…

– Что же тогда?

– Тогда… доверять нельзя, – лукаво закончил нищий.

Гильбоа был поражен.

Негодяй продолжал:

– Как же теперь быть вечером-то?

– Ничего не может быть проще, – ответил Шардон вместо своего хозяина, у которого от гнева перехватило горло. – Окна обеих девиц будут отворены, все люди в замке удалены, а свечка, поставленная на окне моей комнаты, укажет вам удобную минуту. Вы свяжете девицу Марию, свяжете и унесете девицу Жанну. Потом броситесь к лесу и донесете племянницу барона до хижины Зеленого Леса. Остальное вас не касается.

– Может быть… однако, если мы рискуем, то приятно было бы знать…

– Я вам сказал, что дело идет только о том, чтобы сыграть шутку с этой молодой девушкой, у которой идеи слишком поэтичны и которая мечтает только о похищении. Дядя хочет напугать ее и показать, что не все в этих приключениях имеет розовый цвет.

– Даже есть шипы, – сказал слепой.

– Именно!

– Но когда этими шипами уколют девочку, она, конечно, вернется к добрым чувствам… и кончится все свадьбой, пиром, веселостями для гостей, богатством для барона, милостыней для нас, радостью для всех, кроме баронессы, оттого что молодежь любит молодежь, а барон находится не в цветущей молодости.

– Поняли! Поняли!

Оба нищих расхохотались. Гильбоа в бешенстве, что его разгадали, вскричал:

– Вон, негодяи! Ничего от вас не нужно.

– Невозможно! – дерзко ответили они. – Мы ваши сообщники.

– Какой вздор! – сказал Шардон.

– Помиримся! Вы больше нас проиграете, если мы поссоримся.

– Ну хорошо, помиримся.

– За это надо пятьсот франков.

– Дайте, – шепнул Шардон своему хозяину. – Барон согласен дать пятьсот франков, – прибавил он громко, – но он заплатит после.

Нищий настаивал, но Шардон нахмурил брови, и бродяги согласились.

Когда они ушли, Гильбоа сказал своему управителю:

– Вели отнести эти футляры и эти картонки к моим племянницам. В них лежат наряды, которые я им дарю для бала при дворе… И скажи им, что я сейчас у них буду.

Через несколько минут управляющий пришел сказать своему хозяину, что приказание его исполнено, и прибавил:

– Если, как говорят, признательность есть самый верный путь к сердцу, то вы найдете ваших воспитанниц готовыми обожать своего опекуна.

– Ты думаешь? – спросил Гильбоа.

– Еще бы! Царские подарки, удовольствия, обещаемые балом при дворе, и надежда найти обожателя – есть от чего вскружиться головам молодых девушек, которые сидели до сих пор взаперти.

Гильбоа получил очаровательный прием. Шардон не ошибся.

Признательная Жанна подставила лоб дяде, который задрожал, запечатлев на нем просимый поцелуй. Полненькие ручки Марии, обнявшей опекуна в избытке признательности, возбудили в нем волнение, которого он не испытывал с молодости.

– Дети мои, – сказал барон, взяв стул, который молодые девушки впопыхах забыли ему предложить, – я очень рад, что смог доставить вам удовольствие.

Жанна и Мария осыпали его ласками, а он продолжал свою комедию.

– Я очень счастлив, – сказал он взволнованным голосом и положив руку на сердце, – я очень счастлив, что такой заслуженный подарок мог доставить вам удовольствие. Это слабое доказательство моей признательности за привязанность, которою вы окружили вашего старого дядю.

Потом после некоторого молчания он прибавил с полувеселым-полупечальным, но с очень добродушным видом:

– Милая Жанна, этот вечер составит эпоху в вашей жизни и в моей. И в вашей также, Мария. Мне хотелось бы составить счастье одной из вас, женившись. Но вы непременно хотите видеть во мне только отца… Признаюсь, к стыду моему, я предпочел бы другую роль. Но надо уметь безропотно покоряться!

Мария очень удивилась. Никогда дядя не говорил ей о своем намерении жениться на ней. Однако она не поправила его ошибку. Жанна, при сожалениях, выражаемых опекуном, побоялась какой-нибудь новой попытки и нахмурила брови, но он прибавил улыбаясь:

– Отказываясь от всякой личной надежды, я хочу выдать вас замуж самым выгодным образом. На балу вы должны быть первыми красавицами. У всех должна закружиться голова, чтобы все мужчины смотрели только на вас. Я хочу, чтобы все были ослеплены!

Мария увидела себя графиней или баронессой; Жанна подумала, что ее дядя действительно отказался от всяких намерений на нее. У обеих произошел порыв признательности. Они чистосердечно обняли дядю. Барон, продолжая свою лицемерную игру, сказал молодым девушкам:

– Кстати, дети, я хочу быть балованным отцом. Я должен первым узнать его имя.

– Что вы хотите сказать? Его имя?

– Ну да, его имя.

– Чье же?

– Полноте! Притворяетесь смиренницами…

– Но, дядюшка…

– Но, любезный опекун…

– А, лицемерки, вам нужно сказать прямо… Ну, имя мужа, которого вы себе выберете. Вы понимаете, что не желая принуждать вас, – прибавил он с некоторым достоинством, – я буду до крайности снисходителен. Я обязан растолковать вам, что это за человек. Не медлите, – прибавил он, – через три месяца вас должны называть «мадам».

Он поцеловал их в лоб с этими словами и убежал, смеясь и оставив своих племянниц в смущении и восторге.

Через минуту Гильбоа уехал в Фонтенбло, взяв с собой несколько лакеев. А еще через десять минут управляющий говорил привратнику Магдаленского замка:

– Ваша жена и ваша дочь еще не вернулись из города, хотя я их отпустил с самого утра. Я нахожу, что они слишком запоздали. Заложите тележку и поезжайте за ними с садовником. Возьмите у меня два охотничьих ружья. Здесь много говорят о Кротах. Не надо, чтобы женщины возвращались одни.

Привратник рассыпался в благодарностях. Повара были уже распущены. Оставалась горничная барышень и камердинер барина. Они жили дружно и оба любили танцевать. Управляющий позволил этой чете, которая намеревалась соединиться браком, отправиться на бал и в десять часов сам оседлал лошадь и отправился в соседний замок, где у него назначено было свидание.

Обе молодые девушки остались в замке одни.

Одни? Нет. Оба разбойника, которые должны были увезти Жанну, стояли уже на своем посту.

Глава XIII
Чего Гильбоа не ожидал

Замок был пуст. За несколько минут до отъезда горничная пришла проститься с молодыми девушками и зажгла свечи в комнате кузин. Подарки барона были разложены. Блеску огня отвечал блеск бриллиантов. Шелковые материи, бархат, шали от света восковых свечей принимали самые разнообразные оттенки. Молодые девушки радовались как дети. Они щупали материю, примеряли бриллианты и наивно восхищались друг другом.

– Какая ты будешь красавица, душечка! – сказала Мария с восторгом.

Говоря таким образом, молодая девушка надела изумрудную диадему на белокурые волосы кузины и приложила серьги, чтобы они повисли на атласной шейке Жанны.

– Знаешь ли, – восхищалась в свою очередь Жанна, – что жемчуг восхитительно идет тебе, брюнетке! – Потом, с восхищением бросив один взгляд на кузину, а другой в зеркало, она прибавила: – Право, мы прехорошенькие!

Как два котенка забавлялись эти две девочки, бегая по комнате, наряжаясь, драпируясь в длинные складки кисеи и атласа.

Но пока они забавлялись таким образом, две пары глаз были устремлены на них. Восхищаясь подарками дяди, Жанна и Мария не обратили внимание на шум, слышавшийся под их окнами. Они не видели пылких и жадных глаз между балюстрадой балкона, устремленных на них. Их крики и их хохот помешали им слышать разговор, шепотом происходивший так близко от них.

Оба негодяя, получив плату за похищение Жанны, отодвигали минуту действия, не будучи в состоянии отвести глаз от драгоценностей, блестевших на столе.

Наконец они опомнились, поняли, что действовать пора в ту минуту, когда Жанна, устав бегать от Марии, гонявшейся за ней по комнате, запыхавшись, села в кресло.

Вдруг стекло было разбито, и окно отворилось. Нищие прыгнули в комнату.

При появлении их отвратительных голов обе молодые девушки вскрикнули от испуга. Но крик их не услыхал никто. Замок был пуст. Нищие так были уверены в успехе, что преспокойно рассуждали при обеих молодых девушках.

– Вишь как испугались! – сказал слепой.

– Тем лучше, – сказал калека, – дело пойдет как по маслу. Бери-ка ту, слева, свяжи ее хорошенько по рукам и по ногам и сунь ей в рот платок. Она будет нема как рыба. Только берегись, чтобы она не укусила и не оцарапала.

– Сделано! – ответил слепой, положив на ковер Марию, крепко связанную.

– Теперь примемся за другую.

Негодяи связали Жанну, которая лишилась чувств.

– Вот и прекрасно! – сказал калека. – Но каким образом мы вынесем ее отсюда, а потом донесем до лесу?

– В самом деле, как же? – ответил слепой.

– В том-то и штука.

– Дурак ты! – продолжал слепой. – Разве я не ношу тебя каждый день на плечах? Возьми ее и привяжи крепко веревками к моей спине. Вот и прекрасно! Она легче перышка. Я побегу как заяц.

Через минуту оба разбойника со своей драгоценной ношей исчезли в лесу. Слепой был очень силен и рассчитывал, что ему будет очень легко нести Жанну; эта ноша была легкая в сравнении с мнимым калекой, которого он каждый день таскал на плечах. Но он не подумал, что его товарищ ловко помогал ему. Но бесчувственная Жанна со связанными руками висела на спине нищего и вся тяжесть приходилась на спину.

– Черт побери! – сказал слепой, хрипя. – Она никак еще тяжелее тебя.

– Понесем ее вдвоем, – предложил калека.

– Трудно без носилок.

– Постой! Я видел носилки.

– Где?

– В саду замка.

– Пойдем за ними.

Разбойники направились к стене, служившей забором саду. Возле стены во рву положили они молодую девушку, а потом приготовились перелезть через стену, что было не новостью для таких бродяг. Они притащили тяжелый камень и приложили его к стене. С ними были веревки. Камень привязали к концу крепкой веревки с узлами, потом перебросили через стену, и с помощью этой веревки калека перелез в сад, а слепой ждал, будучи готов в случае опасности тотчас лечь в ров. Товарищ его скоро вернулся, и носилки, на которых таскали навоз, упали на траву; за носилками скоро явился и калека.

Разбойники положили Жанну на носилки и, пробираясь между кустами, добрались до леса. После довольно утомительной ходьбы они остановились наконец возле кустов грабины, составлявших как бы беседку из зелени. Тут они намеревались отдохнуть. Но опасаясь, чтобы кто-нибудь не прошел мимо, слепой сказал своему товарищу:

– Теперь ступай и карауль.

Слепой был умнее своего товарища и приучил его уступать себе. Но на этот раз калека заупрямился.

– Что ты это поешь? – сказал он.

– Пою, что следует, – ответил слепой, – ведь должен же кто-нибудь из нас караулить на тропинке.

– Почему же непременно я?

– Экий осел! – заворчал слепой. – Скотина, идиот, что бы ты стал делать без меня? Голова-то у тебя пустая! Кто придумывает все кражи, все выгодные штучки, как не я? Стало быть, и ты должен сделать что-нибудь.

Но калека стоял на том, что караулить не хочет.

– А вот я тебе бока переломаю!

– Ну, становись! Кто сильнее, тот и возьмет.

Но вдруг слепой передумал.

– Я сделаю тебе предложение, – сказал он.

– Какое? – недоверчиво спросил калека.

– Кинем жребий.

– Хорошо!

Калека набрал камешков, зажал их в руку и спросил:

– Чет или нечет?

– Нечет! – сказал слепой.

Сосчитали. Слепой выиграл.

– На часы! – сказал он весело.

Но в эту самую минуту раздался страшный крик, повторенный издали отголосками леса.

Глава XIV
И калеки умеют быстро бегать

Пока происходило похищение, Кадрус и его помощник прощались с Фуше.

Фоконьяк был в восторге от шутки, сыгранной с министром. Жорж, обыкновенно мрачный и сосредоточенный, имел проблески веселости, шутил над министром и отпускал колкие остроты. Разговаривая и смеясь, они приехали к Магдаленскому замку.

Фоконьяк прекратил свои шутки и бросил томный взгляд на комнату, где несколько раз видел Жанну и Марию, иногда смотревших из окна в часы скуки.

– Э-э! – сказал он вдруг. – Смотри-ка, Жорж!… Прости господи! Кажется, у твоего друга Алкивиада куриная слепота… Быть не может!… Скажи-ка мне, что это свисает с балкона?

– Веревочная лестница! – вскричал Кадрус.

– Именно! – продолжал Фоконьяк. – Только твои слова могут заставить поверить моим глазам. Негодницы! – начал он ругаться. – Дорого вы поплатитесь мне за это. Ах, милый Жорж, ты был прав! Решительно, женщины не годны ни к чему… Признаюсь, со стороны твоей блондинки это меня удивляет.

– Оставь меня в покое, – заворчал Жорж. – Какая она моя? Что мне за дело до этой веревки, которая свисает с балкона?

– Притворщик! А сам помертвел! Ты бесишься. Ты любишь эту девочку. У нее есть любовник, а ты терзаешься от ревности, только признаться не хочешь.

– Говорю тебе, что ты дуралей! – вскричал вспыльчиво Кадрус.

– Послушай, – сказал Фоконьяк, – если ты хочешь, чтобы я забыл, какие взгляды бросал ты на эту девочку, чтобы я не видел твоего гнева в эту минуту, тебе стоит сказать…

Жорж не отвечал.

– А что, если обожатель еще там? – намекнул Фоконьяк. – Вот было бы смешно!

Кадрус сдерживался с трудом; его зрачки сверкали в тени, а рука сжимала рукоятку ножа. Он не дышал, а глухо хрипел. Замечание Фоконьяка было как бы последним ударом шпорами. Одним прыжком очутился он под балконом, в один миг приподнялся на стременах, схватил веревку и добрался до балкона. Позади него Фоконьяк, как цепкая кошка, вскарабкался и прыгнул в комнату.

Первым предметом, который они приметили, была Мария, делавшая бесполезные усилия, чтобы разорвать веревки, связывавшие ее. Фоконьяк поспешно развязал молодую девушку. Жорж осматривал все углы комнаты. Волнение девицы де Гран-Пре было так велико, что она не могла произнести ни слова, но, как только высвободила руки, указала на окно. Это быстрое и исполненное ужаса движение показало Кадрусу, что Жанна сделалась жертвой какого-нибудь преступления.

– Ее отсюда унесли! – вскричал он с бешенством. – Видишь, – обратился он к Фоконьяку, – что она не была сообщницей этого преступления! Видишь, ты оклеветал ее!

Молния радости осветила его лицо. Фоконьяк, приняв торжественный вид, сказал:

– Извиняюсь. Однако теперь не время восхищаться, что девица де Леллиоль ангел. Надо ее спасать!

Осмотревшись, он прибавил:

– Похищение произошло без воровства. Молодую девушку утащили одну, а денежки дядюшки Гильбоа не тронули. Оправьтесь, – обратился он к Марии, – и расскажите все.

Молодая девушка, преодолев волнение, которое сжимало ей горло, сказала:

– Их было двое… лица у обоих черные… Один из этих негодяев, лицо которого показалось мне знакомым, привязал Жанну к своей спине…

– Но когда? – вскричали Жорж и Фоконьяк.

– Сию минуту!.. Они не могут быть далеко… Бегите… спасите ее… моя признательность…

Жорж и его товарищ не дождались конца фразы. Одним прыжком очутились они на балконе и прыгнули наземь. Потом вскочили на лошадей и поскакали во весь опор. Одного взгляда было им достаточно, чтоб угадать, какую дорогу выбрали похитители. Очевидно, они направились в лес – с женщиной на спине им нельзя было идти иначе.

Дорогой Фоконьяку пришла в голову мысль.

– Уж это не наши ли? – сказал он.

– Какие Кроты осмелятся действовать без моего приказания? – сказал грозный Кадрус.

– А я почем знаю! Пьяные или влюбленные, а это одно и то же.

– Беда тому, кто осмелился на это похищение без моего ведома!

Фоконьяк громко вскрикнул тем особенным криком, которым начальники призывали Кротов.

Разбойник, стоявший на часах, опрометью кинулся в грабины, где также испугавшийся крика слепой уже подхватил носилки, наскоро сунул в рот кляп пришедшей в себя Жанны, и оба пустились во всю прыть к хижине, где их ждал Гильбоа.

Глава XV
Нищие заставляют запеть других

Между тем Жанна успела кое-как освободиться от кляпа, который второпях слепой не успел засунуть ей в рот как следует, и вскрикнула громко. Жорж и Фоконьяк услышали этот крик. Разбойники снова засунули платок в рот Жанны и спешили как могли, натыкаясь на ветви, спотыкаясь, а лошадиный топот все приближался. Притаившись за густой массой деревьев, разбойники выждали, когда Кадрус и Фоконьяк как стрела промчались мимо них по дороге, а потом слепой сказал:

– Они не такие дураки, чтобы долго скакать по ложным следам! Спустимся в долину по скалам, это будет труднее, но вернее и короче… Когда мы придем в хижину, оставим там нашу ношу, а если эти чертовские всадники найдут, где запрятана девица, мы успеем удрать. Пусть Гильбоа выпутывается как знает!

Гильбоа ждал их, спрятавшись в густой чаще, с маской на лице. На нем был костюм тех работников, которые с незапамятных времен разрабатывают каменоломни в лесу Фонтенбло. Он был так неузнаваем, что сами нищие испугались, когда он показался при их приближении. Но он снял маску и дал им себя узнать. Не обмениваясь с ним ни одним словом, оба разбойника поспешили отнести в хижину свою ношу. Это была жалкая, брошенная избушка, когда-то служившая жилищем семье одного из тех дровосеков, которые посылаются в те места, где им приходится рубить лес. В лачуге были две комнаты. Первая, очевидно, служило общей, а вторая спальней. В глубине последней стояла кровать, сделанная из четырех кольев, вбитых в землю. Переплетенные ветви составляли ложе, на которое недавно была положена свежая солома, прикрытая листьями и мхом. На эту-то постель нищие положили бедную Жанну, разбитую усталостью и оцепеневшую от страха. Полнейшая темнота господствовала в хижине.

Разбойники вернулись к Гильбоа.

– Мы сделали все, – сказал слепой. – Надеюсь, что вы довольны?

– Хорошо! – грубо ответил дядя Жанны. – Ступайте.

Но разбойники были себе на уме. Им хотелось кое-что выклянчить у барона.

– Вам известно, – продолжал слепой. – что когда бывают довольны людьми, всегда дают на водку.

– Уходите! – приказал Гильбоа. – Я уже предвидел ваши требования и приготовил ответ.

Он вытащил из кармана пистолет.

– Если вы не уйдете, – сказал он, – я пристрелю вас.

Негодяи увидали, что Гильбоа не шутит, и ушли. Потом, однако, слепой передумал; ему пришла в голову мысль. Он вернулся.

– Эй, барон! – сказал он.

– Опять? – вскричал Гильбоа.

– Я, пожалуй, уйду, но хотел дать вам хороший совет.

– Хорош совет! – с пренебрежением повторил Гильбоа.

– Да, – ответил нищий, – совет, за который вы, пожалуй, заплатили бы тысячным билетом! Что, если я скажу, например, что вам угрожает опасность… и опасность большая…

«Негодяи! – подумал владелец Магдаленского замка. – Они придумали способ еще выманить у меня денег, растревожив меня. А что, если правда?»

– Ну, говорите! – сказал он.

– А где тысячный билет? – спросил слепой. – Хороший совет за такую ничтожную цену все равно что даром.

Он протянул руку. Барон вложил в нее банковый билет.

– Вот это хорошо, – сказал нищий и рассказал, как они испугались двух неизвестных всадников. – Однако мы вам хотим услужить за вашу щедрость. Ступайте в хижину, и будь я не Баландра – так меня зовут, – если мы не покараулим вас.

Гильбоа сказал себе, что оба всадника придуманы только для того, чтобы вытянуть у него деньги. Он сделал движение, как человек, который позволил себя одурачить, и вошел в хижину. Там он остановился и прислушался. Около хижины все было тихо.

Нищие между тем, притаившись за хижиной, завели между собой спор.

– Экий ты дурак! – говорил калека. – Для чего ты предложил ему караулить здесь? А если всадники приедут?

– Ну что же! – отвечал слепой. – Мы убежим – вот и все. Ведь всадники-то погонятся не за нами, а прежде в хижину пойдут.

– Да к чему же нам здесь оставаться?

– А может быть, он даст нам еще что-нибудь. Кстати, мне еще пришла одна мысль. Напугаем его порядком и заставим убраться отсюда.

– Это зачем?

– Да мы же можем вытащить у девушки серьги из ушей и снять перстни с пальцев. Да нет ли у нее еще в кармане кошелька?

Разбойники, восхищенные этой мыслью, вдруг вбежали в хижину и закричали:

– Спасайтесь, всадники! Скорее, скорее! Мы здесь останемся, покараулим. Если никто не войдет, мы сейчас же за вами прибежим.

Гильбоа, который был самым малодушным трусом, бросился в чащу леса, в ту сторону, которую ему указывали разбойники.

Как только он исчез из виду, они бросились в ту комнату, где на жалкой кровати лежала молодая девушка, бледная и умирающая. Разбойники прежде всего развязали веревки, связывавшие ей ноги, но тут из жадности между ними завязался спор, кому что взять. Спор перешел в драку.

А между тем в лесу было тихо; в хижине никого, кроме них и этой молодой девушки, лежавшей на постели. Разбойники повалились к ее ногам в бешеной борьбе. Странная сцена, которая должна была иметь ужасную развязку.

Глава XVI
Фоконьяк не хочет играть роль Дон Кихота

Вдруг драка прекратилась. В дверь хижины сильно постучали. В пылу драки разбойники не слышали, как подъехали Кадрус и Фоконьяк.

Жалкая дверь была выбита, прежде чем нищие успели подумать о том, как бы им убежать. Оба стали в оборонительное положение, но упали от ударов атамана Кротов и его помощника.

Жорж и Фоконьяк поспешили к Жанне. Вдруг Жорж остановил Фоконьяка.

– Постой, – сказал он. – Эта молодая девушка не должна знать, что будет происходить, а нам непременно надо узнать правду. – Толкнув ногой два бесчувственных тела, валявшихся на полу, он прибавил: – Эти два негодяя всего лишь орудие. Вещи, оставленные в комнате, доказывают это. Для кого действовали они? Вот что нам надо знать… Заставь-ка их говорить!

Фоконьяк дотащил слепого и калеку до стены, к которой и попытался прислонить их. Но они упали.

– Мы ударили слишком сильно, – сказал Фоконьяк.

– Кадрус хочет, чтобы узнавали его руку, когда он бьет.

И он воткнул до рукоятки свой знаменитый нож в горло нищих. По обыкновению, вся кровь жертв влилась внутрь. У негодяев сделались на шеях разверстые раны, как печать, которую Кадрус накладывал на свои жертвы.

После этой казни Кадрус и его помощник толкнули под кровать оба трупа, для того чтобы молодая девушка, все лежавшая на постели и переходившая от одного обморока к другому, не испугалась, увидев их, и начали призывать Жанну к жизни. Но сначала они надели маски, которые постоянно носили Кроты.

Жанна пробудилась как бы от страшного сна. Выйдя из ужасного кошмара, она осмотрелась вокруг. Приметив отвратительные стены хижины, увидев двух замаскированных людей, неподвижных у кровати, она вскрикнула и закрыла руками лицо. Несколько минут прошли таким образом. Почтительное молчание, окружавшее ее, придало ей мужество; она решилась снова посмотреть.

Оба человека, все еще неподвижные, по-видимому, ждали ее приказаний. Наконец Жанна осмелилась.

– Боже мой! – сказала она. – Где я?

– В безопасности, – отвечал нежный и симпатичный голос.

Жанна задрожала при звуке этого голоса. Кровь бросилась ей в лицо.

– Зачем вы принесли меня сюда? – спросила она, немного успокоившись.

– Не мы вас увезли, – сказал опять Кадрус.

– Но кто же были эти люди? Эти отвратительные головы, которые явились с балкона? Эти разбойники, связавшие меня? Где же они?

– Умерли! Умерли за то, что дотронулись до вас, – отвечал Кадрус.

Жанна невольно задрожала при этих страшных словах, но ею овладело доверие; она чувствовала себя в безопасности с человеком, произнесшим их.

– О, благодарю, – сказала она, – что вы освободили меня.

В порыве признательности она протянула руку Жоржу, который почтительно ее поцеловал.

– Вы в безопасности, – продолжал Жорж. – Мы сделаем все, что вы прикажете.

Взволнованная молодая девушка слушала биение своего сердца и молчала некоторое время. Она думала о странности этого приключения и взвешивала обещание Жоржа.

Она поверила им.

– О да! – сказала она наконец. – Мое сердце говорит мне это. Я с вами в безопасности. – Потом, подстрекаемая любопытством, никогда не оставляющим женщин, она спросила наивно: – Для чего вы носите эту маску? Для чего скрываете ваше лицо от моей признательности?

– Это предписывает мне долг.

– Долг?

– Да, – ответил Кадрус, – и даже более чем долг. Роковая судьба разделяет нас. Глубокая бездна вырыта между нами. Тот день, когда вы увидите лицо мое открытым, будет гибелен для меня… Почему знать? Этот день, может быть, будет гибелен и для вас.

Жанна удержала слова, готовые слететь с ее губ. По трепетному волнению груди можно было угадать внутреннюю борьбу, происходившую в сердце молодой девушки. Она хотела настаивать, но не смела.

– Простите меня, – печально сказал Жорж, более взволнованный, чем ему хотелось бы показать. – Простите меня, если я не повинуюсь желанию, которое для всякого другого было бы приказанием. Я сказал: нас разделяет судьба. Никогда вы не должны видеть моего лица. Никогда не должны знать имени того, кто вас освободил.

– Даже имя? – вскричала Жанна со слезами в голосе. – Даже имя, которое я могла бы произносить в вечерних молитвах?

– Даже имя… – грустно ответил Жорж. – Мало того. Если вы можете оказать мне услугу взамен той, которую я имел счастье оказать вам, выслушайте меня. Никто не должен знать о вашем печальном приключении. И ради вас, и ради меня вы должны умолчать о некоторых подробностях. Мы должны привезти вас в замок, если еще не поздно и ничего еще не узнали. Когда явятся слуги, расскажите, что разбойники связали вас, а потом, услышав стук экипажа, убежали. А о похищении не говорите ни слова. Если уже поздно, скажите, что вы выпрыгнули из окна при виде разбойников, что вы убежали, а потом вернулись, когда подумали, что кража окончена. Ваш дядя, все ваши люди не должны знать о покушении, жертвой которого вы чуть было не сделались. Никто не должен знать, что у вас были избавители. Ваша репутация пострадает, если истина обнаружится.

Жанна поддалась убедительному и в то же время повелительному тону голоса, так гармонически раздававшемуся в ее сердце. Она слушала и не отвечала.

– Обещайте! – продолжал Жорж.

– Ах ты лицемер! – бормотал про себя Фоконьяк. – Как же он умеет улестить! Какая трогательная сцена… Я плачу…

Негодяй вытирал своей костлявой рукой слезу, существовавшую только в его воображении.

Жанна вместо ответа снова подала руку Жоржу, говоря:

– Я буду повиноваться.

– Благодарю, – ответил Кадрус. – Теперь нам надо ехать, – прибавил он. – Моя кроткая лошадь отвезет вас.

Он вышел и свистнул особенным образом. На этот зов прискакали галопом две лошади, спрятанные под деревьями и приученные оставаться на месте, не подавая знака жизни. Они приблизились к Жоржу. Он одним прыжком очутился в седле, потом сделал знак Фоконьяку. Тот понял и подошел к лошади своего друга. Преклонив правое колено, чтобы помочь молодой девушке сесть в седло Жоржа, он подал ей левую руку. Она воспользовалась подпорой, так любезно предложенной, и села в седло. Потом он сел на свою нетерпеливую лошадь, и оба всадника поскакали во весь опор. Скакали они так быстро, что Жанна вынуждена была держаться за шею Жоржа. Жорж упивался близостью этого прелестного ребенка, который прижимался к нему скорее с любовью, чем со страхом. Потом вдруг, подчиняясь непреодолимому любопытству, Жанна сказала Жоржу:

– Я хочу видеть ваше лицо.

– Нельзя, – ответил он глухо.

– Хочу! – настаивала она.

Голос ее был так повелителен, что Жорж уступил. Он снял маску. Жанна узнала его и вскрикнула от радости.

– О, я угадала! – воскликнула она. – Мое сердце сказало мне. Это он!.. Это ему обязана я моим освобождением!

Они продолжали бешено скакать.

Фоконьяк следовал за ними, размышляя: «Надеюсь, что брюнетка будет ко мне так же нежна, как эта хорошенькая блондинка к Кадрусу!»

С этой сладостной надеждой приехали в замок. Оба всадника увидали, что замок еще пуст.

Мария де Гран-Пре забилась в угол и решилась выйти оттуда, только услышав голос Жанны, которая тихо ее звала. Так как все слуги из замка были старательно удалены управителем, никто не был свидетелем похищения молодой девушки, никто не видал, как Жорж и Фоконьяк привезли Жанну назад. В нескольких словах объяснив Марии все случившееся, Жорж и Жанна потребовали у нее молчания. Мало того, что люди в замке не могли подозревать о покушении, жертвой которого сделалась Жанна, но условились, что обе молодые девушки согласятся дать себя связать снова, для того чтобы слуги могли быть свидетелями насилия, которому они были подвержены. Тогда все сплетни должны были прекратиться.

Связав обеих кузин так деликатно, как только было возможно, но с проворством, которое могло происходить только от большой привычки, Жорж и Фоконьяк простились с ними.

Они вернулись в свою гостиницу в три часа утра.

Глава XVII
Как Фоконьяк заставлял ходить часы

В гостинице все спали. Оба Крота могли войти во двор, не будучи видимы и слышимы никем, даже конюхами. Эти бедняги ложатся поздно и спят в конюшнях вместе с лошадьми, которые едят, топают, фыркают. Следовательно, конюхи не могли услышать возвращение всадников. Жорж и Фоконьяк могли даже войти в конюшню, взять солому и выйти, чтобы изгладить все следы бешеного бега. Удостоверившись, что никто их не слышал, Кадрус и Фоконьяк осторожно вернулись в свои комнаты. Они нашли в своей передней слугу. Бедняга, лежа на скамье, храпел, как это свойственно пьяницам. Бутылка и стакан, засунутые под скамью, говорили, каким способом спящий развлекался от скуки ожидания. Кадрус, не будя его, прямо подошел к часам и перевел стрелку на половину первого, а потом стал трясти слугу.

– Так-то, негодяй, ты ждешь путешественников! – сказал он.

Сонный не знал, что и отвечать.

– Будешь ты говорить? – в свою очередь спросил Фоконьяк.

– Уже так поздно… – пролепетал наконец слуга, отупев от сна и выпитой водки.

– Как так поздно? – вскричали оба друга. – Пойди посмотри, пьяница…

Фоконьяк потащил несчастного к часам в гостиной.

– Посмотри! – сказал он. – Который час?

– Половина первого, – ответил слуга.

– Повтори! – сказал Фоконьяк.

– Половина первого, – повторил лакей.

– Ну, стало быть, ты пьян, негодяй! И вот доказательство тому!.. – Фоконьяк вытащил бутылку из-под скамейки. – Слушай, – продолжал он, – кавалер де Каза-Веккиа и я, мы прощаем тебе на этот раз.

– Никогда больше не буду, – ответил слуга плаксивым тоном пьяницы.

– На этот раз мы прощаем тебе, – сказал Фоконьяк с суровым достоинством, – а в доказательство выпей остальное и ложись спать.

Он вылил в стакан остаток водки из бутылки. Слуга выпил и шатаясь побрел в свою комнату, между тем как Фоконьяк кричал ему вслед:

– Впредь жди нас терпеливее!

Жорж и Фоконьяк наскоро переоделись, а потом не раздеваясь легли на кровати.

– При малейшем шуме, который покажет, что люди в гостинице начинают просыпаться, надо быть на ногах, – сказал Кадрус своему помощнику. – Мы первыми должны узнать, какие слухи распространятся о происшествии этой ночи. Станут обвинять Кротов. Однако Кроты наказали только жалкие орудие преступления, а теперь нам надо добраться до того, кто их подкупил. Следовательно, нам надо присутствовать при следствии, которое непременно должно произойти.

– Не бойся, – ответил Фоконьяк.

Как человек, привыкший просыпаться при малейшей тревоге, он повернул голову к стене и заснул с совестью доброго гражданина, сделавшего хорошее дело. Жорж, вспоминая о Жанне, напрасно призывал сон и поэтому первым услышал голоса на крыльце гостиницы.

– Не трудно угадать, – говорил голос, – это наделали Кроты.

– Доказательством служит то, – сказал другой, – что они ограбили замок барона Гильбоа.

– Это не может быть, – сказал третий. – В Магдаленском замке большая прислуга.

– Вот вздор! А если Кадрус взял с собой триста или четыреста человек?

– Кадрус не возьмет всей своей шайки из-за какой-нибудь сотни тысяч франков.

– А ты почем знаешь? Уж не из его ли ты шайки?

Громкий хохот зевак, число которых увеличивалось, последовал за этими последними словами. Это было именно в ту минуту, когда Жорж и Фоконьяк появились во дворе гостиницы. При виде таких благородных особ толки прекратились, так что любопытные могли слышать, как они спрашивали у конюхов своих лошадей. Погода так хороша, говорили они, что они хотят сделать утреннюю прогулку. Конюх, который привел лошадей, получил на водку за то, что держал стремена.

– Позвольте спросить, – сказал он, – вы в которую сторону сегодня изволите отправляться на прогулку?

– Для чего тебе это знать, приятель? – спросил маркиз де Фоконьяк.

– Да насчет этой истории…

– Какой истории?

– Вы ведь знаете всех вельмож, – ответил болтун, – следовательно, должны знать и барона де Гильбоа.

– Гильбоа? – повторил маркиз, как будто припоминая.

– Да, Гильбоа. Владельца Магдаленского замка, что на Вальвенской дороге.

– Ну?

– Кадрус с шайкой ограбил замок нынешней ночью. Может быть, вам любопытно поехать туда. И прокурор, и жандармы сейчас едут туда.

Оба друга казались в нерешимости. Конюх прибавил:

– О, будь я свободен, непременно отправился бы туда.

– Ну? – обратился Фоконьяк к Жоржу. – Что скажете, кавалер?

– Я поеду, куда ты хочешь, – ответил Жорж.

– Поедем к Магдаленскому замку, – заключил маркиз.

Оба всадника пришпорили лошадей и исчезли из глаз зевак, которые любовались, разинув рот, быстрым бегом их.

Только они удалились, как один из слуг гостиницы, шпион Фуше, написал рапорт о всех путешественниках, находящихся в гостинице. Об обоих Кротах там была такая фраза: «Вернулись в половине первого. Уехали на рассвете гулять. Будут присутствовать при следствии в Магдаленском замке».

Глава ХVIII
Тревога

В замок прежде всего воротился привратник с своей благородной семьей. С беззаботностью людей этого сословия все легли, не приметив и не подозревая ничего. После привратника пришли влюбленные, лакей и горничная. Пьер пошел спать, а Лизетта взглянула на комнату своих барышень и увидала у них огонь. Потом она с удивлением стала прислушиваться. Она не слышала, чтобы молодые девушки разговаривали и смеялись, как они это делали всегда. Она смутно стала подозревать что-то и приложила ухо к дверям комнаты молодых девушек. Опять ничего не слыша, она решилась посмотреть в щелку. Потом вскрикнула.

Прибежал с метлой привратник, но при виде веревочной лестницы, свисавшей с балкона молодых девушек, он уронил метлу. Как! Ему поручено караулить, а он не исполнил своей обязанности! Воры забрались в замок ночью. Его все поднимут на смех. Может быть, барон Гильбоа прогонит его. Голова и поумнее головы честного привратника могла бы вскружиться. Он дрожал и не находил сил спросить совета у своей почтенной супруги, без воли которой он никогда не решался ни на что. Это было свыше его сил. Он бросился в комнату барышень. Так же как и горничная, он увидал Жанну и Марию, все еще лежащими на ковре. Он так дрожал, что не мог помочь горничной развязать молодых девушек. Если послушать храброго цербера, то до обеих жертв дотрагиваться было нельзя. По его мнению, никто не имел на это права. Это должна была сделать полиция. Но вместо рук он помог громким голосом, которым одарила его природа, и закричал во всю силу своих легких:

– Помогите! Убивают! Пожар!

Скоро дом стал походить на улей, потерявший свою царицу. Прислуга сбежалась со всех сторон. Все кричали без толку, женщины плакали, мужчины ругались.

Наконец приход Шардона прекратил этот всеобщий шум. Управитель замка, ожидавший эту суматоху, приготовился разыграть роль горестного изумления. Ему это удалось без труда. При виде связанных молодых девушек, при виде спокойствия, с каким его приняли Жанна и Мария, говорившие, что они только испугались, а вреда никакого не было, у Шардона выразилось на лице такое смятение, что обе кузины, чувствовавшие до сих пор инстинктивное отвращение к управителю своего дяди, изобразили, будто видят истинную привязанность на его расстроенном лице.

Шардон же ничего не понимал. Что значило спокойствие Жанны?

Чтобы скрыть свое смущение, он почтительно наклонился и поцеловал руки молодых девушек, дружески протянутые к нему.

Но надо было действовать. Прислуга между тем, пользуясь молчанием управителя, шумела и наконец стала требовать жандармов. Слово «жандармы» всегда имело влияние на Шардона. Он тотчас распустил всех слуг, говоря, что один Гильбоа имеет право распоряжаться.

– Надо ждать его! – прибавил Шардон.

Потом, когда в комнате молодых девушек осталась только одна горничная, Шардон пошел к своему хозяину, который вернулся потихоньку, не примеченный никем по милости суматохи, господствовавшей в доме. Шардон нашел его лежащим на диване. Он был расстроен и смущен.

– Что же это вы? – сказал ему управитель, вернувший себе все свое хладнокровие. – Нельзя терять ни минуты.

– Как? Что такое? – спросил Гильбоа.

– Разве вы не понимаете, что вам надо сейчас бежать к вашим племянницам?

– К моим племянницам! Но разве Жанна вернулась?

– Она в своей комнате.

– Это невозможно! Я был вынужден оставить ее в хижине и вернулся посмотреть, что происходит там. Я нашел нищих убитыми и убежал. Жанна не может быть здесь.

– Она в замке! – повторил Шардон повелительным тоном. – Ее нашли связанной.

– Связанною?

– Да, на ковре в ее комнате, возле кузины.

Гильбоа терялся в предположениях. Управитель продолжал:

– Пока нет никакой нужды выяснять, как вернулась ваша племянница. Главное, отправляйтесь к ней и постарайтесь выпросить у ней прощение, если она вас узнала.

– Но она не могла меня узнать, когда я сам ее не видал.

– Как?

– В то время когда я собирался войти в ту комнату, где она лежала, я вынужден был убежать. Мои сообщники сказали, что слышен шум. Я испугался и спрятался. Потом, боясь, что нищие меня обманули, я вернулся. Жанны не было, а вместо нее лежали два трупа. Когда я бежал сюда, то встретил двух всадников, скакавших опрометью в Фонтенбло. Я тотчас бросился в ров, они проскакали мимо и не видели меня.

– Вы узнали их?

– Нет. Они были закутаны в широкие плащи, а лица закрыты шляпами.

– Впоследствии вы постараетесь разгадать эту загадку, но теперь ступайте к этим девицам.

Шардон помог барону переодеться, и через несколько минут Гильбоа с родительским выражением на лице и со слезами в голосе обнимал Жанну и Марию, говоря им:

– Будьте уверены, бедные дети, что сердце мое живо чувствует смертельный страх, который вы должны были испытать при виде этих злодеев. Но уверены ли вы, что их было только двое?

– Только двое! – ответила Мария. – Проживи я хоть сто лет, а все будут у меня пред глазами отвратительные головы этих чудовищ.

– Итак, вы могли бы их узнать? – спросил Гильбоа с беспокойством, которое могло быть принято за желание узнать истину.

– Я не знаю, – ответила молодая девушка. – Я только помню, что они были такими страшными! Я не думала, что на земле могут существовать такие ужасные чудовища. Только в шайке Кадруса можно найти подобных злодеев.

Облегченный этим ответом, дядя сказал, подняв руки кверху:

– Хвала Господу Богу за ваше освобождение! Вы сказали Шардону, – стал он опять допрашивать молодых девушек, – что они только связали вас и сунули вам в рот кляпы, а ничего не украли?

Вместо ответа Жанна и Мария указали на вещи, лежащие на столе. Барон и Шардон, подслушивавший за дверью, удивились смелости, с какой Жанна лгала. Эта ложь тревожила их.

– И они не сделали никакой попытки, чтобы вас увезти? – продолжал Гильбоа.

– Никакой, – смело ответила Мария, вспомнив обещание, данное Жоржу и его другу. Она даже прибавила: – Для чего же было этим разбойникам?..

– Почем я знаю, – ответил дядя. – Может быть, для того чтобы потребовать от меня выкуп, который, конечно, я отнес бы им, как бы ни значителен он был.

– Они только нас связали, – повторили обе молодые девушки с изумительным хладнокровием.

– Решительно ничего не понимаю, – возразил Гильбоа. – Должно быть…

Он не успел объяснить свою мысль. Шардон вошел с испуганным видом. Спрятавшись за дверью, управитель слышал все. Удивляясь не менее своего хозяина ответам молодых девушек, он счел за благо вмешаться и придать благовидный вид тому, что происходило.

– А я так думаю, – сказал он, входя, – что эти негодяи занимались воровством. Поставить этих девиц в невозможность позвать или пошевелиться было самым верным способом для того, чтобы никто им не помешал. Следовательно, в их образе действий нет ничего удивительного. Пожалуйте за мной. У вас разломано бюро.

Гильбоа, начинавший терять голову при ответах Жанны, уверявшей, что она не оставляла замка, обрадовался вмешательству своего управителя и поспешно ушел за Шардоном.

– Понимаешь ли ты что-нибудь? – сказал он, падая в кресло, как только вошел в свой кабинет. – Что это значит? Я очень боюсь, что встреченные мною всадники спасли Жанну и привезли ее в замок. Но каким образом объяснить их появление, случившееся так кстати?

– Это могут быть влюбленные, – сказал Шардон.

– Влюбленные? Но здесь они не видели никого, ты это знаешь лучше, чем кто бы то ни было! Ведь ты караулил дом.

– Я сказал, что если эти всадники спасли мадемуазель Жанну, то это влюбленные, – продолжал управитель, – и опять повторяю это. А иначе каким же образом объясните вы упорство мадемуазель Жанны, которая уверяет, что не выходила из своей комнаты? Какая причина может объяснить спокойствие обеих молодых девушек? После их прошедшего страха весь вид их показывает необыкновенную уверенность. Как во всякой девичьей истории, за занавесью скрывается любовник. Мы слишком стары, чтобы приподнять эту занавесь. Мы должны разыграть другую игру.

Гильбоа движением руки дал знать, что соглашается с этим. Шардон продолжал:

– Ваши племянницы не узнали нищих, которых, однако, они видели каждый день. С другой стороны, у них есть своя тайна, которую они не расскажут ни за что на свете. Наконец, нам нечего бояться слепого и калеки, они умерли. Спасители мадемуазель Жанны, должно быть, посоветовали ей молчать для сохранения ее репутации – в этом видно внимание будущего мужа. Наши интересы требуют, чтобы мы поверили словам вашей племянницы и взвалили происшествие нынешней ночи на Кадруса. Дадим же знать полиции.

– Фуше очень хитер, – сказал Гильбоа, – а Савари человек суровый. Император примешает их к этому. Он ненавидит Кротов и хочет освободить от них Францию.

– Именно, – сказал управитель, – и нам это и с руки. Фуше и Савари произведут следствие по тем данным, что преступление было сделано Кадрусом, и собьются со следа. Но надобна улика. Начните сейчас звать и при этом кричать, что у вас украли полтораста тысяч. Покажите взлом, как влезли в окно, как потеряли деньги, поспешно убегая.

Говоря это, Шардон с проворством, которое может дать только опытность, разломал бюро и осторожно, чтобы не наделать шума, вынул из окна стекло. Потом, взяв деньги, он разбросал по комнате несколько монет и дернул за шнурок колокольчика.

– Бегите к прокурору! – закричал он всем слугам, прибежавшим на зов. – Зовите жандармов, полицейского комиссара! У барина украли по крайней мере тысяч полтораста. Бегите скорее, друзья мои. Будет великолепная награда тому из вас, кто поможет захватить виновного.

Начинало рассветать, на дорогах нечего было бояться. Бегать прислуга любит, поэтому все слуги бросились на большую дорогу к Фонтенбло.

Как только управитель удостоверился, что все слуги разбежались, он снял сапоги.

– Это для чего? – спросил его Гильбоа.

– У меня нет никакой охоты оставлять след от моих сапог при том, что я буду делать.

– А что ты будешь делать?

– Дайте мне несколько мелких денег. С вашей помощью я выпрыгну на гряду под вашим окном и постараюсь рассыпать золото около нее. Это будет верным признаком поспешности побега. Когда я рассыплю деньги по пустой аллее, которая ведет в павильон на углу парка, все узнают направление, принятое мнимыми ворами. Остальное касается одного Савари, который везде видит Кадруса с его шайкой.

Шардон и Гильбоа, присоединив действие к словам, поспешно воротились в замок и приготовились принять властей, за которыми послали.

Глава XIX
Савари хочет обвинить Кадруса

Как только прокурор узнал о том, что случилось в Магдаленском замке, он послал доложить об этом Фуше. Тот ответил, что это дело Савари, если обвиняют Кадруса.

– Я слишком любезен, – окончил он, смеясь. – чтобы отнять это дело у генерала. Бегите к нему, он будет рад опять приняться за атамана Кротов и за его неуловимую шайку.

Савари, которому посланный, верно, передал эти слова, задрожал от иронии министра и в сопровождении своего адъютанта поскакал во весь опор в Магдаленский замок. Дорогой он встретил прокурора и судью в сопровождении всех своих агентов. Фуше, который из окна императорского дворца увидел, с какой поспешностью Савари отправился в Магдаленский замок, расхохотался.

«Кражу в замке Гильбоа сделал или Кадрус, или не он, – говорил он себе. – Если он, то молодчик давно уже успел убраться подальше от наших когтей. А если это сделали не Кроты, то поимка ничтожных разбойников не принесет почета тому, кто займется ею. С одной стороны, смешно будет заняться делом, которое касается полиции, а с другой – унизительно, что Кадрус решился явиться так близко к императору. Я хочу быть свидетелем гримасы, которую он сделает в том или другом случае».

Позвонив, Фуше сказал вошедшему камердинеру:

– Я еду. Пусть сейчас заложат мою карету.

Через несколько минут министр полиции ехал к замку Гильбоа. Когда он проезжал мимо деревни Бас-Лож, то увидел двоих всадников, шагом спускавшихся с пригорка. Фуше узнал кавалера де Каза-Веккиа и его благородного друга маркиза де Фоконьяка. Те, узнав экипаж министра, подъехали поклониться.

– Здравствуйте, – любезно сказал министр, – мы встретились очень кстати. Для вас обоих представляется случай заслужить полковничьи эполеты, обещанные вам.

Фоконьяк и его товарищ, ехавшие по правую и по левую сторону кареты, поклонились, но не сказали ни слова. Для Фуше было очевидно, что они не знали, что он хочет сказать.

– Вы, конечно, не забыли, господа, то трудное поручение, от которого зависит милость его величества?

– Мы не забыли этого, господин министр, – ответили кавалер и маркиз. – Дело шло о том, чтобы привезти к нему Кадруса, мертвого или живого.

– Именно об этом-то я вам и напоминаю.

– Будьте уверены, – сказал Фоконьяк, – что для кавалера и для меня ни одно слово, ни одно движение вашей светлости не потеряно.

При этом ответе Фуше не мог не бросить проницательного взгляда на Фоконьяка. Но тот был так доволен и сам собой, и своей остротой, что министр не мог не улыбнуться.

– Таким образом, – сказал Фоконьяк с самоуверенностью, характеризовавшей его, – мы узнаем кое-что об этом Кадрусе. Как мне хочется познакомиться с таким знаменитым человеком!

– Теперь представляется случай захватить его и, следовательно, увидеть, – ответил герцог Отрантский. – Если вы хотите ехать со мной в Магдаленский замов, то будете в состоянии судить о характере атамана Кротов по ночному подвигу его шайки.

– Раз мы можем доставить удовольствие герцогу Отрантскому, – сказал Фоконьяк, – то готовы скакать и лететь туда, куда вашей светлости угодно будет нас везти.

Оба друга поехали сзади кареты Фуше.

В ту минуту когда карета министра полиции въехала во двор Магдаленского замка, прокурор, судебный следователь и комиссар держали совет и рассуждали о том, как будут производить следствие. Их окружала вся прислуга, которую, в свою очередь, окружали жандармы. Из опасения, чтобы какой-нибудь нескромный лакей из усердия не сделал глупости, судебный следователь принял предосторожность созвать всех. Только Гильбоа и Савари со своим адъютантом прохаживались вне круга и могли принять министра, выходившего из кареты.

Началось следствие. Мало-помалу отыскивали следы злодеев внутри замка. Жандармы, посланные осмотреть окрестности, вернулись через несколько минут. Вот в чем состояло общее мнение: кражу, без всякого сомнения, сделали Кроты. Кража была несомненна, потому что сам Гильбоа указывал на пропажу ста пятидесяти тысяч банковыми билетами и золотом – сумму, заплаченную ему за поместье Отрив и переданную несколько дней тому назад нотариусом в Фонтенбло. Заключили, что Кроты посредством своих шпионов узнали об этом значительном платеже и воспользовались удобным случаем, когда люди в замке все разошлись. Они связали обеих девиц, но, застигнутые каким-нибудь шумом, должны были в спешке оставить замок. Это ясно показывало золото, разбросанное на дороге.

Фуше и Савари, когда их спросили, не захотели высказать свое мнение.

Фоконьяк, находя полицию очень дерзкой, за то что она несправедливо обвинила Кротов, постарался показать нелепость этих предположений:

– Вы все ошибаетесь, – сказал он.

Судебный следователь хотел было раскричаться.

– Позвольте, – возразил Фоконьяк, – я имею причину не допустить следователей сбиться со следа. Я должен заслужить полковничьи эполеты. Уверяю вас, что знаменитый Кадрус здесь ни при чем, а то он был бы глупее индюка. А Кадрус – штучка хитрая! Я прибавлю даже для благородной полиции, что это сделали не Кроты, не воры. Если бы я убежал с полными карманами, что случилось бы?

Задавая этот вопрос, Фоконьяк уронил несколько наполеондоров, которые остались возле его следов.

– Черт побери! Маркиз де Фоконьяк не мужик! Он образован, очень образован, он знает законы физики и не принимает деньги, брошенные с умыслом, за деньги, выпавшие из кармана или сумки.

Замечание Фоконьяка поразило всех. Сомнение зародилось в умах следователей. Гильбоа и его управитель начали с испугом осматриваться вокруг. Только Савари упорно видел во всем этом руку Кадруса. Фуше лишь пожимал плечами.

К счастью, внезапный приход запыхавшегося человека прекратил всеобщее недоумение. Человек этот прибежал из Сольской долины. Он рубил лес и должен был проходить мимо хижины, в которой произошло двойное убийство. С удивлением увидев следы возле этой хижины, брошенной так давно, он вошел в нее. Там страшное зрелище предстало перед его глазами. Два трупа лежали окровавленными среди комнаты, трупы двух бедняг, хорошо известных в этом краю, двух нищих: слепого и калеки.

– Если бы даже Кадрус и мог узнать об этом, я все-таки скажу, что это сделали Кроты. У нищих был на шее знак их атамана. Я знал, что это нищие из Магдаленского замка, и потому прибежал сюда. Но я хочу, чтобы меня защитили.

Савари с торжеством обратился к Фуше:

– Неужели вы еще не видите во всем этом руку Кадруса?

Фуше вместо ответа на вопрос, сделанный ему, в свою очередь обернулся к Фоконьяку:

– А вы что думаете об этом, маркиз? – спросил он.

Фоконьяк был слишком хитер, чтобы высказать свое мнение, не узнав мнения других.

– После вас, ваша светлость, – ответил он. – Фоконьяк знает очень хорошо, чем он обязан вашей светлости, чтобы позволить себе высказать мнение прежде нас.

«Решительно, – подумал Фуше, – этот долговязый Дон Кихот, этот маркиз со смешной, но оригинальной осанкой, гораздо хитрее, чем я думал».

– Я все-таки думаю, – сказал он, – что не Кадрус совершил здесь кражу… Это самое обыкновенное воровство. Что касается убийства двух нищих, то, может быть, эти два человека отказали в своем содействии Кротам относительно чего-нибудь другого, а те и убили их. Я не вижу причин для вмешательства высшей полиции. Любезный товарищ, – обратился он к Савари с легкой иронией, – до свиданья! Обязанность призывает меня в другое место, я оставляю вас.

– Император непременно хочет уничтожения Кротов, – ответил Савари со скрытой колкостью, – и моя обязанность повелевает мне повиноваться воле моего государя.

– Как вам угодно, – сказал Фуше, низко поклонившись.

Министр полиции сел в свою карету. Это было сигналом для всех. Судьи и жандармы отправились в хижину в лесу. Жорж и Фоконьяк сели на лошадей, простившись с Гильбоа, который вместе с Шардоном и под предлогом нездоровья выпросил позволение остаться дома. Дело в том, что хозяин и управитель совсем растерялись. Но они узнали то, чего Гильбоа не знал, потому что не рассматривал трупы, а именно что нож Кадруса зарезал слепого и калеку.

Вмешательство разбойника и возвращение Жанны в замок были двумя тревожными обстоятельствами. Быстрота, с какой привезли молодую девушку обратно, не позволяла ему сомневаться, что ее спаситель принимает в ней живейшее участие. Во всем этом приключении Гильбоа и его сообщнику было от чего расстроиться. Шардон при каждом восклицании своего хозяина только одним словом объяснял все.

– Это сделал влюбленный! – говорил он.

Так как действительно это слово подавало ключ к тайне, Гильбоа и управитель обещали себе окружить замок тайным, но ежеминутным надзором.

– Наверное, птица прилетит порхать около клетки, – говорил Гильбоа. – Пусть сама же попадет в силки.

В то время как судьи, сопровождаемые Савари, отправлялись на место преступления, во время совещания хозяина замка с управителем, Жорж и Фоконьяк спокойно возвращались в свою гостиницу. Как люди, которым не к чему торопиться, они поехали по самой длинной, но самой тенистой и приятной дороге.

– Что было с тобой? – вдруг сказал Фоконьяк. – Отчего ты не сказал ни одного слова?

– Я изучал, – ответил Жорж.

– Изучал что?

– Лицо Гильбоа.

– Ну?

– Это Гильбоа похитил племянницу.

– Он?

– Я в этом убежден, – подтвердил Жорж. – Мало того, я угадываю причины, заставившие действовать его и его сообщника.

– Кто же его сообщник?

– Его управитель Шардон.

– Вижу, вижу! – сказал Фоконьяк с быстротой, которую внушает привычка постоянно хитрить. – Это вовсе не глупо! Девочку, которая не хотела и слышать о браке, похитили насильно, чтобы испортить ее репутацию и принудить выйти замуж. Это было бы великолепно, если бы мы не помешали. Какой хитрец этот Гильбоа!

– Я боюсь, чтобы он не раскрыл нас когда-нибудь. Он так лукав!

– Ну, мой добрый друг, – ответил Фоконьяк с величайшим равнодушием, – я предпочитаю сам ущипнуть дьявола, прежде чем он меня ущипнет. Я напущу Белку на этого доброго Гильбоа. Нам нужны доказательства его преступления. Мало того, молодец этот, должно быть, решается на такие вещи не в первый раз. Он, верно, делал уже разные гадости заодно со своим управителем. Белка не будет терять его из вида ни днем, ни ночью. Он будет следовать за ним с ветви на ветвь по извилинам дороги, когда этот Гильбоа вздумает прогуливаться. Он будет подстерегать, когда он станет есть. Он будет видеть, как он спит. Окна, отдушины, сточные трубы – все дороги хороши, когда негодяй хочет достигнуть своей цели. Разве уж вмешается сам Сатана, если Белка не доставит нам способа погубить этого Гильбоа, черт его побери! Мне пришло в голову, – вдруг прибавил Фоконьяк, обернувшись с живостью к своему другу, – не попросить ли нам руки племянниц у этого старого скряги? Это очень упростило бы дело.

– Какая гнусность! – вскричал Жорж.

– Почему? – спросил Фоконьяк, удивленный негодованием своего друга.

– О, какая низость! – прошептал Жорж. – Увлечь с собой в круг бесславия молодую и безукоризненную девушку, которая ничего не понимает в жизни!

– А чего церемониться? – ответил Фоконьяк. – Отчего не поступить с нею, как с другими? Когда она тебе надоест, брось ее. Разница только та, что у этой девочки, говорят, миллионов тридцать. Взять такое приданое что-нибудь да значит. Притом чтобы промотать подобное состояние, нужно много времени, так что ты долго будешь составлять счастье твоей инфанты…

– Никогда! – перебил его Жорж. – Никогда не сделаю я подобной гнусности… Я даже запрещаю тебе говорить мне о Жанне.

Тон, которым были произнесены эти последние слова, заставил Фоконьяка замолчать. Он только подумал: «Решительно, мой любезнейший друг становится идиотом. Я скоро куплю ему прялку взамен его знаменитого ножа».

Глава XX
Как Фоконьяк перетолковал манию Наполеона

С судебным следствием случилось то, что должно было случиться. Оно сбилось со следа. Император ничего не мог узнать, кроме того, что Кроты грабили окрестности Фонтенбло. Он разбранил Савари, Фуше и всю полицию, а потом приказал устроить охоту на другой день после преступления. Он хотел осмотреть хижину, где было совершено убийство, не подавая вида, поэтому охота должна была направиться в ту сторону. Фоконьяк и Жорж также были приглашены. Они находились в большой милости после свидания с Фуше.

Наполеон был неважным охотником. Тогдашние мемуары наполнены рассказами о его неловкости, однако он все же охотился. Наполеон, имевший свои слабые стороны, в качестве выскочки хотел отличиться на охоте, но ничего в ней не понимал. Поэты писали когда-то, что охота есть изображение войны; это было справедливо во времена Гомера, справедливо и в наше время в Африке, но вообще сравнивать охоту с настоящей войной – нелепость. Охота есть искусство и наука особого рода. До революции охота входила в часть воспитания знатных вельмож. Французские короли все были искусными охотниками. Но Наполеон ничего не понимал в этой науке и не имел инстинкта этого искусства; он втайне служил предметом насмешек для дворян своей свиты. Он это знал, и ему хотелось бы, как Генриху IV, рогатиной убивать вепря; ему хотелось бы нанести последний удар оленю, загоняемому собаками; но у него недоставало меткости взгляда и физической смелости. И все-таки он охотился с неистовством.

Когда император удовлетворил свое любопытство в хижине, охота началась. Несколько часов все шло хорошо. Позавтракали. Но потом, когда опять начали охотиться, разразилась сильная гроза. Император успел укрыться в какой-то хижине. Человек десять приютились вместе с ним под этой кровлей, и между прочими обер-егермейстер, шталмейстер и Савари. Наполеон – надо отдать ему справедливость – губил на войне сотни тысяч, но побоялся бы подвергнуть своего камердинера опасности воспаления легких и велел обер-егермейстеру отпустить всех, кто не найдет себе убежища.

Человек сто придворных тотчас исчезли, чтобы отыскивать себе укрытие. Только Фоконьяк и Жорж остались. Гасконец, человек находчивый, нашел дуб с очень широкими ветвями, разложил на них свой плащ и, сделав палатку, встал под ней. Жорж последовал его примеру. Оба, верхом, выдерживали таким образом грозу. Маршал Бертье увидел их из хижины и улыбнулся.

– Государь, – сказал он, – вот два оригинала, которые просят у вас полк и доказывают вам теперь, что они умеют стоять на биваке.

Наполеон рассеянно взглянул на дуб, видневшийся в маленькое окно, и, приметив лицо Фоконьяка, начал смеяться.

– Этот похож на Дон Кихота, – сказал он. – А как зовут его товарища?

– Кавалер де Каза-Веккиа, государь, – ответил Савари.

– Старинная ломбардская фамилия?

– Да, государь.

– И вы говорите, что он хочет полк?

– Он упорно утверждает, что Каза-Веккиа, хоть бы и незаконнорожденный, может принять только полковничий чин. У этого молодчика невероятные притязания!

– У него умный и храбрый вид, – заметил император.

Он понюхал табак. Савари наблюдал за ним. Император сделал легкий знак, и все стали поодаль. Наполеон сказал генералу:

– В первый раз, как у вас будет какое-нибудь трудное поручение, требующее мужества, отдайте его этому дворянину. Он хочет чин полковника, пусть его заслужит.

Очевидно император хотел привязать к себе во что бы то ни стало человека с таким знатным именем. Савари лукаво улыбнулся.

– Хорошо, государь, – сказал он.

«Экое счастье этим дворянам! – думал он. – Знатное имя, герб, даже незаконнорожденного, обеспечивают карьеру при дворе Наполеона Первого, коронованного солдата, который хочет разыгрывать роль дворянина и корчит Людовика Четырнадцатого!»

Савари, не любивший дворян, задумал дать Жоржу опасное, невозможное поручение, в котором тот потерпел бы неудачу. Этот добрый Савари всегда поступал так. Таким образом обесславил он Гюлена, этого храброго генерала, скомпрометировав его в деле герцога Энгиенского, потому что Гюлен не захотел участвовать в каком-то полицейском плутовстве. Того, кто не хотел грязнить себя так, как он, Савари забрасывал грязью.

Император, походив по хижине – придворные сторонились, чтобы дать ему дорогу, – наконец остановился у окна. Там, по своему обыкновению, он стал стучать пальцами по стеклу, смотря как льет дождь.

– Жорж, – сказал гасконец, – мы мокнем, как лягушки, но если ты хочешь, мы войдем в хижину.

– Ты сошел с ума. Император велит нас прогнать.

– Ты ошибаешься. Он улыбается нам и стучит в стекло, приглашая нас войти.

Не дожидаясь возражений своего друга, он сошел с лошади, привязал ее за узду, а потом сказал:

– Ты пойдешь?

– Но что ты ему скажешь? – заметил Жорж.

– Навру чего-нибудь.

Жорж имел слишком много смелости в характере и слишком много доверия к своему другу, чтобы отступить; он пошел за гасконцем.

Фоконьяк смело вошел и прямо подошел к императору с бесстыдством, заставившим придворных побледнеть. Наполеон нахмурил брови. Такая бесцеремонность крайне не понравилась ему. Гасконец поклонился раздраженному императору и сказал:

– Государь, мы с товарищем пришли спросить, которого из нас зовете вы или спрашиваете обоих нас?

В эту минуту Жорж поклонился в свою очередь, молча и с тем величественным видом, который поражал императора несколько раз. У этого молодого человека было то изящное обращение, которого недоставало выскочкам нового двора. Пока Наполеон, пораженный изящной наружностью Жоржа, молчал, Фоконьяк, согнувшись вдвое, продолжал:

– Если мы вашему величеству нужны, то мы телом и душой к вашим услугам.

– Вы ошибаетесь, – строго сказал Наполеон, – я вас не ждал.

– Тысяча извинений! В другой раз не буду верить ни глазам, ни ушам.

– Это что значит?

– Мне показалось, будто августейшие пальцы вашего величества стучали в стекло. Я сказал себе, что император и король, царствующий над шестьюдесятью миллионами подданных, бросил благосклонный взгляд на нижайшего из своих слуг, и поспешил явиться. – Потом с глубоким вздохом он прибавил: – Кажется, я ошибся.

Император угадал смелую хитрость Фоконьяка и засмеялся.

– Господа, – сказал он, – вы мне не нужны. Вы, кажется, имеете обыкновение просить высокую цену за свои услуги, к которым мои средства не позволяют мне прибегать. Но идет дождь… Так как вы уже здесь, то останьтесь.

– Благодарю вас, государь, – сказал Жорж, оставив без внимание иронию, заключавшуюся во фразе императора.

– Вы не только отец, вы мать ваших подданных, государь! – сказал Фоконьяк.

Наполеон повернулся к ним спиной и опять начал стучать в стекло. Но дождь мало-помалу переставал. Сильные грозы непродолжительны. Небо прояснилось, когда Жорж, услышав лай собак, сказал обер-егермейстеру:

– Кажется, свора приближается сюда?

– Да, – сказал Бертье. – Государь, – прибавил он, – эта косуля знает ремесло придворных. Она хочет в конце грозы быть убитой вашим величеством. Невозможно быть вежливее!

– Извините, ваша светлость, – сказал Жорж, прислушавшись, – но это не косуля.

– А что же это такое? – спросил Бертье.

– Кабан. Он ранен.

– Вы почем это знаете? – спросил император.

– Мы, государь, родимся охотниками. Я слышу это по тому, как он ломает сучья. Это огромный зверь. Он не поддастся собакам.

Император не стал больше слушать.

– На лошадей, господа! – приказал он.

У Бертье не было опытных егерей, и он не знал, что ему делать, так что охоту повел Жорж. Собаки загнали кабана к скале и окружили его, но уже несколько трупов валялись на земле.

– Как прикажете, государь? – спросил Жорж. – Убить его?

– Да! – сказал Наполеон.

Он был несколько бледен. Ему хотелось когда-нибудь доставить себе удовольствие убить зверя рогатиной, но каждый раз, когда представлялся к тому случай, он чувствовал, что хотя он великий человек, но не мог позволить себе воевать с кабанами Фонтенбло, как делали его предшественники.

– Ружьем или ножом, государь? – спросил опять Жорж с равнодушным видом.

– Ножом, – сказал Наполеон.

Фоконьяк уже сошел наземь.

– С вашего позволения, государь, – сказал он. – Кавалер, – обратился он к Жоржу, – вы очень хорошо знаете преимущество вашего звания, чтобы оспаривать у меня первенство. Фоконьяки – маркизы. Это не для того, чтобы сделать вам неприятность, но я поступил бы низко, если бы не предъявил права на первенство.

«Эти дворяне, – подумал император, – хотя и бывают смешны, но у них есть гордость, искупающая все».

Гасконец обнажил свой нож. Странное лезвие сверкнуло на солнце, показавшемся опять на небе. Лезвие это имело грубую и зловещую форму ножей мясников.

Свита, удивленная этим рядом событий – грозой, приемом обоих дворян, охотой за кабаном, драмой, которая должна была разыграться между кабаном и Фоконьяком, – свита, говорим мы, находилась под влиянием глубокого волнения.

Фоконьяк смело подошел к кабану, готовившемуся ткнуть его своим рылом. Гасконец ловко прыгнул и воткнул ему нож меж лопаток до рукоятки. Кабан, раненный смертельно, тем не менее скакнул вперед и упал под ноги лошади императора, который не очень крепко держал поводья. Лошадь испугалась и понесла, все бросились ее догонять. Скоро вся свита отстала, кроме Жоржа, у которого была лошадь, способная соперничать с лошадью императора. Жорж держался в двадцати шагах, не догонял, но и не отставал.

Минут через десять Наполеон увидел, что лошадь его прямо бежит к барьеру скал, называемых Наковальней, высотой в тридцать футов, усыпанных гранитными обломками и огромными камнями у подножия. Гибель Наполеона была очевидна. Вдруг один… два… три ружейных выстрела раздались за ним. При первом лошадь его поскакала еще неистовее, при втором медленнее, при третьем зашаталась и упала в десяти шагах от скал, но Наполеон, отличный наездник, соскочил наземь. Перед императором была бездна. Возле него хрипела лошадь. Позади него улыбался Жорж. Наполеон, бледный, но спокойный, просто сказал своему спасителю:

– Я вам обязан жизнью, благодарю.

Потом он взглянул на свою упавшую лошадь.

– Бедный Муштейн! – сказал он. – У него был только один недостаток: он пугался выстрелов. Я в сражении не садился на него, но очень его любил.

Жорж подвел свою лошадь к императору и сказал:

– Государь, вот арабский конь, который может заменить вашу лошадь! Осмелюсь ли предложить его вам? У него есть драгоценное качество – он спокоен, как мрамор. – Вынув пистолет из кобуры, Жорж добавил: – Мне оставалось сделать только один выстрел. К счастью, он был бесполезен, потому что если бы третий не поразил коня, то четвертый был бы сделан слишком поздно.

Тогда-то Наполеон произнес историческое слово, доказывающее его невероятную гордость:

– Я еще нужен Богу!

Жорж подошел к своей лошади и вдруг выстрелил в воздух возле уха. Лошадь не сделала ни малейшего движения. Император подошел к лошади, поласкал, внимательно рассмотрел ее и сказал:

– Это сирийский жеребец?

– Да, государь.

– Я беру у вас взаймы вашу лошадь, но в подарок не принимаю.

– Напрасно, ваше величество, – просто сказал Жорж. – Эта лошадь была бы для вас драгоценна.

– Но она нужна вам самим.

– У меня в конюшне есть два брата Солимана, государь. Вы видите, что я не останусь без лошади.

Император, не отказывая и не принимая, сел на лошадь и остался доволен.

– Он прекрасно дрессирован, – сказал он и поскакал во весь опор, но вскоре вернулся. – Я думаю, что Муштейн был хуже, – сказал он.

В эту минуту послышался быстрый галоп – наконец свита подъезжала. Император обратился к Жоржу:

– Ни слова о том, что произошло между нами. Никто не должен знать, что я подвергался опасности, – это взволновало бы Париж.

Жорж взвел курок пистолета и вернулся к Муштейну, которому раздробил голову.

– Это для чего? – спросил император.

– Вы укротили лошадь, государь, – сказал Жорж. – Потом, так как вы нашли ее опасной, вы приказали мне убить ее. Я выстрелил в первый раз и не попал. Он убежал. Отсюда происходят три первые раны. Наконец он упал, и я доконал его, пустив пулю в череп. Выдумка будет правдоподобна.

– Хорошо, – сказал император.

Свита приближалась. Бертье показался первым. Он был бледен и дрожал. При виде императора он вскрикнул от радости.

– Что с вами? – спросил Наполеон.

– Я боялся за ваше величество.

– Что? Неужели я не сумею справиться с лошадью?

– Извините, государь, но…

– Вы сомневались во мне. Я укротил Муштейна, но так как это животное опасное, я попросил кавалера де Каза-Веккиа убить его. Савари, велите дать лошадь кавалеру!

Император пришпорил лошадь. Савари хотел исполнить приказание императора и взять лошадь у кого-нибудь из свиты, когда Жорж, вскочив в седло позади Фоконьяка, сказал:

– Благодарю, генерал. Я не хочу, чтобы из-за меня кто-нибудь вернулся пешком. Вы позволите, любезный друг? – обратился он к Фоконьяку.

– Сделайте одолжение!

Свита тронулась. Император направлялся к тому самому месту, где упал кабан. Он висел на дереве так высоко, что собаки достать его не могли. Свора плясала около него адскую сарабанду, и время от времени какая-нибудь собака успевала схватить зубами окровавленную голову.

Когда свита подъехала, Наполеон увидел Фоконьяка и Жоржа на одной лошади. Он нахмурил слои олимпийские брови.

– Савари! – сказал он.

– Что прикажете, ваше величество?

– Сойдите.

Генерал соскочил с коня.

– Предложите вашу лошадь кавалеру.

Савари, скрывая свой гнев под улыбкой, любезно исполнил приказание, а Жорж без всякого замечания, что было бы неприлично после приказания императора, вскочил в седло. Император смотрел на кабана, который чуть было не изменил положение всей Европы.

– Бертье, – сказал он, – пусть подадут мне сегодня вечером кусок мяса этого кабана. Маркиз де Фоконьяк, вы его убили, справедливость требует, чтобы вы его и отведали. Кавалер де Каза-Веккиа будет с вами, потому что вы неразлучны. Какое у вас странное оружие, господин де Фоконьяк, – прибавил Наполеон, – и как вы искусно владеете им.

– Государь, – сказал гасконец, – история моего охотничьего ножа очень любопытна.

– Вы расскажете ее нам сегодня вечером.

– Государь, у всякой хорошей вещи есть своя пара. Под пару к моему ножу есть нож у моего друга кавалера де Каза-Веккиа. Осмелюсь посоветовать вашему величеству приказать и кавалеру рассказать историю своего оружия.

– Очень хорошо, господа. Мы вас послушаем сегодня.

Свита понеслась к Фонтенбло как вихрь. Однако толпа успела приметить Фоконьяка в числе самых близких придворных. В городе пошли об этом толки. Прежде насмехались над эксцентрическими выходками гасконца, а теперь нашли, что у него величественный вид.

С Фоконьяком случилось нечто особенно приятное. В гостинице Ферине у окна стояли Мария и Жанна. Они вскрикнули от удивления: их обожатели между генералами и маршалами… Жорж поклонился, Жанна улыбнулась. Фоконьяк тоже поклонился, Мария бросила на него пламенный взгляд. В одно мгновение мнение ее насчет достоинств ее обожателя изменилось. Несмотря на быстроту, с которой Фоконьяк ехал, он уловил все эти оттенки.

Простившись с императором у подножия большого крыльца и возвращаясь в гостиницу Фрерона, он проехал опять мимо гостиницы Ферине. Но девушек уже не было. Тогда Фоконьяк заставил свою лошадь встать на дыбы и делать самые нелепые скачки посреди улицы. Маркиз спокойно и гордо сидел на своем коне, пока тот бесился. Все бросились к окнам. Жанна и Мария тоже показались у окна и приметили Жоржа, смотревшего с рассеянным видом на Фоконьяка. Маркиз, увидев Марию, разом остановил свою лошадь и бросил на Марию взгляд, говоривший: «Все это для того, чтобы увидеть тебя, прелестное дитя!»

Но вдруг явился магазинщик и потребовал с Фоконьяка денег за разбитое окно.

– Что говорит этот негодяй? – спросил Фоконьяк.

– Вы разбили мое окно! – ответил магазинщик.

– И ты хочешь, чтобы я тебе заплатил?

– Непременно.

– Сколько, бездельник?

– Триста франков! – последовал бесстыдный ответ.

Алкивиад Фоконьяк вытащил свой знаменитый кошелек, блеснув им на солнце, бросил магазинщику и закричал:

– Кричи «да здравствует маркиз!». Вот тебе сто пистолей!

Пришпорив лошадь на глазах у остолбеневшей толпы, он скоро исчез, сделав почтительный поклон молодым девушкам, для которых и разыграл эту комедию. Никогда ничего подобного не случалось в Фонтенбло, впечатление было необыкновенное.

Глава XXI
Как Кадрус познакомился с принцессой Полиной

У Наполеона была большая семья. Много ему стоило труда придумывать почести и титулы для всех своих братьев, дядей и кузенов. Одних он сделал королями, других генералами, некоторых епископами и многих дипломатами. С женщинами ему было еще больше возни. Сестры, племянницы, кузины, все гордые и честолюбивые, изъявляли невероятные притязания. Они хотели мужей, а мужья – приданое, чины, места. Но семейство это было южной крови, и дамы позволяли себе иметь любовников. Выходили разные огласки, а император огласок не любил. Это он выдумал пословицу: «Грязное белье надо стирать в своей семье». Он заглушал слухи, платил за молчание мужей, изгонял обожателей, но все эти печальные дела занимали его более европейской политики. При этом он очень любил тех своих родственниц, которые не заставляли говорить о себе, терпеливо ожидая выгодного замужества, или не мучили его, хотя и были замужем. Особенно он был привязан к герцогине Полине де Бланжини. Она была двоюродной сестрой Бонапарта и очень рано появилась при дворе. Прехорошенькая собой, она имела только один небольшой недостаток. Она была своевольна и хотела, чтобы все преклонялись перед ее волей. Но она по крайней мере не подавала повода к злословию; говорили, что она умрет девственницей и не будет любить никого. Она была царицей при дворе, царицей на бале, где ее великолепные плечи, шея как у статуи, надменная поза, гордая голова, величественные движения давали ей превосходство над всеми другими женщинами. Глаза всех обращались на нее, все разговоры прекращались, все подчинялось обаянию ее красоты. С нижайшим смирением добивались чести протанцевать с нею контрданс или вальс. Гордая со всеми, она была чрезвычайна любезна с императрицей, которая ей покровительствовала и защищала от интриг соперниц. Император любил ее как отец и баловал. Он хотел выдать ее замуж, но она не соглашалась. Она отказывала принцам, маршалам, генералам. Ее называли мраморной.

Вдруг она передумала и захотела непременно выйти замуж. Ей захотелось путешествовать, и ей давали ради приличия компаньонку. Она пошла к императору и объявила, что так как она едет через три недели, то замуж выйти можно тоже в три недели. Она хочет путешествовать замужней женщиной, свободно и без всяких помех.

– Но твой муж? – заметил Наполеон, которому нравились даже капризы его любимицы. – Да муж стеснит тебя более, чем эта бедная графиня де Буа-Крессе.

– Полноте, государь. Маркиза будет делать замечания: «Это можно… это нельзя…» А мой муж будет делать, что я хочу.

– За кого ты хочешь выйти?

– За герцога де Бланжини.

Это был шестидесятилетний дипломат. Знатный барин с головы до ног, старик очаровательный, но дряхлый и разбитый сумасбродствами второй молодости, он всегда испытывал при виде принцессы Полины платонический восторг. Он был беден. Император, желая обеспечить себе услуги этого вельможи, дал ему положение, которое позволяло ему поддерживать звание; но состояния герцог не имел никакого, и это было для него очень тяжело.

Император улыбнулся выбору Полины, потом, считая ее ледяной и не созданной для любви, понял этот выбор и одобрил его тем охотнее, что, как всякому приемному отцу, ему было бы неприятно видеть Полину влюбленной в блистательного генерала или молодого дипломата. Удостоверившись в согласии императора, Полина инкогнито явилась к герцогу де Бланжини, который с удивлением узнал ее.

– Герцог, – откровенно сказала она ему, – вы часто говорили мне, что были бы рады иметь такую дочь, как я.

– Милая принцесса, я отдал бы половину всей остальной жизни, чтобы провести другую с таким ребенком, как вы! – любезно сказал старый дворянин.

– Живите долго, герцог, не жертвуйте ни одним днем вашей жизни и будьте довольны. Я беру вас в мужья… через три недели. Но вы должны любить меня, как отец…

Герцог остолбенел.

– Что вы говорите, милое дитя? – прошептал он.

– Разве вы не понимаете, что я пришла просить вашей руки? – сказала она, смеясь.

Она оставила герцога вне себя от удивления и радости. Он оживет, и дом его наполнится радостью, потому что эта девушка свалилась на него с неба.

Они обвенчались. Он обращался с нею прекрасно. Она в восторге от того, что пользуется всеми преимуществами замужней женщины, оставаясь девушкой, окружила своего мужа вниманием и попечениями.

Сначала много толковали об этом браке. Осмелились говорить, что император был любовником молодой женщины. Бланжини обвиняли в том, что он согласился быть отцом не своим детям, которые будто бы непременно явятся на свет.

Но герцогиня оставалась безукоризненной. Жозефина – очень ревнивая – продолжала показывать расположение своей мнимой сопернице. Но принцесса так держала себя, что все сплетни прекратились. Брак ее остался загадкой для многих, но люди проницательные поняли ее.

В то время когда начинается эта драма, принцесса Полина была замужем уже шесть месяцев; герцог был где-то посланником. Императору были нужны услуги этого тонкого дипломата. Принцесса жила в Фонтенбло на одной вилле за лье от города. Она обожала деревенскую жизнь. Замок ее был покрыт зеленью; она жила, по ее словам, зарывшись в цветах.

Странная женщина! В этом чудном теле не было жара. Оно было гранитное. Однако черные волосы, греческий нос с дрожащими ноздрями, блестящие глаза, чувственные губы, шея как у афинской куртизанки – все показывало любовь. А она не любила.

Но Фуше разгадал принцессу Полину. Однажды император жаловался на принцессу Луизу, влюбившуюся в какого-то офицера, за которого она непременно захотела выйти, и сравнивал эту восторженную девушку со спокойной герцогиней де Бланжини. Фуше улыбнулся. Император встревожился. Когда его попросили объяснить эту улыбку, Фуше сказал пророческие слова:

– Государь, принцесса Полина – скала, которая воодушевится когда-нибудь и сделается вулканом. Тогда, может быть, вы будете иметь неприятности.

Но до сих пор ничто не оправдывало предвидений министра. Принцесса в отсутствие мужа жила очень тихо, присутствовала на всех празднествах, каждый вечер бывала на вечерах или на балах, а потом с гусарским конвоем возвращалась в свой замок.

Однако в ее обращении приметили что-то необычайное. Она уже месяц скучала и была рассеянна. На балах иногда танцевала мало, а иногда без устали. Очевидно было только то, что принцесса скучала.

В таком расположении духа случай свел ее с Жоржем. Он возвращался в гостиницу вместе с Фоконьяком, а принцессе Полине в этот вечер пришла фантазия заняться благотворительностью. Она пошла пешком по большой аллее, отправив вперед свой экипаж и свою свиту. У принцессы Полины душа была надменная, а сердце золотое. С тех пор как она жила в Фонтенбло, бедные люди благословляли ее. Принцесса заметила недавно под деревьями, окаймлявшими аллею, небольшую хижину лесничего, видела бедную женщину в черном платье с тремя маленькими детьми, вернувшуюся из города со слезами. Собрав сведения, принцесса узнала, что это вдова лесничего. Она получала недостаточную сумму и терпела нищету. Герцогиня взяла с собой пятьдесят луидоров и пообещала себе деликатно подарить их несчастной женщине. Не желая быть обвиненной в чванстве, она решилась войти инкогнито в хижину, куда приносила радость и довольство. Сделав добрый поступок, она возвращалась в город, когда вдруг услышала крики:

– Берегитесь! Берегитесь!

Все бежали со всех ног. Бешеный вол, запряженный в телегу, разломал ее, оборвал веревку, за которую был привязан, и бросался на все, что попадалось ему навстречу. Прохожие бежали со всех ног с криками, бесившими животное еще более. Герцогиня увидела в один миг двоих затоптанных ногами женщин, растерзанного рогами ребенка, мужчину, вскинутого наверх; она сама побежала вместе со всеми. Ей казалось, что вол гонится за нею, и действительно, ее розовый зонтик раздражал зверя. Принцесса пробежала шагов двадцать, но вдруг запнулась и упала. Вол бросился на нее… Но из соседней улицы выехали два всадника, и один быстрее молнии понял, в чем дело, и остановил свою лошадь между волом и молодой женщиной, а сам остался тверд на седле, только высвободил ноги из стремян. Вол направил свои рога на лошадь, но всадник этого и ждал. Он выхватил охотничий нож, заткнутый у него за поясом, и в то время как вол боднул рогами живот лошади, всадник нагнулся и, как каталонский тореадор, вонзил нож в затылок вола. Тот повалился, лошадь также упала. Всадник соскочил наземь и стоял между двумя жертвами этой борьбы. Вол был мертв, лошадь хрипела. Сцена эта была быстрее мысли. Герцогиню схватил второй всадник в ту минуту, когда она вставала, и посадил ее на свою лошадь. Она видела все подробности этой сцены. Несмотря на свое волнение, она видела все и была поражена необыкновенным хладнокровием своего спасителя, который был не кто иной, как Кадрус. Тот среди грома рукоплесканий, поставив ногу на шею вола, вытащил свой окровавленный нож из раны. Герцогиня Полина никогда не видела большей силы, соединенной с большим изяществом. Кадрус вытер лезвие о шерсть вола и спокойно вложил нож в ножны; потом подошел к молодой женщине и, поклонившись ей, сказал:

– Герцогиня, позвольте предложить вам мою руку и проводить вас во дворец!

Фоконьяк – это он держал герцогиню на лошади – поставил ее на землю, и она взяла под руку Жоржа. Она так дрожала, что и говорить не могла. Толпа зевак окружала эту сцену и громко разговаривала. Жорж понял, что герцогиня терпела пытку среди всей этой толпы, и увел ее. Но любопытные следовали за ними. Тогда Фоконьяк поставил свою лошадь поперек улицы и, вынув пистолет из кобуры, зарядил его с величайшим хладнокровием.

– Эй вы, бездельники! – сказал он. – Мало того, что вы не помогли женщине, вы теперь еще беспокоите ее нескромным любопытством… Ступайте домой, негодяи! Если через минуту останется хоть кто-нибудь на улице, я выстрелю в него.

Молодая женщина услышала эти слова, обернулась и очень была благодарна Фоконьяку за то, что он сделал, потому что зеваки хотя и ругались, а разошлись.

Через несколько минут явились экипаж и свита герцогини. Кто-то догадался сбегать за ними. Герцогиня тотчас села в карету, опираясь о руку Жоржа.

– Надеюсь увидеть вас завтра в замке, чтобы поблагодарить, – сказала она взволнованным голосом.

Жорж поклонился. Карета поехала.

Случайно экипаж подъехал к герцогине почти под окнами Жанны и Марии, которые с удивлением видели своих обожателей в таких хороших отношениях с принцессой. Придворная карета, гусары, составлявшие свиту, обращение и улыбки герцогини – все это произвело на молодых девушек, не знавших про историю с волом, глубокое впечатление. Фоконьяк показался Марии почти красивым. Жанна была очень бледна. Развлеченные этим происшествием, друзья собирались уехать, не бросив на окно ни одного взгляда, когда Мария, выведенная из терпения, довольно громко закашляла. Фоконьяк поднял голову и поклонился молодой девушке, которая ответила на его поклон самым любезным образом, а Жорж, которому привели лошадь, вздрогнул, увидев, как Жанна бледна. Он вложил в улыбку всю возможную нежность и сделал молодой девушке почтительный поклон; она слегка наклонила голову, потом отошла от окна, не так скоро, однако, чтобы Жорж не мог приметить, как она покраснела.

Вернувшись в гостиницу, Фоконьяк заметил:

– Любезный друг, ты на дороге, чтобы сделаться министром. В четыре часа ты спас императора, в семь часов принцессу Полину. Тебе остается только оказать какую-нибудь важную услугу императрице.

– А между тем я предпочитаю оставаться Кадрусом.

– А я на твоем месте занял бы несколько должностей. Я попросил бы у императора место министра полиции. Как министр, я преследовал бы Кадруса, а Кадрус наделал бы хлопот министру! – Потом с быстротой ума южных жителей он переменил разговор. – Я думаю о принцессе, – сказал он. – Она влюбится в тебя.

– Может быть, – беззаботно сказал Кадрус.

– Ты ею пренебрегать не станешь?

– Я полюблю только ту женщину, – сказал молодой человек, – которая будет любить во мне не кавалера де Каза-Веккиа, а разбойника Кадруса.

– Я полагаю, ты не скажешь герцогине, если она доведет признательность до любви: «Сударыня, я Кадрус!»

– Почему же? – сказал молодой человек.

Фоконьяк хорошо знал своего друга.

Глава XXII
История ножей

Наполеон обедал дурно… когда обедал один. Каждый знает, что он ел скоро, оставался за столом четверть часа и любил только пирожное. Но угощал он всегда роскошно и великолепно. Быть допущенным к императорскому столу было редкой милостью.

Узнав, что кавалер де Каза-Веккиа спас герцогиню де Бланжини, император позаботился указать за столом место каждому из приглашенных.

Когда два начальника Кротов вошли, двор был еще взволнован происшествием с принцессой. Наполеон хотел, чтобы герцогиня села напротив него, а с каждой стороны от нее был поставлен прибор для тех, в честь кого давался этот обед. Жорж де Каза-Веккиа сел с правой стороны, де Фоконьяк – с левой. Несмотря на все случайности их отважной жизни, оба начальника Кротов не могли не вздрогнуть, когда камер-лакеи произнесли их имена в большой зале Генриха III, где был накрыт обеденный стол. Но это движение промелькнуло как молния. Жорж с надменным равнодушием бросил рассеянный взгляд на великолепный стол. Приглашенные чувствовали, что эти два дворянина делаются фаворитами; они окружили их и спешили поздравить. Жорж сначала был холоден и исполнен достоинства, Фоконьяк был любезен, но как-то надменно.

По этикету все должны были стоять около назначенных мест, ожидая, чтобы сесть, прибытия Наполеона и императорской фамилии. Следовательно, Жоржа и Фоконьяка разделяло пустое кресло, предназначенное герцогине. После короткого ожидания отворилась дверь, которая вела в грот, где на больших балах помещались музыканты. Камергер доложил о его величестве императоре и короле. Наполеон в сопровождении своего семейства и маршалов вошел в залу Генриха III. Он шел, не обращая внимания на головы, наклонявшиеся перед ним, но удостоил только со своего места сделать приветствие рукой Жоржу и Фоконьяку, которые низко ему поклонились.

Императрица не присутствовала на обеде. Пустое кресло между двумя друзьями было занято герцогиней де Бланжини, которую камергер привел к этому месту. При виде Жоржа и Фоконьяка герцогиня вздрогнула с движением досады против императора, который, посадив ее подле ее избавителя, подвергал ее неприятности выносить его любезности, и с досадой на саму себя, потому что к человеку, которому она обязана была жизнью, она испытывала чувство похожее на ненависть.

Садясь в свое кресло, молодая женщина обещала себе сохранять ледяную сдержанность против лести, которой наверняка осыплет ее Жорж. Мысль герцогини состояла в следующем: «Этот человек спас меня. Я хороша и могущественна при дворе. Он знатен, может надеяться заставить себя полюбить и воспользуется своею услугой, чтобы навязаться на мою короткость».

При этой мысли гордость ее возмутилась. Однако молодой человек не переходил за границы холодной вежливости, и герцогиня решилась обратить всю свою любезность на Фоконьяка, которому она не была обязана ничем. Кадрус с одного взгляда угадал поведение, которое герцогиня начертала себе, обижаясь, что молодая женщина сочла его способным воспользоваться оказанной ей услугой. Жорж обращался с нею с холодностью почти надменной, оказывая ей только то внимание и уважение, которые предписывал этикет.

Фоконьяк, напротив, вел себя как маркиз времен Регентства, любезно отвечал на предупредительность герцогини де Бланжини и чрезвычайно находчиво давал ответы на благосклонные замечания императора. Наполеон удивлялся, что маркиз не принимает мер, чтобы не дать угаснуть благородному имени Фоконьяков.

– Государь, – ответил маркиз, – имя Фоконьяков получило начало при Карле Великом, и оно угаснет при Наполеоне Великом! Этого достаточно для фамилии, когда она видела двух величайших гениев человечества.

Наполеон любил тонкую лесть. Сближение между ним и великим императором было для него чрезвычайно приятно. Фоконьяк поднялся на неизмеримую высоту в мнении придворных. Жорж своей сдержанностью, своим непринужденным и любезным обращением оказался совершенно достоин неожиданной милости, доставившей ему место за императорским столом.

– Вы нам обещали, – обратился Наполеон к Жоржу за десертом, – историю вашего чудесного ножа, который оказал нам такую важную услугу, спасши жизнь герцогини де Бланжини, нашей родственницы. Мы охотно выслушаем вас.

– К вашим услугам, государь, – ответил Жорж, поклонившись. – Ваше величество очень милостивы, напоминая мне то, что этот нож сделал для герцогини де Бланжини. Это будет добавочной страницей к его историческому происхождению.

Это было в тысяча двести тридцать седьмом году. Весь христианский мир соединился, для того чтобы помочь сирийским принцам. Людовик Святой имел намерение стать во главе новых рыцарей Крестовых походов. Переходя из уст в уста, известие об этих Крестовых походах против неверных скоро дошло до Востока, который пришел в сильное волнение. Горный Старец – этот царь убийства, как его называют историки тогдашнего времени, – узнал о намерении Людовика в своем страшном разбойничьем гнезде на неприступных Ливанских утесах. Человек этот повелевал фанатическим народом и окружил себя такими приверженцами, которые по его приказанию отправлялись наносить смерть тому, кого он назначал. Никогда убийца не колебался исполнить данное ему поручение в убеждении, что он попадет за это в рай. Горный Старец, узнав о готовящейся экспедиции, собрал торжественный совет, на котором было решено убить Людовика Девятого. Как ни секретно происходило это совещание, сирийские христиане узнали о нем, узнали и о том, что два человека, которым это преступление было поручено, уехали во Францию, при этом переодевшись. Как же их узнать? Весь христианский мир находился в беспокойстве. Людовику Девятому угрожала смерть. Только один Горный Старец мог этому помешать. Тогда-то двенадцать христианских рыцарей решились предпринять то, на что не осмелился бы в то время целый народ. Дело шло ни более ни менее как о том, чтобы ворваться в страшный замок, в котором жил Горный Старец, захватить его и принудить послать новых лазутчиков, чтобы остановить первых, а также добиться от него обещания никогда не покушаться на жизнь Людовика или, в конце концов, убить этого повелителя убийц. Только неслыханная смелость могла исполнить подобное предприятие. Двенадцать рыцарей решились на это. Мало того, несмотря на часовых, карауливших логовище их повелителя, эти рыцари пробрались к Горному Старцу, застали его одного и добились отмены смертного приговора Людовику Девятому. Начальником этой экспедиции был мой предок, государь. Старый сирийский принц знал толк в храбрецах. Он повиновался не страху, а чувству восторга к такой отваге, и захотел привлечь к себе таких людей. «Христианин, – сказал он моему предку, – ты совершил великий подвиг. Все равно к какой религии принадлежит человек, к нему можно иметь доверие, когда он способен на такие вещи для своего государя. Вступи ко мне на службу. Ты получишь от меня почести, богатство, славу. Сверх того я позволю тебе и твоим товарищами свободно исповедовать вашу религию». После отказа моего предка Горный Старец продолжал: «Ну, пусть не говорят, что Горный Старец видел чудеса храбрости и не вознаградил их. Не бойся ничего, христианин, твой король будет спасен. Ты и твои товарищи будете иметь тайное покровительство до тех нор, пока не ступите на землю вашей родины. Через год ты получишь от меня подарок. Этого времени будет для меня достаточно для того, чтобы вычеканить эфес клинка, который я намерен предложить тебе. Я хочу, чтобы работа этого эфеса напоминала всем, и теперь и в будущем, твой благородный поступок. Я хочу, чтобы это оружие переходило из рода в род».

Через год, – заключил Жорж, – предок мой получил этот нож, который привлек внимание вашего величества. Изволите видеть, государь, – сказал кавалер де Каза-Веккиа, подавая Наполеону чудную рукоятку своего чудного ножа, – тут вместе соединены крест и полумесяц. Христианство и магометанство подают друг другу руку.

Историю эту, рассказанную без спеси, без гордости, а очень просто, все выслушали с величайшим интересом. Но генерал Рампон, красный нос и грубость которого вошли в пословицу в войске и при дворе, был раздражен вниманием, которое начинали обращать на себя старинные дворяне Каза-Веккиа и Фоконьяк.

– Милостивый государь, – резко заговорил он с Жоржем, – вы сейчас сказали, что этот знаменитый нож должен был переходить по наследству из рода в род в вашей фамилии?

– Совершенно справедливо, – ответил Жорж.

– Я удивляюсь, каким же образом попал к вам этот нож? Во время моего пребывания в Италии я слышал, не в обиду вам будь сказано, что…

– Что я незаконнорожденный? – перебил Жорж.

– Да!

– Это правда. Но Горный Старец завещал, чтобы нож этот принадлежал самому достойному в нашем роде, и семейный совет так определил.

Наполеон знал раздражительный характер генерала и счел за благо перебить разговор, завязавшийся между ним и Жоржем.

– Кажется, и вы хотели рассказать нам историю о вашем ноже? – обратился он к Фоконьяку.

– Моя история не так чудесна и более скромна, – ответил маркиз, сделав поклон в стиле времен Людовика XV.

– Мы слушаем, – любезно продолжал император, кивнув головой.

– Государь, – с уверенностью начал Фоконьяк. – мой нож не имеет такого благородного происхождения, как нож кавалера де Каза-Веккиа. Но он издалека. Рукоятка служит воспоминанием об охоте за слоном. Я думаю, что рассказ этот будет неинтересен, но, повинуясь желанию вашего величества, я постараюсь рассказать как можно короче. Новое дворянство своими высокими подвигами успело изгладить до такой степени блестящие действия наших предков, – продолжал хитрый гасконец, – что я не знаю, должен ли напоминать, что этот нож был подарен моему предку дамасским султаном. Подарок этот был сделан во время Первого крестового похода. Но подарки такого рода так многочисленны в нашей фамилии, что мы могли бы наполнить ими целый арсенал.

При этом бесстыдном хвастовстве генерал Рампон не выдержал, заворчал и завертелся на стуле.

– Следовательно, в моем ноже замечательна только рукоятка. По величине куска слоновой кости, по тонкости резьбы, по гармонии и замысловатости подробностей она не уступает ни в чем всем известным работам на слоновой кости. Она представляет всевозможные виды соколиной охоты, все хитрости этой благородной птицы. Мне пришлось заставить сокола охотиться за такой дичью, за которой ему не случалось охотиться никогда, – за слоном!

– За слоном? – не могли не прошептать с недоверчивым видом, несмотря на присутствие Наполеона, гости, окружавшие императорский стол.

– Охота за слоном!

– С соколом!…

– Маркиз!..

– Вы шутите!..

– Вовсе нет, – ответил Фоконьяк, – и вот доказательство тому.

Он показал на рукоятке своего ножа сокола, вырывающего когтями и клювом глаза слона, защищающегося от индийцев, окруживших его со всех сторон.

– Эта резьба представляет истинное происшествие, случившееся в то время, когда я был в Индии. Лорд Черчилль, президент Ост-Индской компании, раздражал мне нервы. «Ничего не может быть опаснее охоты на слонов», – повторял он мне беспрестанно. «Хотите пари в тысячу гиней, – сказал я ему, соскучившись слышать одну и ту же песню, – что на моей лошади, не трогаясь с места, я сделаю любого из ваших слонов смиреннее кошки?» Благородный лорд поддержал пари. Впрочем, когда же англичанин отказывался от пари, как бы ни было оно нелепо? Я немедленно выписал несколько соколов из Африки, где охота с этой благородной птицей еще не совсем исчезла. Моя птица, искусно приученная посредством чучела слона выклевывать глаза животному, которому сделали искусственные зрачки, легко одолела дикого зверя. О, какое это было торжество! Ослепленный слон побежал наудачу, потом лег. Его доконали выстрелом в ухо. Я выиграл тысячу гиней у лорда Черчилля. Кроме того, мне достались самые лучшие клыки, когда-либо находившиеся у индийцев. На одном из этих клыков туземный художник вырезал этот барельеф, напоминающий высокий подвиг сокола, и, кроме того, вырезал герб моей фамилии. Внизу подпись лорда Черчилля.

Закончив свой рассказ, маркиз показал гостям на своем ноже подпись благородного лорда… вырезанную два часа тому назад этим бесстыдном хвастуном. Рампон, который был немножко пьян, увидев подпись, закричал:

– Эти собаки англичане… прощу прощения у вашего величества… не стоят подковы мертвой лошади, но они не лгут! Если лорд Черчилль подписал, то история эта справедлива.

– Благодарю, генерал, – сказал Фоконьяк, – за ваше доверие ко мне… после удостоверения.

Император сделал Рампону знак, чтобы тот помолчал, а потом сделал знак, чтобы ему подали нож, взглянул на него и сказал:

– Господа, те, кто имеет такой нож, должны уметь владеть шпагой. Надеюсь, что вы покажете это нам в сражении, если наши враги принудят нас к войне.

Он встал. Это был сигнал для двора. Все тотчас были на ногах. Потом Наполеон сделал приветствие рукой с милостивой улыбкой гостям, приглашенным к его столу, и в сопровождении своего семейства и высоких сановников вернулся в свои апартаменты.

Обед кончился. В полночь император и императрица давали придворный бал.

Глава ХХIII
Бал

Вернувшись домой Жорж и Фоконьяк подумали о своем туалете и вечером явились на бал. Все повернули головы к этим знатным иностранцам.

Как люди, привыкшие повсюду производить впечатление, маркиз и кавалер удостоили некоторых дружелюбной и покровительственной улыбкой; потом пошли поклониться принцессе Полине, которая в отсутствие императрицы, являвшейся только в середине бала, играла роль хозяйки.

Герцогиня приняла приветствие приезжих с очаровательной улыбкой; она хотела заставить кавалера забыть холодный прием, который она оказала ему за обедом.

– Мне сказали, – начала она, – что сегодня утром вы были в Магдаленском замке, на сцене подвигов Кадруса?

– Действительно, герцогиня, мы с маркизом де Фоконьяком из любопытства ездили туда утром.

– Говорят, что с племянницами барона де Гильбоа разбойники поступили очень жестоко.

– Этого не было видно.

– В самом деле? Тем лучше! Это заставило бы меня презирать Кадруса, которого я очень уважаю за его вежливость с своими жертвами. Это идеал разбойника.

Жорж вздрогнул.

– Вы очень высокого мнения об этом разбойнике? – спросил он.

– Это герой преступления! – сказала она смеясь. – Он возбуждает восторг даже в самых добродетельных людях. Говорят, что племянницы барона де Гильбоа приедут на бал, – прибавила она.

– А! – сказал Жорж каким-то странным тоном.

Герцогиня это заметила.

– Вы знаете этого господина? – спросила она.

– Немножко, – ответил Жорж, – раза два имел честь с ним говорить.

– А с его племянницами? – спросила молодая женщина.

– Я никогда не был в Магдаленском замке и лишь мельком видел их. Впрочем, с ними было бы очень трудно говорить. Барон де Гильбоа, как любящий дядя, говорят одни, – искусный опекун, а другие говорят, что он окружил своих племянниц и питомиц такими предосторожностями, что до сих пор никто не был коротко с ними знаком. Так что я не могу сам судить о достоинствах этих молодых особ, которых, впрочем, находят очаровательными.

– И вас не обманули, – сказала герцогиня. – «Очаровательными» – слово слишком слабое, следовало бы сказать «красавицами», особенно для искателей приданого, потому что у одной из них, Жанны Леллиоль, не менее тридцати миллионов. Другая, Мария де Гран-Пре, правда, не так богата, но зато у нее большие черные глаза, которые сами по себе составляют приданое.

Кадрус сделал движение, чтобы отойти.

– Остановитесь, – сказала ему герцогиня. – Вот барон де Гильбоа. Племянницы его займут эти два свободных кресла. Я обещала быть их руководительницей при дворе. Остановитесь, кавалер де Каза-Веккиа, и вы, маркиз. Я буду иметь удовольствие представить вас моим двум протеже.

Жорж и Фоконьяк не могли отказаться от такого счастья. Они остались несколько позади герцогини и ждали молодых девушек, которые шли по зале.

Глаза всех обратились на них. Все любовались этими двумя прелестными девушками, которые составляли между собой такой гармонический контраст. Обе были в белых платьях. Жанна, с васильками в белокурых волосах, таких же золотистых как у Цереры, с букетами маргариток, приподнимавшими с боку ее платье, была истинным олицетворением дочерей Эрина, жриц Нанны; Мария, с пунцовым маком в своих великолепных черных волосах и с южным цветом лица, напоминала весталок бога Молоха. Одна обещала любовь со всеми ее восторгами, другая – страсть со всем ее пылким упоением. Никогда закон противоположностей не выказывался резче. Герцогиня сказала правду: они были обе красавицы. Глаза всех с восторгом устремились на них, и самый лестный говор встретил их. Краснея, подошли они поклониться герцогине де Бланжини, которая посадила их возле себя и старалась разогнать волнение, весьма естественно возбужденное в них первым вступлением в свет. Когда они несколько оправились, она представила им маркиза и кавалера.

– Два неразлучных друга, – сказала герцогиня, – одному из них я просто обязана жизнью.

Смущенные девушки ничего не ответили. Жанна от взгляда Жоржа покраснела. Герцогиня была поражена ее волнением и в то же время приметила электрическое потрясение, как будто почувствованное Жоржем. Герцогиня спрашивала себя, не понапрасну ли она представила их друг другу. Эта хорошенькая молодая девушка и этот красивый молодой человек были уже знакомы… Они понимали друг друга… Она почувствовала досаду, которую, несмотря на свое умение скрывать, что происходит в ее душе, она не сумела скрыть совершенно.

Маркиз де Фоконьяк первым приметил, что происходит, и подоспел на помощь. В эту минуту раздались первые звуки танца, бывшего тогда в моде, – нечто среднее между вальсом и кадрилью. Благородный маркиз чуть не до земли поклонился Марии де Гран-Пре:

– Могу я иметь честь быть вашим первым кавалером на вашем первом бале при дворе его величества императора и короля?

Хорошенькая брюнетка подала свою руку в знак согласия. Жанна отвечала так же благоприятно Жоржу, который, со своей стороны, ангажировал ее; но, очевидно, глаза ее спрашивали позволения у герцогини, которая дала его легким движением головы. Впрочем, маршал Лефевр пришел напомнить герцогине обещанную ему честь открыть с ним бал, так как император и императрица должны быть позже. Во время танцев герцогиня не пропустила ни малейшего движения Жоржа и Жанны. Если она имела какое-нибудь сомнение относительно их знакомства, то это сомнение теперь прекратилось. Очевидно, они знали друг друга. Очевидно, они продолжали разговор, начатый прежде в другом месте.

Когда танец кончился, Жорж отвел на место Жанну, на лице которой ясно изображалась радость. Герцогиня не могла скрыть своей досады, досады странной, которую она объяснила бы с трудом. Жанна с инстинктом, которым обладают женщины, даже самые невинные, угадала неприязненное расположение к себе своей покровительницы. Тогда она стала держать себя в оборонительном положении. Герцогиня, чувствуя сделанную ею ошибку, старалась самой любезной лестью преодолеть недоверие Жанны, которую она хотела расспросить.

– Искренне поздравляю вас, милое дитя! – сказала она молодой женщине. – Вы восхитительны. Впрочем, – прибавила она, – надо сознаться, что у вас был прекрасный кавалер.

Жанна покраснела. К счастью, заиграл оркестр и избавил ее от необходимости отвечать. Герцогиня извинилась перед кавалером, пришедшим за нею, под предлогом усталости. Ей хотелось остаться одной с Жанной. Она наверняка узнает тайну молодой девушки, если только тайна была. Жорж, видя, что у Жанны нет кавалера – молодая девушка в первый раз приехала на бал, так что никто ее не знал, – опять пришел пригласить ее. Жанна, счастливая, что может находиться с тем, кого ее сердце тайно призывало, с радостью согласилась, не заботясь о том, прилично ли танцевать два раза с одним кавалером. Влюбленные не видят ничего, что происходит вокруг них. Однако поведение обоих молодых людей вызвало улыбки и возбудило большую зависть. Молодая и хорошенькая женщина, имеющая сверх того тридцать миллионов, не имеет недостатка в обожателях, а всякий обожатель ревнив и всякий ревнивец злоязычен.

– Какая хорошенькая парочка! – сказал один бескорыстный зритель.

– Вышел бы великолепный брак! – подхватил другой.

– Гм! – заметил третий. – У девочки очень хорошее приданое.

– Вот почему, – продолжал первый, – кавалер де Каза-Веккиа завладел этой очаровательной особой… и не менее очаровательным приданым.

– Какой опытный волокита!

– И какую победу одержал он за такое короткое время!

Герцогиня слышала все эти толки и огорчалась.

Почему? Она сама не знала. Она ведь была замужем и занимала положение настолько выше положения кавалера, что ничего не могла ждать от него. До сих пор ее поведение было выше всяких подозрений и, конечно, в пользу незаконнорожденного кавалера де Каза-Веккиа она не захотела бы изменить образ жизни, начертанной для себя. На что же она надеялась? Чего желала? Чего боялась? Она сама не сумела бы ответить.

С другой стороны, барон де Гильбоа также заметил особенное внимание, которое Жорж оказывал его племяннице.

Он приметил короткость, показывавшую прежнее знакомство. Но где и каким образом встречались они? Барон терялся в предположениях. Однако необходимо было во что бы то ни стало прервать эту короткость, становившуюся опасной для его видов на племянницу, видов, которых он не бросил, несмотря на то что все его попытки оставались до сих пор бесполезными. Его роль дяди и опекуна позволяла ему гласно выразить свое удивление неприличным поступком племянницы, два раза протанцевавшей с одним кавалером. В эту минуту он приметил маркиза де Фоконьяка, который вместе с другими любовался Жоржем и Жанной. Гильбоа с серьезным видом поклонился маркизу, который протянул ему руку с добродушием и улыбкой депутата, заискивающего в избирателе.

– Как, это вы, любезный барон? – сказал он. – Очень рад вас видеть. Ваша племянница приводит всех в восторг. Только любезность моего друга кавалера де Каза-Веккиа…

Гильбоа перебил его.

– Я именно о кавалере и хотел с вами поговорить, – сказал он. – Если вы можете поговорить со мною несколько минут, маркиз, я буду вам очень благодарен.

– Как же, как же! Я совершенно к вашим услугам, барон. Я вижу, что вы, верно, хотите мне сказать, – шепнул он, наклонившись к его уху, – что мадемуазель Жанна де Леллиоль обещана в замужество Жоржу, кавалеру де Каза-Веккиа. Это вы хотите мне сказать? Мне очень лестно ваше доверие ко мне, – прибавил Фоконьяк, низко поклонившись.

Гильбоа задыхался. Ярость отняла у него всякое благоразумие.

– Вы ошибаетесь, милостивый государь, – сказал он. – Я хотел только спросить вас, кто такой этот Каза-Веккиа.

– Что? Вы меня спрашиваете?

Гильбоа до того был взбешен, что не приметил угрожающего тона Фоконьяка.

– Я спрашивал вас, кто такой этот Каза-Веккиа? – повторил он.

– Я очень хорошо это слышал, – ответил маркиз, – бесполезно это повторять. Кавалер де Каза-Веккиа сделает вам слишком большую честь, если согласится вступить в вашу семью. Вы так недавно вышли в люди, что не должны были бы позволять себе такого нелепого вопроса. Я советую вам обратить на это внимание, если вы не хотите, чтобы маркиз де Фоконьяк обрезал вам уши.

К счастью, прибытие императора и императрицы скрыло замешательство Гильбоа при дерзком ответе Фоконьяка. Их величества только обошли залы. Поклонившись одним и сказав несколько благосклонных слов другим, они вернулись в свои апартаменты вместе с Фуше.

Наполеон, все более и более раздражавшийся тем, что такой человек, как Кадрус, идет ему наперекор, хотел поговорить с министром полиции о последней мере. Надо было положить этому конец.

Их величества очень любезно обошлись с герцогиней де Бланжини, но, несмотря на это, молодая женщина казалась озабоченной.

– Вы, верно, не совсем здоровы? – сказала ей императрица. – Лучше воротитесь домой. После вашего испуга вам необходимо спокойствие.

– Я очень благодарна за милостивое внимание вашего величества, – ответила герцогиня. – Я чувствую потребность к развлечению после испуга, о котором вы изволили вспомнить, и умоляю ваше величество позволить мне остаться здесь еще несколько минут.

Императрица протянула руку вместо ответа, и герцогиня поцеловала ее.

Гильбоа представил двух племянниц их величествам, но как только император и императрица удалились, он увез своих племянниц домой.

Фоконьяк всегда так устраивался, что поспевал везде. Как только герцогиня де Бланжини, поговорив с императрицей, хотела сесть, она приметила возле себя маркиза.

– Уж не думает ли ваш приятель, – сказала она с сердитым видом, – ангажировать мадемуазель де Леллиоль и на будущий контрданс? Я не знала, что они знакомы так коротко. И неужели они коротки до такой степени, что так мало заботятся о приличиях?

«Вот оно что! – подумал Фоконьяк. – Неужели, очаровательная герцогиня, купидон натягивает в твоем сердце струны ревности? Точно будто ты сама желаешь танцевать с моим любезным другом. Мы это скажем ему, очаровательница».

– Относительно всего касающегося сердца, герцогиня, кавалер де Каза-Веккиа соблюдает скромность, приводящую в отчаяние. Я не могу сказать, знал ли он мадемуазель де Леллиоль. Я не приметил, чтобы друг мой оказывал особенное внимание племяннице барона де Гильбоа, но буду очень рад, если он женится на ней. Трудно придумать более приличное супружество.

Хитрый Фоконьяк не знал, что может произойти от открытия, сделанного им. Но любовь герцогини могла быть полезна, если суметь воспользоваться ею. А Фоконьяк умел пользоваться всем.

Он отправился к Жоржу. Герцогиня следила за ним глазами. Она видела, как, говоря с молодым человеком, он как будто уговаривал его. Но кавалер не соглашался с упрямством несколько насмешливым. Гордая молодая женщина обиделась, догадавшись, что Фоконьяк посылает кавалера ангажировать ее на вальс. Она встала и уехала. Жорж улыбнулся, Фоконьяк удивился, а весь двор вообразил, что герцогиня нездорова…

Через десять минут оба начальника Кротов вернулись в свою гостиницу.

– Э-э! – проговорил гасконец. – Кажется, герцогиня-то без ума от тебя.

– Очень может быть, – сказал Жорж.

– Как ты это говоришь! Эта молодая женщина великолепна.

– Действительно великолепна. У нее бриллианты…

– Бесподобные! Но головка!

– Бриллиантовая диадема непомерной цены.

– А шея?

– Ожерелье баснословно дорогое.

– Рука прелестная.

– Особенно с массивными золотыми браслетами.

– Грудь – очарование.

– И аграф из редких дорогих жемчужин.

– Эта герцогиня просто царица красоты.

– На ней было больше чем на два миллиона.

При этих словах Фоконьяк взглянул на своего друга.

– Ты говоришь только о драгоценных камнях! – сказал он.

– Не интересный ли это предмет разговора?

– Эта женщина стоит того, чтобы заняться ею.

– И ее бриллиантами.

Фоконьяк бросил удивленный взгляд на Кадруса и спросил его:

– Уж ты не думаешь ли…

– Именно! – ответил молодой человек.

Фоконьяк хотел продолжить расспросы.

– Довольно! – сказал кавалер. – Сегодня вечером мы будем в гроте.

И они отправились в лес.

Глава XXIV
Кадрус

Тотчас после своего замужества принцесса Полина захотела устроить себе дом и поместилась в замке Бельфонтен. Этот замок виднеется по дороге из Фонтенбло в Вальвен.

Под предлогом нездоровья несколько дней после бала она не являлась ко двору. Но в один вечер курьер принес ей письмо от императрицы.

«Милочка моя! – писала Жозефина. – Его величество приказал мне уведомить вас, что мы завтра едем в Париж принимать короля баварского. В Тюильри будут большой обед и бал. Нам нужна наша жемчужина, чтобы ослепить короля.

Кстати о жемчуге. Кажется, его величество приготовляет вам сюрприз поистине императорский, и я думаю, что вы воспользуетесь этим случаем, чтобы показать двору великолепные драгоценности вашей брачной корзинки.

Мы едем завтра рано утром. Я хочу непременно сегодня поцеловать ваш прекрасный лоб. Вечером вы поиграете со мной в карты, а завтра поможете мне развлечь скуку путешествия».

После такого любезного приглашения невозможно было колебаться ни одной минуты. Молодая герцогиня, как принцесса крови, имела комнаты во всех императорских резиденциях. В Фонтенбло она занимала комнаты, выходившие в сад Дианы, так что у нее был цветник и тенистые аллеи для нее одной, когда она желала; это было уединение среди толпы придворных. Уединение это могли нарушать только император или императрица, которые из своих комнат, находившихся над ее комнатами, могли по внутренней лестнице, еще существующей и теперь, спускаться к ней. По той же самой дороге она могла входить к их величествам без доклада… как родственница… как друг.

В комнатах Дианы герцогиня оставляла все свои придворные костюмы. Она скоро приготовилась к отъезду и велела отнести шкатулку со своими вещами в карету, так как императрица хотела, чтобы она надела их. Горничным своим герцогиня приказала приготовиться к завтрашней поездке, а потом приехать к ней в Фонтенбло.

Скоро к крыльцу подъехала карета принцессы и конвой. Несмотря на презрительную улыбку, с какой Наполеон слушал, когда ему говорили о Кадрусе, он очень боялся дерзости Кротов. Под предлогом почестей, полагающихся его родственнице, он приказал пикету егерей охранять замок Бельфонтен. Герцогиня, смеясь, приняла своих мушкетеров – так она назвала свой почетный конвой, – но капитан оказался дворянином старинного происхождения, и она была в восторге. Это был де Барадер, старая отрасль знатной гасконской фамилии, угасавшей вместе с ним. Он служил при Людовике XVI. После смерти своего короля он отправился за границу вместе с другими эмигрантами и прожил там огромное состояние своей фамилии. Он был не женат и не мог дать наследника своей фамилии. Соскучившись по родине, он вернулся во Францию и предложил свои услуги императору, который был очень рад дать такого стража своей любимице.

Герцогиня нашла в нем воина храброго, человека умного, рассказчика очаровательного и кавалера, который, несмотря на свои шестьдесят лет, танцевал как Вестрис.

Само собой разумеется, что де Барадер обожал герцогиню, которую эта старая любовь чрезвычайно забавляла. Это было в крови старого дворянина; он всю жизнь обожал всех женщин. Любовь его, правда, выражалась только мадригалами, но он был так любезен, так восхитительно внимателен, что прекрасный под чувствовал искреннее расположение к старому дворянину. Для герцогини де Бланжини он сделался решительно необходим.

С любезной улыбкой молодая женщина приняла руку, которую подал ей капитан, чтобы сесть в карету. Герцогиня удостоверилась, что футляры с ее вещами не забыты и, окруженная своим конвоем, поехала в Фонтенбло. Старый дворянин ехал у правой дверцы и занимал любезностями герцогиню, которая была необыкновенно весела.

Однако, против обыкновения, любезность де Барадера начала уменьшаться, а потом совсем прекратилась. Он даже раз не ответил принцессе, которая с удивлением взглянула на своего капитана и увидала, что он с озабоченным видом осматривается вокруг. Она так же, как и он, стала прислушиваться к шуму, раздававшемуся из леса, стала смотреть в чащу деревьев, окаймлявших дорогу, но не увидела и не услышала ничего.

Впрочем, было бы трудно угадать, что происходит в лесу. Солнце находилось позади кареты, и сумерки начинали наступать. Только изредка раздавалось пение птиц.

Старый капитан слишком долго служил в рядах шуанов, чтобы не понять значение этого пения. Это были сигналы людей, зовущих и отвечающих. Его старое вандейское ухо не могло ошибиться ни на одно мгновение. Если он не обнаружил своих опасений, то это потому, что не было никакой необходимости тревожить принцессу. Кто такие были люди, находившиеся в лесу? Вероятно, браконьеры, а может быть, и разбойники. Однако, так как Кроты с некоторых пор наделали большого шума, благоразумие предписывало капитану поторопиться. Он это и сделал, не приказывая, однако, своим солдатам, чтобы не испугать герцогиню. Он только ускорил шаги своей лошади, и, конечно, маленький отряд поехал такой же рысью.

Однако герцогиня была слишком хитра для того, чтобы не приметить движение старого дворянина и беспокойства, которое он силился скрыть. Она хотела даже расспросить его, когда вдруг три гигантских дерева грохнулись прямо поперек дороги. Капитан тотчас очутился впереди кареты и приказал повернуть назад. Но как только карета повернулась, три дерева, такие же большие, как и первые, свалились наземь и преградили всякое отступление. Прежде чем храбрый капитан егерей успел опомниться – до того падение это было стремительно, – столетние деревья со страшным треском повалились с каждой стороны дороги. Герцогиня и ее свита очутились запертыми в четырехугольнике. Не было никакой возможности выбраться из этой ограды без помощи подъемных машин или большого количества рук, которыми располагал капитан, обезумевший от ярости.

Маленький отряд с ружьем на плече ждал неподвижно. Никто не показывался. Однако все эти упавшие деревья обнаруживали, какие громадные усилия должно было употребить, чтобы их подпилить. Вероятно, они все упали по сигналу. Какой же человек осмелился подать этот сигнал? Человеком, осмелившимся наложить руку на принцессу крови, мог быть только Кадрус. Эта мысль тотчас мелькнула в уме старого дворянина и принцессы; таково же было убеждение маленького отряда. После минутного оцепенения старый капитан, слишком храбрый для того, чтобы не принять борьбы с кем бы то ни было, которого тяготила одна неизвестность, вскричал с бешенством со своим гасконским акцентом:

– Ну, господа Кроты, или ваши норы под землей так глубоки, что вы так долго не показываете нам ваши знаменитые морды?

– Вот как! – ответил голос, очевидно принадлежавший гасконцу. – Мне благоприятствует моя звезда. Я буду вести переговоры с земляком.

– Вести переговоры! – с пренебрежением ответил капитан. – Барадер будет вести переговоры с бездельником, который не осмеливается даже показаться!

– С бездельником? – повторил голос тем же тоном. – Скажите лучше: с дворянином.

– С дворянином! – с насмешкой сказал Барадер.

– Да, с дворянином больших дорог. Сделайте одолжение, господин де Барадер, скажите мне, какая разница существует между вашими предками и мной? Я ныне останавливаю проезжих на большой дороге, как это делали ваши предки. Разница только та, что теперь и жандармы, и прокурор, и конвой защищают принцессу, и что, следовательно, в этом ремесле рискуешь своей шкурой. Между тем как в прежние времена знатные дворяне, грабившие на больших дорогах, не подвергались никакой опасности, а следовательно, были подлецами.

Если бы старый капитан был один, он после этих слов бросился бы в ту сторону, откуда слышался голос; но теперь он воздержался, потому что должен был защищать принцессу. Та сначала так испугалась, что не спросила еще себя, как она выпутается из этого приключения. Но в ее жилах текла чистая южная кровь. Если не всякий корсиканец родится разбойником, то все-таки он любит всех Фра-Дьяволо. Герцогиня при ответе, сделанном старым капитаном, не могла не улыбнуться и шепнула Барадеру:

– Этот негодяй неглуп. Мне было бы любопытно его видеть.

– Желание такой очаровательной особы, – сказал голос, – будут всегда приказаниями для ее почтительнейшего слуги. Однако так как я желаю, чтобы не дотронулись ни до одного волоска принцессы, сделайте одолжение, господин капитан, прикажите вашим солдатам опустить их ружья, а я прикажу моим Кротам сделать то же. Так как все их ружья нацелены в принцессу, я дрожу. Несчастье случается так скоро! Это будет нечто вроде перемирия; мы поговорим дружелюбно, как добрые дворяне.

– Дворяне! – воскликнул Барадер.

– Опять! – вскричал разбойник. – Я уж вам показал, что вся выгода на нашей стороне. Опустите ружья! – обратился он к Кротам.

– Опустите ружья! – сказал в свою очередь Барадер своим егерям.

Тотчас над стволами деревьев появился человек высокого роста, закутанный в широкие складки черного плаща. При последних лучах заходящего солнца казалось, будто плащ этого человека сшит из бархатистых шкурок кротов. Голова, закрытая шляпой с широкими полями, мешала видеть его лицо, впрочем, и без того покрытое маской.

– Вы атаман Кротов? – спросил Барадер.

– Нет, я не имею чести называться Кадрусом. Я не осмелюсь даже сказать, что я его правая рука, потому что его правая рука славно дает себя чувствовать, когда он дерется. Но я его помощник, его левая рука, если хотите.

– Слушай, негодяй! – сказал выведенный из терпения Барадер. – Долго ли ты будешь нам надоедать своей дерзкой и бесполезной болтовней?.. Где твой атаман?

– Там, где вам угодно, – ответил помощник Кадруса. – Я понимаю ваше нетерпение, милостивый государь, и потому прощаю ваши не совсем вежливые выражения.

При таких тоне и позе разбойника герцогиня и Барадер не знали, смеяться ли им над этим ответом или серьезно принять его.

– Шутка продолжается слишком долго, – сказал Барадер. – Будьте так добры, скажите, чего вы желаете от нас?

– О, почти ничего, – ответил Фоконьяк. – Почти ничего. Перед герцогиней де Бланжини на подушке кареты стоит шкатулка с драгоценностями ценой в миллион двести девяносто шесть тысяч франков.

Инстинктивным движением герцогиня протянула руку к шкатулке, а капитан вместо ответа только взглянул на то место, на которое указывал разбойник. Тот, не получая ответа, продолжал:

– Уж не ошибся ли я в цене этих драгоценностей? Не думаю. Кадрус сам справлялся с реестрами ювелиров.

Дерзкий тон Крота вывел из терпения Барадера. Одним прыжком своей лошади очутился он возле Фоконьяка. Две пули пробили кузов кареты принцессы и засвистели в ушах этой бедной женщины, которая не могла не вскрикнуть. Другим прыжком старый дворянин очутился у дверец герцогини де Бланжини.

– Стой на месте, старый слон! – смеясь, сказал помощник Кадруса. – Мы играем в шахматы. Королеве – гарде! Старайся же оставаться на своей клетке. Первое правило шахматной игры требует, чтобы слон защищал королеву!

Старик с бешенством кусал рукоятку своей шпаги.

– Чего же вы хотите? – спросил он с раздражением.

– Я не стану обижать вас сомнением, что вы меня не поняли. Герцогиня знает, в чем дело. Доказательством служит то, что она положила футляры возле себя.

– Как, вы хотите…

– Да, – перебил его Фоконьяк. – Мы хотим, чтобы вы вручили нам эти бриллианты, и только за эту цену обещаем сохранить жизнь вам и вашему отряду.

– Никогда! – гордо ответил старый граф.

– Однако нам было бы очень жаль причинить вред такому храброму воину, – возразил помощник Кадруса с печальным видом. – Такие благородные сердца, как ваши, редки, милостивый государь. Нет ничего постыдного отдать, когда невозможно победить…

– Вы забываете, что есть возможность умереть!

– Вы говорите прекрасно, капитан! Было бы великолепно, если бы ваша смерть могла принести герцогине какую-нибудь пользу, но ваша смерть будет бесполезна.

– Мы это увидим! – тоном вызова сказал старик. – Ну, господа разбойники, покажите нам ваши лица. Кроты, выходите из ваших нор! Смотрите, как умеют драться честные люди!

Как будто зов старого воина был приказом: более двухсот человек показалось вдруг. На всех были маски и шляпы с широкими полями, надвинутые на глаза. Все были вооружены с ног до головы.

При виде их герцогиня, дрожа, прижалась в угол кареты; но эта мимолетная слабость продолжалась не дольше минуты в этой женщине с корсиканской кровью.

– Капитан! – с живостью сказала она старому графу, подавая ему свою шкатулку. – Сопротивляться нельзя, в такой крайности сдаться нет никакого стыда.

– Вы правы, – сказал человек, вдруг показавшийся на краю дороги. – Кадрус – это я. Свидетельствую, что всякая борьба была бы нелепостью.

Глаза всех обратились на знаменитого атамана Кротов. Те громкими криками приветствовали своего атамана. Кадрус показывался своим подчиненным при самых редких обстоятельствах. Его присутствие между ними возвещало пир и кутеж, поэтому Кроты всегда приходили в восторг при виде того, кто ими командовал.

Герцогиня успела рассмотреть человека, явившегося так внезапно. Солнце, закатываясь позади атамана Кротов, позволяло видеть его силуэт, отделявшийся от облаков на горизонте. Длинный бархатный плащ, подражавший шкуре кротов, позволял угадывать под своими широкими складками мужественную энергию носившего его. Голова его, обнаженная перед принцессой, но надменная, позволяла развеваться от ветра волосам, бархатистым, как плащ. Рука, обтянутая перчаткой и поднятая, чтобы умерить восторг подчиненных, была мала и красива, как у человека знатного рода. Если в его повелительных глазах сверкал блеск непобедимой воли человека, привыкшего, чтобы ему повиновались при малейшем его движении, нижняя часть лица, верхняя часть которого была покрыта черной бархатной маской, показывала натуру, доступную всем пылким порывам сердца.

Таков был Кадрус. Наступила величайшая тишина. Принцесса, Барадер, свита были поражены каким-то остолбенением при виде этого знаменитого атамана разбойников.

Глава ХХV
Битва

Кадрус стоял в позе, производящей обаяние. Он вдруг принял в глазах герцогини те же легендарные размеры, какие имел в глазах толпы. Чувство, похожее на восторг и симпатию, овладело ею. Она не отдавала себе отчета в том, что происходило в ней, но хотела, однако, прекратить сцену, возбуждавшую в ней сильное беспокойство. Схватив свои вещи, она подала их капитану своего конвоя.

– Возьмите! – сказала она. – Пусть эти несчастные вещи не будут причиной смерти человека. Передайте их господину Кадрусу, который в свою очередь должен дать нам безопасно проехать. Вы не сдались, граф, – прибавила она в утешение старику, – это я принудила вас.

– Никогда не соглашусь, – с твердостью сказал капитан. – Однако надо же было выйти из этого положения, которое угрожало продолжаться вечно.

Кадрус знал людей и знал заранее, что храбрый Барадер не захочет сдаться. А Кадрусу нельзя было терять времени. До сих пор холодный, бесстрастный, он слушал спор, не говоря ни слова, по-видимому, мало интересуясь им и предоставляя своему помощнику вести это дело. Но он был поражен вежливым, почти ласковым тоном, которым герцогиня произнесла его имя.

Наступило минутное молчание. Все действующие лица этой сцены, по-видимому, ждали решения, развязки, воли грозного атамана Кротов. Особенно герцогиня чувствовала неописанное волнение.

– Граф де Барадер! – позвал Кадрус. – Сделайте одолжение, подъезжайте! Я желаю поговорить с вами поближе.

Де Барадер счел бы унизительным для себя колебаться и встал в трех шагах от Кротов.

– Капитан, – сказал Кадрус, – офицер, понимающий свою обязанность, дворянин, уважающий свое имя, словом, Барадер, не должен сдаваться. Я вполне одобряю вас. Вы должны драться, граф.

– Вот добрые слова, молодой человек, я вас благодарю! – сказал старый граф.

Кадрус продолжал:

– Но ваше положение очень неприятно. Вы не можете вступить в битву, не подвергая герцогиню опасности получить пулю. Я предлагаю вам поручить мне герцогиню на время битвы как священный залог, который я возвращу вам, если вы останетесь победителем. Я хоть и разбойник, но пользуюсь репутацией честного человека. Даю вам честное слово, что я поступлю добросовестно. Таким образом, вы будете спокойны и мы станем весело стреляться. Вы согласны, капитан?

Не давая графу времени отвечать, герцогиня выскочила из кареты и сказала Кадрусу:

– Я вам верю. Прошу вас дать мне руку.

Кадрус подал свою руку молодой женщине и помог ей войти на откос.

– Благодарю вас за доверие, – сказал он. – Еще минута перемирия, – обратился он к графу, – я только провожу герцогиню в безопасное место.

– Позвольте! – сказал граф. – Герцогиня, – обратился он к молодой женщине, – мы сейчас будем сражаться с этими людьми. От имени моего и моих храбрых подчиненных я торжественно прощаюсь с вами в последний раз. Мы все просим вас засвидетельствовать, что мы мужественно исполнили наш долг. Если вы попадете в руки… этих господ, в этом не будут виновны ни граф де Барадер, ни его егеря. Я прибавлю, что, счастливее чем древние борцы, мы умрем не за Цезаря, а за самую очаровательную женщину на свете.

Герцогиня со слезами на глазах, тронутая до глубины души, молча протянула руку старому графу, который почтительно ее поцеловал, поклонился герцогине в последний раз и воротился к своим егерям, насвистывая охотничью арию с самым беспечным видом. Обернувшись, он приметил герцогиню. Та не решалась бросить свой храбрый конвой. Наконец, уступая просьбам Кадруса, она послала горестное прощание егерям, которые приветствовали ее криками:

– Да здравствует герцогиня!

Это было великодушное желание людей, которые готовились умереть.

Молодая женщина исчезла, увлекаемая Кадрусом.

И с той и с другой стороны настала глубокая тишина. На Кротов и охотников эта сцена произвела впечатление. Обе стороны наблюдали друг за другом, не говоря ни слова. Кроты были мрачны и грозны, егеря спокойны и решительны. Барадер ждал возвращение Кадруса. Тот явился.

– Граф, – сказал он, – все исполнено!

Убежденный в верности данного слова, Барадер так же вежливо поклонился Жоржу и Фоконьяку, как будто находился в стеклянной версальской галерее.

– Начнем же, господа разбойники! – сказал граф.

Оба начальника исчезли. Тотчас началась перестрелка. Все егеря упали в несколько секунд. Кроты, которых было несравненно больше, по нескольку человек разом прицеливались в одного. Защищенные деревьями, они находились в безопасности. Ни один солдат не избежал пуль разбойников. Лишь один человек остался жив. Вероятно, его приказано было пощадить. Когда дым, прогнанный ветром, позволил различить предметы около себя, можно было видеть старого графа со шляпой в руке, с надменно поднятой головой и с презрением на губах, как будто вызывавшего на бой Кадруса и его подчиненных. Два пистолета, дымившиеся у его ног, говорили ясно, какое участие принимал он в битве. Герцогиня, укрытая столетним деревом от пуль, присутствовала при этой сцене; ни жива ни мертва, она закрыла голову руками. Однако она не принадлежала к числу тех женщин, которым делается дурно при виде битвы. В ней текла кровь Бонапартов. Но как всякая женщина она не решалась взглянуть на поле битвы. Потом в ней происходило странное противоречие.

В эту минуту Барадер вскричал:

– Ну, господин Кадрус, я вас жду! Пожалуйста, стреляйте!

– Битва становится слишком неравной, – ответил Кадрус. – Заклинаю вас, граф, положить оружие. Невозможно быть благороднее и честнее вас. Вы сделали для защиты сокровища, вверенного вам, все что мог сделать человек. Сдавайтесь, граф!

– Любезный господин Кадрус, – ответил старый дворянин, – вы просто смешны, требуя от меня того, что человек носящий фамилию Барадер, не делал никогда. Вы не хотите стрелять, но я вас заставлю.

Граф, подняв шпагу, пошел на Кадруса. Один из Кротов выстрелил. Шпага графа разлетелась вдребезги. Герцогиня прибежала, едва переводя дух.

– Ради бога, граф де Барадер! – вскричала она. – Прекратите оборону, которая ни к чему не приведет.

– О, и вы также, герцогиня! – сказал, поклонившись, старый граф с той любезной улыбкой, с какой он всегда говорил с женщинами. – Вы хотите, чтобы я сдался?

– Но что же вы можете сделать?

– Дело очень простое, герцогиня. И даже не могу похвалиться выдумкой. Я буду только подражателем.

– Что такое?

– Я умру!

Подняв заряженный пистолет умершего егеря, валявшийся у его ног, старый граф, произнеся это последнее слово, прострелил себе голову.

Герцогиня лишилась чувств. Перед трупом, повалившимся на груду мертвых тел, Жорж снял шляпу и сказал:

– Приветствую тебя, старый рыцарь, ты пал как герой!

– Одним храбрецом меньше! – сказал Фоконьяк. Обернувшись к Кротам, он приказал: – Караулить везде. Не угодно ли вам пойти в лес? – обратился он к герцогине. – Мы должны сделать опись вашим камням.

– Опись? – сказала она. – Для чего?

– Кадрус намерен возвратить их когда-нибудь. Почем знать, может быть, он будет императором или королем!

Молодая женщина улыбнулась. Ее отвели шагов на сто. Там под большим дубом она нашла свою шкатулку и разложенные бриллианты. Один человек из шайки написал реестр вещей. Кадрус ждал. Человек этот прочел молодой женщине опись; она одобряла кивком каждую запись. Когда дошли до перстня, стоившего пятьдесят тысяч франков, она вздрогнула. Кадрус это заметил.

– Герцогиня, – сказал он, – может быть, этот перстень вам дорог?

– О, очень дорог, – ответила она, – он достался мне от матери.

Кадрус взял перстень, подал молодой женщине и сказал:

– Сделайте одолжение, герцогиня, примите от меня этот ничтожный подарок.

– Но… милостивый государь…

– Как?.. Вы отказываетесь?..

– Нет! Благодарю вас.

Эта черта великодушия, по-видимому, произвела глубокое впечатление на молодую женщину. Кадрус в эту минуту предложил руку герцогине, которая подписала опись и приняла расписку. Он привел ее на дорогу. Она была завалена трупами. Фоконьяк по знаку Кадруса свистнул Кротам, они прибежали.

– Подайте скорее, – сказал он, – экипаж для герцогини, чтобы она могла вернуться в свой замок Бельфонтен.

Вероятно, шайка Кротов разделялась, смотря по способностям каждого, на вольных стрелков, всадников, саперов, потому что каково бы ни было приказание начальника, оно всегда исполнялось с изумительной быстротой. Герцогине был подан портшез, лошади были повернуты к замку Бельфонтен, кучер в ее ливрее сидел на козлах. Вся шайка исчезла, испарилась, пропала, хотя невозможно было угадать, куда и каким образом. Это походило на чудо. Можно было спросить себя, не во сне ли случились все эти трагические происшествия.

Герцогиня де Бланжини осмотрелась вокруг. Она увидала с каждой стороны своей кареты двоих всадников, почтительно державшихся поодаль. Если бы отсутствие ее бриллиантов не подтверждало истины всего случившегося, она была бы готова вообразить, что это ее любимая вечерняя прогулка.

В двух всадниках, следовавших за ее портшезом, герцогиня без труда узнала Кадруса и его помощника. Сердце ее забилось сильнее. Она почувствовала, как внезапная краска бросилась ей в лицо. Почему она покраснела? Потому что сумасбродная мысль пришла ей в голову, мысль нелепая, безумная… следовательно, женская, как сказал бы неисправимый Фоконьяк, если бы знал. Герцогиня де Бланжини подумала, что Кадрус имеет удивительные способности и что из него вышел бы первоклассный полководец. Она говорила себе, что было бы возможно заставить его покориться и дать ему чин. Стоило заняться его обращением. Конечно, это была странная идея, повторяем, идея женская, идея быстрая, которая была выполнена тотчас же. У молодой женщины поступок так близко следовал за мыслью! Она сделала Кадрусу и его помощнику знак приблизиться. Те, поспешив повиноваться, поставили своих лошадей возле каждой дверцы портшеза. Сердце молодой женщины сильно билось. Довольно продолжительное молчание последовало за повиновением всадников.

Колебалась герцогиня или отказывалась от своего намерения? Нет. Она была горда, вот и все. Она не хотела, чтобы эти два человека были свидетелями этого волнения. Она ждала, чтобы голос не изменил ее внутреннему волнению. Когда она почувствовала себя спокойнее, то обернулась к Кадрусу, который ехал по правую сторону.

– Вы сделали бесполезную жестокость, – сказала она.

– Я? – спросил Кадрус, тон которого ясно показывал, что он не понимает упрека.

– Да, вы. Разве вы не могли взять мои бриллианты, не причиняя смерти?

– Это было невозможно. Французские солдаты дадут себя убить, но не уступят.

– Это правда. Но разве вы не могли пощадить храброго дворянина, которому я была поручена?

– Бог мне свидетель, герцогиня, и вы сами это видели, что я сделал все находившееся в моей власти, чтобы спасти графа де Барадера… Кто же мог предвидеть его самоубийство?

– Это правда, – ответила молодая женщина, помолчав несколько минут.

Фоконьяк думал между тем: «Для чего она говорит все эти пустяки? Она ласкается, а потом как царапнет!»

– Ваше рыцарское обращение показывает, что вы принадлежали к нашему обществу. Я не знаю, какие причины вырыли бездну между вами и нами. Должно быть, какие-нибудь несправедливости, разочарование заставили вас объявить войну обществу. При новом дворе есть место для всех людей с гениальными способностями. Император примет чистосердечную покорность. Он согласится на секретное свидание. Наполеон любит отважных людей. Словом, я в милости при дворе… Я легко могла бы добиться первых условий перемирия.

«Вот оно что! – подумал Фоконьяк. – Мы просто должны, как кроткие барашки, сами влезть в львиную пасть!»

– Я очень признателен за это предложение, герцогиня, – ответил Кадрус, кланяясь принцессе. – Нет никакого сомнения, что ваше ходатайство имело бы самый счастливый результат, но я осмелюсь вас спросить, к чему мне послужит милостивое расположение императора?

– Как это?

– Ничего не может быть проще. Император повелевает миллионами, это правда, а у меня не больше трехсот человек. Но я в них уверен, а Наполеон может ли это сказать?

– Это правда, в этом отношении вы, может быть, правы. Однако вы согласитесь, что ваше ремесло…

Принцесса не посмела закончить.

– Атамана разбойников. Не правда ли, вы это хотите сказать, герцогиня?

– Скажи же герцогине, – вмешался Фоконьяк, – что единственная разница между Наполеоном и тобой состоит в том, что ты не коронован.

– Я сейчас говорил, – продолжал Кадрус, очевидно желая перебить неуместное замечание своего помощника, – я говорил, что его величество не может так положиться на преданность своих подчиненных, как я на своих. Вы сами можете судить об этом, герцогиня. Трон подкапывают заговорщики – долго ли ему обрушиться! Притом я могущественнее императора.

– О! – сказала герцогиня, засмеявшись над этим притязанием.

– Я могу его захватить, а он меня не может. У него есть полиция, но она не знает, что я делаю. А моя полиция знает все! Хотите знать, что происходит теперь у вас?

– У меня?

– Да… Скажите слово. Прикажите. Моя полиция скажет вам. Мне даже нужно это знать, чтобы удостовериться, могу ли я вас провожать.

– Ну это уже слишком! – прошептала герцогиня де Бланжини.

Не обращая внимания на восклицание молодой женщины, Кадрус обратился к своему помощнику.

– Спроси, – сказал он, – что делают в замке Бельфонтен люди герцогини. Осведомись, до какого места мы можем ее провожать?

Фоконьяк произнес странный звук, разные оттенки которого могли быть приписаны карканью ворона, сороки, сойки и дятла. Тот же звук повторился вдали, потом еще дальше и дальше, до самого замка Бельфонтен. Потом наступило молчание. Потом на линии горизонта, все со стороны Бельфонтена, поднялся такой же крик, повторявшийся все ближе и ближе, пока не достиг наших действующих лиц.

– Вам все еще угодно знать, что у вас происходит, герцогиня? – сказал Кадрус, поклонившись.

– Более чем прежде, – ответила молодая женщина, вне себя от удивления.

– Ничего не может быть легче, – сказал Кадрус. – Люди ваши, думая, что их госпожа воротится не прежде как через несколько дней, веселятся. С погребов и кладовых собирается контрибуция для веселых пиршеств.

– Этого не может быть! – вскричала принцесса. – Мой управляющий…

– Вместо того чтобы смотреть за вашим домом, сам отправился в Фонтенбло. Не угодно ли вам узнать, что он делает там?

– Хорошо!

Тот же крик, слегка измененный, повторился по направлению к городу. Через десять минут крик этот вернулся к карете, значительно измененный. Кадрус смеялся.

– Что с вами? – спросила герцогиня.

– Ваш управляющий корчит знатного барина, обманывая мещан. Он соблазняет кого-то. Хотите узнать, что делает император?

– Нет, нет! – с живостью ответила молодая женщина. – Если сведения, которые вы даете мне, точны, то ваше могущество неимоверно… Почти адское.

– Мое могущество земное, – улыбаясь ответил Жорж. – Доказательством служит то, что я должен оставить вас одну продолжать путь.

– Как, вы хотите меня бросить?

– Мне очень лестно, герцогиня, что вы считаете себя в безопасности под защитой Кадруса. Но крик, ответивший нам, говорит мне, что общество знатной дамы не должно заставлять меня забывать мою обязанность к моим подчиненным. – И он прибавил: – Поручаю вам кучера, который должен привезти вас в замок.

Герцогиня протянула руку Жоржу в знак обещания. Кадрус любезно поцеловал руку, потом вместе с своим помощником исчез в лесу. Расстроенная молодая женщина воротилась домой не примеченная прислугой, пировавшей в кухне. Она не бранила своих людей. Она забыла даже обещание, данное Кадрусу насчет кучера. Но его звали Белка. Он не сплоховал. Он ушел сам.

Глава XXVI
Дамы желают видеть Кадруса

Император охотился. В то самое утро, как Кадрус захватил герцогиню де Бланжини, все были на ногах с рассвета. Наполеон опять хотел ехать на охоту.

Но когда он выходил из дворца, явился Фуше и попросил у императора позволения поговорить с ним наедине.

– Что нового случилось? – спросил Наполеон, когда придворные отошли в сторону.

– Государь, – сказал Фуше, – крестьяне сегодня утром видели в лесу опрокинутую и пробитую пулями карету принцессы Полины. Все егеря убиты.

Наполеон побледнел.

– Это сделал Кадрус, – продолжал Фуше. – Никогда еще не был он так дерзок.

– Но герцогиня, герцогиня? – сказал император.

– Государь, я послал в замок курьера.

В эту минуту лакей в ливрее герцогини де Бланжини прискакал во весь опор на двор дворца и подал камергеру конверт, который тот передал императору. Наполеон распечатал и прочел с трепетом:

«Государь!

Вчера, отправляясь в Фонтенбло по приглашению императрицы, я была захвачена Кротами. Ваши егеря делали чудеса, но они все были убиты, к моему крайнему прискорбию. Граф де Барадер вел себя как герой; я обязана ему вечной признательностью. Со мною же, государь, Кадрус, этот знатный вельможа больших дорог, обошелся очень великодушно – он отнял у меня бриллианты, но окружил уважением.

Меня отвезли домой в портшезе, я здрава и невредима, о чем непременно упомянут в газетах, если только ваше величество допустите сделать из моей истории басню для Европы, позволив рассказать о моем приключении во французских газетах.

Благоволите, государь, успокоить ее величество императрицу и сказать, что если разбойники отняли у меня мои вещи, то оставили сердце, чтобы продолжать любить вас обоих и оставаться вашей почтительнейшей и преданнейшей верноподданной

герцогиней де Бланжини».

Император, прочтя письмо, сложил его и отдал камергеру, сказав:

– К императрице. Пусть сейчас же пригласят к нам герцогиню де Бланжини. Она найдет нас за завтраком, на охоте, к десяти часам. Поедем, господа!

Охота направилась к лесу. Она была не шумная. Император и Савари разговаривали тихим голосом. Наполеон казался раздраженным. Презренный разбойник оскорбил его родственницу! Что скажет Европа? Что сделают английские карикатуристы? Император обвинял Савари, Фуше, полицию, Барадера, войско, Францию. Он был смертельно оскорблен. Савари выдерживал бурю. Время от времени среди всеобщей перестрелки император тоже бешено стрелял. Он никогда не попадал в дичь и тогда начинал ругаться.

Таким образом дело шло до завтрака. Герцогиня не приезжала. Досада Наполеона усиливалась. Наконец императрица появилась и вместе с нею герцогиня де Бланжини. Она была весела и подошла поклониться императору, который поцеловал ее в лоб.

– Ну, герцогиня, – сказал он ей, – как происходило это гнусное дело? Не прав ли я был, когда не хотел сделать капитаном вашего конвоя графа де Барадера? Этот старый дуралей…

– Государь! – с жаром перебила молодая женщина. – Уважайте его память, заклинаю вас! Господа, – обратилась она к придворным, – я знаю, что господин де Барадер не был любим. Захотят очернить его память, но я торжественно объявляю, что он поступил как герой!

Императору хотелось бы замять это дело, но при последних словах герцогини вся свита окружила ее, и Наполеон промолчал. Тогда с совершенным тактом молодая женщина рассказала о ночном происшествии, пропустив некоторые подробности и выставляя напоказ Кадруса и Барадера. Закончила она таким образом:

– С позволения его величества, – она очень хорошо обошлась бы и без этого позволения, – я рассказала вам это, господа, чтобы сдержать клятву. Я поклялась графу де Барадеру засвидетельствовать, что он поступил как настоящий дворянин. Я обещала Кадрусу засвидетельствовать, что он выказал совершеннейшую вежливость.

Повелительным и грациозным движением руки она удалила своих слушателей. Император предложил руку герцогине.

Он хотел знать все, и она рассказала ему все, так что его величество понял, что молодая женщина восторгается Кадрусом, и оскорбился этим. Он надулся. Принцесса смеялась. Завтрак был очень весел для всех, кроме Наполеона. Герцогиня выказала живость и остроумие, развеселившие всех гостей. С женской ловкостью она не хотела, чтобы на ее приключение смотрели в зловещем свете; если бы не смерть Барадера, она представила бы все это шуткой.

Фуше явился во время десерта. Он подал императору какую-то справку. Наполеон прочел с досадой и сказал своему министру:

– Все справки на свете не стоят головы этого негодяя!

Потом он встал. Охота началась опять. После завтрака должны были охотиться на косуль. Поехали верхом. Принцесса, видя, что император не в духе, предложила некоторым дамам и кавалерам отправиться на то место, где она попала в руки разбойников. Все с восторгом согласились. Тридцать или сорок человек отделились от императорской свиты, побуждаемые любопытством. Между ними находились Фоконьяк, по-прежнему благосклонно принимаемый герцогиней, и Каза-Веккиа, которого она встретила с приветливой улыбкой. Оба ехали возле нее, и она разговаривала с ними о вчерашнем происшествии.

Фуше, желавший расспросить молодую женщину, также подъехал к ней.

– Этот черт Кадрус по-прежнему беспокоит вашу светлость, – сказал Фоконьяк. – Этот негодяй никак не хочет попасться вам в руки.

– Однако он должен решиться на это, – ответил Фуше, принужденно смеясь. – Его величество хочет покончить с этим негодяем. Его голова будет оценена в…

– Да-да, – перебил его маркиз. – Надежда на большую награду… я понимаю это. Но голову эту надо знать. А известно ли, молод или стар атаман Кротов? Говоря откровенно, господин министр, я не нахожу этот способ хорошим.

– Это мы увидим…

– Есть и другие средства, – продолжал Фоконьяк. – Мышеловки и тому подобное. Но как расставить засаду такой хитрой лисице?

Фуше не отвечал. Фоконьяк продолжал как бы сам с собой, но так громко, что его могли слышать:

– Если не предложить более новых способов, то вряд ли я получу полковничьи эполеты, которые должны быть наградой за поимку Кадруса. Что вы думаете об этом, кавалер? – обратился он к Жоржу.

– Я думаю, что с атаманом Кротов нельзя действовать как с человеком обыкновенным.

– Вы правы, – сказала герцогиня. – Этот Кадрус человек недюжинный!

– Почему вы не попросили его открыться вам, герцогиня? Он, может быть, согласился бы.

– Полноте, – сказал Фоконьяк.

– Это нелепость! – закричали все.

– Неужели вы считаете его таким сумасшедшим?

– Таким дураком?

Министр полиции ничего не ответил; он, по-видимому, размышлял.

– Я все-таки утверждаю, что Кадрус – человек необыкновенный, – продолжал Жорж, – и с ним следует действовать оригинально. Я думаю, что если бы герцогиня попросила его открыться ей, он сделал бы это.

– Любезный кавалер, – сказал Фоконьяк, – я спрашиваю себя, не лишились ли вы рассудка. Я прозакладывал бы тысячу луидоров, – лукаво прибавил гасконец, – что если бы он и узнал о желании герцогини, то не удовлетворил бы его. Хотите половину в моем пари? – обернулся он к Фуше. – Я держу тысячу ливров, что этот разбойник никому не откроется.

– Я держу пари, – ответил Жорж, весело ударив по руке маркиза де Фоконьяка. – Тысяча луидоров, что негодяй этот осмелится, с условием что герцогиня громко и несколько раз выразит желание и что каждый из нас разгласит эту фантазию. Молодчик этот должен узнать, чего от него хотят. Но прежде всего я спрошу позволения герцогини де Бланжини.

– Согласна! – сказала она.

– Вы участвуете в пари? – спросил Фоконьяк у Фуше.

Глаза всех обратились на министра полиции, который только сказал:

– Я согласен, маркиз, и очень боюсь, что кавалер де Каза-Веккиа проиграет свое золото…

– А я этого не думаю! – с живостью сказала герцогиня де Бланжини. – Если бы вы видели, так же как я, атамана Кротов, если бы вы могли рассмотреть его изящное обращение и – не во гнев будь сказано вашей светлости – если бы знали, с каким презрением он говорит о полиции, вы почувствовали бы, что человек этот отважится пробраться даже к самому министру. Я отдала бы многое, чтобы кавалер выиграл.

Разумеется, все женщины взяли сторону герцогини, и каждая желала про себя, чтобы ей посчастливилось самой увидеть Кадруса.

Когда доехали до того места, где случилось накануне страшное происшествие, герцогиня стала рассказывать все с малейшими подробностями. Фуше слушал ее с лукавым вниманием. Но как он ни перетолковывал малейшие фразы герцогини, как ни прислушивался к звуку ее голоса, он удостоверился только в том, что уже знал.

Герцогиня, едва оправившаяся от волнения прошлого вечера, выразила желание вернуться в свой замок. Общество разъехалось. На обратном пути Фуше вдруг сказал Жоржу и Фоконьяку:

– Я очень вам благодарен, господа, за вашу светлую мысль.

– Вы очень добры, ваша светлость, – ответил Фоконьяк, а сам между тем думал: «Какая это светлая мысль, черт побери?»

– Нет, право, – ответил министр, – я искренно думаю, что это единственный способ.

– Я в этом убежден, – ответил гасконец, поклонившись и поглаживая рукоятку своего ножа.

Кадрус не говорил ни слова. Он наблюдал.

– Да, – продолжал Фуше, – атаман Кротов человек необыкновенный… Разбойник-рыцарь. Оригинальность должна быть его слабой стороной. Очевидно, это роль, которую он начертал себе. Впрочем, людей его натуры всегда губит необузданное самолюбие. Если Кадрус узнает ваше пари, господа, при его отваге он способен показаться.

– Именно это и думали я и мой благородный друг, – ответил маркиз с невозмутимой самоуверенностью.

– Повторяю, способ этот очень ловок, – сказал министр. – Подав мне эту мысль, вы сделали большой шаг к полковничьему чину – цели вашего благородного честолюбия. Его величество сумеет вознаградить тех, кто поймает этого опасного разбойника и уничтожит его шайку. Если Кадрус ответит на сделанный ему вызов, он погиб: его лицо, рост, лета сделаются известны. Этого будет достаточно для сыщиков полиции, чтобы отыскать его след, как бы ни таинственно было его убежище.

В эту минуту всадники доехали до ворот парка Фонтенбло. Тут министр расстался с Фоконьяком и Жоржем, которые сказали ему:

– Будьте так добры, напомните о нас его величеству, если нам посчастливится захватить Кадруса.

Через несколько минут, когда министр скрылся из вида, Фоконьяк вскричал:

– Хорош он со своими полицейскими сыщиками! Неужели ты действительно намерен сделать визит герцогине? – обратился он к Жоржу.

– Увидим! – резко ответил молодой человек.

А Фуше, проезжая по аллеям парка, думал: «Решительно, я должен назначить других агентов для надзора за поступками этого Фоконьяка и Каза-Веккиа».

Сомнение начало закрадываться в голову этого хитреца.

Глава XXVII
Появление

Герцогиня лежала ночью в спальне своего замка. Она велела приподнять занавесь и смотрела на окрестности, освещенные лучами луны. Она задула свечу из розового воска, приятный свет луны освещал ее кровать. Правой рукой она поддерживала свою прекрасную головку, окаймленную черными волосами, которые длинными косами спускались на кисейный пеньюар. Левая рука свисала.

Герцогиня мечтала о Кадрусе. Ее большие глаза сверкали лихорадочным блеском. Она была взволнована. Время от времени она шептала фразы, странные в устах такой гордой женщины:

– Какой необыкновенный человек! Это характер замечательный… Ах, если бы подобный тип, вместо того чтобы предаться злу…

Затерявшись в своих собственных мыслях, молодая женщина закрыла на минуту глаза. Ей представлялся силуэт этого странного молодого человека с надменной осанкой. Как она ему сказала, обстоятельства, должно быть, сломили эту жизнь. Она еще видела его гордые и кроткие глаза, сверкавшие сквозь бархатную маску, скрывавшую его лицо. При этой мысли герцогиня почувствовала трепет во всем теле. Это было как бы электрическим потрясением. Она раскрыла глаза, но тотчас же их закрыла.

Ее сон сбылся. Перед нею стоял Кадрус. Как же это было возможно, когда окно оставалось затворено, все комнаты, окружавшие спальную герцогини, были заняты ее людьми? Если Кадрус не спустился из трубы, а этого по его наружности предполагать было нельзя, каким образом мог он очутиться в ее комнате?

Молодая женщина не пошевелилась, не думала даже звать на помощь, только вздымавшаяся грудь обнаруживала ее волнение.

– Вы желали меня видеть, герцогиня, – сказал ей Кадрус, – я явился к вам и пользуюсь этим случаем, чтобы поблагодарить вас за ваше доброе мнение обо мне.

Удивление, а может быть, и восторг были так сильны у герцогини, что она не ответила сразу. Она пристально смотрела на Жоржа и все еще слушала, когда он уже перестал говорить.

– Как! – сказала она наконец. – Вы здесь?

– Вы сами этого хотели, – сказал Жорж.

– Признаюсь, – ответила она. – Но кто мог так скоро передать вам такую необдуманную болтовню?

– Я уже имел честь говорить вам, герцогиня, что моя полиция не так многочисленна, как та, которой располагает император, но она гораздо быстрее, гораздо деятельнее, а в особенности у нее гораздо тоньше слух.

– Все это очень странно, – прошептала герцогиня. – Знаете ли вы, что играете в опасную игру в эту минуту? – прибавила она. – Потому что…

– Я играю только наверняка, – ответил Жорж, видя, что молодая женщина остановилась.

– Как это? – спросила герцогиня.

– Если я хорошо вас понял, вы хотели сказать, что можете позвать ваших людей.

– Да. Если я, например, позвоню, прибежит куча слуг. Но я почти вас призвала и мне не хотелось бы вам изменить и предать вас.

– Герцогиня, вы можете позвать. Никто не придет.

– О, это уж слишком! – с живостью сказала молодая женщина, протянув руку к колокольчику.

Жорж не пошевелился. Герцогиня не хотела призвать людей, пока предполагала Кадруса в опасности, но когда он стал утверждать противное, она возмутилась и громко позвонила.

В замке зашевелились, скоро в смежных комнатах начали ходить.

– Вы разве не слышали? – сказала герцогиня, дрожа.

Молодая женщина уже раскаивалась в своем гневном движении.

– Идут, – продолжала она, растревожившись. – Если вас застанут здесь, ваша голова…

В эту минуту дверь комнаты отворилась и на пороге появился человек. На нем были маска и костюм Кротов.

– Вы звали, атаман? – спросил разбойник, поднося руку к глазам и стоя неподвижно до тех пор, пока начальник не заговорил.

– Да, я хотел узнать, все ли мои приказания исполнены? – спросил Кадрус.

– Все, атаман.

– Итак, новая стража, данная герцогине?..

– Храпит в эту минуту.

– А прислуга?

– Прислуга спит под столом в кухне.

– А горничные?

– Я не знаю… так как в этой комнате женщина… говорить ли…

– Говори, дурак!

– Горничные спят на сене.

– На сене?

– Да, с конюхами.

– Этот человек лжет! – пылко сказала оскорбленная герцогиня. – Это невозможно… Где же моя камеристка? Что же делает мой управляющий?

– Одна спит над своими четками, читая между тем любовную записку от молодого аббата, – ответил Крот, – а другой сидит, опустив отяжелевшую голову на счетную книгу.

– Хорошо, – сказал Кадрус, потом движением руки отпустил своего подчиненного и обернулся к герцогине де Бланжини, совершенно уничтоженной тем, что случилось.

Как, два раза кряду находиться в полной власти знаменитого Кадруса! Два раза кряду зависеть от великодушия свирепого Крота! Могущество этого человека пугало ее. Она думала о разговоре, который уже имела с ним. Да, этот человек был почти так же могуществен, как император. Да, если когда-нибудь ему придет фантазия напасть на самого Наполеона, она считала его способным бороться с героем, перед которым дрожало все.

Продолжительное молчание последовало за уходом Крота. Кадрус первым прервал его, и герцогиня задрожала при звуке его голоса.

– Я уже имел честь говорить вам, герцогиня, – сказал молодой человек, – что когда Кадрус начинает партию, то он играет всегда наверняка. Я хотел говорить с вами, я хотел возвратить вам ваши вещи. Вот они.

Молодая женщина слегка вскрикнула от удивления.

– Почему вы возвращаете эти вещи? – спросила она.

– Потому что я сожалею, что отнял их у вас. Я заплатил моим подчиненным часть их добычи и принес вам эти бриллианты… с извинениями.

– Но откуда явилось у вас это раскаяние?

– От уважения, которое я возымел к вам, от великодушия, с каким вы защищали мой характер. Отныне я буду обращаться с вами с глубочайшим уважением, с искренней признательностью. У вас один из тех возвышенных характеров, который ставит женщину выше ее пола. Я восторгаюсь вами, герцогиня!

– И вы доказываете мне это, – сказала она. – Я не оскорблю вас отказом. Я принимаю.

– Я осмелюсь даже просить вас принять небольшое кольцо, имеющее некоторую цену от того, что оно лежало на Гробе Господнем. Я пришел просить вас носить его в знак того, что вы простили мне нападение, жертвой которого вы сделались в то время, когда я не мог еще оценить вас по достоинству.

Жорж предложил простое кольцо, похожее на стеклянное. Герцогиня заколебалась, но потом, видя, что он глубоко оскорбился этой нерешимостью, сказала:

– Я принимаю.

– И будете носить?

– Непременно стану надевать иногда. Этот перстень будет напоминать мне о вас и ваших благородных поступках. Он будет говорить и вам, потому что вы наверняка будете знать, в какие дни он надет на мой палец. Тогда он скажет вам, что у вас есть друг, который всегда будет готов ходатайствовать за вас у его величества.

Кадрус, в знак благодарности, поклонился герцогине, но не ответил ничего.

Она продолжала:

– При нашем первом свидании я вам говорила, что император любит энергию. Во главе ваших подчиненных из вас вышел бы прекрасный начальник. Услуги, которые вы могли бы оказать, заставили бы забыть вашу прошлую жизнь. Чин капитана, полковника, может быть, генерала покрыл бы все. Вы воротились бы в тот свет, из которого, наверное, вас против вашей воли выгнала роковая судьба. И я имела бы право при всех протянуть вам руку, как делаю это теперь, благодаря за ваши поступки.

Говоря это, молодая женщина, очень взволнованная, подала руку Жоржу, который почтительно ее поцеловал.

Как ни закален был Кадрус, слова герцогини сильно поколебали его мужественную натуру. С трепетом в голосе он отвечал горьким тоном:

– Благодарю, герцогиня, благодарю за ваши добрые слова! Но теперь они могут только скользить по моей больной душе. Слишком поздно. И капитаном, и полковником, и даже генералом я сохранил бы глубокую ненависть к обществу, которая заставила меня отказаться от него. Такие сердца, как ваши, редки. Они редки в это время, когда, осматриваясь вокруг себя, видишь только раболепство, низость, лицемерный обман.

– О! – воскликнула герцогиня.

– Да! – с жаром сказал Жорж. – Кроты, может быть, единственные воры, открыто совершающие преступления. Мы лучше мнимых честных людей, преследующих нас. Например, вы думаете, что окружены верными слугами, привязанными к вам признательностью. Встаньте! Я вам покажу, чего никогда не видели великие мира сего. Вы, так сказать, изведаете самые тайные изгибы всех гнусных слуг, принадлежащих к вашему дому.

Подчинившаяся влиянию Кадруса молодая женщина повиновалась. Она, не вставая с постели, накинула на себя пеньюар, встала и сказала просто:

– Я готова.

Кадрус, взяв свечу, которую зажег у ночника в передней, предложил руку герцогине и сказал:

– Начнем с вашей камеристки.

– Мы ее разбудим! – с живостью сказала герцогиня.

– Не бойтесь, – ответил он. – У вас все спят и проснутся только в назначенный мною час. Сонный порошок погрузил всех в замке в сон.

Они вошли к камеристке. Та, с письмом в руке, не могла закончить чтение этого послания, подчинившись влиянию сонного порошка; она сидела на постели и, прислонившись к изголовью, тихо дремала.

– Прежде чем вы начнете анализировать человеческое сердце, – сказал Кадрус, – я вам советую подумать хорошенько. У вас сердце разорвется. Подумайте.

– Я хочу видеть, – ответила герцогиня.

– Хорошо!

Жорж взял из рук камеристки письмо, над которым она заснула.

– Прочтите, – сказал он.

Принцесса колебалась.

– О, герцогиня, – сказал Жорж, – надо отложить в сторону всякую совестливость, если вы хотите, чтобы наш осмотр был полезен. Это письмо заставит вас простить, потому что эта девушка так же виновна, как была бы всякая другая на ее месте. Судебный следователь просто отправил бы ее в тюрьму, вы же сжалитесь над ней. Читайте.

Герцогиня прочла следующее:

«Милая Жюльета!

Вследствие того, что ты мне сказала в прошлую ночь, я отыскал, куда выгодно поместить твои пятьдесят тысяч. В ту ночь, как твоя дура принцесса поедет чваниться во дворец, я войду по-прежнему в замок в маленькую дверь. Я расскажу тебе, как выгодно удалось мне сбыть два перстня и ожерелье. Их исчезновение очень хорошо совпадет с похищением вещей Кадрусом, и подозрения быть не может.

Еще немного времени, душечка моя, и мы будем в состоянии жить очень мило, не подчиняясь воле твоей ханжи. Для этого надо как можно больше обирать портних, модисток…»

– О! – сказала пораженная герцогиня. – Сирота! А я спасла ее от нищеты после смерти ее отца!

– А давно это было? – спросил Жорж.

– Только два года назад, – ответила молодая женщина.

– А она уже отложила пятьдесят тысяч.

– О! Я надеюсь, – с живостью продолжала герцогиня, – что эта несчастная, которой я так чистосердечно протянула руку, составляет исключение. Мои другие женщины…

– Будем продолжать наш обзор! – перебил ее Жорж, который провел герцогиню в людские и показал почти всех слуг, спавших отчасти от действия сонного порошка, отчасти от опьянения. – А ваши другие служанки, – безжалостно продолжал Жорж, – вы знаете где. Не для того, чтобы получить награду за добродетель, удалились они на сеновал с конюхами.

При этих словах герцогиня не могла не покраснеть.

– Прошу у вас извинения, – сурово сказал Кадрус, – но чтобы узнать правду, стыдливость приходится оставить.

Он прямо прошел в комнату горничных и сказал:

– Чьи это юбки, эти кружева, эти воротнички?

Принцесса узнавала свои вещи.

– Уйдем, – сказала она с отвращением. – Я видела довольно. Отведите меня в мою комнату.

– Нет, – ответил Кадрус. – Я хочу вам показать начальника этой разбойничьей шайки. Я хочу вам показать, что вы в меньшей безопасности у себя, чем среди Кротов.

Взяв молодую женщину за руку, он принудил ее, так сказать, следовать за ним на верхний этаж. Он вел ее к управляющему. Но там встретилось затруднение. Осторожный управляющий запер дверь изнутри. Однако, если, как и все обитатели замка, он спал, то сон, вероятно, застал его в ту минуту, как он сидел за работой, потому что у него был огонь. Кадрус засвистел. Тотчас появился человек.

– Отопри эту дверь! – приказал Кадрус.

Человек в два приема отпер.

– Больше ничего? – спросил Крот своего атамана, как солдат, отдающий честь.

– Ничего, – ответил Кадрус.

Крот ушел. Тогда вместе с Кадрусом герцогиня вошла к своему управляющему. Тот заснул над отчетами. Две связки фактур лежали на его письменном столе. На первой было написано: «Счета Н.», на второй «Счета М.»

– Это значит, – сказал Кадрус, – счета настоящие и счета мнимые.

Кадрус взял управителя за плечи и как безжизненную массу положил его на диван. Теперь можно было увидеть на столе два реестра, соответствовавшие двум фактурам. На одном было написано: «Счета для представления герцогине де Бланжини», на другом: «Счета настоящие».

Принцесса не верила глазам.

– Это довольно ясно, – сказал атаман Кротов. – Когда этот бездельник покупает что-нибудь для вас, он приказывает поставщикам представлять две фактуры: одну с настоящей ценой для него, а другую с надбавкой – для вас. Хотите знать, что накопил у вас этот честный вор, который не боится ни суда, ни виселицы, и осудил бы меня, будь он присяжным?

– Хочу.

– Сколько мог иметь этот человек, когда поступил к вам?

– Точно не знаю, – ответила молодая женщина. – Он не мог быть богат. У него было, может быть, тысяч пятьдесят.

– Ну, вы увидите.

Кадрус вынул из ящика стола книгу и указал на запись:

В банке у братьев Л. – 50 000 ф.
– — –                 Р – 286 000 ф.
                У него же – 24 000 ф.
                     Всего – 360 000 ф.

– Для человека, – иронически сказал Кадрус. – который, как я, не рыскает по большим дорогам и, следовательно, не подвергается никакой опасности, это своего рода мастерство.

Сжалившись над молодой женщиной, поднимавшаяся грудь которой показывала волнение и гнев, Кадрус прибавил:

– Воротитесь в свою комнату, герцогиня. Я был жесток, Первый урок слишком суров. Я раскаиваюсь.

– Да, воротимся! – вскричала молодая женщина, судорожно сжимая руку Жоржа. – Этого слишком много за один раз!

– Воротимся, – повторил Кадрус, улыбаясь. – Неужели вы чувствуете себя в большей безопасности с атаманом Кротов, чем среди низких мошенников, окружающих вас?

– Да, – откровенно призналась герцогиня.

Направляясь лихорадочными шагами к своей комнате, она говорила:

– О, эти люди! Нимало не медля в это же утро я выгоню их всех.

– Напрасно, позвольте мне сказать вам, герцогиня. Новые слуги, которых вы возьмете себе, может быть, станут поступать еще хуже. Полезно иметь дело с людьми, пороки которых известны.

– Вы правы. Боже, как вы меня огорчили! Муж мой в отсутствии… Впрочем, он слишком стар. Я в негодовании, в отчаянии, я боюсь… Где найти надежное покровительство, кому довериться, с кем поговорить?

Молодая женщина остановилась, побледнела, оставила руку Кадруса и, сев на постель, спрятала голову под изголовьем. Потом вдруг она приподнялась и сказала:

– Господин Кадрус, снимите эту маску. Я хочу видеть ваше лицо. Мне хочется узнать человека, которого я стала уважать.

– Вы этого хотите, герцогиня? – ответил молодой человек. – Хорошо.

Кадрус открыл свое благородное и бледное лицо.

– Кавалер де Каза-Веккиа! – вскричала принцесса. – О, я это подозревала!

Молодая женщина, изнемогая под тяжестью таких волнений, упала на постель. Жорж смотрел на нее несколько минут, а потом сказал печально:

– Да, герцогиня. Кавалер де Каза-Веккиа и Кадрус – один и тот же человек. Теперь моя жизнь в ваших руках. Впрочем, вы видите, как я презираю ее каждый день.

При горестном, но твердом тоне, которым были сказаны эти последние слова, большие черные глаза герцогини устремились на Жоржа. Они как будто поняли друг друга.

Вдруг раздался странный призыв. Кадрус вздрогнул.

– Наступает время, когда все в замке проснутся, – сказал он. – Сон всех этих людей прервется. Я непременно должен вас оставить. Прощайте, герцогиня!

– Прощайте, кавалер! – ответила принцесса, более взволнованная, чем ей хотелось бы показать. – Прощайте! В случае надобности полагайтесь на меня.

Она протянула руку Кадрусу, который тихо ее пожал, надел маску и ушел.

Герцогиня стала у окна. Через минуту она увидала Жоржа на крыльце замка. Это не был уже грациозный мужчина, оставивший ее, это был человек свирепый, с угловатыми, резкими движениями, перед которым все Кроты, явившиеся по сигналу, встали мрачно и безмолвно в масках, покрывавших их лица. Словом, это был знаменитый Кадрус, ласкавший своих диких лошадей, которые за одну ночь переносили его на невероятное расстояние.

Потом молодая женщина увидела какое-то движение беспокойства среди этой многочисленной шайки. Она видела, как несколько человек приложились ухом к земле. Скоро даже она услышала галоп множества лошадей. Опасаясь за того, кто в эту ночь осмелился показаться ей, герцогиня высунула голову вперед, чтобы увидать, что это всадники скакали во весь опор. Между деревьями высокой дубравы при лунном сиянии она приметила жандармов. Она обернулась в ту сторону, где стоял Кадрус, и вскрикнула в знак предостережения. Но Кадрус и его Кроты исчезли как бы по волшебству. Не было ни шума, ни следов. Жандармы напрасно сделали длинный переезд.

Глава XXVIII
Белка

Через некоторое время после этого маркиз Фоконьяк встречал кавалера де Каза-Веккиа с лионского дилижанса. Говорили, что он приехал из Парижа, где провел несколько дней.

В эти дни происходило много подвигов Кротов. Так как лионский дилижанс приезжал в Фонтенбло ночью и все люди в гостинице уже спали, оба друга немедленно воротились в свои комнаты, куда маркиз имел предосторожность велеть подать закуску. Вернувшись к себе, они отпустили своего камердинера, не желая, как говорили они, лишить его сна, в котором он должен был иметь потребность после такого продолжительного бдения.

Когда они удостоверились, что слуга ушел и у дверей никто не подслушивает, Жорж и Фоконьяк сели за стол перед огнем, трещавшим в камине. Не обращая внимания на вкусные блюда, покрывавшие скатерть, не говоря ни слова и сидя спиной к столу, Кадрус принялся смотреть на пламя. Фоконьяк, такой говорливый на публике, был молчалив, когда видел атамана Кротов погруженным в мрачные размышления.

– Ты вечно таков! – сказал вдруг Кадрус, как бы отвечая на внутренний монолог. – Я это говорил. Это должно было кончиться таким образом.

– Что? – спросил гасконец, слегка побледнев от свирепого взгляда своего атамана.

– Когда намедни, – продолжал тот, – наши собравшиеся Кроты присудили, что Голенастая Птица заслуживает смерти, ты выпросил снисхождение. Однако он оказался два раза виновен. Он заснул и напился.

– Это правда, – ответил Фоконьяк. – Мое извинение в тех услугах, какие длинные ноги Голенастой Птицы иногда нам оказывали, в признательности за то, что он спас мне жизнь.

– В услугах… признательности… – строго сказал Кадрус. – Все должно быть забыто, когда дело идет о дисциплине, которую Кроты обязаны соблюдать для самих себя и для общей безопасности.

Минутное молчание последовало за этим грубым выговором.

– Наконец расправа сделана! – продолжал Кадрус чрез минуту. – Завтра прохожие найдут труп виновного и на шее у него след наказания Кротов. О, я знаю, – прошептал он как бы с сожалением, – устав наш ужасен! Неумолим! Но это было необходимо. Своим пьянством человек этот чуть нас не погубил или, по крайней мере, был бы причиной нашей неудачи. Чуть-чуть почта, которая везла сбор лионских податей, не выскользнула у нас из рук.

– Я это знаю, – ответил Фоконьяк. – Знаю также, что вам удалось. Сегодня вечером я был у императрицы, и только и говорили, что об этом новом подвиге Кротов. Император взбешен. Захватить казенные деньги! Это все равно, так сказать, что захватить его самого. Досталось же и Савари, и Фуше, и Франции, и всему обществу.

– А, ты был во дворце? – небрежно спросил Жорж, не обращая внимания на слова своего помощника. – Ты, может быть, играл?

– Да… и с таким дерзким счастьем, что употреблял все усилия изменить его – и не мог. Я передал мое место одному младшему сынку, карманы которого не очень набиты, как я думаю. Молодой человек взял мою игру, и счастье продолжалось. Представь себе, что этот бедняга, в своей признательности, пришел предлагать мне золото, накопившееся перед ним… Я, разумеется, отказал. «Господин де ла Барр, – ответил я ему надменно, – мне невозможно это принять. Если бы я сам продолжал партию, вероятно, фортуна перестала бы мне благоприятствовать. Она не имеет привычки так долго благоприятствовать своим любимцам. Стало быть, она вас хотела наградить. Стало быть, ничего не может быть справедливее, чтобы вы воспользовались милостынями непостоянной богини». Ты понимаешь, что я должен был выдержать всю тяжесть признательности младшего сынка и комплименты всех гостей. Обернувшись, я нашел герцогиню де Бланжини позади моего стула – она была свидетельницей моего выигрыша и моей деликатности к молодому человеку, которому я уступил свое место, и казалась в восторге. Я не знаю, о чем вы говорили в ту знаменитую ночь, когда ты возвратил ей ее вещи; верно только то, что эта милая принцесса чертовски интересуется твоей особой. Уж не…

– Ты, кажется, становишься идиотом, – сказал Кадрус, пожимая плечами. – Кого ты уверяешь, что такая очаровательная женщина, такая знатная принцесса согласится полюбить Кадруса? И я говорил тебе, что и Кадрус также полюбит только ту женщину, которая станет любить его самого под его настоящим именем.

– Но герцогиня сегодня осведомлялась о тебе совершенно особенным образом. Потом она как будто и на меня смотрела совсем не так, как обыкновенно. Я не знаю, что происходило между вами, но если она знает, что Каза-Веккиа и Кадрус – один и тот же человек, я не стану этому удивляться. А если она полюбит Каза-Веккиа, зная, что он Кадрус, полюбишь ли ты ее?

– Повторяю тебе: нет. У этой женщины это может быть только минутным заблуждением, безумием, капризом. Мне нужна не такая любовь.

– Каприз ли это или безумие, как ты говоришь, а все-таки бедная женщина будет томиться. Почему же не утешить ее хотя бы из человеколюбия?

– Почему же ты не попробуешь? – сказал Жорж, смеясь.

– Ты насмехаешься надо мной, не так ли? – ответил Фоконьяк, очевидно оскорбившись. – Не потому ли это, что моя угловатая фигура выказывается не в таком благоприятном свете, как твоя. Говори что хочешь, а твой друг Алкивиад не намерен еще отказываться от своих притязаний на прекрасный пол. Ты уже насмехался надо мной, когда я говорил о моей любви к Марии, племяннице этого старого бегемота Гильбоа! Ну да, я люблю эту очаровательную девушку и женюсь на ней!

– Ты говоришь серьезно? – спросил Кадрус, расхохотавшись.

– Серьезно, – подтвердил гасконец с величайшим хладнокровием, – и она также меня полюбит, ты увидишь! Или, по крайней мере, если не увидишь, то будешь свидетелем ее сожалений, если я брошу ее когда-нибудь.

– Ее сожалений!.. Она будет сожалеть разве о том, что вышла за такого разбойника, как ты.

– Увидишь, увидишь! – утверждал Фоконьяк.

– Пусть так! Спорить не стану, – сказал Жорж, – но твоя инфанта бесприданница, у нее нет никакого состояния.

– Знаю. Вот почему я намерен заставить добрейшего дядю и опекуна дать мне миллион.

– Миллион!.. Миллион в приданое племяннице, у которой нет никакого состояния! Ты просто сошел с ума, любезный друг, – сказал Кадрус.

– Вовсе нет. Этот Гильбоа со своим управляющим что-то подозрительны. Прошлое этих людей ручается мне за их будущность. Они что-то скрывают. Мои предчувствия не обманывают меня никогда. Вот почему я велел наблюдать внимательно за Гильбоа и его управляющим. Белка ни на минуту не теряет из виду замок, сам черт не скроет ничего от этого хитреца. Слушай! – вдруг сказал Фоконьяк. – В дверь моей спальни как будто постучали. Должно быть, это он пришел со своим рапортом. Так поздно! Должно быть, случилось что-нибудь новое.

– Как! – сказал Жорж. – Белка? Здесь? Откуда же он вошел?

– Ничего не может быть проще. Ты мне оставил этого молодца, когда в эти последние дни предводительствовал нашими. Белке надоело проходить мимо людей в гостинице, он скоро нашел более удобную дорогу, открытую и днем и ночью. Позади конюшен гостиницы есть невысокая крыша; вскарабкавшись на нее, легко добраться до слухового окна, а потом по коридорам он может приходить ко мне так, что его никто не увидит.

– Отопри, – только ответил Кадрус.

Фоконьяк подошел к двери и впустил Белку. Это был красивый молодой человек лет двадцати с небольшим, но ему нельзя было дать более шестнадцати. Он скрывал под своими тонкими членами необыкновенную силу и гибкость мускулов. Его ловкость карабкаться повсюду, перепрыгивать с ветви на ветвь по деревьям леса заставила Кротов прозвать его Белкой. Название это еще оправдывалось цветом его волос, которые падали богатыми кудрями на его матовую и, так сказать, молочную кожу, свойственную людям с рыжими волосами. Лоб умный, нос орлиный, подбородок тонко обрисованный и еще без бороды, глаза черные под рыжими бровями, сверкавшие лукавством и умом, робость без замешательства и вид, свойственный балованным детям, – таков был Белка. Его прозвали также Вениамином шайки.

Почтительно улыбаясь, подошел он к своим начальниками и поклонился им.

– А, это ты! – сказал с оттенком благосклонности атаман Кротов. – Всегда деятельный, всегда верный. Мне хотелось бы вознаградить тебя по заслугам, мой милый. Скажи мне, если когда-нибудь бродяжническая жизнь, которую ты ведешь с нами, опротивеет тебе, если когда-нибудь ты захочешь возвратить свою свободу, пристроиться, жениться, мало ли еще что! Тебе стоить только мне сказать. Покровительство Кадруса не оставит тебя, а ты знаешь, чего стоит это покровительство.

– Чтобы я бросил Кротов? – сказал молодой человек. – Оставил начальника, без которого умер бы с голода в грязной луже? Никогда!

– Это хорошо, – ответил Жорж. – Ты, может быть, единственный пример признательности, который мне случилось встретить в жизни. Но и я также не буду неблагодарен. Теперь скажи мне, мой милый, зачем ты пришел сюда?

– А вот, – просто ответил Белка, – помощник ваш, – он указал на Фоконьяка, – приказал мне надзирать день и ночь за Магдаленским замком. Я сегодня присел на моем посту, на толстой ветви одной из лип близ двора, и оттуда увидел, как все слуги уходили в тот флигель замка, где живет прислуга. Только одна кухарка, комната которой возле кухни, не вышла. Кухарка недурна, так что она недолго оставалась одна. Один из новых егерей, которые караулят замок Бельфонтен, скоро явился к ней в гости. Я видел очень ясно сквозь занавески, как две девицы читали вечерние молитвы. Потом все огни погасли. Стало быть, не было никакой необходимости оставаться в моей обсерватории. Я хотел сойти, когда приметил Гильбоа и его управителя, осторожно запиравших двери, которые соединяют флигель, занимаемый прислугой, с остальным замком. До сих пор не было ничего необыкновенного в этих мелочных предосторожностях. Но вот неизвестно откуда явился в замок гость. Его ждали, потому что Шардон принял его и ввел в большую гостиную. Но страннее всего то, что управляющий принял другого гостя, потом третьего, потом множество других. Пришло больше дюжины. Ничего не было удивительного в том, что Гильбоа принимал гостей, давал вечер. Но для чего же он удалил всю прислугу? Это меня насторожило. Я слез с дерева. Из предосторожности я пошел и запер дверь кухни, так что не было опасности, чтобы кухарка со своим возлюбленным помешали мне. Потом я пошел отыскивать сточную трубу, известную мне. По этой трубе я вскарабкался на крышу, а на крыше у меня было знакомое слуховое окно, в которое я мог влезть на чердак, а оттуда спуститься по большой лестнице и слушать у дверей гостиной. Но подглядывать в щелку казалось мне неблагоразумным. Могли выйти за чем-нибудь и застать меня. Я размышлял об этом, когда случай помог мне более, чем я надеялся. Вы знаете широкие трубы Магдаленского замка. Я тотчас сел на трубу и прислушался. В эту трубу, как слуховую, доносился до меня говор из гостиной, но неясно. Я тотчас решился. Вы нашли меня в Италии… Я в детстве был трубочистом и знаю, что во всех старых замках в трубах вбиты железные перекладины, по которым можно спускаться как по лестнице. Я и спустился. Мало того, в обширном камине гостиной, в котором могут гореть огромные вязанки дров, лежали два складных стула, на которых хозяин замка, вероятно, отдыхает под тенью своего парка. Я сел на один из этих стульев. Камин спереди был закрыт заслонкой, но я своим кинжалом провертел щелочку, которая позволяла мне увидеть собрание стариков, показавшихся мне аристократами. Я прислушивался, но не мог ничего понять. Вот по крайней мере что я услышал. Они говорили о каких-то суммах, которые должны были получить неизвестно откуда. Кажется, французский король, находящийся в Англии, присылал им эти деньги. Французский король, находящийся в Англии! Разумеется, я не мог понять, что это значит. Потом они все твердили: «Месье должен приехать… Месье приедет с островов… Месье этого хочет… Месье этого не хочет…» Я ничего не понимал.

– Мы знаем, о ком они говорили, – сказал Кадрус. – Мы воспользуемся сведениями, которые ты нам доставил. Продолжай.

– Говорили они о корабле, о тиране и о разных разностях, а потом назначили, в какой день им собраться. После многих толков решили собраться послезавтра в той же гостиной и в тот же час. А потом разошлись. Я сам поспешил убраться и явился сюда. Ах, чуть было не забыл! Я подумал, что, может быть, моим начальником самим захочется видеть и слышать то, что замышляют Гильбоа и его сообщники, и что взобраться по сточной трубе им будет трудно. Я развернул веревку, которую постоянно ношу за поясом, и прикрепил ее у каминного тагана. Теперь все.

– По обыкновению, – сказал Кадрус, – ты исполнил свою обязанность как человек умный. Я доволен тобой! Вот тебе, выпей за здоровье своего атамана и друга.

Кадрус подал Белке кошелек, полный золота. Тот, довольный словами и щедростью Жоржа, растрогался.

– Теперь ты должен уйти, – сказал Кадрус. – Я хочу, чтобы ты отдохнул. Твои услуги мне понадобятся больше прежнего. Ступай…

– Ну! – вскричал Фоконьяк, как только молодой человек ушел. – Что я говорил тебе? У этого Гильбоа есть на совести кое-что. Он не может отказать мне в руке своей племянницы. Он должен дать ей в приданое миллион.

Жорж не отвечал, погруженный в размышления.

– О чем ты думаешь? – продолжал Фоконьяк. – О приданом или о тех деньгах, которые герцог Артуа должен прислать заговорщикам?

– Может быть, и о них, – ответил Кадрус. – Во всяком случае, мы должны присутствовать на послезавтрашнем собрании.

– Слышал, – ответил Фоконьяк, возвращаясь в свою комнату.

Минута казалась ему неблагоприятной для того, чтобы расспросить атамана Кротов насчет его планов.

Глава XXIX
Заговорщики

В день и час, назначенные Белкой, Магдаленский замок был окружен Кротами. Кадрус и его помощник поместились в обширном камине гостиной Гильбоа. Белка указал им дорогу и в уверенности, что его начальники не подвергаются никакой опасности, помог им подняться по сточной трубе и спуститься потом в камин. Сам же стал на часах на трубе и наблюдал за окрестностями, чтобы поднять тревогу в случае надобности.

Жорж и Фоконьяк ждали в своем тайнике. Они даже начали выходить из терпения, потому что никакое движение в замке не подтверждало слов их лазутчика. Они смутно слышали шум шагов обитателей Магдаленского замка в широких коридорах, но ничто не показывало, что ждут многочисленное общество.

– Уж не ошибся ли Белка? – шепнул нетерпеливый Фоконьяк на ухо Кадрусу.

– Не думаю, – просто ответил тот.

– Уж не отменено ли собрание? – опять сказал Фоконьяк. – Если они переменили день и час…

– Молчи! – с живостью сказал Кадрус. – Молчи и слушай! Идут.

Действительно, в эту минуту послышался шум отворяющейся двери, и тонкая струя света пробилась в камин, в ту щель, которую накануне провертел кинжалом Белка.

Вошедший человек прямо направился к камину.

Оба Крота подумали, что ему приказано развести в камине огонь. На всякий случай они держали в руках свои знаменитые ножи. Горе бедняге, если бы он дотронулся до заслонки! Но Кадрусу и его помощнику не пришлось употребить свое страшное оружие. Человеку, шаги которого они слышали и от которого их разделяла одна каминная заслонка, было поручено только зажечь свечи. Они затаили дыхание. В ту минуту, когда этот человек взял оба подсвечника с камина и отнес их на большой стол, покрытый зеленым сукном, стоявший посреди комнаты, Фоконьяк прислонился глазом к щели, просверленной в камине.

– Это Шардон, – шепнул он на ухо своему начальнику.

Внимательно следя за всеми движениями управителя, Фоконьяк шептал:

– Вот он ставит кресла вокруг стола. Одно… два… три… тринадцать, – заключил гасконец, продолжая считать. – Дурное число, мой милый. Наверняка заговор не удастся. И в нем участвует этот гнусный Шардон, этот старый каторжник! Ну, если найдется Иуда среди этих тринадцати, то наверняка это будет он, а может быть, и бездельник Гильбоа.

Дверь гостиной отворилась, и явился хозяин дома в сопровождении одного старого дворянина, очень известного в этом краю. Это был маркиз де Глатиньи, владелец великолепного замка, который виднеется еще и поныне с левой стороны дороги из Фонтенбло в Шато-Ландон. Вскоре пришли еще три человека, легитимистские настроения которых не были тайной ни для кого.

– Все старые дворяне, – продолжал шептать болтливый Фоконьяк. – Мне почти хочется показаться им. Я ведь тоже маркиз, не хуже всякого другого. Вот входят еще… Двенадцать! Но для кого же тринадцатое кресло? Уж не для этого ли гнусного Шардона? Если бы я это знал, то, решительно, взял бы себе это кресло.

Фоконьяк говорил правду: двенадцать человек, верных монархии, собрались в гостиной Гильбоа. Тринадцатое кресло все еще оставалось пустым.

Кадрусу также захотелось видеть и слышать, что будет происходить, и он провертел еще щель в камине.

– Не правда ли, – шепнул ему Фоконьяк, когда увидел, что его друг смотрит в свою очередь, – они вовсе не забавны? Надо надеяться, что их слова будут поинтереснее их самих. Вот Гильбоа кашляет и плюет… Должно быть, как хозяин, он первым будет говорить. Все подражают ему. Какой шум создают носом все эти старики, когда сморкаются, точно будто у них у всех насморк. Послушаем…

Однако заслонка не позволяла Кротам ясно расслышать речь Гильбоа. Они, однако, могли уловить несколько раз слова «корсиканец» и «тиран», слышали, как он говорил о законном короле, брате его величества, а потом увидели, что дело шло о том, чтобы захватить императора. Они узнали, что знаменитое кресло предназначалось брату короля, который должен был приехать, но пока еще не приехал. Кадрус и его помощник узнали цель собрания, но что же должны были решить в этом тайном совещании? Никак нельзя было разобрать невнятную речь хозяина Магдаленского замка. Однако узнать это было очень важно. К счастью, великолепный и в то же время энергичный орган голоса маркиза де Глатиньи прекратил беспокойство начальников Кротов.

– Господа, – сказал старый дворянин, – мне кажется, пора кончить с фразами. Оставим этот способ нашим противникам, они достаточно злоупотребляли им. Бонапарт – надо отдать ему справедливость – тоже такого мнения. Он не хочет ни фраз, ни фразеров. Последуем же его примеру в этом отношении и приступим прямо к делу.

Одобрительный говор был ответом на эти слова.

– Господа, – продолжал старый маркиз, – средство, предлагаемое бароном де Гильбоа, нелепо, неудобоисполнимо, никуда не годно… Как! Завлечь Бонапарта в засаду? Привезти его в Англию? Это просто нелепость! Добрая пуля – вот настоящий способ! Кинжал в крепкой руке – вот другой способ!..

За этими энергичными словами последовало глубокое молчание. Очевидно, такой способ не нравился благоразумному собранию.

– Я вас понимаю, – продолжал маркиз, – вы находите это убийством! Ну да!.. Что же такого?.. Разве вы забыли про смерть герцога Энгиенского? А я не забыл! Долг платежом красен.

Все заговорщики задрожали всеми членами; маркиз стал действовать на них их же собственным страхом.

– Повторяю, – начал он, – надо кончить одним разом. Мертвецы не возвращаются с того света. Из Англии же вернуться можно. А когда возвратишься во Францию, вспомнишь о тех, кто нас выслал оттуда, и, не подражая вам в робости, велишь отрубить голову на Гревской площади.

– Начинает становиться интересным, – шепнул Фоконьяк. – Если когда-нибудь тебе понадобится помощник, любезный Жорж, я советую тебе обратиться к этому маркизу. Какой превосходный начальник Кротов вышел бы из него! Но посмотрим, что другие будут ему отвечать.

– Это средство переходит границы полученных мною приказаний! – проговорил Гильбоа. – Его величество хочет решиться на все, чтобы возвратить трон своих отцов, но наверняка отступит перед преступлением. Убийство всегда делает мученика. Тот, кто ныне против Наполеона, завтра перейдет на сторону его наследника.

Наконец он предложил обратиться к Людовику XVIII. Старая легитимистская партия привыкла медлить, и предложение это было принято единогласно. Тотчас решились написать королю. Но тут появилось новое затруднение. Кто напишет письмо? Предложили Гильбоа.

– Слишком большой риск! – вскричал он. – Потом я не такого старинного происхождения, как вы.

По настоянию всего собрания хитрый мошенник придумал средство. Он позвонил. Явился Шардон. Только он один из служителей не спал в замке. Заговорщики знали, что ему известна их тайна, и его приход не удивил их.

– Садись, – сказал ему Гильбоа, – и напиши то, что я тебе продиктую.

Управляющий повиновался с бесстрастием, к которому приучил его хозяин, и с поспешностью любопытства. Наконец-то он узнает все!

Когда письмо было написано, возникло новое затруднение.

– Какому же надежному человеку дадим мы это поручение?

– У меня есть такой человек под рукой, – ответил Гильбоа, – не заботьтесь об этом. Это доверенный курьер, часто мне служивший.

– Но как же, – возразили ему опять, – его величество король Людовик Восемнадцатый узнает, что это письмо от нас, если на нем не будет никакой подписи?

– У меня есть надежный способ, чтобы убедить короля, – опять ответил владелец Магдаленского замка. – Я часто переписываюсь с его величеством. Вот этот перстень служит мне вместо пароля. Когда король увидит этот перстень в руках нашего курьера, он поверит и передаст нам свои приказания.

В эту минуту Фоконьяк, забыв свой высокий рост, ударился головой об очажный колпак. Полусгнивший складной стул затрещал под тяжестью гасконца, который опять присел на свое место. Заговорщики задрожали с головы до ног, но никто не осмелился тронуться с места. Глаза всех обратились на камин. Кадрус и его помощник воспользовались минутой всеобщего остолбенения, чтобы выкарабкаться по трубе на крышу. Между тем маркиз де Глатиньи, бывший похрабрее своих товарищей, бросился к камину. Старый заговорщик был вооружен кинжалом, который он вытащил из-под своего платья. Держа оружие в правой руке, он левой открыл заслонку. Опомнившись от первой минуты остолбенения, все бросились за ним и увидели в глубине камина два складных стула, покрытых пылью. Маркиз, наклонившись в камин, хотел осмотреть трубу, но горсть сажи, искусно брошенная Фоконьяком, ослепила несчастного Глатиньи, который, поспешно отступив, показал своим политическим единоверцам самое страшное лицо трубочиста, какое только можно вообразить. Не зная, как это объяснить, легитимисты стояли разинув рот около маркиза, который кашлял и фыркал самым комическим образом.

В это время Фоконьяк и Жорж очень спокойно продолжали карабкаться по трубе. Глатиньи, однако, не легко отказался от своей идеи. Это был человек положительный. Когда он высморкался и вытер глаза, то снова поглядел в трубу. Но так как он приметил только чистое небо в конце этой огромной трубы и получил на нос еще немного сажи, он с живостью отошел и заключил, что все это было только следствием ветра. Все вздохнули с облегчением, когда Гильбоа уверил, что складные стулья, положенные в этом камине, употреблял он, когда читал в парке.

– Пыль, которой они покрыты, – окончил он, – доказывает, как долго они не употреблялись.

На такие убедительные доводы никто ничего не мог сказать. Однако все стали просить поскорее кончить заседание. Письмо запечатали, потом отдали вместе с перстнем старому слуге, которого Шардон пошел разбудить. Потом легитимисты простились с бароном Гильбоа, который бормотал сквозь зубы:

– Вот эти герои готовы все сделать для своего короля… с условием, чтобы не рисковать ни шкурой, ни состоянием.

Через несколько минут послышался лошадиный топот на дворе. Это курьер скакал во весь опор со своим трудным поручением.

Но Жорж и Фоконьяк уже спустились с крыши. Они видели, как заговорщики один за одним отправлялись в лес. Они и не подозревали, сколько глаз следило за ними. За каждым деревом, за каждым кустом скрывался Крот. Они видели, что атаман их вышел из замка. Один знак, одно движение – и они готовы были выскочить из своих засад. Кадрус недаром же их созвал. Действительно, по приказанию атамана скоро вся шайка исчезла в лесу, направляясь к площадке Тулузский Крест. Тут должен был проехать курьер.

Через полчаса беднягу схватили, обыскали, связали, взвалили на лошадь и перевезли в гроты, находящиеся в окрестностях Франшара. Там его развязали и без труда заставили признаться во всем, тем более что он не мог похвалиться щедростью своего хозяина Гильбоа. Его успокоили, обещая не лишать его жизни, и пообещали десять тысяч франков, если он будет молчать. Он должен был оставаться в плену несколько дней, а потом ему возвратят свободу. Надо было только время, чтобы сделать перстень, похожий на тот, который он вез, и его освободят, даже попросят продолжать свой путь и придумать благовидный предлог для оправдание своего замедления.

Человек этот согласился на все, терпеливо покорился своему приключению и вынес его безропотно. В этот же самый вечер ювелиры Кадруса развели огонь в своей мастерской во франшарских подземельях, растопляли золото и гранили алмаз. Надо было сделать перстень совершенно похожим на тот, который отправили со старым слугой Магдаленского замка к Людовику XVIII. Уверенные в искусстве своих мастеровых, оба начальника вернулись в Фонтенбло.

Глава XXX
Сватовство

Через несколько дней после этого кавалер де Каза-Веккиа и его друг маркиз де Фоконьяк направлялись к Магдаленскому замку. Изящные наряды показывали, какую важность приписывали они этому визиту.

Гильбоа был так удивлен их неожиданным приездом, особенно после довольно колкого разговора с маркизом, который он имел на последнем балу при дворе, что не успел даже избавиться от их посещения. Они были уже возле него, а он не успел еще придать своему лицу тот благодушный вид, который не оставлял его почти никогда. Это выражение досады не могло укрыться от двух таких проницательных людей, как те, имена которых лакей провозгласил в дверях той самой гостиной, где происходил знаменитый разговор.

Фоконьяк, бесцеремонно сев в кресло, которое ему не предлагали, указал на другое своему другу кавалеру и на третье барону де Гильбоа.

– Садитесь, господа, – сказал он с надменным видом. – Мне, право, было бы жаль, если бы вы остались на ногах, тем более что разговор, который я буду иметь с бароном, может быть продолжителен…

– Могу я узнать, господа, – произнес наконец Гильбоа, опомнившийся от изумления, взбешенный, но ошеломленный самоуверенностью маркиза, – что причиной такого посещения…

– Как же, любезнейший! – перебил его Фоконьяк. – Ничего не может быть легче. Во-первых, удовольствие подать руку человеку, с которым желаешь вступить в дружеские отношения.

– А мне кажется, – дерзко сказал Гильбоа, – что после нашего разговора на бале вам вовсе не следовало бы приезжать в Магдаленский замок.

С этими словами барон встал. Это значило, что он выпроваживает своих гостей. Однако ни кавалер де Каза-Веккиа, ни маркиз не пошевелились. Фоконьяк только самым очаровательным движением указал барону на кресло, с которого тот встал, и сказал с самой любезной улыбкой:

– Садитесь же, любезный барон!

Гильбоа, пораженный такой дерзостью, взглянул на колокольчик, но Фоконьяк продолжал:

– Это бесполезно, любезный друг. Вы обязаны выслушать меня.

– Сделайте же одолжение и объяснитесь.

– А я уверен, что вы уже поняли меня. В уверенности, что нисколько вас не удивлю, я скажу вам просто и с благородной откровенностью, приличной таким людям, как мы: барон де Гильбоа, имею честь просить у вас руки вашей племянницы.

– Для кавалера де Каза-Веккиа? – спросил барон, взглянув на Жоржа, который не мог не улыбнуться ошибке владельца Магдаленского замка.

Фоконьяк увидел эту улыбку и вспомнил шутки своего друга. Ему надо было на ком-нибудь выместить свою досаду, и он сказал:

– Кажется, я выразился довольно ясно. Неужели я должен повторить? Извольте. Я имею честь просить руки вашей племянницы.

Произнося эти слова, гасконец поклонился до земли.

– Для себя? – вскрикнул Гильбоа.

– Для себя, – ответил Фоконьяк, лицо которого выражало такой сильный гнев, что барон не посмел притвориться, будто не понимает.

Поклонившись в свою очередь, барон отвечал:

– Будьте уверены, что моя племянница и я очень чувствительны к чести, которую вы оказываете нашему дому. Однако я замечу, что разница в летах между вами и моей племянницей кажется мне серьезным препятствием…

– Как? – перебил его Фоконьяк. – Что вы говорите о летах, барон? Мне не хотелось бы вас оскорблять, но ведь вы старше меня.

– Ну что ж такого?

– Ведь вы сами думаете о союзе, в котором будет гораздо больше разницы в летах.

– Полноте! – возразил хозяин Магдаленского замка, который хотя и был уверен, что его планы на племянницу не могли быть открыты, не мог не покраснеть при мысли, что маркиз пронюхал их.

– Как, полноте! – сказал Фоконьяк. – Маркиз Алкивиад де Фоконьяк никогда не говорит того, в чем он не уверен.

– Я не знаю, на что вы намекаете, – продолжал Гильбоа, – но вы должны видеть в моих ответах нерешимость дяди, который дрожит при мысли расстаться навсегда со своими питомицами. Но у меня нет другой воли, кроме воли их самих. Вы мне позволите посоветоваться с ними?

После этой длинной фразы барон поклонился. Как все трусы, он думал выиграть время, в полной уверенности, что со временем расстроит все замыслы этого неожиданного жениха. Он ошибался, потому что Фоконьяк сказал с наружным смирением:

– Это справедливо, любезный барон, ваше замечание так естественно, что я не могу не согласиться с ним, но смею надеяться, что я не могу иметь более жаркого адвоката. Я уверен, что буду иметь успех и вы станете горячо уговаривать ее.

– О! – ответил Гильбоа, начинавший терять терпение. – Я буду так же откровенен с вами, маркиз. Не ожидайте от меня ничего подобного… Не зная вашего состояния, я думаю, однако, что разница должна быть велика…

– Знаю, – перебил Фоконьяк, – я знаю, что девица Мария де Гран-Пре…

– Как! – перебил маркиза в свою очередь Гильбоа, обрадовавшись, что дело идет не о Жанне с миллионным приданым. – Как! Вы просите руки Марии?..

Восклицание барона обнаруживало такую искреннюю радость, что Жорж и Фоконьяк не могли не улыбнуться.

– Точно так, любезный барон, – сказал Фоконьяк. – Желание мое состоит в том, чтобы сделаться супругом восхитительной Марии. Будьте ходатаем за меня перед этой очаровательной особой.

Нечего было сомневаться, дело шло о Марии. Какое это было счастье для Гильбоа! По крайней мере он так думал. Освободиться от племянницы, которая своими советами, по всей вероятности, помогала Жанне противиться его воле! Иметь родственником этого человека, который казался ему чем-то вроде домового! Избавиться от издержек, которые были гораздо более, чем посторонние предполагали! Не должен ли он, делая подарок одной племяннице, дарить и другую, а иначе Жанна не приняла бы. Потом, такая прекрасная партия! Мария будет маркизой! Это было неожиданно! Это было великолепно!

Барон встал и, крепко пожав руку Фоконьяку, уверил его, что он не может иметь более усердного ходатая.

– Стало быть, милый будущий дядюшка, мы прекрасно сойдемся относительно приданого…

– Приданого? – повторил барон, и лицо его вытянулось. – Но ведь вам известно…

– И относительно свадебной корзинки, – продолжал невозмутимо Фоконьяк.

– Свадебной корзинки? – опять повторил озадаченный Гильбоа.

– Чему же вы удивляетесь, барон? Когда имеешь честь обладать такой племянницей, ребенком, составлявшим утеху вашего дома так давно, как же дяде и опекуну не дать ей в приданое кругленькую сумму, например, миллион?

– Миллион! – вскричал Гильбоа с испугом.

– Я даже думаю, что, находя это приданое недостаточным, вы положите в свадебную корзинку еще тысяч на сто бриллиантов.

– Милостивый государь, – строго сказал Гильбоа, который из-за денег чувствовал себя способным на всякое сопротивление, – решительно, я думаю…

– Что вы дадите приданое и бриллианты, – окончил Фоконьяк с самым любезным видом.

– Никогда! – произнес барон.

– Что вы говорите?

– Никогда! – повторил Гильбоа, не обращая внимания на сардонический взгляд адского маркиза, который продолжал, как будто не понял:

– Так как я буду в отчаянии, если не отплачу вам такой же щедростью, барон, то я в свою очередь намерен сделать вам подарок, достойный короля. – Он сделал ударение на последнем слове.

– Короля? – сказал Гильбоа, невольно задрожав от звука голоса маркиза.

– Да, я сказал короля, хотя бы даже самого Людовика Восемнадцатого.

– Что вы хотите сказать? – вскричал Гильбоа, потеряв всякую осторожность.

– Я хочу сказать, что за подобный подарок, – сказал Фоконьяк показывая барону знаменитый перстень, отнятый у слуги, – я хочу сказать, что за такую вещицу вы охотно положите бриллианты в свадебную корзинку моей будущей жены.

Гильбоа при виде рокового перстня опустил руки и упал на кресло.

Наступило минутное молчание. Жорж и Фоконьяк поспешно подошли к барону. Они боялись апоплексического удара, до того лицо барона налилось кровью.

– Полноте! – сказал маркиз. – Опомнитесь, любезный будущий дядюшка. Вы мне нужны хотя бы для того, чтобы подписать брачный контракт.

– Да, – машинально повторил барон, – подписать контракт… Я сделаю все, что вы хотите! Я подпишу, я дам приданое, но…

– Я это знал! – весело сказал маркиз.

– Но, – продолжал Гильбоа, едва переводя дух и следуя только за своей мыслью, – по какому гибельному случаю этот перстень…

– И это письмо, – добавил Фоконьяк, показывая знаменитое послание, написанное под диктовку легитимистов.

– Да, и это письмо… – продолжал барон. – Каким образом эти вещи попали в ваши руки?

– А! Когда-нибудь, когда мы будем составлять одну семью, может быть, я расскажу вам. Теперь достаточно вам знать, что эти драгоценные вещи находятся у меня в руках. Они будут ручаться мне за вашу поспешность заключить как можно скорее мой союз с вашим домом… Замедление было бы опасно. Тотчас после брачной церемонии я вручу вам этот перстень в знак вечного союза между нами.

Потом, не ожидая ответа Гильбоа, не способного произнести ни одного слова, Жорж и Фоконьяк ушли.

Дойдя до двери, маркиз прибавил в виде последнего приветствия:

– Будьте уверены, любезный барон, что вы будете иметь во мне самого преданного племянника. Доказательством служит то, что, не желая лишить вашу фамилию благородных связей, которые она сумела составить, я позаботился, чтобы его величество Людовик Восемнадцатый получил письмо и перстень, которые вы ему послали.

– А тот, который у вас в руках? – с живостью сказал Гильбоа, который почувствовал на минуту надежду, что может избегнуть адских когтей этого человека.

– Это перстень оригинальный, – лукаво ответил Фоконьяк. – Граф Прованский получит или уже получил только копии письма и перстня, но не беспокойтесь. Его величество, как вы называете графа, не догадается. Подражание так хорошо! Благоволите, вселюбезнейший, принять уверения в моем глубочайшем уважении.

И, подойдя к Гильбоа, он шепнул ему на ухо:

– Любезный барон, помните, что ваша голова будет в опасности при малейшей увертке с вашей стороны…

Через несколько минут оба начальника Кротов вернулись в свою гостиницу в Фонтенбло. Всю дорогу они забавлялись над расстроенным лицом хозяина Магдаленского замка, который после их отъезда позвал управляющего Шардона.

Глава XXXI
Письмо и свидание

Кадрус и его помощник готовились одним вечером, по обыкновению, сделать прогулку верхом. Прогулка эта сделалась теперь необходима, так как Фоконьяк должен был ухаживать за своей невестой. Гасконец все еще хотел женить Кадруса на Жанне де Леллиоль и в этот вечер воротился к своему любимому плану.

– Послушай, мой милейший, – сказал он, – так как я женюсь, почему бы и тебе не сделать то же?

– Ты мне надоел, – с нетерпением сказал Кадрус. – У нее никогда не достанет сил полюбить Кадруса. Итак, не говори мне более о девице де Леллиоль… или я рассержусь.

– Друг мой, желание сделаться твоим кузеном заставляет меня настаивать.

– Какую же перемену это родство сделает в нашем положении? – сказал Кадрус, пожимая плечами.

– Очевидно, никакой, – ответил Фоконьяк, – но девица Леллиоль меня интересует. Она исчахнет от скуки, бедняжечка! Я женюсь на ее кузине. Стало быть, она останется одна. Понимаешь ли ты? Одна! Без всякой защиты против преследований и козней барона де Гильбоа.

Кадрус почувствовал при этой мысли потрясение, обнаруживавшееся нервным трепетом. Он хотел ответить, но в это время в дверь постучали. Фоконьяк поспешил отворить. Он впустил человека лет шестидесяти, крестьянина по наружности. С тупым видом тот встал перед Фоконьяком и сказал, положив свою большую шляпу на пол, чтобы обшарить свои карманы, как человек, что-то потерявший:

– Это вы месье Жорж?

– Это я, – ответил кавалер.

– А как вас еще зовут?… Как бишь там написано?

– Где?

– Да на письме. Куда же я дел письмо? Я так хорошо его спрятал, что и не найду.

Он очень хорошо знал, где спрятано письмо, но хотел удостовериться, тому ли прислано письмо, с кем он должен говорить.

– О каком письме ты говоришь? – спросил Жорж.

Не отвечая на вопрос, крестьянин сам спросил:

– Скажите же, какое ваше другое имя?

– Де Каза-Веккиа, – сказал Кадрус. – Так?

Подозрительный крестьянин прочел по складам адрес и сказал:

– Да. Попросите этого господина, – он указал на Фоконьяка, – уйти, и тогда я расскажу вам кое-что. Мне велели отдать вам это письмо в собственные руки. Барышня так сказала.

– Хорошо, друг мой, – сказал Жорж улыбаясь. – Ты можешь отдать мне это письмо, этот господин – мой искренний друг. Я ничего от него не скрываю. Ты можешь говорить без опасений в его присутствии.

– Мне нечего говорить, – сказал крестьянин, – мне только велено принести ответ.

Он подал Жоржу письмо. Тот вздрогнул, прочтя надпись, и поспешно отошел в амбразуру окна. Как ни быстро было волнение Кадруса, оно не могло укрыться от проницательных глаз Фоконьяка, который, желая показать, будто ничего не приметил, обернулся к крестьянину.

– Как тебя зовут, приятель? – спросил он.

– Меня? – ответил он как настоящий французский крестьянин, не желая ответить тотчас на заданный ему вопрос.

– Да, тебя.

– Жак Симон… к вашим услугам.

– Скажи, пожалуйста, мне твое лицо как будто знакомо. Мне кажется, я тебя где-то видел.

– Очень может быть, сударь, тем более что и я вас видел также.

– Где же это, друг мой?

– Ведь вы, кажется, женитесь на мамзель Марии?

– Какое же это имеет отношение…

– Да ведь мамзель Мария кузина мамзель Жанны…

– Ну?

– Моя покойная жена была кормилицей мамзель Жанны, я часто бываю в замке, там-то вы и видели меня.

– Наверное, – сказал Фоконьяк. – Ты, стало быть, доверенный человек Жанны де Леллиоль? Вероятно, это она прислала тебя к моему другу кавалеру де Каза-Веккиа с этим письмом?

– Вот уж этого я не скажу. Мне приказано молчать, а всем известно, что Жак Симон не болтун.

– Я это вижу…

– Покорнейше вас благодарю, – сказал крестьянин, восхищенный этим комплиментом. – Вы можете засвидетельствовать, что я не выдал никого.

– Такая скромность делает тебе честь. – Фоконьяк вынул из кармана наполеондор. – Вот возьми, приятель, – сказал он, – и заметь, что добродетель всегда вознаграждается.

Обрадованный крестьянин перекрестился и спрятал золотую монету в карман своих панталон.

Во время разговора гасконца с крестьянином Кадрус в амбразуре окна успел прочесть письмо. Несмотря на силу воли, которой обладал атаман Кротов, он никак не мог не обнаружить на лице своем волнения, которое испытывал при чтении письма Жанны.

– Я жду ответ, – сказал крестьянин.

При звуке его голоса Кадрус как будто пробудился от сна.

– Ах, ты еще здесь? – сказал он. – Можешь идти. Ответа не будет.

– Однако, – осмелился сказать Фоконьяк, – мне кажется, тебе следовало бы…

– Тебе что за дело? – вспылил Кадрус. – Почем ты можешь знать, кто ко мне пишет?

– Полно, любезный друг, – ответил гасконец. – Надеюсь, ты не оскорбляешь меня мыслью, что я не угадал имя той особы, которая прислала тебе это письмо… Дело довольно ясно. Это она.

– Ну да! – сказал Жорж. – Она! Вот почему ответа не будет… Я не хочу ее любить.

– Подумай, однако, о приличиях, – ласковым голосом продолжал Фоконьяк. – Нельзя же не дать никакого ответа посланному. Он ждет.

– Ты этого хочешь? – сказал Кадрус, опять погрузившись в размышления. – Ну хорошо! Скажи твоей госпоже, – обратился он к посланному Жанны, – что она найдет мой ответ в своей шифоньерке. Вот тебе за труды.

Жорж отдал кошелек полный золота крестьянину, который вытаращил глаза, жадно протянул руку и спрятал кошелек туда же, где был спрятан наполеондор. Пятясь задом и кланяясь до земли, крестьянин проворно отправился отнести ответ Жоржа в Магдаленский замок.

Вечером взволнованная Жанна перебирала безделушки, наполнявшие шифоньерку в спальной, и дрожала. Она дрожала при мысли, что найдет письмо, написанное Жоржем, потому что, не спрашивая себя, какие средства употребит молодой человек для того, чтобы положить свое письмо в такое место, она не сомневалась в его слове. Она дрожала от беспокойства при мысли, что делать, если Жорж соглашается на свидание, о котором она его просила. Вот что писала она ему:

«Жорж!

После того, что произошло между нами, вы знаете, что я вас люблю. Я вас люблю! В этих словах я почерпаю мужество пренебрегать всеми приличиями. Вы тоже любите меня… мое сердце говорит мне это Я это знаю… Я в этом уверена… Следовательно, вы обязаны защитить меня. Я скоро останусь одна… одна, слышите ли вы, Жорж? А вы не должны оставлять одну ту, которую небо создало для вас. Я не могу оставаться жертвой низких покушений родственника, в руки которого меня отдал закон, не прося помощи у человека, которого Господь создал для того, чтобы защищать меня, потому что если обычаи, которым следовало бы покровительствовать неопытным, не могут спасти меня от пороков и алчности, я должна искать защиты вне этих самых обычаев. Я пишу вам, мой Жорж, для того чтобы сказать вам, что женщине, любимой вами, угрожает опасность.

Приезжайте сегодня в полночь, когда все в замке будут спать. Ждите у больших каштановых деревьев в парке, чтобы сговориться с той, которая принадлежит вам так, как вы принадлежите вашей

Жанне де Леллиоль».

Жанна нашла ответ Жоржа в назначенном месте. Этот ответ состоял только из одного слова:

«Буду».

Это одно слово трепещущая Жанна поцеловала и спрятала на своей груди. Она не стала размышлять, каким способом Жорж смог доставить ей свой ответ. Он написал ей. Этого было для нее достаточно. С лихорадочной дрожью начала она приготовляться к свиданию.

В полночь все спало. Осенний ветер завывал в длинных коридорах Магдаленского замка. Жанна, закутавшись в свой плащ и дрожа от страха, что ее увидят, спускалась по большой лестнице; одна луна освещала ее путь.

Жорж уже ждал ее под деревьями и сделал несколько шагов навстречу к ней. Она уже повисла у него на шее, прежде чем он успел предвидеть ее движение. Ни одного слова не было произнесено между ними – волнение их было слишком глубоко.

Впрочем, все вокруг них составляло очаровательную рамку для их любви. Тихий трепет спящей природы согласовывался с их внутренним трепетом. Сердца их, прижавшись друг к другу, восхитительно бились. Оба безмолвные, они долго оставались неподвижно грациозной группой, похожей на мраморную.

Вдруг Кадрус, взглянув на Жанну и отвечая на ее безмолвный вопрос, вскричал:

– Ну да! Я тебя люблю! Так люблю, что не стану обманывать. Знаешь ли ты, кто я, Жанна?

– Что мне за дело? – просто ответила молодая девушка. – Я люблю тебя, каков ты есть, каким ты был, каким ты будешь.

– Ты ошибаешься, Жанна. Твое сердце обманывает тебя. Ты любишь во мне блистательного кавалера, имевшего успех при дворе, человека, окруженного тайной, человека, представляемого воображением всякой молодой девушки, – словом, кавалера де Каза-Веккиа…

– Нет! – с живостью перебила его молодая девушка. – Я люблю в тебе тебя, кто бы ты ни был…

– Жанна! – вскричал Жорж, пристально смотря на ту, которая ему отдавалась так безусловно. – Ты будешь любить меня, несмотря на мою прошлую жизнь? Ты будешь меня любить, несмотря на мрачное будущее, открывающееся предо мной?

– Хотя бы мне пришлось провалиться в бездну, я буду тебя любить! Что мне за дело, если я обрушусь туда с тобой!

– Но это невозможно! – воскликнул Жорж. – Я должен помешать тебе обрушиться в бездну, о которой ты говоришь. Это было бы слишком гнусно, более чем гнусно, подло!

Он отталкивал от себя молодую девушку, которая едва переводила дух от сильного биения сердца.

– Слушай, – продолжал Жорж тихим голосом и скороговоркой, – ты каждый день слышишь о человеке, который во главе разбойников смеется над всеми законами, о человеке, для которого нет ничего священного, который ведет открытую борьбу с целым обществом! О знаменитом атамане Кротов, голова которого оценена, о свирепом Кадрусе, перед которым все дрожат.

– Перед которым не дрожу только я, – ответила Жанна. – Я не дрожу перед тем, к кому летит мое сердце, потому что Кадрус – ты.

Жорж, как бы пораженный молнией, упал к ногам своей возлюбленной.

– Как, Жанна! – вскричал он вне себя: – Ты знаешь? Ты угадала… и ты меня любишь?

– Я люблю Кадруса не за то, что он Кадрус, но потому, что мое сердце отдалось ему, – ответила Жанна, протягивая руки к Жоржу, который покрыл их неистовыми поцелуями.

Наступило минутное молчание. Потом Жорж продолжал:

– Послушай, ты должна меня узнать. Прежде всего знай, что роковая судьба толкнула меня на этот путь.

– Я этому верю, – сказала с живостью молодая девушка, прижимая к себе красивую голову молодого человека.

– Ты должна узнать сердце своего возлюбленного, – продолжал Жорж. – Выслушай меня. Кто были мои родители? Я не знаю. Мне сказали, что они умерли. Все заставляет меня думать, что я незаконный сын какого-нибудь знатного вельможи и добродетельной дамы, которые, употребив на меня тысяч сто, могли продолжать удивлять всех своей суровой добродетелью и безукоризненным благочестием. Таков свет! Им достались почет и уважение, а мне стыд и бесславие. Я был помещен у человека, которого я называл дядей и который был очень рад держать меня, потому что ему предоставили пользоваться доходом со ста тысяч, отданных нотариусу до моего совершеннолетия. Если бы я умер, мой опекун получил бы в наследство этот капитал. Меня воспитывали вместе с сыном моего мнимого дяди, пока не отдали к бедному деревенскому священнику, более сведущему в поваренном искусстве, чем в латинском языке. Сын моего опекуна, вышедший из школы в то время, когда меня отдали учиться, был послан в Париж закончить свое воспитание изучением прав. Заметь, милая Жанна, – сказал Жорж, с горечью смеясь, – что если бы не мои деньги, то мой дядя – я иначе не стану называть его – мой дядя не мог бы послать своего сына закончить его воспитание. Будучи по природе пылкого характера, помещенный к человеку, невежество которого могло сравниться только с его слабостью и баловством, я научился больше шалостям с детьми моего возраста, чем латинскому языку, который добряк уже забыл… если и знал когда-нибудь. Так как никто меня не останавливал, я долго вел ленивую и спокойную жизнь, которая нарушалась только проступками, свойственными молодости, особенно когда ее предоставляют одним ее инстинктам. Лесничий и даже жандармы писали моему дяде, который отвечал – тогда я не угадывал почему, – что меня обуздать нельзя и что я наверняка покрою стыдом моих родных. Потом он пригласил меня к себе. Я поехал. Упреков он мне не делал, а напротив, дал денег, много денег, и я, обрадовавшись щедрости моего доброго дяди, промотал эти деньги с товарищами, к несчастью, в тех местах, где мне не следовало бы бывать. На другой день я был арестован и отведен в тюрьму по обвинению в воровстве со взломом у моего дяди. Он уверял, что я разломал его бюро и взял деньги, лежавшие там. К несчастью, показания лесничего и жандармов увеличили признаки моей виновности. А потом, дядя дал мне деньги без свидетелей. Кто поверит, что он подарил мне такую сумму? Это было невероятно. Мой любезный дядюшка, в качестве опекуна, просил отдать меня в исправительный дом до совершеннолетия. Суд согласился на его просьбу. Смешнее всего то, что мой мнимый кузен, сын коего опекуна, возвратившийся из Парижа, обвинял меня в суде. Он говорил напыщенными фразами, как ему тяжело обвинять своего родственника, но священная обязанность побуждает его к этому. Меня заперли в тюрьму с самыми гнусными преступниками. Заметь, милая Жанна, что публика восхищалась красноречием моего кузена. Жалели, что он должен исполнять такую суровую обязанность. Он даже получил повышение. На мои деньги он получил воспитание, через меня возвышение в должности. Не было ли в этом гибельном стечении обстоятельств, так хорошо подведенных моим опекуном, всего такого, что могло взбесить человека и терпеливее меня…

– О боже мой! – перебила Жанна. – Неужели на земле есть такие злые существа?

– Слушай, – продолжал Жорж, оживлявшийся по мере продолжения своего рассказа, – слушай. Дядя мой только сделал первый шаг ко всем гнусностям, которыми он окружил молодого человека, вверенного его попечениям. Он непременно хотел захватить в свои руки сто тысяч, принадлежавшие мне… С наклонностью повелевать, которая была и всегда будет главным недостатком моего характера, я сделался начальником, героем людей, которые содержались вместе со мной. Чтобы избавить их от малейшего неудовольствия, я всегда был готов на все, даже нарушать суровую дисциплину, установленную в нашем строгом доме. Ни тюрьма, ни побои не удерживали меня, когда дело шло о том, чтобы защитить одного из моих товарищей против того, что казалось мне несправедливостью. Надо сказать, между людьми, над которыми я имею теперь право жизни и смерти и из которых многие мои бывшие товарищи по заключению, преданность моя вошла в пословицу, и это немало способствовало к составлению моей страшной шайки и к привлечению ко мне всех людей, которые стоят вне законов общества. Как ни были продолжительны годы заключения, они, однако, прошли. Я вышел из тюрьмы, но вышел с весьма дурной характеристикой. Говорили, что со мной сладить нельзя… Я заплатил обществу за проступок, которого я не делал, а между тем общество еще не простило мне. «Он вышел из тюрьмы!» – кричали все и удалялись от меня, указывая на меня пальцем. Я вернулся в тот город, где провел мои первые годы, но должен был искать другое местопребывание. У меня в сердце была только ненависть. Скоро должна была наступить жажда мщения. Я забыл сказать, что по приговору суда я был лишен гражданских прав до двадцатипятилетнего возраста. Следовательно, капитал мой должен был оставаться в руках моего дяди; до того времени он должен был давать мне проценты. Но проценты эти любезный дядюшка отдавал мне с большим вычетом. В моем положении и с моей неопытностью в законах мне было очень трудно проверить его. Я наделал долгов, а когда кредиторы стали надоедать мне, я надавал им векселей. Ведь у меня был капитал. Векселям наступил срок, меня взяли за долги в тюрьму. Дядя предвидел все это, и мой капитал все оставался в его руках. Он должен был сберегать его для своего любезного сынка, который в тот день, как меня засадили в тюрьму, был сделан где-то прокурором.

– О боже мой! – вскричала Жанна, вся в слезах. – Возможно ли одному человеку выдержать столько неприятностей? Как я о тебе сожалею, мой бедный друг!..

– О, благодарю, моя возлюбленная Жанна! – сказал Жорж, и слеза, может быть единственная, которая с детства омочила его веки, слеза, сверкнувшая при бледных лучах луны, покатилась по его мужественному лицу. – Благодарю, – повторил он, – благодарю за единственную минуту счастья, испытанную мною. Но что ни расскажу я тебе теперь, не осуждай меня. До сих пор я был жертвой. Я должен был сделаться палачом. Смерть моего дяди была решена.

Жанна невольно задрожала при этих последних словах. Жорж почувствовал этот трепет.

– Я говорил тебе, – вскричал он, – что у тебя недостанет сил следовать за судьбой Кадруса, человека, поклявшегося в вечной ненависти к обществу. Да, я поклялся! Око за око, зуб за зуб, до тех пор, пока я не паду в этой борьбе. Ты видишь бездну, Жанна де Леллиоль! Остановись… Еще не поздно!.. Ты забудешь Кадруса, когда увидишь, как покатится его голова.

Вместо ответа молодая девушка, не способная произнести ни одного слова, судорожно прижала его к своей груди и с испугом осматривалась вокруг, точно хотела избавить Жоржа от страшного наказания, вызываемого им. Ее неистовые поцелуи показывали, что она готова на все. Жертва была полная. Какова бы ни была его судьба, она принимала ее безвозвратно. Молодой человек понял все.

– О милая Жанна! – прошептал он дрожащим голосом. – О моя возлюбленная! Верь мне! Я родился не для того, чтобы быть гением зла. Если бы я встретил тебя ранее, жизнь спокойная и приятная заступила бы для меня место адской жизни и свирепой знаменитости. Но теперь уже поздно! Слушай, как шаг за шагом я спускался по ступеням этого общества, которое с раннего возраста осудило меня, невинного. Если теперь оно меня захватит, то захватит по крайней мере виновного. Да, виновного, потому что, вступив в новую жизнь, я имел только одну мысль, одну цель: мщение! Чтобы скорее достигнуть своей цели, я обратился к виновнику всех моих несчастий, к моему родственнику. Это было ночью. Как всякий скряга, он старательно запирался в высоких и толстых стенах. Все эти мелочные подробности ничего для меня не значили. Я научился во время продолжительного пребывания в тюрьме самым верным способом отпирать самые крепкие двери, перелезать через самые неприступные стены. Добраться до человека, который был причиной моей несчастной жизни, было для меня делом одного мгновения. Я все еще вижу его! – вскричал Жорж, оживившийся при этих воспоминаниях и при звуке собственного голоса. – Я вижу его с испуганными глазами, когда, проснувшись, он глядел на меня с постели. «Ты здесь! – вскричал он с ужасом. – Как ты прошел?» – «Перелез чрез стену», – ответил я. «Каким образом?» – «Ведь вы позаботились, любезный опекун, о воспитании вашего питомца. Он воспользовался уроками, которые получил в тюрьме. Он знает, как употреблять отмычку и другие инструменты в таком же роде». – «Чего ты хочешь от меня?» – «Чего я хочу? Денег! Отдайте мне сейчас же все деньги, какие у вас здесь». Он встал, как будто повинуясь мне. Я ему поверил и сказал: «Послушайте, дядюшка, дайте мне как можно больше. Эти деньги помогут мне сделаться честным человеком, которым, однако, я не переставал быть никогда. Беру Бога в свидетели! Я дам вам расписку в получении всего капитала, и вы никогда более не услышите обо мне». Он пошел к своей шкатулке, стоявшей по другую сторону камина, потом обернулся ко мне и пристально на меня взглянул. Он как будто колебался, но скупость превозмогла: он рассудил, что гораздо дешевле снова засадить меня в тюрьму. Он дернул за шнурок колокольчика, звук которого раздался по всем комнатам. У меня за поясом был кинжал. Ясно, что мне предстояло. Вооруженное ограбление со взломом. А это значит пожизненная каторга. Я слышал, как бежали слуги, и потерял голову. Мера переполнилась. Несмотря на мои прежние намерения, я колебался совершить преступление. Теперь нерешимость прекратилась. Я воткнул в горло виновника всех моих несчастий мой нож до рукоятки и в испуге убежал, однако не так скоро, и меня заметил один из слуг. Впрочем, и без того подозрение пало бы на меня. Преследуемый, как хищный зверь, я кое-как успел пробраться за границу. Заочное осуждение на смерть и прежняя моя жизнь составили мне репутацию. Итальянские разбойники приняли меня с неимоверными почестями. У одних разбойников пришлось мне найти братские отношения. Судьба моя была решена с этой минуты. Скоро я сделался атаманом страшной шайки, набранной частично из моих бывших товарищей по заточению, которые присоединились к старому другу, отважность которого была им известна. Разбойники этой шайки назвались Кротами по причине своей ловкости прятаться под землей. Они сделались ужасом Италии, а потом и Франции, куда я их привел, пользуясь политическими событиями. Теперь, моя бедная Жанна, ты знаешь все, – закончил Жорж. – Зная прошлое, нетрудно предвидеть будущее. Беги от меня, повторяю, моя возлюбленная! Беги от меня! Видишь ли – я проклят!

Видя, что Жанна не отвечает и, по-видимому, погружена в размышления, Жорж спросил:

– Ты не слышишь?

– Слышу, – ответила она. – Но почему же не оставить жизнь, которую ты вынужден был вести против своей воли? Убежим далеко, мой Жорж, мой Кадрус! – говорила она, судорожно сжимая руку молодого человека. – Убежим далеко от этих проклятых людей, которые заставили тебя страдать.

– Нет, моя возлюбленная, – ответил Жорж, печально улыбаясь. – Уже поздно. Невозможно. Моя судьба должна свершиться. Я поклялся моим подчиненным и сдержу слово. Если им предназначено погибнуть, я должен умереть вместе с ними. Мы, разбойники, верны клятве. Повторяю: уже поздно!

– А я клянусь перед Богом, – сказала Жанна, – что я тебя не переживу. Доволен ли ты? – шепнула она на ухо Кадрусу, целуя его красивые кудри.

Сердце молодого человека было так полно, что он не мог отвечать.

Через несколько минут он проводил Жанну до крыльца Магдаленского замка. Молодая девушка страдала от волнения и страха.

– Чего ты боишься, моя возлюбленная? – говорил Жорж. – Разве ты не под защитой Кадруса? Замок окружен. Никто не сможет приблизиться к тебе так, чтобы я этого не знал. Кроты караулят хорошо.

Долгий поцелуй был единственным ответом молодой девушки, которая, дрожа от волнений этой ночи, вернулась к себе. Она наклонилась к окну, чтобы еще раз увидеть того, кому она пожертвовала всем. Он исчез. Она слышала только пение птицы, разносившееся по окрестностям. Это был сигнал Кадруса его подчиненным.

Атаман Кротов пошел в лес. Он чувствовал потребность остаться один, чтобы вполне насладиться своим счастьем. Вернулся он только утром. Фоконьяк ждал его с нетерпением – он хотел сообщить очень важные вещи.

Глава XXXII Сватовство

Кадрус, вернувшись домой, не обратил никакого внимания на то, что хотел сообщить его помощник.

– Пусть мне принесут полный парадный костюм, – сказал он своему камердинеру. – Я поеду.

– Как, так рано? – спросил Фоконьяк. – Ты не хочешь даже отдохнуть, немножко поспать?

– Нет, я должен сейчас ехать.

– Ты едешь в Магдаленский замок? – спросил гасконец, смеясь и угадывая, зачем друг его хочет вернуться к Гильбоа.

– Тебе какое дело? – резко ответил Кадрус. – Неужели я не могу сделать шага, не отдавая тебе отчета в своих поступках?

– Мне нет никакого дела, – сказал Фоконьяк.

Завернувшись в свой халат, он сел у камина и затянул какую-то песню, развалившись в кресле, как человек, который хочет долго отдыхать. Кадрус следил за ним с тревожным и недовольным видом.

– Ты разве не едешь со мной? – спросил он вдруг, оторвав своего помощника от прелестей мелодии, которой тот казался занят вполне.

– Я? Нет! – ответил гасконец.

– А я думал, – продолжал атаман Кротов, – что ты каждый день будешь ездить ухаживать за Марией де Гран-Пре. Ты сам мне это говорил.

– Не отпираюсь, любезный друг. Не отпираюсь. Но согласись, еще слишком рано. Притом один день пропустить можно. Будут ждать с большим нетерпением.

– Ты нелепости говоришь, – сказал Кадрус, тайный гнев которого можно было видеть.

– Пожалуй, и нелепости, – ответил очень спокойно Фоконьяк. – но я остаюсь.

– Твое пение раздражает мои нервы, – сказал атаман Кротов, не будучи в состоянии воздерживаться долее.

– Почему же ты не сказал раньше, раздражительный друг? Я тотчас замолчал бы. Согласись, что ты сегодня в пресквернейшем расположении духа и непомерно взыскателен… На мои вопросы ты не хочешь отвечать. Хочешь, чтобы я ехал, не хочешь, чтобы я пел… Признайся, мой милый, что ты недоволен собой и не знаешь, на ком выместить твое неудовольствие.

– Как ты это понимаешь? – спросил Кадрус несколько спокойнее.

– Боже мой, очень просто! Ты был на свидании, которое тебе назначила Жанна де Леллиоль. Она, разумеется, тебе пропела: «Я люблю в тебе тебя…»

– Я запрещаю тебе говорить со мной таким образом о Жанне. Понимаешь? Запрещаю!

– Очень хорошо, – ответил Фоконьяк с величайшим хладнокровием, – но если, с одной стороны, ты заставляешь меня замолчать с первого слова, а с другой – не настолько откровенен, чтобы сказать мне, чего ты хочешь от меня, мы вряд ли поймем друг друга. Хочешь, я разом скажу тебе все? Ты до безумия влюблен в племянницу Гильбоа. Ты обещал сегодня утром просить ее руки у ее дяди и желаешь, чтобы я помог тебе в этом. Так ли?

– Ну да, признаюсь…

– Почему же ты не сказал сразу? – смеясь, заметил Фоконьяк, который поспешно встал с кресла и сбросил халат. – Я одеваюсь, наряжаюсь и еду с тобой.

Пока оба занимались своим туалетом, гасконец, не пропускавший никогда случая подтрунить, говорил своему озабоченному другу:

– Хорошо ли ты обдумал? Ты мне часто говорил: брак – могила любви. Не стану припоминать тебе тысячи правил в том же роде, которые ты мне напевал на все лады.

– Оставь меня в покое! – грубо ответил Жорж. – Брось свои глупые шутки. Едешь ты или нет?

– Как же! – сказал Фоконьяк. – Скачу! Могу ли я пропустить единственный случай сделаться твоим кузеном? Летим в замок… Да, летим!

Через несколько минут оба начальника Кротов поскакали на своих превосходных лошадях в Магдаленский замок.

Гильбоа принял их в гостиной. Барон, очень естественно, дрожал. Он находился во власти этих людей, приезд которых всегда делал ему неприятности. Однако, скрывая свои чувства, он очень любезно пригласил их сесть, а сам думал: «Боже мой! Чего они от меня хотят?»

Однако он во все не подозревал, что дело идет о новом браке. Фоконьяк не заставил его ждать.

– Я читаю на вашем лице, барон, – сказал он, – какое удивление причиняет вам наш ранний визит…

– Помилуйте! – ответил Гильбоа, придавая своему лицу все лицемерное благодушие, на которое он был способен. – Вы всегда будете дорогими гостями. Но вы, вероятно, желаете говорить со мной… о миллионе… Вам нужно какое-нибудь обеспечение, кроме моих слов, маркиз?

– Полноте, любезный барон, – с пренебрежением сказал гасконец, – эти вещи устраиваются нотариусами… За кого вы меня принимаете?

– Справедливо, справедливо, – жалобно ответил барон, дрожа, что так промахнулся перед такой знатной особой. – Может быть, вы хотите поговорить со мной о бриллиантах, которые должны украшать свадебную корзинку?

– Об этом мы поговорим в свое время и в своем месте, любезный дядюшка. Я заранее убежден, что вы великолепно расщедритесь. Но вот мой благородный друг, кавалер Жорж де Каза-Веккиа, желает поговорить с вами о свадебной корзинке и о приданом.

Гильбоа с изумлением вытаращил глаза.

– Я не понимаю… – пролепетал он.

– Это очень ясно, – смеясь, ответил гасконец. – Мой благородный друг также желает жениться…

– Решительно ничего не понимаю, – со вздохом ответил барон.

– О, вы очень хорошо понимаете! Но если вы непременно желаете более ясного объяснения, то я скажу вам, что имею честь просить руки вашей племянницы девицы Жанны де Леллиоль для моего благородного друга кавалера де Каза-Веккиа.

Гильбоа побледнел и судорожно ухватился за ручку кресла.

– Как! – вскричал он. – Моей племянницы Жанны! Но вы хотите меня разорить!

– Неужели вы хотите уверить нас, – сказал гасконец, – что ничтожный миллион, который вы так любезно обещали мне, составляет все ваше состояние? Это не может быть. Мы очень хорошо знаем, что состояние, законно принадлежащее мадемуазель Жанне, так хорошо управлялось, что довольно кругленькая сумма помещена в… Мы знаем даже где.

Смеясь над испуганным лицом барона, Фоконьяк продолжал, хотя Жорж и пытался заставить его молчать.

– Да, любезный Крез, мы знаем, что от провизии, предназначенной для императорского войска, растолстели не солдаты, а ваш кошелек.

– Это ложь! Это ложь! Вы не сможете этого доказать! – вскричал барон.

Он знал, что Наполеон не любит разглашать плутовство такого рода. Император, несомненно, велит замять это дело, если оно обнаружится. Следовательно, он мог бесстыдно отпираться.

– Да, – лукаво продолжал гасконец, – я очень хорошо понимаю причины ваших энергичных отпирательств. Но я вам докажу, когда наступит время, что и с этой также стороны вы не будете в состоянии спастись. Императора можно заинтересовать в том отношении, чтобы объявить вас виновным. Он не побоится огласки. Позвольте задать вам один простой вопрос.

Барон приготовился получить новый удар.

Фоконьяк продолжал:

– Да, один простой вопрос: разве вы намерены оставить у себя состояние девицы Леллиоль, если вскричали при первом слове о браке «я разорен»? Это мне напоминает историю похищения молодой девушки подкупленными негодяями. Цель угадать легко…

При этих словах Гильбоа страшно побледнел. Он старался отпираться движением руки, но слова не могли выйти из его пересохшего горла.

Кадрус наблюдал за лицом барона, по мере того как Фоконьяк наудачу догадывался о причинах похищения Жанны. Гильбоа, как все трусы, начал плакать.

– Вы знаете, – говорил он, ломая руки, – вы знаете, я невинен!.. Меня самого обокрали… Я продал мое отривское поместье… Воры украли у меня эту сумму… полтораста тысяч!

– Шардон отдал эти деньги Дюбуа, парижскому нотариусу с улице Сен-Дени, – сказал Кадрус, грозно подходя к барону, который подумал, что настал его последний час.

– Пощадите, пощадите!.. – вскричал он, падая на колени перед Жоржем. – Пощадите мою жизнь!.. Возьмите мою племянницу… но не губите меня!

Кадрус оттолкнул его ногой.

– Не тебя щажу я, – сказал он, – но я не хочу, чтобы мое вступление в твою семью было загрязнено такой кровью, как твоя.

Он увел с собой Фоконьяка из гостиной, где оставил барона, который приподнялся с колен и бросил им вслед ненавидящий взгляд, говоря:

– О, неужели я не найду способ погубить этого человека?

Через минуту хозяин Магдаленского замка велел сказать своему управляющему, чтобы тот немедленно пришел к нему в кабинет.

Глава XXXIII
Заговор

Когда Шардон получал такое приказание от барона, он знал, что или хозяин его находится в крайнем затруднении, или замышляет какую-нибудь штуку. В том или другом случае ему предстояла выгода. Итак, бывший каторжник поспешно прибежал. Первый взгляд, брошенный на хозяина, сказал ему, что он не ошибся.

«Решительно, это что-нибудь важное», – подумал управляющий. Адская усмешка, сжавшая его губы, показала бы его хозяину, если бы тот ее приметил, как опасно употреблять таких людей.

– Что с вами, барон?

– Ах, если бы ты знал, что со мной случилось! Что за несчастная мысль была похитить Жанну и какой гибельный случай привел этих двух человек в лес!

Глаза Шардона засверкали.

– Разве вы напали на след странствующих рыцарей, избавивших мадемуазель Жанну от наших помощников? – с притворным смирением спросил управитель.

– Именно, – ответил Гильбоа.

– Это были влюбленные, – опять сказал Шардон. – Я говорил, если вы вспомните, барон, – продолжал он, когда хозяин сделал утвердительный знак, – что рано или поздно птицы станут порхать около клетки. Теперь стоит только ловко расставить силки…

– Мы ничего не сможем сделать против них, – с горестью сказал Гильбоа.

– Ничего? – воскликнул доверенный человек.

– Ничего! – продолжал барон. – Видишь ли, письмо, которое наш посланный должен был отвезти в Англию…

– Ну?..

– Они захватили это письмо и перстень…

– Ах, черт побери! – сказал Шардон.

– Да, – продолжал Гильбоа, – они захватили и ограбили нашего курьера. Потом, вероятно задержав его в плену на несколько дней, выпустили и послали продолжать путь к Людовику Восемнадцатому. Меня удивляет только одно: каким образом мой верный курьер не приехал предупредить меня, как только сделался свободен?

Барон не подозревал, что гонец, на верность которого он так полагался, получил десять тысяч, обещанных Кадрусом, и весело отправился исполнять свое деликатное поручение.

«Каков хозяин, таков и слуга», – говорит пословица.

– Меня удивляет еще одно, – продолжил Шардон после минутного размышления. – Вы мне говорите, что влюбленные захватили перстень и письмо, а потом прибавляете, что курьер продолжает путь в Англию. Зачем же он едет туда?

– Люди эти удержали нашего курьера только на то время, пока не подделали перстень и письмо, а потом отправили курьера, убежденного, что он везет оригиналы к его величеству. Я теперь нахожусь в полной зависимости у этих людей.

– Кто же эти люди, барон, скажите мне?

– Кавалер де Каза-Веккиа и маркиз де Фоконьяк.

– Я так и думал! – вскричал Шардон. – Когда вы приняли их здесь в первый раз, я предчувствовал, что из-за них выйдут у нас неприятности. Потом, мне кажется, я где-то видел одного из них… и подозрения мои в этом отношении до того странны, что я не смею останавливаться на них. А между тем, – продолжал Шардон, как бы говоря сам с собою, в то время как Гильбоа старался прочесть что-то в глубине мыслей своего управителя, – волосы и обритая борода очень изменяют человека. Зеленая шапка и красный казакин тоже составляют перемену… Да и видел я его мельком… Он убежал через несколько дней после моего… Нет, это самая нелепая мысль! Однако я видел его еще вчера. Он волочит ногу, как старая кляча.

– Как старая кляча? – повторил Гильбоа, ничего не понимая.

– Да, – ответил управитель.

– Но что это значит? – настаивал барон.

– В тюрьме так называют тех, кто несколько раз был приговорен.

– Как! – вскричал барон. – Ты думаешь, что Фоконьяк каторжник? Это невозможно! Фуше разузнавал подробно прошлую жизнь этого человека. Повторяю, твое предположение нелепость…

– Почему же? – возразил Шардон, качая головой. – Бывали вещи еще необыкновеннее. В тюрьме есть свои легенды, в которых бывшие каторжники играли такие же удивительные роли, как и этот маркиз. Но прежде всего скажите мне, барон, почему вы думаете, что кавалер и маркиз – это те влюбленные, имена которых мы стараемся узнать?

– Ничего не может быть проще, – ответил Гильбоа. – Оба официально просили у меня руки моих племянниц.

Он рассказал, как Фоконьяк принудил его дать слово и как он обещал руку Марии де Гран-Пре с миллионом в приданое и свадебной корзинкой в сто тысяч экю. Потом рассказал о притязаниях кавалера де Каза-Веккиа на Жанну де Леллиоль. Притязания эти невозможно было отвергнуть, потому что эти люди, по странной случайности, знали все.

– Но что говорит мадемуазель Мария о подобных притязаниях? Невозможно, чтобы ваша племянница согласилась выйти за этого Дон Кихота!

– Ты ошибаешься! Молодые девушки так непонятны! Когда я ей сказал о планах этого Фоконьяка, она сначала расхохоталась. Но потом, на другой день, из желания называться маркизой или по какой другой причине она согласилась на мои настоятельные просьбы…

– А вы настаивали?

– Ведь дело шло о моем изгнании или по крайней мере о ссылке. Император не щадит заговорщиков.

– А мадемуазель Жанна что ответила, когда вы ей сообщили о предложении кавалера?

– Я еще с ней не говорил. Но моя племянница, должно быть, сговорилась с этим молодым человеком. Где и когда они виделись, я не понимаю. Только она ждет этого предложения. Я не могу в этом сомневаться при виде самоуверенности этих людей. Как тут быть? – с горестью сказал хозяин Магдаленского замка.

Шардон, погруженный в глубокое размышление, не отвечал.

– О чем ты думаешь? – спросил Гильбоа.

– О том, что объясняет мне все происшедшее, разом обрушившееся на вас. Слушайте, наверняка кавалер и маркиз имеют связи с мошенниками. Мы имеем доказательства тому в подделанном письме и перстне. Это подтверждает мои опасения относительно того места, где я первый раз видел этого Фоконьяка. О кавалере де Каза-Веккиа я ничего не могу сказать, кроме старинной поговорки: «Скажи мне, с кем ты знаком, и я скажу тебе, кто ты такой».

С этой минуты Шардон держал нить, которая должна была шаг за шагом привести его к истине. Одаренный редкой проницательностью, способный на самые тонкие соображения, человек этот, замышлявший уже четыре года (это узнали впоследствии) погибель Гильбоа, сумел открыть тайну Кадруса. Говорят, будто Фуше хотел сделать его начальником полиции, до того он был поражен его способностью тонкого сыщика.

– Два молодчика такого закала, смелые настолько, что явились даже ко двору, пренебрегая Фуше и его полицией, узнали об огромном состоянии вашей племянницы. Овладеть подобным богатством слишком большое искушение, для того чтобы они не расставили своих засад около замка. Стало быть, прежде всего они постарались разузнать привычки обитателей. Это объясняет их постоянное присутствие вокруг Магдаленского замка, их многочисленные посещения и эти странные звуки, слышимые ночью всеми людьми в доме. Заметьте, слухи эти люди ваши приписывали шайке Кротов.

– Далее, далее! – сказал барон, который при последних словах стал внимательнее прислушиваться к замечаниям Шардона.

– Те, кто наблюдал день и ночь за замком, непременно были свидетелями покушения против мадемуазель Жанны. От этого до роли освободителя – только один шаг. Освободители наказывают гнусных похитителей и приобретают вечную признательность. От признательности до более нежного чувства тоже только шаг. Две девицы влюбляются в странствующих рыцарей!

Гильбоа с удивлением вытаращил глаза при такой проницательности своего управляющего; он начинал понимать.

Шардон продолжал:

– Но освободители не обнаружили себя, они остались прекрасными незнакомцами. Весьма естественно, сердце и воображение простодушных девиц работали. Всякая комедия должна кончиться браком, они и захотели разыграть последний акт. А мы сами доставили им материалы для этой пьесы.

– Да! – с унынием прошептал Гильбоа.

– Что же заключаете вы из всего этого? – спросил Шардон.

– Я? Ничего, – печально ответил барон.

– А я заключаю кое-что, – продолжал управляющий. – Вот вы увидите! Два наших нищих сообщника были наказаны, не так ли?

– Несчастные были зарезаны.

– Да! Они были зарезаны, но кем и как? Освободителями! Но так убивают Кроты, то есть, у них на шее была рана, служащая как бы печатью свирепого атамана этой шайки.

Барон вдруг вскочил, он понял все.

– Кадрус! – вскричал он. – Это он! Это начальники страшной шайки, насмехающейся над всем. Голова их оценена! Я могу отомстить!

В первую минуту Гильбоа, не подумав хорошенько, подошел к бюро и тотчас хотел написать донос Фуше. Управитель остановил его.

– Вы погубите себя, – сказал он. – Поймите, что против доказательств в их личности, которую они доставили министру полиции, вы можете представить только предположения. Доказательств у нас нет. А люди эти, к несчастью, имеют доказательства против нас. Тогда все скажут, что вы из личных интересов стараетесь освободиться от опасного соперника. Фуше этому поверит и, может быть, пошлет вас в ссылку… если не отрубит голову на Гревской площади.

– Ах! – прошептал перепуганный барон, падая в кресло и закрывая голову обеими руками, как будто хотел удержать ее на плечах. – Что же делать?

– А может быть, есть способ, – ответил Шардон. – Слушайте же меня внимательно. Голова ваша не будет отрублена, надо ее защитить. Слушайте же! Такие люди, как мнимые кавалер де Каза-Веккиа и маркиз де Фоконьяк, слишком лукавы, чтобы мы могли пытаться бороться с ними. Если бы мы имели дело с другими людьми, тогда анонимное письмо скоро положило бы всему конец. Но теперь это невозможно. Кадрус и его помощник узнают, что удар нанесен нами. На другой день после их ареста будем арестованы и мы, и они без труда докажут, что мы действовали из мести. Если бы мы заставили одного из их бывших товарищей по тюрьме выдать их – я вам говорил уже, что я узнаю в этом Фоконьяке каторжника, убежавшего через несколько дней после того, как я поступил в тюрьму, – если, говорю я, их взялся бы продать кто-нибудь из их бывших товарищей, тогда все устроилось бы к лучшему. Начальники Кротов не подозревали бы, откуда обрушился удар. Удостоверившись в личности обоих разбойников, Фуше не поверил бы их показаниям против нас. Вы раскричались бы, что это клевета, ложь!..

– Нельзя ли в таком случае, – намекнул Гильбоа, которому надежда придала опять благодушный вид, – не отпираясь от перстня и письма, которые компрометируют все окрестное дворянство, растолковать министру полиции, что этот мнимый заговор был поддерживаем мной только для того, чтобы он мог лучше узнать друзей и врагов императора?

– Может быть, – ответил управитель. – Во всяком случае, средство это следует употребить за несколько дней до ареста разбойников.

– Но надо еще найти бывшего товарища Фоконьяка, – сказал барон.

– Я, кажется, знаю одного, – сказал Шардон, стараясь припомнить. – Кажется, его звали Леблан. Волосы и борода у него были такие… как у альбиноса. Это был сильный молодчик, довольно ученый, даже слишком ученый, вот отчего он и попал на содержание к королю. Что сделалось с этим человеком, я не знаю, только думаю, что срок его уже закончился. Где его найти? Не позволите ли вы мне съездить в Париж? Там я осведомлюсь. С ловкостью, к которой, конечно, вы признаете меня способным, я, вероятно, успею.

– Да, именно! – с живостью сказал барон, отпирая бюро и вынимая несколько свертков с деньгами, которые передал управителю. – Да, поезжай. Сделай возможное и невозможное. Сыпь деньги пригоршнями и не жалей ничего.

Через несколько минут Шардон скакал в Париж, а Гильбоа, несколько успокоившись, говорил себе: «А, кавалер! А, маркиз! Вы держите меня в руках, но и я вас держу… Кто из нас выиграет?»

Глава XXXIV
Кадрус между двумя женщинами

В ту минуту когда Кадрус и Фоконьяк вернулись домой от барона де Гильбоа, слуга подал кавалеру де Каза-Веккиа письмо.

– От кого? – спросил кавалер слугу.

– Какая-то деревенская баба принесла.

– Она не сказала от кого?

– Она сказала, что это от дамы, которая гуляет одна в лесу с бриллиантовыми перстнями на всех пальцах, а на правой руке у нее простой стеклянный перстень, не стоящий и двух су, среди других, стоящих тысячи.

Кавалер тотчас узнал, от кого письмо. Он поспешно пошел в свою комнату. Чего могла от него хотеть герцогиня де Бланжини?

Письмо было без подписи.

«Особа, которой кавалер де Каза-Веккиа подарил перстень, лежавший на Гробе Господнем, убедительно просит его прийти к ней как можно скорее. Она будет ожидать его все равно в каком бы то ни было лесу».

Выделенные слова указывали на прошлое.

– Чего хочет от меня принцесса? – спрашивал себя Кадрус. – Вероятно, женская прихоть! Повинуясь порыву гордости, я уже сделал ошибку, показав ей лицо атамана Кротов. Это почти измена моим подчиненным, и это хвастовство может способствовать их погибели. Не будет ли неблагоразумно уступить подобной прихоти?

– Нет-нет! – сказал Фоконьяк, который, как человек ловкий и желающий все знать, не пропустил ни одного слова из монолога своего друга. – Нет, любезнейший, неблагоразумно будет не уступить прихоти этой женщины. Поверь мне, нарядись, сострой себе такое лицо, как у влюбленного, отправляющегося на первое свидание, и скачи в замок…

– Ты знаешь, – ответил Кадрус, – лицемерие для меня невозможно, я люблю другую.

– Тем более причины, – с насмешкой сказал гасконец. – Ты лучше сумеешь разыграть свою роль. Ах, будь я на твоем месте! – воскликнул волокита, который, видя нерешимость своего атамана, сунул ему в руки хлыст и, смеясь, подтолкнул. к двери.

Почти против воли Жорж поехал в замок Бельфонтен, где его с нетерпением ждала герцогиня де Бланжини.

Из окна будуара она подстерегала приезд кавалера, и сердце ее билось. Она не могла обманывать себя – она любила! Да, она любила этого человека… этого Кадруса! Всякая любовь в женщине с таким пылким темпераментом, как у герцогини, которая еще не любила, не могла быть любовью обыкновенной, с ее известной медлительностью, с ее предсказуемым концом. Нет, это была любовь, идущая прямо и твердо к цели, без ложного стыда, любовь горячая, как корсиканская кровь, которая текла в ее жилах.

Когда ревность уязвит сердце подобной женщины, тогда эта женщина не отступит ни перед чем. Принцесса любила Жоржа и писала ему, прося свидания. Правда, сердце ее сильно билось, когда молодой человек вошел к ней, но она холодно ответила на его поклон, указала ему на стул и спросила вдруг несколько дрожащим голосом:

– Мне сказали, что вы женитесь. Правда это?

– Да, – ответил Жорж, поклонившись, – вас не обманули.

– На девице де Леллиоль, племяннице барона де Гильбоа?

Молодой человек снова поклонился в знак подтверждения.

– Говорят, что девица де Леллиоль чрезвычайно богата, – произнесла герцогиня с иронией. – Миллионщица, имеющая дядю богача, от которого, конечно, получит наследство! Партия хорошая.

Горький тон, которым были произнесены последние слова, заставил задрожать Кадруса, который посмотрел на герцогиню с удивлением. Та увидела, что удар попал метко, и поспешила нанести другой.

– Вас прельщает богатство? – спросила, она. – Вы любите деньги?

– О, герцогиня! – ответил Жорж, стыдясь, что его брак считают гнусной спекуляцией. – Чем я заслужил такое мнение? Вы знаете, кто я, неужели вы считаете меня способным к подобной гнусности?

В женщине всегда есть кошачьи ухватки. Герцогиня точно знала, что она оскорбит того, кому она готова была отдать все, задав такой вопрос, но между тем все-таки спросила, любит ли он деньги. Она страдала и хотела, чтобы Жорж также страдал. Кажется, в женской любви всегда есть немножко ненависти.

– Мне кажется, вы говорили мне, что желаете быть любимым для себя самого и что…

Она остановилась. Такого человека, как атаман Кротов, нельзя было оскорблять безнаказанно.

– Герцогиня, – сказал он гордым тоном, – у вас в руках столько средств отомстить мне, если я мог чем-нибудь вас прогневить, что совершенно бесполезно призывать меня, для того чтобы бросать в лицо подобное оскорбление.

Он бросил на герцогиню такой свирепый взгляд, какого молодая женщина еще не видела у него, и сделал шаг к двери. Герцогиня остановила его.

– Садитесь, – сказала она.

Жорж колебался.

– Я вас прошу! – умоляла она.

Наступило минутное молчание. Очевидно, принцесса колебалась. Оскорбленный Жорж остерегался. Он угадывал, что происходило в эту минуту в сердце молодой женщины. Однако он мог ошибаться. Во всяком случае, он не хотел поощрять привязанность, которую не мог разделять; ему оставалось только сохранять самую холодную сдержанность. Он ждал.

Как ни трудно бывает положение, хитрость никогда не изменит женщине. Герцогиня сумела обойти затруднение.

– О, конечно, – сказала она, – любовь к деньгам так гнусна, что не может войти в благородное сердце. Я очень богата, однако, несмотря на оказанную мне услугу, несмотря на мой хороший прием, вы не объяснились мне в любви. Стало быть, богатство вас не прельщает. Не прельстила вас и красота девицы де Леллиоль, потому что я красивее ее. Я говорю без ложного стыда и без ложной скромности, что меня называют красавицей… а между тем, повторяю, вы не старались внушить мне любовь, хотя я буду со временем свободна располагать своей рукой. Стало быть, какая-нибудь странная необходимость заставляет вас жениться на девице де Леллиоль.

Жорж очень хорошо чувствовал, на какой скользкий путь увлекали его, и отвечал вежливо, но сдержанно:

– Вы изумительно хороши. Это мнение всего двора вообще и мое в особенности, так что я не могу опровергать впечатление, какое вы производите на всех.

– Происходя от императорской крови, – продолжала принцесса, улыбкой поблагодарив молодого человека, – сидя на первых ступенях трона, где мое имя и привязанность императора ко мне делают мое могущество почти неограниченным, я могла бы помочь человеку, любимому мною, подняться на все ступени, ведущие к славе и богатству, не правда ли?

– Совершенная правда, – сказал кавалер, становившийся все холоднее, по мере того как герцогиня горячилась.

Она продолжала:

– Если бы человеку, который полюбит меня, приходилось забывать тягостное прошедшее, со мной этого прошедшего не существовало бы. Он должен был бы заниматься одним будущим, будущим таким, о котором он не мог никогда и мечтать.

Слова эти были так ясны, что Жорж счел долгом для достоинства молодой женщины остановить ее.

– Ваша привязанность не могла быть мечтой для человека честного, – сказал он, – человек честный не мог бы забыть, что вы замужем и несвободны.

Это была неудачная увертка. Принцесса пришла в негодование.

– Вы говорите мне о моем муже! – вскричала она. – Объяснимся яснее. Вы ищете предлог, чтобы отказаться от моей любви? Вы напоминаете мне мои супружеские обязанности? Но почем вы можете знать, имею ли я обязанности к герцогу де Бланжини? Нет! Я ничем не обязана герцогу. Я за него вышла с таким условием, что сохранила мою свободу, не сковывая свободы его. Если я возьму любовника, я не нарушу данного слова.

Жорж казался изумлен подобной смелостью. Молодая женщина с пылкостью продолжала:

– Вы, смельчак из смельчаков, удивляетесь моей смелости? Ну что же! Я взяла бы любовника и была бы виновна менее моих кузин. Я не хвасталась бы моей любовью. Любовь, о которой я мечтала, была бы скромна и таинственна. Притом муж недолго стеснял бы меня. Он слишком стар. Я возвысила бы до себя моего любовника, я породнила бы его с императорской кровью… я сделала бы его моим мужем…

Как ни закален был Жорж против обольщений герцогини, у него не могла не закружиться голова при ее последних словах. Породниться с императорской кровью!.. Ему!.. Кадрусу! Стало быть, эта женщина любила его самого. Он был уверен, что принцесса сдержит свое слово.

– Я вас понимаю, – ответил он, – и у меня разрывается сердце. Забыть прошлое… быть любимым вами, сесть возле вас на первых ступенях первого трона на свете – это мечта до того невероятная, что она могла родиться только в голове безумца. Каким смельчаком ни признаете вы меня, я был не настолько смел, чтобы возноситься так высоко в моих притязаниях.

– Но это мечта моя, и я могу ее осуществить… – начала молодая женщина, слушавшая тревожно, как обвиняемый, свой приговор.

– Позвольте мне закончить, герцогиня, – перебил ее кавалер. – В том свете, в котором вы живете, играют всеми чувствами. Низость, честолюбие, жадность повергли бы к вашим ногам свою лицемерную любовь, если бы знали состояние вашего сердца. Но у таких людей, как я, притворства не существует. С глубоким сожалением, с живейшей горестью должен я вам сказать, герцогиня, что была минута, когда я отдал бы все на свете, чтобы сделаться достойным вашей любви. Но теперь с глубочайшим уважением должен я вам сказать, что уже поздно. Я люблю молодую девушку, руку которой просил.

Кровь южной женщины слишком горяча, чтобы она не вышла из себя при этом признании, которое казалось почти оскорблением после ее объяснения.

– Кто же эта соперница, которую вы предпочитаете мне? – сказала она запальчиво. – Богатая невеста, это правда, но еще девочка, ослепленная красивой наружностью кавалера де Каза-Веккиа, ребенок, желающий выйти из-под опеки, более желающий свободы, чем любви. Вы хотите, чтобы вас любили самого, а делаете уступки.

– Вы ошибаетесь насчет моей невесты, герцогиня. Та, кто отдала мне свое сердце, не такая, как вы думаете. Она не имеет такого могущества, как вы, чтобы возвысить меня в глазах всех. Она ничего не может сделать для меня, но если голова ее возлюбленного когда-нибудь покатится с эшафота или пуля пронзит ему грудь, она умрет… Она готова всем пожертвовать человеку, которого она любит… Кадрусу… Она готова жить моей жизнью. Кто сделает это?..

– Как! – вскричала принцесса. – Она знает?..

– Она знает все.

– А! Когда так… я понимаю! – сказала молодая женщина, ухватившись за голову обеими руками. – Вы должны любить ее, ее жертва выше моей. Я хотела возвысить вас до себя, она опускается до вас…

Слезы душили герцогиню, она делала невероятные усилия, чтобы их скрыть. Она встала.

Кавалер, взволнованный не менее, поспешил положить конец такому тягостному разговору. Он также встал и сделал шаг к двери. Герцогиня протянула ему руку.

– Слушайте, – сказала она ему, – вы очень огорчили меня. Такая кровь, как моя, знает ненависть, но признательность в ней сильнее всего. Я благодарю вас за вашу честность. Вы могли меня обмануть, а поступили великодушно. Молчать о том, что происходило между нами, я не стану вас просить. Вы так благородны, что я не могу сомневаться в том. Вместо любви, которая не может быть взаимна, я предлагаю вам мою дружбу, а вместе с дружбой мое уважение. В каком бы месте, в каком бы положении вы ни находились, помните о принцессе Полине. Ее привязанность и помощь не изменят вам.

Слишком взволнованный, чтобы отвечать, кавалер поцеловал руку герцогини и хотел уйти.

– Жорж! – вскричала молодая женщина в ту минуту, когда он уходил.

Кавалер обернулся. Она бросилась к нему на шею и, трепеща, прижала свои губы к губам молодого человека. Потом вырвалась и сказала:

– Ступай… Унеси с собой этот поцелуй, первый и последний!..

Она зашаталась. Сила воли изменила ей, женщина забыла на минуту достоинство принцессы. Жорж отвел ее к дивану. Потом поцеловав ей руку и, пока она рыдала, наскоро вышел, унося в сердце самое сильное чувство горести, какое только может поразить человека.

Он сел на свою лошадь, не думая даже ею править. Лошадь сама привезла его в Фонтенбло.

Принцесса вечером не была у императрицы. Во дворец дошли слухи, что она очень серьезно нездорова..

Глава ХХХV
Борьба Жанны и Марии

Начальники Кротов держали Гильбоа в таких тисках, что он не мог медлить. В тот же вечер отправился он в комнату своих племянниц. Он нашел их занятыми пустяками, которыми молодые девушки занимаются перед свадьбой. Они так были заняты, что не слышали, как он вошел.

– Вы, стало быть, очень рады бросить вашего старого дядю, – сказал барон, – если не бежите к нему навстречу, когда он приходит к вам?

При звуке голоса своего опекуна обе кузины вздрогнули, потом подошли подставить дяде свой лоб. Жанна слегка покраснела; она догадывалась, какие причины привели Гильбоа. Она также была смущена при мысли, что, может быть, ее кузина угадает, что она имела тайны от нее. По какой-то стыдливости, по какому-то смутному опасению Жанна не доверилась своей кузине. Мария не знала ни о письме, которое Жанна написала Жоржу, ни о свидании в прошлую ночь.

Гильбоа усадил своих племянниц, а сам, также усевшись, начал:

– Жанна, я должен поговорить с тобой.

– Я слушаю вас, дядюшка, – ответила она.

Мария также слушала. При трепете в голосе барона, с тем инстинктом, который никогда не оставляет женщин, сердце ее забилось как бы от приближения несчастья.

– Плутовка! – продолжал Гильбоа, обращаясь к Жанне и стараясь скрыть под добродушным видом ярость, бушевавшую в его сердце. – Плутовка, ты знаешь очень хорошо, зачем я пришел!

Молодая девушка, несмотря на все усилия, почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо.

«Шардон сказал правду, – подумал барон при очевидном замешательстве своей племянницы, – любовники сговорились».

– Признайся, ты знаешь, что я тебе скажу? – продолжал он.

– Нет, дядюшка, – ответила Жанна, дрожа от своей лжи. – Уверяю вас…

– А я тебя уверяю, что не верю тебе! – перебил ее барон. – Я знаю наверняка: ты понимаешь, что я пришел поговорить с тобой о твоем замужестве.

– О моем замужестве!..

– О, лицемерка! – сказал дядя с притворным добродушием, грозя племяннице пальцем. – Как она притворяется!

Мария украдкой наблюдала за кузиной, в уверенности, что она скрывает что-то от нее. Она вся превратилась в слух.

– Да, – продолжал барон, – я вполне уверен, что ты знаешь очень хорошо, что я пришел сообщить тебе о предложении кавалера де Каза-Веккиа.

Мария задрожала с головы до ног. «Жорж любит ее, – подумала она с трепетом. – Она любит Жоржа! Они скрыли от меня свою взаимную привязанность. О, пусть теперь остерегаются!»

Жанна, конечно, ожидала услышать имя своего возлюбленного, однако также задрожала, когда дядя упомянул о кавалере. Она не ответила, но заметила неприязненное движение кузины. Гильбоа, заметивший волнение Жанны и ревнивый взгляд Марии, сказал себе: «Кажется, и эта также любит кавалера, черт его побери! Тем лучше! Эти женщины отомстят за меня!»

– Кавалер Жорж де Каза-Веккиа просит руки девицы Жанны де Леллиоль, – сказал он с рассчитанной медленностью. – Какой ответ должен я передать ему?

– Я послушна, – ответила Жанна, дрожа, – я сделаю то, чего захочет мой опекун.

– Злая! – продолжал дядя, коварно улыбаясь. – Ты не всегда делала, что я хотел, а то я не был бы вынужден передавать тебе предложение кавалера. Но я понимаю. Красивого молодого человека предпочитают старому дяде… Я вижу, – прибавил он, вставая, – что этот старый дядя не должен был мешаться в любовь, все условия которой были так хорошо устроены заранее. Тем лучше, милые дети. Дай бог, чтобы вы нашли в этом союзе, который я одобряю, все счастье, какого вам желает тот, кто до сих пор был вам отцом.

С этими словами Гильбоа поцеловал в лоб обеих племянниц и вышел.

Минутное молчание наступило после ухода барона. Мария, сидя у окна, по-видимому, занималась вышиванием. Жанна заметила безмолвие кузины и подошла к ней, села и взяла ее за руку.

– Мария, ты дуешься на меня? – спросила она. – За что? Не за то ли, что я не была откровенна с тобой, что я скрыла от тебя свою любовь?

– Нет, – ответила молодая девушка, силой воли успевшая вложить твердость и равнодушие в свой голос. – За что мне сердиться на тебя? Ты была свободна.

– Да-да, – сказала Жанна, – ты сердишься. Твой голос слишком холоден. Он опровергает твои слова.

Чтобы выпросить прощение, она поцеловала руки своей кузины, говоря:

– Видишь ли, эта тайна принадлежала не мне одной. Это также была его тайна.

Жанна не могла не почувствовать, какой трепет овладел ее кузиной при этом слове, потому что та выдернула свою руку. Слишком занятая своим счастьем, чтобы заметить то, что происходило в душе приятельницы, Жанна погрузилась в какую-то восторженность, из которой вышла затем, чтобы сказать:

– Мечта всей моей жизни должна осуществиться. Мы никогда не расстанемся, моя добрая Мария, как и в прошлом, жизнь наша будет одна. Замужем за двумя неразлучными друзьями, мы будем жить неразлучно. А если Господь пошлет нам детей! Я буду молиться ему, чтобы у одной из нас был мальчик, а у другой девочка. Понимаешь ли ты, Мария? Эти дети будут вместе расти. Может быть, когда-нибудь мы будем иметь счастье соединить их. О, милый друг, как мы будем счастливы!

– Счастливы! – сардонически повторила Мария де Гран-Пре. – Счастливы! Не жестоко ли с твоей стороны говорить мне о счастье, ожидающем тебя?

– Как это? – наивно спросила Жанна, изумленная горьким тоном кузины. – Неужели ты еще сердишься на меня за…

– Ну да, сержусь! – с живостью перебила ее Мария. – Я сержусь на тебя за то, что ты внушила любовь Жоржу. Я сержусь на тебя за то, что Жорж тебя любит. Как! Ты выходишь за такого человека, для которого я принесла бы в жертву все, а я должна быть женой Дон Кихота! Я согласилась принять его предложение только для того, чтобы сблизиться с Жоржем и отдаться ему, а ты расхваливаешь мне свое будущее счастье… Да, – продолжала она, не обращая внимание на движение Жанны, испуганной этим цинизмом, – я решилась на этот брак по расчету и намеревалась обмануть этого старого дурака. Ты расстроила все мои планы.

– Это не моя вина, – робко сказала Жанна.

– Не твоя вина! – возразила Мария, все более и более одушевляясь. – Лицемерка! Для чего ты так старательно скрывалась от меня, твоего друга? Ты знала, что ваша взаимная любовь разорвет мне сердце? Оставь меня! Я тебя ненавижу… ты вероломная!

Пораженная Жанна не находила ни слова в свое оправдание. Со своей любящей натурой, всегда готовая на жертвы, она почти считала себя виновной против кузины. Слезы, навернувшиеся на ее глазах, были единственным извинением и верным доказательством несправедливости обвинений против нее. Но слезы эти, вместо того чтобы разжалобить Марию, сделали ее еще злее. Она встала, подтащила кузину к зеркалу и в порыве ярости сорвала косынку с ее шеи.

– Смотри! – вскричала она. – Разве я хуже тебя? Смотри на эти черные волосы, роскошно падающие на перламутровые плечи! Разве они не так красивы, как твои льняные, висящие на шее, похожей на воск?

Жанна закрыла голову обеими руками и зарыдала. На слезы эти раздраженная Мария ответила хохотом.

– Да! – кричала она со сверкающими глазами. – Плачь!.. Плачь, робкий ягненок!.. А я львица! Львица не плачет!..

Едва переводя дух от гнева, она опустилась в кресло. Жанна также села, но все еще плакала. Наступило продолжительное молчание. Ненависть и дружба все боролись в сердце Марии. Не похитили ли у нее любовь? Но могла ли она забыть в одно мгновение все взаимные радости, целую жизнь, проведенную под одной кровлей? Рыдания Жанны вонзились ей в сердце. Дружба одержала верх. Она подняла голову и взглянула на свою кузину. Жанна все закрывала голову обеими руками. Мария вдруг подошла к своему другу и, схватив ее руки, покрыла их поцелуями.

– О моя Жанна! – сказала она. – Какая я была злая! Это оттого, видишь ли, что я так его люблю! Прости меня! Ты праведница, моя добрая Жанна. Твоя улыбка, такая кроткая, такая чистосердечная, должно быть, заставила его упасть к твоим ногам так, как я теперь падаю и прошу тебя простить меня. Конечно, он должен был предпочесть тебя, ты гораздо красивее меня.

Жанна вместо ответа опустила голову на плечо кузины. Мария печально продолжала:

– Слушай, мы еще можем быть счастливы. Как ты сказала, наша жизнь может, как и прежде, быть общей. Мы можем жить друг возле друга. Я сделаюсь его другом, мы обе будем любить его – вот и все.

Жанна, находившая печаль и слезы при вспыльчивости кузины, вздрогнула при этих словах. Любовь эгоистична. Слезы высохли на ее глазах, она пристально взглянула на Марию. Та тотчас поняла этот взгляд.

– Ты ревнуешь, – сказала она, – но будь спокойна… Я не стану стараться нарушать твое счастье, я сделаюсь его другом, его нежной сестрой. Довольна ли ты?

Жанна, краснея, что обнаружила сомнения в своей кузине, ответила ей поцелуем.

– В свою очередь прости меня, моя добрая Мария. Если ты была несправедлива ко мне, то и я в свою очередь так же поступила с тобой, мы квиты. Забудем все.

В взаимном порыве молодые девушки бросились на шею друг к другу.

Через минуту Жанна пошла в свою комнату и скоро вернулась в костюме, показывавшем, что она намерена выйти.

– Куда ты идешь? – спросила Мария, сердце которой опять защемила ревность.

– Я пойду немножко прогуляться в парке, – ответила Жанна с очевидным беспокойством. – После того, что случилось, мне нужно собраться с мыслями. Воздух принесет мне пользу, он прогонит тяжесть, которую я чувствую в голове.

– Хочешь, я пойду с тобой? Если ты вдруг сделаешься нездорова…

– Нет-нет! – с живостью возразила Жанна. – Мое нездоровье слишком ничтожно, оно долго продолжаться не может. Повторяю тебе, мне нужно собраться с мыслями. Уединение будет для меня лучшим лекарством.

– Как хочешь, – ответила Мария.

Жанна ушла. Мария поняла, что она отправилась на свидание и скрыла от нее это. Это было предлогом к вспышке, ревность подавила дружбу.

– О лицемерка! – вскричала она. – О трусиха! Она не смеет признаться, куда идет. Ступай к каштановым деревьям, он, должно быть, там тебя ждет. Дура воображает, что может обмануть меня! Но, несмотря на все твои проделки, я отниму у тебя твоего любовника. Да, отниму! – повторила она с невыразимой энергией. – Да, против твоей воли, против его воли! Вопреки всем отниму! А если он меня отвергнет…

Она остановилась на минуту при этой мысли, потом продолжала:

– О, если он меня отвергнет, горе им!.. Я отомщу!…

Глава XXXVI
Письмо Шардона

Гильбоа находился в смертельном беспокойстве. Шардон, несмотря на обещание сообщать ему известия, еще ни разу к нему не писал. Курьеру достаточно несколько часов, чтобы проехать расстояние, отделяющее Париж от Фонтенбло, а управляющий получил приказание употребить это средство в случае непредвиденных затруднений. Он должен был сообщать своему хозяину все свои поступки и шаги. А между тем он не писал ни слова, не подавал и признака жизни. Барон не знал, что и думать. Каждую минуту он смотрел из окна своего кабинета на дорогу, надеясь увидеть гонца, так нетерпеливо ожидаемого.

В замке все увеличивало беспокойство и нетерпение хозяина. Приготовления к свадьбе, которая была назначена через несколько дней, приводили барона в ярость.

– О! – говорил он с бешенством. – Если бы Шардон имел успех, если бы ему удалось найти человека, который должен помочь мне освободиться от этого кавалера и этого маркиза! Я отдал бы десять лет моей жизни, чтобы достигнуть этого! Боже мой, почему он не пишет?..

Вдруг Гильбоа стал прислушиваться. Ему послышался стук копыт. Он бросился к окну и не ошибся. Гонец, покрытый пылью, въехал на двор; в руке он держал конверт. Привратник хотел его взять. Легко было видеть по движениям курьера, что он хотел отдать этот конверт только тому, кому тот был адресован. Барон отворил окно и сделал знак привратнику привести курьера к нему. Через минуту курьер подавал барону длинное письмо от Шардона.

«Поручение, данное мне, – писал управляющий, – представило такие затруднения, о каких я и не воображал. Человек, которого мы ищем, имеет более прежнего причин скрываться. Мне стоило неслыханных трудов убедить тех, кто мог сообщить мне сведения о нем, что я прислан не за тем, чтобы его повесить».

Тут Шардон объяснял свои странствования по самым грязным закоулкам Парижа и извинялся, что не мог раньше сообщить эти известия, потому что за ним до сих пор подозрительно надзирали его бывшие товарищи. Он прибавлял:

«Если бы я написал, очевидно, письмо было бы перехвачено. Вы известны по вашим многочисленным сношениям с Фуше, и это письмо приняли бы за донос. Предать товарища! Вы знаете, как это наказывается у нас… Смертью. Осторожность и для меня, и для вас требовала, чтобы я поступал таким образом».

Потом Шардон рассказывал, что едет в Орлеан, где надеется встретить человека, которого он искал, и, как всякий хороший управляющий, оканчивал свое письмо просьбой прислать денег. Он говорил, что, вероятно, будет достаточно тысячи франков. Гонцу было поручено привезти ему эту сумму. Как только Гильбоа прочел это письмо, он подошел к железному шкафу, привинченному к стене его кабинета. Отыскивая ключ, взбешенный барон бормотал с яростью:

– Тысячу франков! И он также хочет меня ограбить, негодяй! Но терпение! Настанет день, когда ты получишь награду, Шардон! Я опять упрячу тебя в такое место, откуда тебе не следовало бы выходить.

Обернувшись к курьеру и отдав ему тысячу франков, он сказал:

– Поезжайте, друг мой. Поторопитесь.

– А ответа не будет? – спросил гонец.

– Во-первых, вот вам наполеондор. Во-вторых, скажите тому, кто вас прислал, что времени терять нельзя, пусть он поторопится.

Барон проводил курьера до дверей и, уверившись, что тот уехал, вскричал:

– О, если моему управляющему удастся, горе вам, кавалер де Каза Веккиа и маркиз де Фоконьяк!

Глава XXXVII
Двойная свадьба

Шардон не приезжал. Писал он каждый день, то из одного места, то из другого. Неужели он будет рыскать по всей Франции, отыскивая человека, след которого показывался и исчезал каждый день? Обманутая надежда так терзала барона де Гильбоа, что он стал худеть. Было от чего! Настал день свадьбы его племянниц, а Шардон все не приезжал.

Накануне при многочисленных свидетелях, собравшихся для этого в большой гостиной замка, нотариус прочел брачный контракт. За миллион и бриллианты Марии де Гран-Пре благородный Алкивиад маркиз де Фоконьяк давал какое-то поместье с весьма громким именем. За огромное состояние девицы де Леллиоль Жорж выставлял баснословную сумму, которая в то же самое утро была передана нотариусу. Император и императрица также захотели подписаться на брачном контракте. Когда нотариус привез брачный контракт во дворец Фонтенбло, Наполеон с любезной улыбкой поздравил кавалера и маркиза и кончил лестными словами:

– Если я не хотел нарушать для вас, господа, законы военной иерархии, которую сам установил в армии, то по крайней мере я могу обратиться к дипломатии, где ваши имена и ваше состояние позволяют вам занимать самое высокое место. Что же скажете вы, господа, о доверенном поручении к европейским дворам, которое позволило бы вам провести в путешествии ваш медовой месяц?

Жорж и Фоконьяк поклонились чуть не до земли в знак глубокой признательности.

– Даю вам слово, – сказал император, отпуская их движением руки, – что министру иностранных дел поручено сделать вам предложение насчет вашего дипломатического поручения.

Пока Наполеон говорил эти лестные слова обоим женихам, императрица с той добротой, которая составляла отличительную черту ее характера, целовала в лоб обеих невест и надевала на них жемчужные диадемы, подарок ее величества.

На другой день в небольшой капелле во дворце Фонтенбло совершился двойной брак. Наполеон непременно хотел, чтобы церемония происходила в его собственной церкви.

В тот же вечер Гильбоа подошел к своему новому племяннику маркизу.

– Я сдержал слово, – сказал он. – Я поспешил устроить вашу свадьбу.

– Правда, правда, – ответил Фоконьяк. – Верьте, любезный дядюшка, моей признательности.

– Я в ней убежден, – продолжал барон, – но я не об этом хотел с вами поговорить.

– А о чем же?

– Вы знаете… вы мне обещали… вы помните?..

– Да говорите же, любезный друг, – сказал гасконец, который очень хорошо понимал, на что намекает Гильбоа, но не хотел помочь. – Черт побери! Дядя с племянником не должен церемониться!

– Я говорю о перстне, – сказал барон. – Вы помните знаменитый перстень?

– Как не помнить! Я и письмо помню. Доказательством служит то, что я старательно спрятал обе эти вещи. Я был бы в отчаянии, если бы они затерялись или их украли.

Сделав ударение на этих последних словах, гасконец с лукавой улыбкой смотрел на барона.

– Я думал… – продолжал Гильбоа, с замешательством вертя в руках табакерку. – Я думал… кажется, мы условились…

– О чем? – бесстыдно спросил маркиз.

– Что тотчас после свадьбы вы возвратите мне перстень и письмо.

– Так! Но, видите ли, я рассудил, что вы старше меня, и, следовательно, по законам природы я должен вас пережить. Следовательно, перстень должен достаться мне по наследству. Для чего мне отдавать его вам? Вы понимаете, любезный дядюшка?

Барон понял очень хорошо.

Он ушел, в бешенстве бормоча и грозя кулаком:

– О черт, проклятый маркиз! Неужели не настанет моя очередь?

Глава XXXVIII
Большой пир у барона де Гильбоа

Наполеон уехал из Фонтенбло, а с ним и все придворные сановники. Отели в благородных парижских предместьях ожили по-прежнему. Особенно отель барона де Гильбоа представлял необыкновенное оживление. Гильбоа давал большой обед для новобрачных. Барон сам распоряжался всеми приготовлениями, потому что его управляющий еще не воротился. А между тем Шардону следовало бы давно приехать. В последнем письме он сообщал, что наконец нашел человека, за которым гонялся так давно, этого Леблана, который должен был разъяснить подозрения насчет Фоконьяка. В письме этом Шардон сообщал, что приедет утром в день, назначенный для обеда, но в гостиной было уже много гостей, а Шардон все не приезжал.

Не случилось ли с ним чего-нибудь?

Гильбоа, терзаемый беспокойством, терялся в предположениях. Он хотел во что бы то ни стало разоблачить мнимых кавалера и маркиза, если было справедливо то, что воображал Шардон. С одной стороны, они не хотели, несмотря на данное слово, возвратить ему перстень и письмо. С другой – Гильбоа на следующий день должен был отдать приданое племянницам. Расстаться с богатством, которое он так давно держал в руках! Каждый день чувствовать над своей головой, как дамоклов меч, угрозу быть выданным Фуше!

С возрастающим беспокойством взглядывал он каждую минуту на ворота отеля; сердце его сильно билось при стуке каждого экипажа, въезжавшего во двор.

Между тем настал час обеда. Все гости приехали. Гильбоа не мог более медлить. Обед начался печально, молчаливо. Озабоченность хозяина не укрылась ни от кого. Жорж наблюдал за бароном. С проницательностью, которую он доказывал не раз, он догадывался, что случится что-нибудь необыкновенное.

Мария с трудом скрывала свою тайную страсть к кавалеру. Жанна, погрузившись в свое счастье, мало принимала участия в разговоре, который шел очень вяло. Один маркиз де Фоконьяк казался весел и несколькими удачными словами оживил разговор, который без него прекратился бы совсем.

Таков был общий вид стола, когда вдруг в дверях показался Шардон. Гильбоа первым заметил управляющего и сделал ему знак подойти. Тот повиновался и шепнул несколько слов на ухо своему хозяину. Барон тотчас встал и, извинившись перед гостями, просил позволения отлучиться на минуту. Все поклонились в знак согласия, подумав, что он забыл отдать какие-нибудь необходимые приказания. Разговор пошел оживленнее после ухода Гильбоа, присутствие которого тяготело над всем столом.

Шардон и его хозяин, не говоря друг другу ни слова, как будто заранее условились обо всем, прямо пошли к кабинету барона, находившемуся в конце коридора, в месте, отдаленном от нескромных ушей.

Они нашли в этом кабинете человека, бесцеремонно сидевшего в собственном кресле барона. Человеку этому могло быть лет пятьдесят. Голова у него была довольно красивая, но показывала очевидные следы бурных страстей, подтачивавших его жизнь. Великолепные черные волосы и бакенбарды, такие же черные, обрамляли лицо этого человека атлетического роста.

– Жан Леблан, – просто сказал Шардон, показывая на этого человека, который поклонился с величайшей непринужденностью. – Вы можете говорить, он знает, чего вы ждете от него.

– Я думал… – начал Гильбоа.

– Что Леблан белокур, – окончил управляющий.

Барон кивнул.

– У Леблана волосы и борода всех цветов каких угодно, – продолжал Шардон. – Сегодня необходимы черные…

– Понимаю… Я намерен представить его гостям под именем Готье, одного из моих друзей, приехавшего нарочно из Тулона, чтобы присутствовать на этом семейном обеде.

– Надеюсь, барон де Гильбоа, – сказал бывший каторжник, кланяясь с величественным видом, – что вы простите вашему другу Готье, если он заставил себя ждать. Но вы легко поймете… После такого продолжительного переезда… усталость… потом надо было переодеться для такого важного случая.

Каторжник сделал ударение на этих словах.

– Словом, все послужит мне извинением перед вашими благородными гостями в том, что я опоздал.

– Очень хорошо, – ответил барон. – Все ли готово? – спросил он Шардона.

– Дано знать властям, – ответил тот. – Войдя в залу, ваш мнимый тулонский друг сделает вам знак, узнал ли он в маркизе своего бывшего товарища по тюрьме. Я увижу этот знак. Полиция тотчас явится. Все произойдет без большой огласки.

– А я именно этого и не хочу! – с живостью возразил Гильбоа. – Я хочу нанести сильный удар. Если этот человек узнает кавалера или маркиза, он должен сказать это вслух. Все должны быть свидетелями этого оскорбления. Ты меня понял?

– Понял, – ответил управитель. – Я буду стоять наготове в передней.

Через минуту барон вернулся в столовую, представил Готье своим гостям и попросил их извинить его друга, приехавшего из Прованса со всеми непредвиденными замедлениями, которые влечет за собой такое продолжительное путешествие. Потом общий разговор продолжался, но все украдкой наблюдали за приезжим. Тот, как человек сделавший продолжительный путь и желающий наверстать потерянное время, с большим аппетитом ел вкусные кушанья, поставленные перед ним. Как настоящий южный житель, со своим музыкальным акцентом, он очаровал всех своих соседей своими остротами и аппетитом. С маркизом де Фоконьяком он обменялся несколькими словами на провансальском языке. Дело в том, что гасконец заметил с первого взгляда накладные волосы и бакенбарды мнимого Готье; ему любопытно было узнать, не мнимый ли это также провансалец, и он заговорил с ним на тамошнем наречии. Словом, все, кроме Фоконьяка, ни на минуту не терявшего его из вида, были очарованы этим собеседником, который откровенно выказывал себя не только обжорой, но и человеком любезным.

Кадрус изменил своей обыкновенной осторожности и чутью. Любуясь молодой женщиной, с которой он соединился, он забыл и приезжего, и всех остальных. Один Гильбоа был как на иголках. Неужели все, чем он пожертвовал, для того чтобы отыскать этого Жана Леблана, было выброшено в окно? Неужели Шардон только хотел обобрать его? В таком случае горе ему! Или кавалер и маркиз действительно были теми, за кого выдавали себя? Когда так, все эти поиски, все эти истраченные деньги, все это продолжительное беспокойство и ожидание пропали понапрасну!.. Дурак Шардон очень дорого поплатится за свою ошибку.

Пока все предавались размышлениям на его счет, мнимый Готье не пропускал случая выпить за здоровье всякого, кто предлагал ему.

– Некоторые люди говорят, что дела прежде всего, – вдруг сказал Готье, – а я предпочитаю прежде всего хорошенько пообедать. Хороший обед придает силы, проясняет мысли, очищает зрение. Да, – повторил он так громко, что привлек на себя всеобщее внимание, – прочищает зрение! Яснее видишь. Вот, например, – прибавил он, обращаясь к хозяину дома и указывая пальцем на Жоржа и Фоконьяка, – вы, барон де Гильбоа, за этих людей выдали своих племянниц?

Глаза всех обратились на кавалера и маркиза.

– Ну, вот что значит видеть ясно, – продолжал мнимый Готье, – я теперь узнаю в них двух бывших каторжников. В первом Кадруса, знаменитого атамана Кротов, а в другом его помощника.

Неописуемый шум поднялся при этих странных словах. Все вскочили. Кадрус помертвел. Инстинктивным движением он искал за поясом свой страшный нож, которого там не было. Мария лишилась чувств. Жанна, бледнее полотна, приблизилась к Жоржу. Она, очевидно, готова была защищать его против всякого, кто осмелится наложить на него руку.

Барон бормотал сквозь зубы:

– О, мщение наконец настало!

Он смотрел на дверь.

Глава XXXIX
Арест

Управитель понял с первых слов Жана Леблана, что минута настала. Он исчез. Один Фоконьяк старался бороться.

– Разве вы не видите, что человек этот сумасшедший? – вскричал он, стараясь заглушить шум. – Надо его выгнать!

– Нет, я не сумасшедший! – с живостью возразил тот. – Хочешь доказательств? – Сорвав фальшивые бакенбарды и парик, он прибавил: – Узнаешь ли ты меня теперь?

– Жан Леблан! – невольно вскрикнул Фоконьяк.

– Жан Леблан! Твой бывший товарищ по камере. Ты был причиной, что я не мог убежать вместе с тобой! Я тебя предупреждал, я говорил тебе, что ты дорого заплатишь мне. Ну, теперь я доволен! Я отмщен!…

Изумление изобразилось на всех лицах. Кадрус ревел как дикий зверь. Потом так же, как зверь, хотел скачком выпрыгнуть в какой-нибудь выход. Но везде стоял караул.

– Если вы сделаете один шаг, – сказал начальник стражи, приметивший движение Кадруса и его помощника, – вы будете убиты, предупреждаю вас.

Кадрусу захотелось было умереть. Он готов был решиться на все. Но Жанна, повиснув на его шее, защищала его своим телом. С энергией, к которой делала способной ее неизмеримая любовь, она уцепилась за молодого человека.

– Он мой! – говорила она. – Он мой муж! Вы вырвете его из моих рук вместе с моей жизнью. Убейте меня!.. Убейте его!.. Я по крайней мере буду иметь утешение умереть вместе с ним.

Если Жорж не боялся за себя, то опасался за невинное существо, которое в своей великой любви не хотело от него отречься.

– Велите опустить ружья, – сказал он начальнику стражи, – если не ради меня, то по крайней мере ради этой бедной женщины. Я сдаюсь. Да! – вскричал он с гордостью. – Человек этот прав. Да, я атаман свирепых Кротов, да, я Кадрус!… И вы отдадите справедливость Кадрусу, что только измена этого негодяя могла выдать его. Я, так давно повелевавший другими, теперь должен повиноваться. Я готов, господа.

Он пошел к двери. Но обезумевшая Жанна, крича, судорожно цеплялась за Жоржа.

– Нет, нет!.. Вы не возьмете его!.. Он мой!.. Только он один храбрец!.. Вы все трусы!.. Попробуйте-ка его отнять у меня!..

Ее вынуждены были схватить и отнести в ее комнату, куда уже перенесли и Марию. Через несколько минут увели Кадруса и Фоконьяка. Первый, все еще гордый, надменный и, скорее, похожий на начальника среди своей свиты, чем на пленника, прошел, подняв голову, мимо гостей. Гасконец, все насмешливый, кланялся направо и налево, как маркиз, выходящий из версальских галерей.

У ворот среди толпы, окружавшей отель Гильбоа, Фоконьяк заметил каторжника, который выдал его, и сказал, сделав неприметный знак людям, находившимся в толпе любопытных.

– Жан Леблан, – он сделал ударение на этих словах, – уверяю вас в нашей полной признательности за услугу, которую вы оказали нам.

Тотчас же люди, внимательно наблюдавшие за движениями и словами помощника Кадруса, отделились от толпы.

Увидев карету, увозившую Жоржа и Фоконьяка, Гильбоа говорил:

– Наконец я отмщен… Но это еще не все… надо уничтожить эти браки. Кто захочет жениться теперь на Жанне?.. Только я!..

При этой мысли им овладел адский хохот удовлетворенной жадности. Он вернулся в отель, откуда все гости уже разъехались.

На другой день на рассвете Жана Леблана нашли убитым в постели. В горле у него была рана – печать Кротов. Только заметили, что удар ножом был сделан рукой не такой опытной, как обыкновенно.

Глава XL
Кадрус и Фоконьяк в тюрьме

Кадруса и его помощника посадили в тюрьму. Мелочные предосторожности, принятые против них, показывали, какую важность власти приписывали их аресту. Если бы послушали Фуше, так следовало бы кончить одним ружейным выстрелом. Савари, ни в чем другом не соглашавшийся с Фуше, теперь разделял его мнение, но Наполеон возразил с досадой:

– Вы зачем суетесь? Вы не смогли захватить этих людей, предоставьте же действовать тем, кто был счастливее вас.

Савари и Фуше ушли, повесив голову. Ненависть их к Кадрусу и Фоконьяку увеличилась после суровых слов императора. Выходя из дворца, Фуше сказал своему сопернику с откровенным видом, который редко принимал:

– Генерал, одно слово…

– Говорите, ваша светлость.

– Не сделаться ли нам союзниками в этом деле Кадруса, вместо того чтобы быть врагами?

– Я сам об этом думал.

Договор был заключен. Они хотели быстрой смерти.

Между тем Жорж и Фоконьяк сидели в тюрьме Форс. Два жандарма караулили двери их комнат, находившихся на двух концах двора. Опасаясь, чтобы заключенные не сообщались знаками, пленников посадили в такие камеры, где столбы, окружавшие коридоры, закрывали окна. Всякое покушение к побегу, всякое сообщение было невозможно, тем более что тюремщики беспрестанно должны были осматривать и стены и кандалы заключенных.

Их привезли ночью. На другой день после ареста никто не мог их видеть. Однако через час все знали о прибытии Кадруса и его помощника, знали также имя человека, выдавшего их. Все почувствовали неумолимую ненависть к Жану Леблану. Они осудили его на смерть, не зная, что казнь уже свершилась над ним. Они узнали об этом только через день. Каким образом слухи могут доходить за стены тюрьмы? Этого никогда нельзя было узнать.

Все чрезвычайно желали увидать знаменитых разбойников, но их держали в таком строгом заключении, что это не удавалось никому. Все знали о печальной участи, ожидавшей начальников Кротов; те сами не могли этого не знать, но одни были веселы среди всеобщего сокрушения, так веселы, что по всему коридору раздавалось пение Фоконьяка.

Между тем следствие началось, но мало подвигалось. Конечно, судебный следователь знает, что держит в руках Кадруса и его помощника. Но кто же помощник? Кто Кадрус? До сих пор он велел приводить к себе отдельно обоих обвиненных. Когда допрашивали младшего – того, кого считали атаманом, – он действительно называл себя Кадрусом и прибавлял, что его друг – его помощник, его правая рука. Когда расспрашивали другого арестанта, тот в свою очередь говорил, что он настоящий Кадрус.

– Вы это знаете, – говорил он. – Я не могу опровергать очевидность. Я был в тюрьме раньше этого молодого человека. Шайка, наделавшая вам столько хлопот, составилась до его прибытия. Я не отрицаю, что Жорж также участвовал в ней, но как помощник, а не как начальник. Я настоящий Кадрус.

Судебный следователь не знал, как ему распутать эту путаницу. Но если бы он понимал пение обоих Кротов, то догадался бы. Оба пленника переговаривались этим пением каждый день.

Наконец судьи придумали последнее средство. Кадруса и Фоконьяка отвезли каждого в отдельной повозке в Консьержери и заставили пройти по двору тюрьмы Форс, выпустив на этот двор всех арестантов. Надеялись, что какой-нибудь пленник, какое-нибудь невольное движение откроет следы истины.

Громкие крики встретили Жоржа, словно короля, являющегося среди придворных.

– Да здравствует Кадрус! – кричали со всех сторон с неописуемым энтузиазмом арестанты и бросили Жоржу букет.

– Наконец! – с облегчением сказал судебный следователь, который из окна слышал восклицания во дворе. – Теперь сомневаться невозможно. Младший из арестантов – страшный атаман Кротов.

Но не менее восторженные крики встретили появление Фоконьяка.

– Да здравствует атаман! Да здравствует Кадрус!

И ему тоже был брошен букет. Дело в том, что никто из содержавшихся в Форсе не знал атамана Кротов.

Судебный следователь взбесился и наконец решился на другой день поставить на очную ставку обоих арестантов в своем кабинете; может быть, каким-нибудь образом они выдадут себя.

Между тем Жоржа и Фоконьяка опять посадили в их камеры. Первый, спокойный и равнодушный, будто находился еще в своих комнатах в Фонтенбло, осторожно поставил в кружку с водой подаренный ему букет. Он печально улыбнулся при виде этого букета, говорившего ему о полях, о свободе, потом вдруг облако пробежало по его лицу – эти цветы напомнили ему его бедную Жанну. Как она должна быть огорчена! Он сел на кровать и начал думать.

Фоконьяк же занимался совсем другим. Никто не вообразил бы, что он имеет к ботанике такую страсть. Со всем вниманием страстного естествоиспытателя он рассматривал каждый цветок в своем букете, считал лепестки, щупал листья. Потом перешел к стеблям, ощупал их, согнул, потом разорвал на мелкие куски. Вдруг крик радости вырвался из груди его. С инстинктом, приобретаемом в тюрьме каждым арестантом, он чувствовал, что в букете, подаренном ему арестантами, должно что-нибудь скрываться. Что? Он нашел в этом стебле микроскопическую пилу. Он тотчас затянул обычную песню. Жорж прислушался. Он скоро понял. Тогда, в свою очередь осмотрев букет, он вынул точно такую же пилу.

Оба Крота с беспокойством ждали последнего обхода тюремщика, потом принялись подпиливать замки у своих цепей. Они были так опытны в этой работе, что долго она продолжаться не могла, и цепи они подпилили так искусно, что самый зоркий глаз не мог подметить этого. Оба довольные, они заснули спокойно.

На другой день их разбудил тюремщик, пришедший отвести их к судебному следователю. В повозке, с конвоем из четырех жандармов, обоих Кротов привезли в Консьержери.

Судебный следователь сидел за столом, заваленным бумагами. Напротив него помещался его секретарь, чинивший перо, чтобы записывать ответы арестантов. Обвиненные стояли у стола. Оставили только двух жандармов, двух других отпустили. Оставленные жандармы, с обнаженной саблей, сели с каждой стороны двери. Опираясь на рукоятку своего оружия, они имели небрежную, скучающую, равнодушную позу, свойственную всем жандармам в подобном месте.

Судебный следователь напрасно рассматривал лица арестантов, он не мог разобрать ничего. Ни малейшее движение, ни малейший знак не обнаружили ему ничего. В этих железных людях он приметил только удовольствие видеть друг друга, и больше ничего. С известным упорством следователей напрасно он предлагал самые вероломные вопросы, он не мог добиться ничего. Каждый из арестантов по-прежнему утверждал, что он Кадрус. Кроме этого ответа, оба хранили упорное молчание. Следователь начинал приходить в отчаяние, когда рассыльной в тюремной ливрее вошел в кабинет.

– Эти бумаги вам приказал отдать тюремный смотритель, – сказал он.

При звуке этого голоса Кадрус и Фоконьяк не могли не вздрогнуть.

Думая найти в этих бумагах истину, которую арестанты так упорно от него скрывали, следователь принялся внимательно их читать и не заметил взгляд, которым разменялись арестанты и мнимый рассыльной.

Вдруг засвистели в воздухе кандалы Кадруса и его помощника и, опустившись на головы несчастных жандармов, сразу убили их, а мнимый рассыльной, как обезьяна вскочив на плечи судебного следователя, связал его по рукам и по ногам и засунул ему в рот кляп. Секретарь счел за лучшее лишиться чувств, однако его также связали. Все это произошло гораздо скорее, чем можно было написать. Когда все было кончено, Кадрус и Фоконьяк с волнением пожали руку мнимому рассыльному.

– Благодарим, – сказали они, – мы знали, что Белка способен к такой преданности.

– Я давно выжидал случай, – отвечал молодой Крот. – А теперь скорее, скорее! – говорил он своим начальникам, которые торопливо надевали мундиры жандармов. – Я разузнал весь лабиринт здешних коридоров. Вы пройдете свободно, пока я вступлю в разговор с часовыми, стоящими у каждой двери.

Через минуту Кадрус и Фоконьяк благополучно вышли на улицу, где крик, раздавшийся из кареты, чуть не изменил их судьбу.

Глава XLI
Обманывают полицию

Крик этот вырвался у Жанны. Каждый день бедная женщина, побледнев от горести и похудев от бессонницы, приезжала к судьям. Она не могла ничего сделать для него, и она это знала. Не имея никакой надежды, она приезжала только умолять о позволении увидеться с ним.

Жанна никак не ожидала, чтобы судьба исполнит желание, в котором судьи постоянно отказывали ей. Не будучи в состоянии овладеть собой при виде Жоржа, она вскрикнула. Кадрус одним прыжком очутился у дверец. Фоконьяк поспешил за ним. Белка понял все. Прыгнув на козлы, он схватил вожжи и погнал лошадей во весь опор. Прежде всего надо было удалиться от тюрьмы и от толпы, которая начинала собираться около кареты. Видя, что два жандарма сели возле Жанны, видя человека в ливрее тюремного рассыльного, кучер вообразил, что полиция хочет арестовать его госпожу. Белка оправдал это мнение, сказав кучеру:

– Ни слова и ни одного движения – или я кликну городских сержантов и велю отвести тебя в тюрьму!

Кучер послушался и смирно сидел возле Крота. Карета быстро катилась по переулкам, как вдруг изнутри кучеру велели остановиться. Белка поспешно слез с козел и, получив приказания, данные ему на ухо, сел опять на козлы и поехал к дому Жанны.

Вот что Кадрус и его помощник узнали дорогой. Жанна вместе с кузиной оставила дом дяди. Убежденные, что всему причиной Гильбоа, они не хотели больше у него жить. Их положение как замужних женщин давало им на это право, а поведение дяди даже ставило им это в обязанность. Они выбрали уединенный дом в немноголюдном предместье. Там им удобнее было скрывать свой стыд и свою горесть. К этому-то дому Белка направил лошадей. Но в ту минуту, как он подъезжал к этому дому, он обернулся, наклонился и сказал в окно кареты только одно слово:

– Мышеловка!

Жанна не поняла, но инстинктивно задрожала как лист.

– Посмотри, что там! – приказал Кадрус своему помощнику.

Фоконьяк сунул голову в дверцу и чрезвычайно равнодушно принялся рассматривать окрестности дома. Он увидал множество людей, окружавших дом.

– Белка прав, – сказал гасконец, – дом окружен полицейскими. Надо провести этих шпионов, тем более что они увидали нашу карету и не потеряют ее из виду. Рыдайте! – сказал он Жанне. – Закройте лицо платком. А ты, Кадрус, утешай ее. Повернись к ней, чтобы виднелся только твой жандармский мундир. А я выйду. Если меня узнают… я умру. У меня есть сабля, я их задержу… Пока они будут управляться со мной, скачите. Хоть один спасется из их когтей.

Жизнь каждого Крота принадлежала всем, так что Кадрус не нашел ничего необыкновенного в этой высокой преданности. Гасконец выскочил из кареты и побежал к воротам.

– Скорее, скорее! – закричал он полицейским. – Мы арестовали ее. Она наконец призналась!

Полицейские были обмануты. Жандармский мундир, человек в ливрее тюремного рассыльного – все было как следует.

– Послушай, жандарм, – сказал начальник полицейских, – разве жену Кадруса хотят также посадить в тюрьму?

– А вам что за дело, приятель? – с пренебрежением ответил мнимый жандарм. – Можете отправляться восвояси! Ваш караул окончился, начинается мой. Когда дичь в сумке, собака не нужна.

– Какой невежа! – сказал полицейский, отходя от ворот. – Сравнивать нас с собаками! Ты поплатишься мне за это!

Полицейский, в убеждении, что его роль закончилась, когда начинается роль жандармов, свистнул своим подчиненным и скоро исчез в конце улицы.

Жорж и Жанна тотчас вошли в дом, переоделись и приготовились к побегу. Мария тоже хотела с ними ехать. Гасконец надел костюм кучера знатного дома. Белка, переодетый лакеем, должен был сесть на козлах возле него. Он должен был управлять каретой. Мария была в костюме горничной. Жорж и Жанна походили на то, чем действительно были, – на новобрачных. Из Парижа хотели выехать в Орлеанские ворота, а потом повернуть на дорогу в Фонтенбло. Там пробраться в лес, где Кроты, имевшие неограниченное доверие к своему атаману, наверняка ждали Кадруса.

– Я говорил! – сказал Фуше, когда узнал о побеге Кадруса. – Расстрелять надо было – и дело с концом.

«Тем лучше, – подумал Савари, – по крайней мере не одного меня провели эти Кроты, черт их побери!..»

– Тем лучше, – сказал и Наполеон. – Пусть эти негодяи проберутся за границу. Замять это дело, а то редакторы газет станут забавлять Европу за мой счет…

Глава ХLII
Кадрус у своих

Через несколько часов после отъезда беглецы въехали в лес Фонтенбло, к Франшарским ущельям.

Ночь и день в лесу ходили патрули лесных жандармов. В этот вечер или от холода, или из предосторожности, чтобы им не изменили яркие цвета мундиров, жандармы были закутаны в широкие плащи, а шляпы были покрыты клеенкой. Они шли медленно, молча, так что карета наехала на них почти неожиданно. Фоконьяк, однако, постоянно был настороже и первым заметил этот дозор. Не возбуждая подозрений, он должен был предупредить Кадруса и обеих женщин. Гасконец громко захохотал.

– Уж не боитесь ли вы получить насморк, бригадир, что так упрятали свой нос? – сказал он.

– Ты послушай, молодец, – возразил ему на это жандармский бригадир, – сохраняй уважение к должностным лицам.

Кадрус тотчас понял, в чем дело.

– Здравствуйте, жандарм! – сказал он, высунувшись в окно, так что совсем закрыл обеих женщин, которые выросли в этом краю и могли быть узнаны дозорными. – Не встречали ли вы Кротов? Скажите, куда нам ехать, чтобы не встретиться с ними?

– А черт их знает! – отвечал бригадир и прошел дальше со своим патрулем.

– И нам надо убраться поскорее, – сказал Фоконьяк. – Два раза обманывали, в третий раз может сделаться опасно.

Проехав крупной рысью минут десять, Фоконьяк вдруг повернул направо и с необыкновенной ловкостью направил карету по самым трудным дорогам. Доехав до самого таинственного и дикого места в лесу Фонтенбло, места, осеняемого столетним деревом, которое считается современником Карла Великого и носит его имя, Фоконьяк остановил лошадей и подошел к дверце спросить приказаний Кадруса.

– Позови! – сказал тот.

При звуках этого сурового и повелительного голоса обе женщины невольно взглянули на Жоржа. Молодой человек улыбнулся им.

– Понимаю, – сказал он, – но там, где кончается роль кавалера де Каза-Веккиа, начинается роль Кадруса. Теперь вы будете жить вне законов и ждите всего не подходящего под эти законы. А в особенности прогоните страх. Вы в большей безопасности среди моих подчиненных, чем император в своем дворце.

Эти последние слова были сказаны для того, чтобы прогнать ужас, изобразившийся на лицах Жанны и Марии при свисте, которым гасконец огласил лес. Они увидят Кротов, людей, внушавших ужас всем, и невольно задрожали.

Продолжительная тишина последовала за зовом Фоконьяка.

– Позови еще, – сказал Кадрус.

Такой же свист, только пронзительнее прежнего, затерялся в глубине леса. Но ничто не отвечало на этот новый зов. Только птицы, внезапно пробудившиеся, слабо вскрикнули и улетели, да треск сухих ветвей под ногами испугавшихся косуль долетел до слуха растревоженных женщин.

– Никто не отвечает, – осмелились сказать они. – Может быть, узнав об аресте своего начальника, все разбежались?

– Молчать! – сурово сказал Кадрус.

Жанна и Мария повиновались этому приказанию, но задрожали с головы до ног.

– Жена атамана Кротов должна знать дисциплину, – продолжал Жорж тем же тоном. – Когда Кадрус приказывает, никто не смеет говорить.

Трепещущие женщины забились в угол кареты. Крик улетающего рыбного орла пронесся по воздуху. Это Фоконьяк звал в третий раз.

Странное дело! Крик этот, повторяясь вдали, замер на конце долины; потом, как будто птица вернулась в свое гнездо, тот же крик, сначала слабый, послышался, потом усилился, так что наконец как бы раздался над ветвями того самого дерева, под которым стояла карета.

Кадрус не мог удержаться от горделивого движения при ответе на его зов, ответе, доказывавшем слепое доверие к нему Кротов.

Жанна и Мария, уступая любопытству, которое не оставляет женщин даже в самые критические минуты, принялись глядеть во все стороны, но не заметили ничего такого, что обнаруживало бы присутствие человека. Но лицо Жоржа говорило им, что Кроты тут. Но где? Самый опытный глаз не мог бы этого сказать.

– Подойдите, – сказал Кадрус, вышедший из кареты, как только крик совы раздался вдали.

При этом приказании кусты приняли форму, деревья оживились. Скоро Жорж был окружен многочисленной толпой людей, лица которых были закрыты знаменитой маской, похожей на кротовую шкуру.

– Хорошо, – сказал Кадрус. – Вы меня ждали, мои храбрецы?

– Ждали! – отвечали лаконически эти люди, которые обязаны были отвечать как можно короче на вопросы атамана.

– Хорошо! – повторил он. – Вы меня ждали и были правы. Я хотел показать всем тем, кто хочет нас уничтожить, насколько мы выше их безумных угроз. Они говорили, что если бы только узнали страшного атамана Кротов, если бы узнали его приметы… Ну, приметы эти я дал им время снять. Я хотел, чтобы они меня арестовали. Я хотел, чтобы они надели на меня кандалы, чтобы заперли в тюрьму, для того чтобы показать, что приметы, цепи, тюрьма – все должно пасть перед могуществом таких людей, как мы. Показав им, каковы мы, я вернулся сказать вам, что я сделал. Я вернулся к моим храбрецам!

Громкими рукоплесканиями эти слова были приняты. Кроты в своей безумной радости обнимались, смеялись, плакали, бросали ружья в воздух. Это был самый неистовый восторг.

Жанна и Мария при виде неограниченной преданности этих людей к Жоржу опомнились от первого ужаса, который внезапное появление Кротов произвело на них. Движение Кадруса остановило порывы радости Кротов. Сделав знак тому, кто начальствовал во время его отсутствия, он сказал:

– Подойди и расскажи мне, что происходило в то время, как я с своим помощником забавлял судей.

– Сначала, атаман, – отвечал тот, кого Жорж спрашивал, – при известии о вашем аресте я с трудом удержал Кротов. Они все хотели в Париж, чтобы освободить вас.

– Как! – вскричал Кадрус. – Отлучиться без моего приказа?

– Я это им и говорил. Если атаман не пишет, значит, мы ему не нужны.

– Прекрасно. Что ж тогда?

– Тогда они поняли. Только один Лесная Труба не хотел понять. «Атаман пропал, он не вернется, – повторял он. – Нам нужно другого атамана». Видя, что не могу вбить ему в голову дисциплину, я…

– Что же ты сделал?

– Прострелил ему голову пулей.

Молодые женщины задрожали при рассказе о быстром правосудии разбойника, который рассказывал о смерти человека с уверенностью получить похвалу. Действительно, похвала не заставила себя ждать.

– Ты поступил благоразумно, – сказал атаман. – Только такой дисциплине обязаны мы нашим могуществом. Далее?

– Бесстыдник и Хитрец поссорились. Первый уверял, что нимало не медля надо выбрать нового атамана, а второй говорил, что надо распустить шайку. Чтобы не допустить других принять участие в этой ссоре, я велел прострелить голову обоим.

Знак головой Кадруса доказал рассказчику, что он поступил прекрасно, и поощрил его продолжать.

– Три сбора денег удались прекрасно. Посылки сумм в казначейство меленского, орлеанского и версальского сборщиков податей были перехвачены в одну ночь и находятся теперь в нашей кассе.

– Вот для твоих подчиненных, – сказал Кадрус, велев Фоконьяку подать мешок, полный золота, который тот вынул из сундука, поставленного под козлами кареты.

Кроты опять принялись было кричать.

– Молчать! – приказал Кадрус. – Поберегите ваш восторг до другого дня. Сегодня все будут ужинать в гроте. Пусть сходят в Фонтенбло, в соседние замки, везде, где можно достать что-нибудь. Нам нужно великолепное угощение. Ступайте!

Указывая Фоконьяку на нетерпеливых лошадей, Кадрус прибавил:

– Садись и поедем к гротам! Ну, ловчие, идите вперед, а вы, лисицы, следуйте за каретой!

Глава ХLIII
Мнение императрицы Жозефины о Кадрусе

– Играйте, господа! – сказал император.

Вечер мрачно тянулся к полночи. Император разговаривал с Фуше и отдавал ему приказания. В полночь императрица встала. Придворные перестали играть. Оставшись наедине с Жозефиной, Наполеон сказал:

– Какая неприятная огласка! Принцесса крови защищает от меня этого разбойника. Мне очень хочется послать ее к мужу.

– Сжальтесь над нею, государь, – сказала Жозефина. – Вы измучили ее…

– Чем же?

– Она любит этого человека.

Император был поражен.

– Уверены ли вы в том, что говорите? – спросил он.

– Она призналась.

– Это неимоверно!

– Государь, она полюбила сначала кавалера де Каза-Веккиа, своего спасителя, а потом продолжила любить Кадруса.

– Как же она допустила этого разбойника жениться на девице де Леллиоль?

– Потому что Кадрус не любит герцогиню и не хотел сделаться ее любовником.

Император задумался.

– Ты мне рассказываешь невероятные вещи.

– Когда женщина любит, она способна на все жертвы. Посмотри на девицу де Леллиоль. Она последовала за своим мужем. Она знала, что он разбойник.

– Невероятно! – прошептал император.

Императрица прибавила:

– Жаль, что ты говорил о казни этого человека. Герцогиня будет просить о его помиловании, если его захватят.

– Я откажу наотрез.

– Но, друг мой, он тебя спас.

– Это все равно. Он должен умереть.

Императрица лукаво улыбнулась.

– Поступай как знаешь, – сказала она.

Она подставила мужу лоб. Он подал ей руку и отвел в спальню, говоря:

– Я желаю поговорить с тобой. Ты женщина, так объясни же мне, каким образом две хорошенькие, богатые, знатные, гордые женщины могли влюбиться в этого разбойника. Тут есть тайна, которую я хочу понять.

Императрица сказала слова, которые слышала ее доверенная женщина, а потом передал Марко де Сен-Гилер:

– Ты меня спрашиваешь, друг мой, как они могли полюбить этого разбойника? Просто оттого, что он им понравился как мужчина, а как к разбойнику они почувствовали к нему обожание. За что же я тебя люблю? За то, что ты брал троны…

Император не возражал.

Глава ХLIV
Жандармы

Лес Фонтенбло был полон шума. Три батальона, пять эскадронов, двести жандармов, все гвардейские бригады, вся национальная гвардия из Фонтенбло, любопытные, прибывшие из Парижа, – словом, целая армия окружила лес. На этот раз Кадрус должен быть взят. Было приказано не оставлять ни одного закоулка не обысканным, ни одной скалы не осмотренной. Жандармский полковник не сомневался в успехе. В лесу раздавались звуки рогов и труб. Тысяч семь войска – целая армия!

Подвигались осторожно, медленно, методически. Не находили ничего, только изредка изглаженные следы. Однако со всех сторон слышался странный крик Кротов. При этом крике, раздававшемся из глубины леса, вздрагивали даже самые храбрые. В два часа остановились позавтракать, а потом опять пошли.

Вдруг раздались выстрелы, направленные на отряд егерей. Рота пехотинцев подоспела на помощь егерям, и поднялась страшная суматоха.

– Стой, не стреляй! – вдруг закричали жандармы, появившиеся из-за деревьев. – Вот они, у нас в руках!

Жандармы вели трех Кротов.

– Капитан, – сказал жандармский бригадир начальнику отряда, – бегите скорее в ту сторону – там еще с десяток наберется.

Капитан поскакал со своими кавалеристами. За ними бросились пехотинцы. Жандармский полковник потирал себе руки от удовольствия.

Начались ружейные выстрелы, но битва была странная, разбойников не было видно. Время от времени жандармы приводили пленных и тотчас отправляли их в Фонтенбло, где заранее была приготовлена тюрьма. Рассыпанные Кроты сражались понемногу во всех пунктах. Сначала не понимали, почему они выбрали такой странный род борьбы, но скоро это объяснилось. Один жандармский отряд, который привел пленных, донес полковнику, что эти разбойники уверяли, что Кадрус убил свою жену и себя от отчаяния, что не может спастись. Известие это произвело сильное впечатление. Удвоили старание и в полчаса захватили множество Кротов. Велика была радость. Успех был полный; должно быть, захватили всех Кротов. Сосчитали, и их оказалось сто восемьдесят пленных. Жандармов и солдат было убито и ранено только человек тридцать. Оставалось найти труп Кадруса…

Глава ХLV
Загородный дом жандармского полковника

Поиски начались, но ничего не нашли. Войска окружили уже Франшар. Вдруг полковник заметил, что жандармов что-то слишком много. Все бригады были перед ним налицо. А между тем жандармы должны были находиться и на дороге, и в Фонтенбло, куда они отводили пленных.

– Куда девали пленных? – спросил полковник у капитана.

– Их отвели в Фонтенбло.

– Кто?

– Жандармы.

– Да они все здесь.

Капитан посмотрел на жандармов, потом на полковника. Он ничего не понимал, да и полковник также. Вдруг прискакал верхом крестьянин. Он привез полковнику письмо.

– Какой-то бригадир приказал отвезти вам это письмо, – сказал он, – и дал мне за это пять франков. Он велел мне скакать во весь опор.

Полковник распечатал письмо и прочел:

«Любезный полковник, здравствуйте!

Бесполезно продолжать поиски. Я теперь граблю ваш загородный дом.

Кадрус».

Полковник выронил письмо и поскакал к своему загородному дому. Мало-помалу все объяснилось. Жандармы, приводившие пленных, были переодетыми разбойниками. Делать в лесу было больше нечего, и все отправились весело назад. Почему весело? Потому что во Франции всегда смеются над удачной шуткой, если даже приходилось поплатиться за нее.

Глава XLVI
Министр полиции в затруднении

Вечером у императрицы императора не было и генерал Рампон смеялся – смеялся, потому что принцесса Полина получила письмо. В письме рассказывалось приключение с жандармским полковником. Принцесса показала письмо генералу Рампону. Тот катался со смеху. Пришел император, сначала сердитый, потому что Кадрус пойман не был, а потом, когда ему было показано письмо, не мог также не улыбнуться.

– Ах, государь! – сказала герцогиня Наполеону. – Если бы вы знали, как вам идет улыбка, вы улыбались бы всегда.

– Постараемся, герцогиня, – ответил Наполеон.

Император сел играть и плутовал, по обыкновению обманывая императрицу. Он был чрезвычайно любезен. Герцогиня думала, что он забыл о Кадрусе. Но пришел Фуше. Император перестал играть. Министр донес своему государю, что Кадрус осмелился пробраться во дворец Фонтенбло и унес всю мебель из спальни императрицы. Он оставил записку такого содержания:

«Тысяча извинений, государь и любезный кузен, но Кадрусу, королю больших дорог, нужна была для его жены мебель из королевской спальни, и он взял ее у вас».

Это взбесило императора. Он очень сухо простился с императрицей и герцогиней и ушел. Обе женщины поняли бурю, бушевавшую в императорском мозгу. Чрез два часа Савари верхом уехал в Фонтенбло; кавалерийский полк тоже отправился туда. Император приказал Савари взять столько войск, сколько нужно, обыскать Фонтенбло, и если не захватят Кротов, то по крайней мере сделать пребывание в лесу таким опасным, чтобы они были вынуждены удалиться из окрестностей Парижа. Для императора и этого было довольно. Соседство Кротов было прямым оскорблением его особе.

Весь Париж занимался этой борьбой. Она приняла странный характер. Действительно, было неслыханно, чтобы один человек во главе трехсот подчиненных не поддавался императорской воле в 1806 году, в ту минуту, когда Наполеон управлял Европой и заставлял дрожать королей! Питали восторг к пигмею, который боролся с гигантом. Общественное мнение было за Кадруса, и император это знал. Притом, так как в жизни разбойника все было поэтично и живописно, так как рассказывалось о его великодушии, женщины принялись сумасбродно обожать его и энергично защищать.

В Англии, Германии, Италии занимались подвигами Кадруса и его неимоверной смелостью. Он обедал за императорским столом; он женился на очаровательной девушке, имевшей огромное состояние. Он спас принцессу. Он спас Наполеона. Император, желавший все знать, узнал, что англичане представили в карикатуре все его встречи с атаманом Кротов. Наполеон взбесился.

В особенности одна литография привела его в ярость. С одной стороны виднелся Кадрус, убивающий путешественника, а с другой – Наполеон, заставляющий обыскивать герцога Энгиенского. Внизу была подпись: «Оба составляют пару».

Потом в четырех углах были нарисованы четыре сцены:

Наполеон, спасенный Кадрусом.

Кадрус за императорским столом.

Наполеон, подписывающий брачный контракт разбойника.

Кадрус и император обнимающиеся.

Все было очень остроумно исполнено и каждый рисунок окружен словами: «Подобный подобного ищет».

Кадрус доставал эти карикатуры и доставлял их императору. Наполеон находил их даже в своем кабинете.

Глава ХLVII
Старик Фрион не доверяет никому

Савари уехал. Наполеон ждал результата его поездки, когда в одно утро он увидел на дворе гренадерского сержанта, в сопровождении своего полковника, по-видимому, ожидавшего аудиенции. Гвардия имела то преимущество, что самый ничтожный солдат имел право прямо говорить с императором. Сержант и его полковник Камброн, дежурный во дворце в этот день, ждали, пока император их примет, и разговаривали, прохаживаясь по двору. Наполеон из окна увидел полковника и сержанта, улыбнулся и приказал своему адъютанту:

– Дюрок, осведомитесь об имени и положении этого сержанта, чтобы он ни о чем не догадался, и придите мне сказать, чего он хочет.

Дюрок вышел. Наполеон все внимательнее наблюдал за сержантом. Это был красивый молодой человек с орденом. Сержант и с орденом в двадцать три года! Император сказал себе, что он будет говорить с человеком недюжинным.

Дюрок вернулся.

– Государь, – сказал он, – этот молодой человек сын лесничего из Фонтенбло. Его зовут Фрион. Он желает говорить с вашим величеством, но уверяет, что может это сказать только вам. Он желает, чтобы разговор был секретным.

– Можно ли на него положиться?

– Государь, я за него ручаюсь, я знаю его. Это он в Арколе, в болотах, вытащил генерала Бонапарта и спас его.

– Пусть он придет, – сказал Наполеон, – я помню.

Император был взволнован при воспоминании о самой большой опасности, какой он подвергался в своей военной жизни. Он очаровательно принял молодого человека. Это был красивый молодец, один из тех великолепных гренадеров, которые заставляли дрожать Европу. Он подошел с почтительной гордостью, отдал императору честь и по этикету ждал, чтобы тот его спросил.

– Здравствуй, Фрион, – сказал император. – Как ты поживаешь после Арколя?

– Хорошо, государь, – ответил молодой человек. – По милости вашего величества, сержант и имею орден в двадцать три года. Лучшего желать нельзя.

– Стало быть, ты пришел просить меня за другого? Твой отец, кажется, у меня лесничим?

– Государь, отец мой был лесничим, а теперь в отставке. Он содержит гостиницу. Он получил все должное и не имеет права требовать ничего.

Император был сильно поражен этим достоинством и этой честностью.

– Чего же ты хочешь? – спросил он молодого человека.

– Я желаю, государь, говорить с вами наедине.

Император сделал знак. Все вышли.

– Ваше величество, – сказал молодой человек, – отец мой в Тюильри, он желает получить аудиенцию.

– А, ты видишь! Стало быть, он желает чего-нибудь.

– Он желает только славы вашему величеству.

– Твой отец хочет меня видеть для моей славы?

– Да, государь. Он желает говорить с вами о том, что лежит у вас на сердце. Ничего не может быть неприятнее для львов и людей, как комары. У вашего величества тоже есть комар.

Император засмеялся, ущипнул за ухо сержанта в знак хорошего расположения и сказал:

– Остряк! Ты не парижанин ли?

– Нет, государь, я лотарингец. Но, кажется, мы не глупее парижан. Отец мой даст вам тому доказательство.

– Насчет моего комара?

– Точно так, государь.

– Как же зовут этого комара?

– Кадрус.

Император побледнел. Сержант продолжал:

– Вы увидите, государь, что один лотарингец сделал то, чего не могли сделать ни ваши генералы, ни министры.

– Он захватил Кадруса?

– Нет еще, но захватит. Когда известно, где нора лисицы, то ее можно захватить.

– А твой отец знает нору Кадруса?

– Государь, он мне это сказал, а он никогда не лжет.

Император после минутного волнения сказал сержанту:

– Ступай за своим отцом. Камброн! – позвал Наполеон, когда сержант ушел.

Полковник прибежал.

– Любезный полковник, – сказал император, – вы не можете себе представить, как я рад, что вы привели ко мне этого гренадера. Благодарю!

– Ваше величество довольны этим молодым человеком?

– Да, полковник. При первой вакансии произведите его в подпоручики.

Старик Фрион пришел, отдал Наполеону честь и ждал.

– Ну, мы с тобою поговорим, – сказал император.

Фрион со значительным видом осмотрелся вокруг.

– А, я понимаю! – сказал император. – Эти господа тебе мешают?

– Да, государь.

Император сделал знак. Все ушли. Фрион-сын тоже собрался уйти.

– Останься, Александр, – сказал ему отец, – с позволения его величества.

Император сделал знак согласия.

– Теперь говори! – сказал он.

Старый лесничий собрался с мыслями, понюхал табаку и начал:

– Государь, надо вам знать, что господин Лонге, землевладелец, был убит Кадрусом у меня.

Император вздрогнул.

– А! – сказал он. – У тебя?

– Да, государь.

Старый лесничий, который был не кто иной, как трактирщик Фрион, рассказал, что случилось, просто, внятно, живописно, так что в высшей степени заинтересовал императора.

– Вы понимаете, государь, что когда Кадрус убил человека в моей доме, то я должен за него отомстить. У нас, лесных жителей, это закон.

– Ты хочешь захватить Кадруса?

– Да, государь, хочу и, кажется, могу.

Глаза императора сверкнули.

– Объяснись, – сказал он.

– Государь, когда знаешь нору лисицы, знаешь, откуда лиса выходит, как возвращается, ее захватить можно.

– А ты знаешь все это?

– Знаю, государь.

Наступило минутное молчание. Император удивлялся, как один человек мог сделать то, чего не могла сделать полиция со всеми ее средствами.

– Как же это? – сказал он. – Ты не ошибаешься ли? Мои министры не могли этого узнать.

– Где же министрам знать! Только один человек знает, что происходит в лесу, – лесничий. Разве герцог Отрантский ночевал когда-нибудь в лесу, как я? Разве он мог сидеть на деревьях ночью? Эти господа любят только своими мундирами щеголять.

Император улыбнулся. Он почти разделял мнение лесничего.

– Оставим в покое моих министров, – сказал он, – и поговорим о Кадрусе. Где он скрывается?

– Позвольте, государь, я вам это скажу, но только по секрету. Ваше величество обещаете никому не говорить?

– Обещаю.

– Особенно полицейским?

– Почему же так?

– Они так глупы, что, пожалуй, испортят все.

– А все-таки придется же сказать офицерам.

– Тогда все пропадет.

– Что же намерен ты делать?

– Государь, Кадрус похож на волка и на других диких зверей. Он недоверчив. На него не надо слишком наступать. Я так думаю, что трех гвардейских рот из полка моего сына будет достаточно. Я берусь выдать вам Кадруса с одним полубатальоном, но… – Старый лесничий заколебался.

– Но? – повторил император.

– Мне будут повиноваться.

– Черт побери! Черт побери! – бормотал Наполеон. – Ты, верно, считаешь офицеров моей гвардии порядочной дрянью?

– Они, государь, не охотники и не лесничие. Я прошу, чтобы офицеров не было.

– Что это за фантазия!

– Видите ли, государь, Кадрус – хитрец. Он любит рыскать по лесу с одного места на другое. Он прячется в свою нору, только когда не может поступить иначе. Если мы вступим в лес с ротами, он узнает, а мой план состоит в том, чтобы солдаты вышли из Фонтенбло небольшими кучками. Они будут не в мундирах, а только при саблях, точно будто пошли в лес гулять. Я укажу, по каким тропинкам они должны идти и где сойтись. В лесу должны быть спрятаны охотничьи двуствольные ружья. Я знаю, где Кадрус ставит часовых, знаю, как их убить. Они тревоги не поднимут. Словом, государь, я ручаюсь за все.

– Но нужно же по крайней мере взять офицеров, которым бы солдаты повиновались, – сказал император.

– А мой сын?

– Он сержант.

– Батюшка, – сказал Александр, – я не могу командовать тремя ротами.

– Тем хуже! – сказал старый лесничий. – Я так убежден, что мы не можем успеть, иначе как действуя вдвоем с Александром, который так же хорошо знает лес, как и я, что только скажу мою тайну на условиях, известных вашему величеству.

Император нахмурил брови.

– Я очень благодарен за то, что ты мне сообщил, Фрион, – сказал он, – но я останусь недоволен, если ты будешь упорствовать. Это нелепо.

– Государь, я ухожу.

Сын остановил его с умоляющим движением. Лесничий не согласился.

– Постой, Фрион, – сказал император, – я хочу сказать тебе два слова. Во Франции есть законы.

– Знаю, государь.

– Они повелевают всем честным людям выдавать злодеев.

– Знаю, государь.

– Если ты не выдашь Кадруса, ты окажешься виновным в нарушении закона.

– Знаю, государь.

– И я велю тебя арестовать.

– Нет, государь.

– Как нет?

– Император не жандарм. Вы одни знаете, что я нашел убежище Кадруса. Вы не можете донести на меня.

– Ты прав, Фрион. Ступай!

– До свиданья, ваше величество.

– Нет, Фрион, прощай!

– Я надеюсь, государь, что вы скоро велите меня позвать.

Старый лесничий вышел. Сын его находился в сильном смущении. Император ходил по комнате взад и вперед.

– Скажи мне правду, сержант, – вдруг начал он, – ты думаешь, что он не станет говорить?

– Государь, он лотарингец. У нас люди упрямее, чем в Бретани, а это много значит.

– Но я не могу согласиться.

Сержант не сказал ни слова.

– Ну ступай, – продолжал император, – я на тебя не сержусь.

Сержант ушел.

Император стал барабанить по столу и бормотать:

– Савари будет иметь успех…

Глава ХLVIII
Как преуспел Савари

Предполагали, что лес Фонтенбло – единственное убежище Кротов и что они опять вернулись туда, когда обманули жандармов. Если бы они отправились в другое место, это сделалось бы известно. Триста человек не могут умереть, как стая скворцов. Целых два дня о Кротах не было никакого известия; стало быть, они были в лесу.

В этом скоро удостоверились. Один лесничий ходил по лесу и встретил на тропинке красивого молодого человека, одетого по-дворянски, как выразился лесничий. Тот спросил у него:

– Можете ли вы указать мне дорогу в Фонтенбло?

Лесничий предложил даже проводить его. Молодой человек выдавал себя за недавно приехавшего; лесничий посоветовал ему не ходить далеко в лес. Незнакомец удивился. Он не верил рассказам о Кротах. Между тем с ветки на ветку прыгала белка, и незнакомец попросил лесничего убить ее. Тот это сделал. Незнакомец с любопытством рассматривал ее, потом вдруг вынул из кармана пистолет и сказал лесничему:

– Твое ружье разряжено, а я Кадрус. Если пошевелишься, будешь мертв. Ступай к Савари и Фуше и скажи им, что я в лесу и останусь там, но что если ко мне станут слишком приставать, из этого выйдут самые страшные несчастья.

Лесничий тотчас отправился донести об этом своему инспектору, а на другой день на рассвете сам Савари окружил лес. Пять тысяч человек были под его начальством.

Глава XLIX
Как Савари и его люди были приняты Кротами

Поиски были устроены, как и в последний раз, но принято больше предосторожностей и взято больше людей.

Сначала не оказывалось ничего; пехотинцы и кавалеристы подвигались, не встречая ни одной живой души. Но после завтрака, во втором часу, увидели ярлыки, прибитые к деревьям с надписями:

«Атаман Кадрус – офицерам Наполеона.

Господа, имею честь сообщить вам, что, желая отвадить всякую попытку нападения на лес Фонтенбло, который я захватил по тому же праву, в силу которого Бонапарт захватил Францию, я вижу жестокую необходимость дать вам страшный урок, если вы продвинетесь дальше. Вам угрожает ужасная катастрофа. Многие из вас погибнут. Но вы предупреждены.

Да хранит вас Сатана!

Кадрус.

В дополнение: Фоконьяк».

Офицеры сделали вид, будто расхохотались, а солдаты задумались. Опять отправились в путь, но на каждом шагу осматривались. Подозрительного не виднелось ничего. Дошли до Франшарских ущелий и окружили их. Савари отправился на скалу и оттуда стал осматривать местность. Если разбойники находились в лесу, то они, очевидно, скрывались в гротах, в оврагах, за скалами. Наступил решительный час. Войско было разделено на восемь отрядов.

Вдруг на вершине скалы показался человек в темном меховом плаще и итальянской шляпе. У него в руке был рупор. По ротам пробежал трепет удивления; некоторые солдаты хотели прицелиться в Кадруса, профиль которого так смело обрисовывался на линии горизонта. Офицеры велели опустить ружья – Кадрус стоял дальше расстояния выстрела.

Атаман Кротов осмотрелся вокруг. Он как будто осматривал войска. Царствовала глубокая тишина, но вдруг Кадрус закричал:

– Берегитесь!.. Я француз, мне жаль убивать столько храбрых солдат. Уйдите! Клянусь, смерть носится над вами. Генерал, – обратился он к Савари, – отступайте! Вы потеряете три тысячи человек и не возьмете меня. Даю вам три минуты.

Видно было, как он стал смотреть на часы и следить за стрелкой.

Савари смутился. Отступать он не хотел, но идти вперед было опасно. Он все-таки приготовился к атаке, рассылая своих адъютантов. Солдаты были встревожены. Они чувствовали, что над головой их или под ногами приготовляется большое несчастье; что-то страшное и неизвестное носилось в воздухе.

Вдруг раздался свист. Возле Кадруса появился человек. Потом две женщины, бледные и неподвижные, оперлись о плечо разбойника, по-видимому, ожидая какого-то зрелища. Раздался другой свист, выскочили другие женщины и стали на нижних ступенях скалы, на вершине которой стоял Кадрус. Потом триста разбойников окружили подножие этой громадной скалы, возвышавшейся над всеми окрестностями. Три минуты отсрочки прошли. Кадрус сделал знак. Кроты испустили свой страшный и хриплый крик войны; он вызвал отголосок в оврагах, повторился в глубине леса, и вдруг зазвучал рог. Это был знак к атаке.

– Вперед! – закричали офицеры.

Колонны двинулись. Вдруг Кадрус поднял руку. Тогда заколебалась земля, затряслись все уступы ущелья. В двадцати местах разверзлась земля. Из этих отверстий вырвалось пламя, выбрасывая на воздух трупы людей и лошадей. Целые роты были истреблены. Раздались страшные крики, и несколько минут происходила страшная суматоха. Все бросились бежать. Более тысячи человек лишились жизни, остальные вернулись в Фонтенбло. Семьсот человек осталось мертвых у Франшарских ущелий, а две тысячи триста – официальная цифра – были ранены.

Савари в отчаянии написал императору:

«Государь, я был причиной истребления лучших ваших полков. Кадрус не захвачен. Я обесславлен. Прошу ваше величество принять мою отставку. Желаю, но не надеюсь, чтобы другому удалось лучше, чем мне».

Император получил это письмо от генерала, известного своею ненавистью к Савари. Тот выбрал его нарочно. Император стал его расспрашивать.

– Генерал Савари сделал все, что мог, – ответил посланный. – Эти подкопы невозможно было предвидеть. Кто мог подумать, что Кадрус сделает такие приготовления? Вашему величеству известно, как я ненавижу генерала Савари, но военная честь принуждает меня сказать, однако, что он несчастен, но не виновен.

Донесение это привело императора в большое недоумение. Он спрашивал себя, какие же следует употребить меры. Оставался старик Фрион. Но… императору тяжело было подчиниться неумолимой воле подданного. Он сказал себе: «Я поищу».

Лев так же ищет способ освободиться от комара, который кусает его в ноздри.

Глава L
Вечер у герцогини де Бланжини

Император очень скучал. Императрица была нездорова. В таких случаях герцогиня де Бланжини приглашала двор к себе. Она жила в Тюильри.

Император пошел к ней. Принцесса сидела за карточным столом, но под наполеондорами возле нее лежала бумага, сложенная вчетверо. Наполеону показалось странно, как пристально она смотрит на эту бумагу.

– Что это у вас тут? – спросил он. – Запись карточных долгов?

– Нет, государь, это письмо, которое ваше величество можете прочесть, если вам угодно.

Принцесса подала ему бумагу. Наполеон прочел:

«Герцогиня, имею честь сообщить вам, что, к моему величайшему сожалению, я истребил храбрых солдат. Я буду делать это каждый раз, когда против меня вышлют войска. Если его величеству угодно вступить со мной в переговоры, я предлагаю ему дать мне с моей шайкой пропуск за границу. Если мое предложение будет принято, я прошу императора прислать парламентера к перекрестку Белый Крест.

Кадрус».

Император разорвал дерзкое письмо Кадруса, который хотел вступать с ним в переговоры как равный с равным, встал и сделал знак Камброну, который играл в карты, следовать за ним. Полковник подошел к окну, у которого стоял император. Они стали разговаривать. Через час сержант Александр Фрион отправился в Фонтенбло к своему отцу.

На этот раз начиналась борьба охотника с дичью.

Глава LI
План старика Фриона

Теперь старик Фрион мог действовать как хотел. Сын его принес полномочия, подписанные рукой императора. Старый лесничий почувствовал безумную радость, увидев это. Он приготовил план.

– Батюшка, – сказал ему Александр, – вы уверены ли в успехе?

– Еще бы! Кадрус ставит часовых. Им поручено давать знать, что происходит в лесу. Я знаю, где стоит каждый часовой и как он объявляет об опасности.

– Как же вы это узнали?

– Подсмотрел. Я знаю, что часовых этих ставят на возвышенности, откуда им видно все. Я покажу их всех, когда придет время действовать.

– Но если их станут убивать, они закричат.

– Нет. Кроты заслуживают своего названия – они зарываются в землю, как настоящее кроты. Представьте себе, что у каждого часового есть подземная будка, сделанная очень хорошо. Яма, под ямой опускная лестница, под лестницей плющ. Когда часовой увидит кого-нибудь, он прячется под эту яму. Часовых ставят на неделю, и я знаю почему. Часовых этих сменять опасно. Если это делать часто, их могут приметить. Каждый часовой уносит провизию и воду на неделю. Теперь у нас суббота. В понедельник будут сменять всех часовых в час утра. Нам только стоит в понедельник утром отправить на тот свет часовых. Это будет недолго. Захватить их в ямах и пырнуть охотничьим ножом. Потом поставим гренадеров у Волчьего ущелья. Там-то и сидит Кадрус со своей шайкой. Я сколько раз все это втихомолку подмечал. Там они дадут по разбойникам, которые часовыми не будут предупреждены, страшный залп. Потом спустятся в ущелья, одни с одной стороны, а другие – с другой. Я укажу тропинки. Разбойников можно будет всех перерубить саблями, потому что нападение будет неожиданным. У гренадеров будут пистолеты, двуствольные ружья, могут ли разбойники спастись? Их истребят всех до одного.

Отец и сын расстались.

Глава LII
Признание Марии Кадрусу

Драматическая сцена разыгрывалась во франшарских гротах. В то время как часовые Кадруса были убиты, когда ему самому угрожала ужасная опасность, ко всему этому присоединилась еще измена.

С тех пор как Мария де Гран-Пре вышла за де Фоконьяка, тот заметил безумную страсть своей жены к Кадрусу. Маркиза – ее так называли, как будто муж ее действительно имел право на титул маркиза, – не могла скрывать свою непреодолимую страсть к Кадрусу. Она решилась участвовать в побеге только для того, чтобы убедить Кадруса в своей нежности, а вовсе не затем, чтобы сопровождать своего мужа. Она не подозревала, что жизнь ее станет продолжительной пыткой. В гроте она была свидетельницей любви Жоржа и Жанны. Дли них продолжался медовой месяц.

Это зрелище сделалось нестерпимым для маркизы, которая жестоко страдала от ревности и не скрывала этого, так что в один день после неприятной сцены между Жанной и ее кузиной Фоконьяк вмешался и увел свою жену.

– Маркиза, – сказал он, – вы меня не любите. Признаюсь, я мало забочусь об этом. У меня есть жен двенадцать самых что ни на есть законных, которые плачут обо мне, и тысяча любовниц, горько обо мне сожалеющих. Это утешает меня в вашем равнодушии. Итак, поверьте мне, я говорю с вами не из ревности, напротив. Но ваша привязанность к Жоржу начинает надоедать ему, мне, его жене и всем. Берегитесь!

– Что же вы сделаете? – с пренебрежением сказала Мария.

– Я положу этому конец.

– Вы отошлете меня отсюда?

– Нет. Вы знаете нашу тайну, пожалуй, можете отправиться к Фуше и сказать ему, где мы.

– Что же вы сделаете?

– Я вас убью.

– Убийца!

– Да, я буду вашим убийцей, и без малейшей нерешимости, уверяю вас. Мало ли кого я уже убил!

– Злодей! Мало того, что вы обманули меня, женившись на мне…

– О, я терпеть не могу супружеских ссор! До свиданья, милая маркиза! Но помните мои угрозы, я исполню их.

Он оставил Марию в раздражении. У нее была одна из тех пылких натур, которые не удовлетворяются ничем, кроме обладания, и упорно добиваются того, чего хотят.

В следующую ночь Мария, находившаяся в мрачном расположении духа после объяснения с Фоконьяком, последовала за Кадрусом, который выходил из грота. Он хотел пройти по лесу дозором и посмотреть на свои новые подкопы.

Мария подошла к Кадрусу. Тот, услышав позади себя шаги, обернулся и увидел ее. Он нахмурил брови.

– Что вам нужно? – спросил он.

Она побледнела, потом вдруг схватила за руку Кадруса и потащила его к старому дубу, сквозь темные листья которого луна рассыпала свои серебристые лучи.

– Кадрус, – сказала ему молодая женщина, – выслушай меня и не отталкивай. Я тебя люблю.

– Я это знаю, – ответил он и бросил на нее холодный взгляд.

– Я тебя люблю, – повторила она, – и хочу быть любимой. Я красивее Жанны. Я пламеннее ее и преданнее.

– Я признаюсь, что вы создание великолепное, милая моя, – ответил ей Кадрус. – Вы женщина восхитительная. Но я люблю Жанну. Я не стану упрекать вас в вашем поведении с вашей кузиной, которая была для вас любящей, преданной, деликатной сестрой; я вам прощаю и сожалею об этом.

Она начала горько плакать. Но в некоторых натурах страсть заменяется ненавистью. Мария бросила на Кадруса страшный взгляд, а потом убежала, как испуганная лань.

Кадрус посмотрел ей вслед и прошептал с сожалением:

– Бедная Мария!

Глава LIII
Смерть Марии

Маркиза вернулась в грот с твердым намерением. Фоконьяк ждал ее и казался взбешен.

– Ступайте за мной! – сказала она.

Она привела его в свою комнату и продолжила:

– Я сейчас имела объяснение с вашим другом… последнее.

– Я догадывался. Что же, вылечились вы? – прибавил он с насмешкой.

– Нет еще. Но я знаю одно средство.

– Какое же?

– Любовь другого человека. Дадите ли вы мне свободу любить?

– Сделайте одолжение.

– Благодарю. Прощайте!

– Прощайте!

Фоконьяк ушел. Маркиза вынула из бумажника письмо и прочла его.

– Это, должно быть, от него, – сказала она.

Она пошла по гротам молча, ища кого-то между разбойниками.

Этот кто-то был молодым человеком из прекрасной фамилии, по имени Ришвиль, который имел глупость плутовать в карты, чтобы содержать любовницу, и чуть было не попал в тюрьму, бежал и сделался Кротом. Он был недурен собой и почувствовал безумную страсть к жене Фоконьяка.

Он играл в кости, когда маркиза подошла к нему и притворилась, будто интересуется его игрой. Потом сделала ему знак и ушла. Через четверть часа он был возле нее и стоял перед ней на коленях.

– Вы меня любите? – кричал он.

– Да, – сказала она, – но с условием…

– О, каково бы ни было условие, я берусь выполнить его!

– Берегитесь!

– Маркиза, если бы дело шло даже о том, чтобы изменить моим товарищам, что противнее для меня всего на свете, я не колебался бы ни одной секунды.

Маркиза пристально взглянула на него.

– Вы это сделаете? – сказала она.

– Да, – ответил он и очень побледнел.

– Тогда я буду ваша.

Разговаривали шепотом. Они были в комнате маркизы, которая думала, что находится с ним наедине. Вдруг явился Фоконьяк, но он имел деликатность постучать, прежде чем вошел, так что не застал Ришвиля на коленях.

– Знаете вы историю, Ришвиль? – спросил он.

– Знаю, – отвечал тот. – Но почему вы спрашиваете об этом?

– Потому, что этот грот похож на грот Дионисия. С известного пункта слышится малейший шум, таким образом я слышал ваш разговор.

– Капитан… – начал было Ришвиль.

– Мой милый, женщины должны были погубить тебя! Оставь в покое пистолет, я уже держу свой.

Ришвиль хотел выстрелить, но упал, пораженный пулей. Мария, как львица, бросилась на своего мужа. Вторая пуля остановила ее. Она пронзила ей грудь. Мария тотчас умерла, проклиная… Жанну! Жанну, а не Кадруса.

Странная логика у женщин!

Глава LIV
Уничтожение Кротов

Кадрус вернулся в ту минуту, как выстрел Фоконьяка лишил жизни Марию.

– Это что? – спросил Кадрус.

– Они изменили! – сказал Фоконьяк.

– Хорошо!

Более ничего не было сказано. Никакого объяснения не последовало. Испуганная Жанна прибежала. Кадрус указал ей на оба трупа.

– Они хотели нам изменить! – сказал он. – Плачь, но молчи. Он сделал хорошо.

Ночь и день прошли печально. В следующую ночь, к одиннадцати часам вечера, Кадрус услышал известный крик часовых, возвещавший ему что-то новое. Все разбойники тотчас были на ногах. Атаман и Фоконьяк прислушались. Часовые, стоявшие возле ущелья, еще не были убиты гвардейцами и подали сигнал.

– Черт побери! – сказал Фоконьяк. – Нам доносят о бесчисленном множестве врагов.

– Три дороги уже перехвачены, – сказал Кадрус.

– О, теперь ночь и путь будет нетруден, – сказал Фоконьяк. – Могут ли они окружить все?

– Нет, – сказал Кадрус. – У Волчьего ущелья есть такие тропинки и проходы, что оттуда мы можем свободно пройти. Спроси!

Фоконьяк спросил. Ему ответили. Все вздрогнули. Путь был свободен.

– Хорошо! – сказал Кадрус. – Убежим. Переоденьтесь все честными людьми и захватите все. Мы больше не вернемся сюда.

– Где же мы соберемся? – спросил Фоконьяк.

– В Провансе. В Корнишских ущельях.

– Вы слышали? – обратился Фоконьяк к разбойникам. – Атаман ждет вас через три месяца в окрестностях Ниццы.

– Хорошо! – сказала шайка.

Все переоделись, кто работником, кто земледельцем. Все надели пояса с банковыми билетами. А богатство начальников давно находилось в надежном месте. Когда все было готово, Кадрус осмотрел свою шайку.

– Товарищи, – сказал он, – мы никогда не совершали таких блестящих подвигов, как в последнее время, и я вами горжусь. Обещаю вам, что через три месяца мы будем действовать еще лучше. Мне пришла великолепная мысль. Я увезу вас в Америку. Мы сделаемся флибустьерами. Я хочу быть где-нибудь государем.

– Да здравствует Кадрус! – вскричали разбойники с неистовым восторгом.

Они размахивали оружием.

– В путь! – сказал атаман.

Шайка проскользнула в лес. Кадрус шел позади, Фоконьяк впереди. Женщин было трое. Вдруг на вершине ущелья показалась тень. Все подумали, что это часовой, и Фоконьяк ему свистнул. Но раздался крик:

– Стреляй!

Со всех сторон раздались выстрелы. В двадцать секунд половина шайки была убита или ранена. Но среди этого беспорядка раздавались два громких голоса: «За нами, Кроты, в грот!»

Это кричали Кадрус и Фоконьяк. Оставшиеся в живых разбойники столпились около своих начальников и прикрепили к дулам двуствольных ружей охотничьи ножи. Рукоятка вкладывалась в дуло.

– Вперед! – закричал Кадрус.

Быстрее молнии он напал на солдат, стоявших у входа в грот. Сто человек загораживали этот вход. Они выстрелили – более пятидесяти разбойников упали, но, несмотря на энергию гренадеров, линия их была пробита и остальная шайка прошла… Кадрус исчез. Он надеялся, что грот еще не занят. Фоконьяк был убит, Жанна спасена. Осталось всего-навсего тридцать два Крота.

Глава LV
Кадрус сдается Фриону

Старик Фрион был изумлен ловкостью, с которой прошли Кроты.

– Утешимся! – сказал он. – Надо сосчитать трупы и посмотреть, не убит ли Кадрус. Во всяком случае, их осталось немного, и мы скоро покончим с ними.

Фоконьяка нашли, а Кадруса нет. Сосчитали более двухсот человек, мертвых или раненых. Фрион рассчитал, что Кротов осталось очень мало.

Фрион собрал всех своих людей на вершину грота. Он надеялся, что Кроты вступят в переговоры, и громко закричал:

– Атаман Кадрус!

– Кто меня зовет? – отвечал голос.

Все вздрогнули. Фрион закричал:

– Я, начальник отряда, окружившего вас! Я хочу вступить с вами в переговоры.

– Очень хорошо! – ответил голос. – Идите сюда!

– Что? – вскрикнул Фрион.

– Разве вы сомневаетесь в моей честности? – спросил голос печальным тоном. – Хоть я и побежден, но все-таки я Кадрус, дворянин больших дорог.

– Если бы я точно знал, что имею дело с Кадрусом, то пришел бы.

– Я здесь.

Кадрус показался. Наступило продолжительное молчание. Все смотрели на молодого атамана.

– Хорошо, я иду! – сказал Фрион.

Он подошел к молодому человеку и поклонился ему.

– Здравствуйте, атаман! – сказал он.

– Здравствуйте, господа!

Кадрус с удивлением посмотрел на Фриона. Тот улыбнулся.

– Понимаю! – сказал он. – Вы спрашиваете себя, каким образом я, отставной лесничий, распоряжаюсь всем. Вот, прочтите.

Он подал ему полномочия. Кадрус прочел и сказал:

– Странно!

– Не правда ли? – спросил Фрион. – Но вы поймете. Вы в моей гостинице убили человека, у которого взяли сто тысяч франков.

– А, вы трактирщик Фрион! Да, помню! – сказал Кадрус.

– Так как вы убили моего гостя, я поклялся помочь захватить вас.

– Как вам это удалось?

Фрион вкратце рассказал. Кадрус несколько раз с испугом взглядывал на старого лесничего.

– Позовите вашего сына, – сказал он.

Фрион позвал. Тот пришел. Кадрус пожал ему руку.

– Вы славный молодой человек, – сказал он, – а отец ваш – честный и искусный человек. Я очень уважаю вас обоих.

– А я, – сказал Александр, – восхищался бы вами, если бы вы не были… – Он остановился.

– Разбойником, – подсказал Кадрус. – Полноте! Солдат Бонапарта, укравшего корону, тот же Крот в больших размерах. Но не будет говорить об этом. Хотите идти за мной?

Фрион с сыном доверчиво вошли в грот. Они увидели бледную Жанну.

– Милый друг, позволь представить тебе единственных людей во Франции, которые смогли захватить Кадруса!

Жанна поклонилась. Оба Фриона тоже сделали ей поклон.

– Теперь я кладу оружие, – сказал Кадрус. – Господин Фрион, вот мои пистолеты и мое ружье, берегите их хорошенько. А вы, сержант, возьмите мой нож. Это оружие драгоценное, оно сделается историческим. От меня, господа, вы ничего не можете принять, я это понимаю. Но от моей жены, конечно, вы можете принять подарок. От ее имени прошу взять это.

Он подал старику Фриону бриллиант высокой цены. Сержанту подал огромную жемчужину.

– Это вещи моей жены, – сказал он, – не отказывайтесь.

Сержант колебался. Жанна стала упрашивать. Он согласился.

– А теперь ведите меня, – сказал Кадрус. – Я прошу только об одной милости, чтобы не оскорбляли мою жену, чтобы не обращались дурно с моими подчиненными.

– Атаман, – сказал сержант, – я ручаюсь вам за это.

Разбойники вышли прежде, потом Кадрус. Потом сержант под руку с Жанной. Солдаты поняли поступок сержанта. Они были почтительны к этой женщине, которая имела мужество последовать за своим мужем в его опасную жизнь…

Через два часа Кадрус был в Фонтенбло. Потом его повезли в Париж. Император был в восторге и поклялся, что на этот раз Кадрус не убежит.

Глава LVI
Награда Фриона и его сына

Наполеон приказал скрыть известие о поимке Кадруса. Знали, что в Фонтенбло происходила схватка, но чем она кончилась, оставалось в неизвестности.

Утром Наполеон позвал к себе Камброна. Тот прочел императору рапорт своего сержанта. Наполеон с радостью и изумлением узнал, что только пятнадцать гренадеров были ранены. Он был в таком же восторге, как на другой день после победы. Он приказал Камброну молчать и отослал его, говоря:

– Сегодня вечером я приму обоих Фрионов. Приведите их ко мне.

После обеда Камброн привел в Тюильри обоих героев. Наполеон принял их в своем кабинете. На кресле лежали два мундира. Беспорядок необычайный у императора, человека аккуратного в высшей степени! Это поразило Камброна. Наполеон подошел к старику Фриону.

– Здравствуй! – сказал он. – Ты победил?

– Точно так, государь.

– Я очень рад. А вы, господин подпоручик? – обратился император к Александру.

Молодой человек побледнел.

– Что с вами? А, вы не знаете! После того как вы уехали, вы были произведены в подпоручики. Это повышение было решено уже давно. Не так ли, Камброн?

– Точно так, государь.

Император продолжал:

– На другой день после вашего отъезда мы получили ваш первый рапорт. Он был хорошо составлен и показывал большие способности. Вы, так сказать, были в походе, а в походе повышения производятся иногда без очереди. Тогда мы произвели вас в поручики.

– Государь!..

– Наконец, поручик, так как победа вознаграждается, мы производим вас в капитаны и жалуем вам десять тысяч франков.

Слезы текли по щекам Александра, который весь дрожал. Император обернулся к старику:

– Я делаю тебя начальником лесничих над казенными лесами. Жалованье двадцать тысяч в год. Звание эскадронного командира и аренда в шесть тысяч в год, которая будет переходить к старшему в твоем роде. Теперь, Камброн, вели им одеться и отведи к императрице.

Он вышел. Камброн позвал лакеев, которые помогли одеться новопожалованным офицерам.

– Какой стыд! – говорил Камброн старику Фриону. – Гвардейский капитан, а хнычет, черт побери! Это просто срам!

Он так начал ругаться, что прекратил волнение сына и отца. Констан, камердинер Наполеона, делал искусные комплименты новым офицерам.

– Как хорошо сидят на них эполеты! – говорил он. – Многие генералы не умеют так держать себя.

– Как, например, Рампон! – сказал Камброн, смеясь. – Смотрите, вот как нужно кланяться императрице. Согнитесь вдвое. А принцессам, герцогиням и тому подобным чертовкам надо кланяться вежливо, но голова не должна нагибаться ниже груди. Вперед, марш!

Глава LVII
Полина ставит императора в тупик

Император пришел к императрице с веселым лицом. Потом сел играть с принцессой Полиной и все насмехался над ней. Она дулась. Тогда он сказал ей:

– Герцогиня, отчего вы не в духе сегодня? Наверно, вы не получили известий от кавалера де Каза-Веккиа?

– Это правда, государь.

В эту минуту вошел Камброн с обоими Фрионами. Это были новые лица. Все посмотрели на них. Император встал и повел офицеров к императрице.

– Представляю вам двух храбрых офицеров, на которых обращаю ваше внимание. Они его достойны во всех отношениях, – сказал он.

Императрица была очень любезна, но она не знала, что сделали новые гости императора.

– Государь, – спросила она, – можно узнать, чем мы обязаны этим господам?

– Они сделали то, чего никто не сумел сделать до сих пор.

– Что же это такое, государь?

Император посмотрел на герцогиню де Бланжини и сказал иронически:

– Они только с тремя сотнями гренадеров захватили Кадруса.

Если бы герцогиня не сидела, она упала бы. Она побледнела, но с изумительной энергией тотчас преодолела себя.

Император продолжал:

– Из всей шайки – трехсот человек – осталось только тридцать два и сам атаман. Его заперли в Форсе. Эти господа хотели взять с собой только равное число солдат числу разбойников; они выказали мужество, за которое я очень им благодарен. Наконец, они лишились только пятидесяти человек. Герой больших дорог очень унизился, – прибавил Наполеон, смотря на герцогиню.

Глаза герцогини засверкали, но она сдержалась. Император, производя эффект, которого желал, пригласил гостей продолжить игру и сам опять стал играть с принцессой Полиной, которая начала дрожать – реакция после ее усилий сдержать себя.

– Герцогиня, вы дрожите, – сказал Наполеон. – Вы нездоровы?

– Нет, государь, – ответила она, – я встревожена.

– Чем?

– Тем, что глаза всех будут устремлены на вас. Самые ничтожные и самые значительные ваши враги будут подстерегать ваши поступки в продолжение целого месяца.

– Что вы говорите, герцогиня? Войны у нас нет, Европа спокойна.

– Спокойна, но исполнена ненависти, государь.

Наполеон не понимал.

– Объяснитесь, герцогиня, – сказал он.

– Государь, Кадрус пойман?

– Да.

– Что же вы сделаете с ним?

– Я? Я ничего. Его будут судить.

– И…

– Осудят.

– И…

– Палач его казнит.

– Уверены ли вы в этом, государь?

– Кто же станет между приговором и гильотиной?

– Вы, государь.

– Потому что я имею право помиловать?

– Да.

– И вы думаете, что Франция будет довольна, если я его прощу?

– Это и тревожит меня. Франция хочет смерти Кадруса.

– Вы в этом сознаетесь?

– Отчего же мне не сознаться? Я не защищаю этого человека. Хотя этот разбойник поступил рыцарски со мной, я слишком уважаю себя, для того чтобы заступаться за него. Но я тревожусь за вас. «Таймс» уверяет, что вы не можете казнить человека, который спас вам жизнь.

Герцогиня так громко сказала эту фразу, что все услышали ее. Она была мужественна и смело отвечала на все нападки. Император смутился.

– Стало быть, вы мне советуете простить? – спросил он.

– Сохрани меня бог! Париж станет вас проклинать, Франция возненавидит. Скажут, что вы ставите себя выше общественной пользы. Но как только он будет казнен, станут кричать, что у вас сухое и нечувствительное сердце. Вас больше прежнего станут называть корсиканским медведем, вампиром. Видите, я не советую вам ничего, я только говорю, что самый могущественный человек может находиться в затруднении… – Принцесса пронзительно расхохоталась.

Наполеон закусил губы.

– Вы увидите, – сказал он, – что придется созвать совет, чтобы решить этот вопрос. – Он пожал плечами. – Будем играть, герцогиня, – сказал он.

Партия продолжилась. Но император скоро окончил ее и ушел. Он велел позвать к себе Фуше.

– Герцог, – сказал он ему, – вы читали статью в «Таймс» о Кадрусе?

– Читал, государь.

– Что вы думаете о ней?

– Я оставил бы ее без внимания.

– Но… я обязан жизнью этому человеку.

– Государь, монарх обязан иногда забывать о благодарности.

Император с волнением стал ходить по комнате, потом вдруг сказал:

– Герцог!

– Что прикажете, государь?

– Пишите.

Он продиктовал:

– «Кавалеру де Каза-Веккиа. Его величество поручил мне поблагодарить вас, кавалер, за услугу, которую вы оказали ему сегодня. Он дает вам право оставить это письмо при себе и отослать его к нему в тот день, когда вы захотите просить у него какой-нибудь милости. Какова бы ни была эта милость, вы ее получите». – Император прибавил: – Подпишите!

Вдруг дверь кабинета отворилась, и появилась герцогиня де Бланжини. Император видел, что она готова лишиться чувств. Он подошел к ней.

– Фуше, – сказал он, – оставьте нас!

Он подвел молодую женщину к своему письменному столу и указал ей на письмо.

– Прочтите, – сказал он ей.

Она прочла и упала на колени.

– Государь, благодарю! – вскричала она.

Он поднял ее, поцеловал и проводил, громко говоря:

– Скажите императрице, герцогиня, что я благодарю ее за это внимание!

Он хотел скрыть цель прихода принцессы.

Потом он позвал Фуше.

– Герцог, отдайте это Кадрусу, – сказал он, – и поставьте то число, в которое он меня спас. Он потребует у меня помилования. Я обязан буду исполнить свое обещание, и все скажут, что я не мог его нарушить.

– Ах, государь, – сказал министр, – как ваше величество находчивы!

Глава LVIII
Тайная пружина

Оставшись один, император сказал себе:

– Этот человек никогда не унижался передо мной. Наконец-то он будет просить у меня помилования!

Вот почему Наполеон был милосерден.

Глава LIX
Кадрус не унижается

Фуше вернулся чрез три часа.

– Государь, – сказал он, – вот письмо, которое ваше величество приказали мне отнести. Пленник написал на полях то, чего он просит у вас.

Император развернул письмо и прочел:

«Единственная милость, о которой Кадрус просит Наполеона, состоит в том, чтобы жену его приняли в орден сестер милосердия, куда ее не хотят принять».

Наполеон с досадой бросил письмо. Фуше спросил:

– Как прикажете, ваше величество?

– Согласиться!

Он отпустил герцога, который злобно улыбнулся, удаляясь. Он был в восторге, что разбойник подавил гиганта, который подавлял его самого, а император раз двадцать повторял с бешенством:

– Побежден… побежден!..

Глава LX
Император хочет провести принцессу Полину

Расставшись с императором, Фуше отправился к императрице. Он хотел видеть герцогиню де Бланжини, которой желал отомстить. Молодая женщина столько раз осыпала его эпиграммами, столько раз насмехалась над его бессилием против Кадруса! Ненависть таилась в сердце герцога Отрантского.

Он нашел герцогиню выигрывающей, а потому очень счастливой и наполнявшей гостиную веселым смехом, гораздо громче, чем позволял этикет. Но императрица была снисходительна – герцогиня была ее балованным ребенком.

Министр сделал знак Савари, его вчерашнему сопернику и его сегодняшнему союзнику, потому что оба потерпели одно поражение. Другие захватили Кадруса, и Савари также хотелось заставить раскаяться герцогиню. Министр начал с ним разговор о посторонних предметах. Бросив значительный взгляд на своего собеседника, Фуше постарался встать позади герцогини и проговорил довольно громко:

– Знаете ли, генерал, что Кадрус совершил великолепный поступок?

– Он меня этим не удивит, – ответил Савари. – Это герой разбойничьего мира. Что же, однако, он сделал?

– Представьте себе, генерал, император послал к этому негодяю одно знатное лицо взять от него одно письмо с обязательством. В этом обязательстве его величество поставил себя в необходимость исполнить первую милость, о которой будет просить его кавалер де Каза-Веккиа, в котором он тогда не подозревал разбойника. Император предполагал, что Кадрус потребует жизни.

Все слушали. Даже императрица с большим интересом следила за этим разговором. Герцогиня ожидала какого-нибудь удара и собрала все свои силы.

Фуше продолжал:

– И вот посланный принес письмо и…

– Ваша светлость заставляет нас томиться в недоумении, – сказал Савари.

– Это оттого, что поведение Кадруса действительно великолепно. Он написал внизу письма просьбу. Угадайте какую?

– Быть расстрелянным, вместо того чтобы умереть на гильотине, – сказал генерал Рампон.

– Нет, – возразил Фуше, – он просто попросил его величество принять в орден сестер милосердия свою жену.

Рампон ударил себя в лоб кулаком. Поднялся говор. Императрица спросила:

– Что с вами, генерал?

– Прошу извинения у вашего величества, – сказал Рампон, – но этот поступок Кадруса приводит меня в восторг. Вот так человек! Положим, что он убийца, но самые знаменитые разбойники никогда не делали ничего подобного. Это искупает множество преступлений в глазах энергичных людей.

Герцогиня де Бланжини встала и простилась с императрицей, которая сказала ей несколько ласковых слов. Через десять минут она явилась к императору, который не принял ее. Она обратилась к Констану.

– Друг мой, – сказала она ему, – скажите его величеству, что я хочу его видеть. Пусть лучше он выслушает меня.

Император согласился, но принял молодую женщину со строгим лицом и сказал ей:

– Герцогиня, все бесполезно. Вы напрасно будете меня умолять. Даю вам десять минут на стоны, слезы, мольбы, но через десять минут я попрошу вас оставить меня одного.

Герцогиня поняла, что стараться поколебать волю императора бесполезно, но она нашла в своих женских инстинктах средство более пригодное для успеха – помилования, которого она так горячо желала.

– Государь, – сказала она, – ваше величество ошибается. Я пришла не просить за этого несчастного молодого человека, а просто проститься с вами. Я поступаю в монастырь.

Император принял равнодушный вид.

– А можно спросить, в какой это монастырь вы поступаете? – сказал он.

– Орден сестер милосердия.

– О-о, счастливый орден! В него поступает герцогиня де Бланжини, императорской крови, и еще женщина хорошей фамилии, неудачно вышедшая замуж, но имеющая тридцать миллионов. Какой почет и доход этому ордену!

– Вы насмехаетесь, государь. Вы шутите. А я так печальна, что от ваших улыбок мне делается дурно.

Император несколько смягчился.

– Моя добрая Полина, – сказал он, – подумала ли ты, что при этом ты сделаешься безобразна? Ведь тебе придется обрезать волосы.

– Я решилась на это.

Наполеон не верил. Он столько раз видел, как великолепные волосы молодой женщины падали к ее ногам; он знал, с какой гордостью и с какой радостью наступала она на косы, лежащие на полу, когда причесывалась утром. Он знал, как женщина дорожит подобным украшением, которое ничто не может ей дать, как бы ни была она богата. Герцогиня поняла, что Наполеон не убедится, пока не увидит собственными глазами, что она способна на эту горестную жертву. Она схватила со стола ножницы и быстро отрезала одну из своих кос.

Император встал.

– Ты с ума сошла, Полина!

– Я просто решилась, государь.

Император взглянул на отрезанную косу, брошенную молодой женщиной.

– Как жаль! – сказал он.

Она хотела отрезать другую косу.

– Подожди! – сказал Наполеон.

– Слишком поздно, государь.

– Подожди. Парикмахер скроет все то, чего у тебя недостает, пока вырастет другая коса. О, женщины, надо им поддаваться! Заключим уговор.

– Говорите, государь.

– Я должен тебе сказать, что в эту минуту Кадруса судит в Венсенне военный суд, и как только приговор будет произнесен, а я заранее его утвердил, Кадрус будет расстрелян.

– Великий Боже!

– Я пошлю ему помилование с моим ординарцем, но с условием.

– Говорите скорее, государь.

– Если мой ординарец приедет слишком поздно, ты все-таки не поступишь в монастырь. Ты клянешься?

– Клянусь! Поспешите, государь.

Император позвонил и приказал явившемуся ординарцу:

– Велите оседлать лошадь и отвезите в Венсенн приказ, который я к вам пришлю. Скачите во весь опор.

Офицер вышел. Император начал писать и показал написанный им приказ трепещущей принцессе.

– Читай, – сказал он, – и позови Констана.

Она прочла и позвала. Но император быстро написал другой приказ и спрятал его. В приказе было написано:

«Полковник Дюпре должен опоздать».

Он спрятал эту записку в левой руке. Констан пришел.

– Возьми, – сказал ему император, отдавая ему оба приказа со значительным пожатием руки, – и отнеси дежурному ординарцу.

Император догадывался, что принцесса Полина захочет сама пойти с Констаном и видеть, как уедет ординарец. Он не препятствовал ей, думая, что бедная герцогиня обманута. И она действительно не подозревала ничего.

Глава LXI
Кадрус еще не умер

Наполеон догадывался, что принцесса придет его упрашивать, и потому назначил военный суд с расчетом, чтобы приговор был исполнен тотчас же.

Пока судьи рассуждали, пятнадцать человек ждали с ружьем в руке, когда настанет минута, чтобы всадить пятнадцать пуль в грудь Кадруса.

Заседание суда было публичное. В зале находилось человек двести, а на улице тысяч десять.

В полночь собрался совет. Пять минут первого Кадрус был введен, и толпа приняла его в глубоком безмолвии. Он был в своем меховом плаще, в своей черной шляпе. В руке он держал свою маску. Солдаты почти симпатизировали ему, восхищались его мужеством. Горожане были поражены его надменной наружностью; женщины находили его красавцем.

Председатель задавал вопросы со своей обычной торжественностью. Кадрус отвечал с гордостью:

– Я Кадрус. Мне тридцать лет. Ремесло мое – грабить на больших дорогах и в домах тех людей, которых я нахожу слишком богатыми и большими грабителями, чем я. Жилище мое было во Франшарских ущельях. Там, под скалами, я положил тысячи человек, посланных захватить меня, в жизни моей я убил тысяч пять. У меня в шайке никогда не было более трехсот человек…

Председатель хотел остановить его.

– Позвольте, полковник, – продолжал Кадрус, – теперь или после я скажу это, лучше уж теперь. – Он продолжал: – Я всегда нападал только на гнусных плутов, разжиревших от крови и пота бедняков. Я убивал только негодяев или врагов, которые принуждали меня защищаться. Более всего сожалею я о том, что был поставлен в необходимость уничтожить столько неустрашимых и храбрых солдат перед моим гротом. Я был неограниченным повелителем больших дорог, составлявших мою империю. Мое право было правом сильного – единственное право, посадившее Наполеона на французский престол. Он украл свою корону, а я украл свою. Следовательно, мы равны. С тремястами я сделал столько же и более, чем он с миллионом солдат. Я считаю себя великим полководцем. Теперь судите и казните Кадруса. Тело погибнет, а слава останется.

Он обвел толпу орлиным взором, принял как законную дань говор восторга и сказал, садясь:

– Теперь я не буду отвечать. Я сказал все. Действуйте.

Председатель понял, что он не добьется более ни одного слова.

Суд шел своим чередом; выслушивали свидетелей. После обвинительной речи председатель предложил говорить Кадрусу, который отказался защищаться. Потом залу очистили, суд стал совещаться. Толпа ждала приговора. Залу опять, отворили, и смертная казнь была единогласным приговором.

Потом председатель объявил, что приговор будет исполнен тотчас же на дворе тюрьмы в присутствии народа.

Кадруса отвели на двор среди десяти тысяч человек и поставили его к стене. Полковник, председатель совета, сам пошел наблюдать за казнью. Кадрусу хотели связать руки и завязать глаза, но он не согласился.

– Полковник, – сказал он, – я прошу вас уважать обычаи. Всякому энергичному человеку позволяют командовать самому.

– Хорошо, – сказал полковник.

Кадрус принял надменную позу перед взводом солдат. Он сказал им:

– Товарищи, я всегда хорошо обращался с моими противниками. Я прошу вас оказать мне единственную и последнюю услугу. Я хочу, чтобы мне выстрелили в грудь и чтобы пули пощадили мою голову.

Офицер обернулся к своим солдатам.

– Вы слышите? – сказал он.

– Да, – ответили они.

Полминуты отделяло начальника Кротов от смерти.

Глава LXII
Свидание Кадруса с принцессой Полиной

Пока Кадруса судили, в Тюильри происходили описанные нами сцены. Принцесса Полина выпросила у Наполеона приказание отменить казнь атамана Кротов. Но император приказывал в записке офицеру, который вез первый приказ, опоздать. Наполеон отдал эту записку своему камердинеру Констану, но тот не знал, что заключается в ней, для него ли эта записка или для офицера. Для этого он захотел прочесть ее Но принцесса шла за ним и почти что подталкивала.

– Друг мой, – говорила герцогиня, – спешите, дело идет о жизни человека.

– Герцогиня, – сказал Констан, – я спешу как могу.

– Побежим.

– Не могу. У меня в колене ревматизм.

Герцогиня не хотела слушать более и вырвала приказ из рук камердинера. Но, вырывая его, она увидела бумагу, оставшуюся в руке Констана, и заметила его бледную и встревоженную физиономию. Она поняла все.

– Дайте мне эту бумагу, – сказала она.

– Герцогиня…

– Дайте!

– Герцогиня!

– Берегись… Если ты не отдашь, то рано или поздно я тебя погублю.

Констан счел, что гораздо опаснее раздражить герцогиню де Бланжини, чем согласиться. Он подумал, что сможет извиниться перед Наполеоном, и отдал записку. Герцогиня прочла и задрожала от негодования. Но не время было предаваться упрекам. Она выбежала во двор и увидела ординарца, уже сидевшего на лошади. Там стояли также двое часовых, один верховой, другой пеший.

– Вот! – сказала она ординарцу. – Поезжайте, господа, и я сейчас еду с вами. Сойдите, друг мой, – сказала она часовому, – император приказал.

Солдат сошел с лошади, герцогиня быстро вскочила на нее. Она была превосходной наездницей и с головокружительной быстротой проскакала вместе с ординарцем Сент-Антуанское предместье и Сен-Манде, но у Венсенна, увидев столько народа на улице, герцогиня испугалась. На дворе взвод уже готовился стрелять в Кадруса.

Вдруг герцогиня закричала:

– Остановитесь! Приказ императора!

Кадрус был очень удивлен этим неожиданным помиловением, но вдруг в тени увидел женщину на лошади.

– Жанна! – сказал он.

Слезы сверкнули на его черных глазах. Он подумал, что его жена выпросила ему прощение и привезла его. Ах! Жанна сделала бы все, чтобы пробраться к Жозефине или Наполеону, но ей не удалось.

Между тем приказ императора был прочтен, и Кадруса велено было отвести опять в тюрьму. Комендант Венсеннской крепости вдруг увидел на лошади женщину, закутанную в длинный плащ. «Это, должно быть, его жена», – подумал он.

Он предложил принцессе, которая дорогой взяла плащ своего спутника, сойти с лошади. Она согласилась, и комендант отвел ее в сторону. Думая, что имеет дело с женой Кадруса, он сказал герцогине:

– Сударыня, он спасен! Сказать между нами, ваш муж очень интересный разбойник.

Полина вздрогнула, но не стала выводить коменданта из заблуждения. Он продолжал:

– Я понимаю, что вы любите его… несмотря ни на что. Хотите его видеть?

– Да.

Комендант повел молодую женщину в довольно удобную комнату. Там стояла железная кровать с белыми простынями и толстым одеялом. Стены были голы. Но все-таки это скорее походило на комнату, чем на тюрьму.

Когда комендант ввел герцогиню, Кадрус все продолжал думать, что это его жена. Комендант вышел. Кадрус прижал ее к сердцу, но тотчас же заметил свою ошибку.

– Как, это вы, принцесса? – сказал он.

Она зарыдала.

Глава LXIII
Разлука

Кадрус оценил изумительную преданность молодой женщины и почувствовал к ней безграничное уважение.

– Герцогиня, – сказал он, встав на колени, – не плачьте. Только моя гордость мешала мне до сих пор обожать вас. Но теперь, несмотря на Жанну, которую я люблю, я обещаю вам сохранить об этой ночи неизгладимое воспоминание. Я не смею сказать, что сожалею о прошлом, но клянусь вам, что будущее кажется мне теперь лучезарным, когда у меня в сердце пылкая страсть и глубокое благоговение.

– Друг мой, – сказала герцогиня, – я была подавлена волнением…

Через десять минут комендант постучал в дверь тюрьмы и спросил:

– Могу я войти?

– Да! – ответил Кадрус.

– Сударыня, – обратился комендант к герцогине, – проститесь с вашим мужем, я должен вас увезти.

– Благодарю, вы чрезвычайно деликатны.

Она протянула ему руку. Он любезно поцеловал ее. Герцогиня кивнула Кадрусу и ушла.

Глава LXIV
Самоотверженность Жанны

Как только герцогиня вернулась домой, она тотчас послала за Жанной. Та поспешила явиться.

– Милая моя, – сказала герцогиня, – ваш муж спасен, я выпросила ему помилование.

Жанна упала на колени; герцогиня подняла ее и поцеловала.

– Это еще не все, – сказала герцогиня, – он должен бежать из тюрьмы.

Жанна задрожала.

– Из тюрьмы? – прошептала она.

– Да. Я почти насильно выпросила помилование у его величества.

Она рассказала все, как было, а потом прибавила:

– Взбешенный император решил, что, так как мне это удалось, он не отменит своего помилования, но он хочет, чтобы ваш муж был отправлен в Тулон.

– Это ужасно! – сказала Жанна.

– Мы освободим его оттуда. Вы знаете, что можете поступить в орден сестер милосердия?

– Да, но теперь…

– Бедняжка, я понимаю! Теперь, когда он остался жив, вы хотите опять принадлежать ему. Будьте спокойны. Вы не вечно останетесь в монастыре. Вы знаете, в чем состоит обязанность сестер милосердия?

– Они ухаживают за преступниками.

– Именно. Они живут в Тулоне, куда будет отправлен ваш муж.

– О, понимаю! Я поеду в Тулон.

– Я рекомендую вас настоятельнице. Вы будете ухаживать за больными каторжниками. Обязанность ужасная, но это для него.

– О, я на все согласна!

– Вы увидите его. Он сделается болен. Потом, когда его отправят в лазарет, мы устроим ему побег.

Вдруг Жанна вскричала:

– Герцогиня, вы любите его так же, как и я!

В голосе молодой женщины была тоска. Герцогиня покраснела, а потом сказала откровенно:

– Да! Так же, как вы. Но нечего бояться! Если бы я только хотела…

Жанна ответила:

– Герцогиня, я не ревную – я восхищаюсь вами. Если бы даже пришлось отказаться от него, чтобы его спасти, я не поколебалась бы.

Обе женщины поняли друг друга и обнялись. Они условились, как им поступать, и расстались.

Глава LXV
Отъезд

Через час герцогиня призвала к себе вдову генерала Бильяра, которая была ее преданным другом.

– Милая моя, – сказала ей герцогиня, – я желаю ехать в Тулон.

– И берете меня с собой?

– Да. Я буду вашей горничной.

– Что это вы говорите!

– Так надо. Я уверю императора, что на два месяца удаляюсь в монастырь. Он не должен знать, что я делаю и где буду.

– О! – сказала госпожа Бильяр, бросив на приятельницу проницательный взгляд. – Я знаю, герцогиня, что вы замышляете в эту минуту.

– И вы меня осуждаете?

– Я не позволяю себе вас судить.

– Вы мне поможете?

– Да, вы всегда найдете женщину, которая окажет вам услугу из интереса, а я предпочитаю услужить вам из преданности.

– Благодарю, я ожидала этого от вас. Возьмите сейчас паспорт.

– Когда же мы поедем?

– Сегодня вечером.

– О, герцогиня, как вы любите его!

– Если бы вы знали…

Приготовления принцессы были очень просты. Она сделала вид, будто едет в Сен-Жерменский монастырь. Простилась с императрицей. Жозефина была очень добра, как всегда, и одобрила это желание уединения. От нее герцогиня пошла к императору. Наполеон был несколько сконфужен своей хитростью, не совсем достойной честного человека, и не знал, как ему держать себя с герцогиней. Наконец-то он находится в неприятном положении и боится объяснений! Но она хотела опять войти к нему в милость, так как знала, что будет иметь надобность в большом снисхождении. Герцогиня разыграла комедию с целью уверить императора, будто не видела второй записки. Она говорила себе, что Наполеон будет очень рад, если ему не придется краснеть за свое лицемерие.

Герцогиня рассчитала верно. Сначала Наполеон принял ее холодно и удивился, что она почтительно поцеловала ему руку.

– Государь, – сказала она, – я пришла вас поблагодарить.

– Вы насмехаетесь, герцогиня? – с удивлением спросил Наполеон.

– Что вы говорите, государь? Я не понимаю. Я пришла с сердцем, полным признательности, благодарить ваше величество, а вы говорите о насмешке. Не могу понять.

Император всмотрелся в лицо герцогини – оно было бесстрастно. По крайней мере оно дышало чистосердечием. Император сказал себе: «Может быть, она не прочла другого приказа».

– Любезная герцогиня, – сказал он, – вы вырвали приказ у Констана. Это неприлично.

– Правда, государь. Примите мои извинения.

– Потом вы забыли предписание, которое я прибавил к этому приказу.

– А, я этого не знала! – сказала она. – Что это было, государь?

– Несколько слов к губернатору. Я приказывал ему посадить Кадруса в приличную тюрьму. Но вы так спешили, что взяли только одну бумагу.

– О государь! Как вы добры, что подумали об улучшении участи этого бедного молодого человека, и какую надежду это мне подает!

– Позвольте. Не обманывайте себя пустой мечтой. Я сделал уже слишком много. Я еще должен вас побранить. Как, вы сами поскакали в Венсенн!

– Я была в таком нетерпении!

– Герцогиня, это очень важно. Три человека знают вашу тайну. Ординарец и двое часовых. Неужели это не пугает вас?

– Я немножко дрожу, государь. Но слухи прекратятся. Я их опровергну.

– Не очень тревожьтесь, герцогиня. Я призывал ординарца и сказал ему: «Полковник, если кто-нибудь узнает, что случилось сегодня, я найду для вас какое-нибудь очень неприятное место, куда вы отправитесь размышлять о последствиях нескромности». А сегодня вечером я послал к нему патент на чин бригадного генерала.

– Ах, государь, вы слишком добры!

– Потом, герцогиня, я призвал обоих солдат. Это ветераны, люди честные, преданные мне. Я заставил их поклясться молчать. Они будут молчать. Оба сделаны бригадирами. Видите, герцогиня, я поступаю с вами как отец.

Она бросилась к ногам Наполеона, который улыбнулся, считая это наивностью. Он закончил таким образом:

– К счастью, вы вздумали надеть плащ полковника, и в Венсенне вас не узнали.

Восхищенный оборотом, который приняло дело, Наполеон потирал руки.

Герцогиня сказала ему о своем намерении удалиться в монастырь. Император не разделил мнение императрицы.

– Это затворничество тотчас после ареста Кадруса кажется мне неловкостью. Вы показали сочувствие к этому человеку; пожалуй, станут подозревать, что вы влюблены в него, если я позволю вам сделать это. По-моему, Полина, вам надо попутешествовать.

Глаза герцогини засверкали.

– Куда, государь?

– Куда хотите.

Герцогиня обрадовалась этому позволению, которое давало ей право поехать в Тулон, если она захочет. Она была очень признательна, простилась с императором, а потом пошла готовиться к отъезду.

Герцогиня была в восторге. Ей не к чему было скрываться, не к чему разыгрывать роль. Она дала знать госпоже Бильяр об этой счастливой перемене и назначила свой отъезд на шесть часов вечера, восхищаясь возможностью на свободе все приготовить к побегу.

Глава LXVI
Император готовит возмездие

Наполеон, как показывают его письма, имел кошачью натуру и был способен хитрить. Полина думала, что обманула его, а между тем он сам ее провел. Только она ушла, как он пошел за Савари.

– Генерал, – сказал ему Наполеон, – вы желаете отмстить Кадрусу?

– Желаю, государь.

– Я не велел расстреливать этого презренного разбойника. Его отвезут в Тулон.

– Знаю, государь.

– Его отправят туда в почтовой карете.

Савари был удивлен.

– Да, – сказал император, – я оказываю ему внимание. Он меня спас. Я избавил его от смерти. Но я не буду жалеть, если он умрет.

– Государь, это легко.

– Как вы это понимаете?

– С экипажем может случиться несчастье…

– Плохое средство.

– Отравить?

– Это мне противно. Это похоже на убийство.

Савари увидал, что император составил уже план, и перестал придумывать.

– Что делает такой человек, как Кадрус, в остроге?

– Царствует над всеми.

– Знаю… но мне кажется, ему очень хочется оставить свое царство.

– Конечно, и я убежден, что Кадрус убежит.

– Тем более что вы ему поможете.

– Я?

– Да, вы. Я знаю даже еще одну особу, которая примет в этом участие.

– Кто это?

– Принцесса Полина. Она обязана ему жизнью и хочет возвратить ему свободу. Понятна ли такая прихоть?

– Государь, это очень естественно.

– Отправляйтесь к смотрителю тюрьмы и скажите ему, что герцогиня де Бланжини будет хлопотать о побеге этого негодяя. Пусть он хорошенько наблюдает за ее проделками и устроит так, чтобы Кадрус не считал себя под строгим надзором, а часовой или сторож застрелили его, если он вздумает перелезть чрез тюремные стены.

– Браво, государь!

– Вы хорошо поняли?

– О да!

– Поймите, что смотритель должен знать благородную причину, заставляющую принцессу заниматься Кадрусом.

– Я ему скажу.

– Пусть он сохранит это в секрете.

– Непременно. А вы уверены, ваше величество, что принцесса поедет в Тулон?

– Я посоветовал ей путешествие, и она выберет юг.

– Мне пришла в голову мысль…

– Какая, генерал?

– Я пошлю к герцогине полицейского.

– Берегитесь, она будет остерегаться!

– Он явится к ней как Крот и скажет, что пришел просить у нее денег, чтобы пробраться в Тулон и постараться спасти своего атамана. Принцесса условится с ним, и мы узнаем ее планы.

– Но если Кадрус будет переписываться с принцессой, то он захочет узнать имя этого преданного ему Крота.

– Ему скажут, что его зовут Белка. Это один из тех немногих Кротов, которые спаслись.

– А настоящий-то где?

– Должно быть, в бегах. Он не станет заниматься Кадрусом.

– Это возможно. Савари, я думаю, ваш план очень хорош… Но сумеет ли полицейский хорошо разыграть свою роль?

– Государь, это бывший каторжник.

– И вы поставите этого негодяя в сношения с принцессой?

– О, ваше величество, поверьте, каторжник, делающийся полицейским агентом, становится чистым как снег. Это все равно что крещение. Притом принцесса не боится каторжников, чему свидетелем служит Кадрус.

Император нахмурил брови, но выдал чек на свою казну Савари, который ушел и призвал своего агента. Это был человек ловкий. Генерал рассказал ему все, что он должен был знать, и приказал видеться с герцогиней не иначе как наедине. Он должен был для объяснения тайны, которой он окружал себя, сослаться на поиски полиции. Словом, ему даны были самые подробные и самые полные инструкции.

Вечером он послал к герцогине письмо такого содержания:

«Герцогиня, я Крот. Меня зовут Белкой. Я один из немногих оставшихся в живых из шайки атамана Кадруса. Я хочу его спасти. Мне нужны для этого деньги, и я подумал о вас, которую он спас от смерти, угрожавшей вам. Вы наверняка сделаете для него что-нибудь. Клянусь вам, что я хоть и разбойник, но честный человек. Я употреблю на побег моего атамана все, что вы мне дадите».

Герцогиня задрожала, читая это письмо, и спросила, кто его принес.

– Какой-то священник, – ответили ей.

– Пусть он войдет.

Агент по имени Люпен, впоследствии сделавшийся знаменитым, вздумал, для того чтобы лучше разыграть свою роль, переодеться деревенским священником!..

Герцогиня тем временем выслала всех окружающих и спрашивала себя: неужели священник мог взять на себя подобное поручение?

– Садитесь, – сказала она.

Агент сел. Она продолжала:

– Вы приняли на себя это поручение, вероятно, не зная, в чем оно состоит?

Агент рассмеялся.

– Извините, – сказал он, – я сам Белка.

Герцогиня изумилась. Люпен продолжал:

– Герцогиня, я вам доверяю. Посмотрите!

Он снял парик и очки. Она увидела молодого человека и вскрикнула. Разбойник сказал:

– Не пугайтесь, я уйду очень спокойно, если даже вы не дадите мне денег.

– Я не боюсь ничего, – сказала герцогиня, – я только удивляюсь, как вы прекрасно переоделись. Стало быть, вы любите Кадруса? – спросила она.

– Атамана-то! Я дам изрубить себя за него в куски.

– Ну, друг мой, я ему предана и еду в Тулон.

– Ах, боже мой!

– Я хочу его освободить.

– Возможно ли? Вы, герцогиня, такая знатная дама!

– Вы мне поможете?

– От всего моего сердца. Меня преследуют. Я спрячусь и отправлюсь в Тулон, не будучи узнан, потому что переоденусь, этот костюм годится только для Парижа, а в провинции…

– Почему же?

– Герцогиня, в провинции жандармы знают всех священников.

– Как же вы переоденетесь?

– Солдатом. У меня есть мундир.

– Не поехать ли вам со мной?

– Невозможно, у меня есть один недостаток.

– Какой?

– Я люблю балагурить.

– В этом нет ничего дурного.

– Я буду волочиться за вашими субретками.

– Фи! – сказала герцогиня.

– Потом я иногда напиваюсь.

– Вы воздержитесь.

– Ах, герцогиня, я сделался разбойником только для того чтобы балагурить и пить.

– Ну хорошо, поезжайте один. Но есть ли у вас план побега?

– Придумаю.

– Где я вас увижу?

– В Тулоне.

– Как я узнаю, что вы хотите со мной говорить, и как вы меня предупредите?

– Положитесь на меня. Меня недаром зовут Белкой, я сумею добраться до вас.

Герцогиня позвонила. Пришли слуги.

– Позовите моего управляющего, – сказала она.

Управляющий пришел.

– Господин Серре, дайте этому доброму священнику на одно благотворительное дело пять тысяч франков. Довольно этого, отец мой?

– Герцогиня, – ответил священник, – для того чтобы спасти это семейство, достаточно одной тысячи.

Герцогиня удивилась этой честности. «Какой деликатный разбойник!» – подумала она.

– Вы поможете и другим бедным, – сказала она.

Патер поблагодарил, пошел за управляющим, взял деньги и ушел.

Через час герцогиня была на дороге в Тулон.

Глава LXVII
Предсказание Корвизара

Пока герцогиня ехала в Тулон, она рассказывала свои секреты госпоже де Бильяр. Эта искренняя, благоразумная, честная и осторожная приятельница тревожилась.

– Что же вы будете делать, милая герцогиня? – спросила она. – Я очень беспокоюсь.

– Освобожу Кадруса, ведь я тебе говорила.

– Да, знаю, а дальше-то?

– Ах, друг мой, больше ничего!

– Если он вас любит…

– О, он меня не любит! Он любит свою жену. – Герцогиня вздрогнула.

– И вы думаете, что он не пожертвует ею?

Герцогиня промолчала, потом вдруг схватила молодую вдову за руку и сказала ей:

– Слушай, я скажу тебе ужасные вещи. Сегодня утром Корвизар сказал императрице, что жена Каза-Веккиа не проживет и полгода, что, может быть, она умрет и раньше.

– Отчего же?

– У нее болезнь сердца. Волнения убили ее. Корвизар искусен, он ошибаться не может.

– Что же вы сделаете, герцогиня, когда умрет его жена?

– Он будет свободен, а я буду его любить.

– Но где же, герцогиня?

– Повсюду, где он будет. Даже в Америке, пожалуй. Видишь ли, Бильяр, у меня в груди пожар, который не погаснет. Я его люблю… меня не остановит ничто…

Она долго еще говорила об этой страсти, сделавшейся непреодолимой.

Глава LXVIII
Дядя и племянница

Жанна, прежде чем поступить в монастырь, хотела устроить свои дела и отправилась к дяде. После ареста Кадруса она не видела барона. Тот питал смутную надежду, что огромное состояние Жанны достанется ему. Он еще прежде слышал от Корвизара, что у племянницы его проблемы со здоровьем, и небезосновательно думал, что такие волнения должны были их усугубить.

Когда он увидел свою племянницу, бледную, унылую, в трауре, то вздрогнул от радости.

Жанна сказала дяде:

– Несмотря на все презрение и отвращение, которое вы внушаете мне, я приехала устроить с вами мои денежные дела.

– Какие горькие слова! – вскричал лицемерный барон. – Ах, Жанна, как ты дурно обо мне судишь!

– Не притворяйтесь, я знаю вас.

– Нет! Это не я донес на твоего мужа, как ты думаешь…

– Довольно, будем говорить о делах.

– Хорошо, будем говорить. Ты хочешь денег? У меня есть сто тысяч.

– Из тридцати миллионов? Этого мало. Вы еще не отдали мне моего приданого, я требую его.

Барон начал было хитрить, но Жанна остановила его.

– Я понимаю, – сказала она, – вы думаете, что у меня нет покровителей. За меня заступится закон.

Она встала. Он хотел ее удержать:

– Пойми, Жанна, причины, руководящие мной… Можно ли отдать тебе такое богатство? Ты так молода, так простодушна, так доверчива!

– Что вам за дело?

– Я так тебя люблю…

Она вышла из терпения.

– До свиданья! – сказала она.

Барон испугался. В перспективе ему представился разорительный процесс. Он предложил сделку.

– Жанна, – сказал он, – я сделаю тебе самое выгодное предложение. У меня есть дела, есть затруднения. Если ты потребуешь от меня твое состояние, я разорюсь.

– Тем лучше, – сказала она, – но вы лжете.

– Нет, это просто меня убьет.

– О, когда так, я этого хочу!

– Неумолимая, садись! Вот что я тебе предлагаю. Сейчас десять миллионов, столько же через шесть лет, а остальные – когда смогу.

– Я хочу все. До свиданья, я еду к императору.

– К императору? Боже, зачем ты едешь к нему?

– Показать ему перстень, который муж дал мне, сказать, кто вы, и открыть ему все ваши беззакония.

Барон был испуган этой угрозой, считая себя погибшим. Он встал.

– Я отрекаюсь от вас, вы мне не племянница! Но золото ваше вы получите. Я дам вам чеки на разные суммы. Подождите меня.

Бледный как смерть, прошел он в свой кабинет и нашел там Шардона. Тот лукаво взглянул на своего хозяина.

– Ты надо мной насмехаешься? – сказал Гильбоа.

– Я? – сказал Шардон. – Я стану насмехаться над вами, барон? Сохрани меня Бог! Я невольно смеюсь над вашим замешательством, и больше ничего.

– Ты восхищаешься, негодяй, что я лишаюсь всего состояния.

– Нет, я сохраню его вам.

– Что ты говоришь?

– Вы получите его в наследство.

– Полно! Разве моя племянница умирает?

– Да.

Это «да» было сказало самым зловещим тоном. Барон из мертвенно-бледного сделался багровым. Он на минуту смутился, но потом возвратил свое хладнокровие:

– Вы, кажется, предлагаете мне убийство, господин Шардон?

– Очень просто.

– Но мы будем скомпрометированы…

– Вовсе нет.

Шардон, отважный циник, готовый на все, распоряжался бароном в эту минуту.

– Я хочу отправить вашу племянницу на тот свет сейчас же. Хотите? Следов не будет. Даже для доктора она умрет естественной смертью.

– О, сделай это, Шардон, и… – Барон остановился.

– Кончайте же!

– И я тебя вознагражу!

Шардон расхохотался.

– Хорошее обещание! – сказал он. – И я очень полагаюсь на него! Но мне нужно что-нибудь более верное. Я убью сейчас и вы заплатите мне тоже сейчас.

– Сколько ты хочешь? – спросил барон.

– Дорого.

– Сколько, спрашиваю я тебя?

– Миллион.

Барон подпрыгнул. Шардон решил не уступать и сделал вид, будто уходит.

– Прощайте, хозяин, – сказал он.

– Негодяй, ты меня разоряешь! Миллион!

– Только один – я работаю дешево.

Барон украдкой взглянул на Шардона и увидел, что тот твердо настроен. Он предложил сто тысяч, но бывший каторжник даже не ответил. Наконец после краткого и сильного спора барон решил уступить, делать было нечего. Он отдал билетами целый миллион, написав на гербовой бумаге, что дарит эту сумму за честные и добрые услуги своему управляющему. Потом спросил:

– Что ты намерен делать?

Тот сообщил свой план:

– Вы мне говорили, что вашей племяннице угрожает аневризма. Что может при такой болезни причинить смерть? Сильное волнение.

– Это правда.

– Я много думал об этом с того дня, как вы сообщили мне о своих надеждах. Я даже советовался с докторами. Ну, волнение, которое должно убить вашу племянницу, я причиню.

– Каким образом?

– О, очень просто! Вернитесь в гостиную и пригласите вашу племянницу сюда. Комната эта очень уединенная, я спрячусь. Вы будете разговаривать. Вдруг я схвачу бедняжку за руку, свяжу ее, а голову закрою капюшоном.

– А потом…

– Потом занесу над ней кинжал и буду грозить смертью. Если у нее действительно аневризма, через минуту она умрет.

– Но…

– Знаю… А если она не умрет, хотите вы сказать… Успокойтесь, я ее задушу.

Барон сделал движение.

– Следов не останется.

– Уверен ли ты в этом?

– Решительно.

Барон был очень испуган. Шардон бросил на него презрительный взгляд.

– Неужели у вас нет ни капли мужества? – спросил он. – Неужели вы такая мокрая курица? Ну, – прибавил он, схватив барона за руку, – решайтесь, надо действовать!

– Хорошо, – сказал барон и вышел.

За ним вышел и Шардон.

Глава LXIX
Два Крота

Как только в кабинете не осталось никого, между двумя невидимыми людьми начался следующий разговор. Кроме Белки, который вечно рыскал и редко находился в гроте, несколько Кротов, посланных как шпионы в Фонтенбло, избавились от смерти и ареста в гроте. Один молодой человек особенно подавал прекрасные надежды. Ему было девятнадцать лет, он был гибок, строен, проворен и понравился Белке. Тот научил его своему ремеслу взбираться на крыши. После того как шайка разошлась или, точнее, была уничтожена, Белка предложил своему воспитаннику, который впоследствии сделался знаменитым Бернье, отомстить за Кадруса, убив Шардона и барона. Он думал также и обокрасть барона, чтобы иметь средства действовать в дальнейшем.

– Ну, – шептал Белка, сидя в камине, – мы поспели вовремя, как ты думаешь?

– Без нас бедняжечка-то отправилась бы на тот свет! – сказал Бернье. – Теперь мы ее спасем.

– Кадрус скажет нам спасибо за это. Мы непременно сделаемся его помощниками, как только он выйдет из тюрьмы.

– А мы поможем ему выйти.

Быть помощниками в будущей шайке Кадруса было мечтой обоих Кротов, золотой мечтой. Они знали, что Фоконьяк за один год скопил пятьдесят тысяч.

– Как же ты хочешь спровадить их? – спросил Бернье.

– У нас есть наши ножи.

– И мы будем ждать, когда они бросятся на жену атамана?

– Да.

– Но если она испугается и умрет?

– Она не испугается. Я ее успокою.

– Да, это правда. Она знает наши знаки.

Они замолчали. Послышались шаги. Вошли Жанна и ее дядя.

– Садись, – сказал барон. – Я дам тебе отчет.

Жанна села.

– Прежде всего, – сказал барон, – я должен отдать тебе отчет в моем опекунском управлении.

– Приступайте прямо к делу и отдайте мне сейчас же мои деньги, – сказала Жанна. – Если впоследствии я найду ошибку в каких-нибудь ста тысячах, мой поверенный не потребует их от вас. Я тороплюсь.

В эту минуту пение сверчка долетело до слуха Жанны, которая вздрогнула и прислушалась. Пение продолжалось. Это был условный сигнал Кротов, чтобы предупредить о том, что Кроты находятся поблизости. Молодая женщина тотчас приободрилась.

– Я долго ждала, – сказала она, – мне некогда. Поспешите.

Барон, чтобы отвлечь ее внимание, встал и подал ей разные бумаги, прося прочесть внимательнее. Она протянула руку, чтобы их взять, когда вдруг явился Шардон и набросил на голову Жанны толстую шаль. Но вдруг заслонка камина упала на пол, и из камина выскочили два человека. В зубах у них были кинжалы, а в руках петли. Убийцы в одну минуту были связаны. Они были совершенно поражены этим неожиданным нападением. Жанна была бледна, но спокойна. Она не испугалась, ее успокоил крик сверчка. Она протянула руку каждому Кроту, и те почтительно поцеловали кончики ее пальцев.

– Благодарю! – сказала она. Потом, заметив их кинжалы, добавила: – Вы вооружены?

– Да, – ответили они.

Тогда она подошла к дяде и сказала твердым голосом:

– Вы убийца! Вы хотели меня умертвить! Я осуждаю вас на смерть! – Потом она обратилась в Шардону: – Ты отыскал того, кто донес на Кадруса. Ты также умрешь. Умертвите их! – приказала она Кротам.

Оба разбойника по два раза воткнули свои кинжалы в грудь жертв, и кровь хлынула на пол.

– Теперь, – сказала Жанна, – свяжите меня, возьмите золото, находящееся здесь, и бегите к Тулону. Я собью с толку полицию, сказав, что на меня с дядей напала шайка Родена, которая теперь опустошает Париж, Назначаю вам встречу в Тулоне. До свиданья!

Разбойники повиновались.

Через час Жанну развязали слуги. Призванный полицейский комиссар принял показание от молодой женщины.

Роден, парижский сподвижннк Кадруса, был признан виновником этого двойного убийства. Предположили, что он пощадил Жанну только потому, что та была женой Кадруса.

Таким образом, Жанна осталась единственной наследницей огромного состояния барона. Кроме того, у нее было и собственное. Если бы Кадрус убежал, он мог бы вести роскошную жизнь в Индии или Америке. Но убежит ли он?

Глава LXX
В тюрьме

Кадруса через неделю привезли в Тулон, где он был помещен в тюрьму. Дорогой принцесса Полина несколько раз давала ему знать о себе. Она ехала впереди его, и он находил на станциях внимательных жандармов, удобное помещение и роскошный обед. Он понял, что принцесса горячо любит его. Жанны не было и следов.

В тюрьме смотритель сказал ему, что он будет работать в канцелярии. Кадрус увидел в этом вмешательство герцогини. А от Жанны все не было известий.

В один вечер служитель подал Кадрусу письмо, в котором было написано:

«Один из ваших Кротов, Белка, свободен и хочет вас освободить. Можно ли доверять ему?»

Кадрус посмотрел на служителя, и тот сказал ему:

– Мне поручила отдать вам это какая-то дама, и я получил за это десять тысяч франков. За эту цену можно быть верным.

– Хорошо, – сказал Кадрус.

– А ответ?

– Да.

– Только?

– Только.

Принцесса Полина получила лаконичное «да», но этого было достаточно.

На другой день после ее приезда агент, игравший роль Белки, явился к ней, переодетый морским офицером. Принцесса нашла его прекрасно загримированным и восхищалась. Она не подозревала, что имеет дело с фальшивым Кротом. Агент сказал ей, что придумал план побега. Он думает, что Кадрусу следовало бы притвориться больным и перейти в лазарет.

– Туда, – сказал он, – ему доставят мундир сторожа, и он легко убежит.

Герцогиня согласилась и дала агенту записку к Кадрусу, но агент отнес ее смотрителю тюрьмы. Тот получил приказание из Парижа предоставить агенту полную свободу действий. Они условились как действовать, чтобы передать Кадрусу записку герцогини и позволить ему перейти в лазарет. Далее один из служителей должен был выдать себя за подкупленного герцогиней и передать Кадрусу мундир сторожа, чтобы караульные и часовые позволили ему бежать, но убили бы его при этом побеге.

В тот же вечер Кадрус получил письмо от герцогини. На другой день он сказался больным, и его перевели в лазарет.

Кадрус задумчиво говорил себе: «Жанна меня забыла. Герцогиня действует одна. Неужели мне бежать с нею? Неужели все кончено между Жанной и мной?»

Первая любовь угасала в нем, а вторая возгоралась.

Глава LXXI
Условие

Пока Кадрус обвинял Жанну в том, что она бросила его, та совершала чудеса, чтобы спасти его. Она поняла, что герцогиня любит ее мужа и что он обязан ей отменой казни. Она боялась, чтобы Кадрус из признательности не почувствовал за это любви к ней. Жанна, как всякая ревнивая женщина, сделалась пылкой и свирепой. Она преобразилась и придумала смелый план.

Она отправилась к настоятельнице своего ордена и имела с нею свидание, на котором выказала необыкновенную твердость духа. Бедность ордена сестер милосердие вошла в пословицу. Когда настоятельница узнала, что Жанна вступает в ее орден, она очень обрадовалась, ведь ее монастырь должен был обогатиться великолепнейшим состоянием. Конечно, она не думала, что все богатство Жанны достанется ее будущим сестрам по вере, но все-таки надеялась, что новая сестра милосердия сделает значительное пожертвование монастырю.

Когда Жанна явилась, она приняла ее с распростертыми объятиями, но Жанна была холодна. Она попросила о разговоре наедине и только тогда объяснилась.

– Я хочу говорить с вами откровенно, – сказала она, – и скажу прямо, что не хочу вступать в ваш орден. Я не чувствую в себе никакого призвания. Я люблю своего мужа и хочу его спасти.

Эти фразы были сказаны внятно и резко. Настоятельница была поражена – все ее надежды рушились. Глаза ее подернулись печалью, а из груди вырвался глубокий вздох.

– Дитя мое, – сказала она, – разве вас вынудили прийти ко мне?

– Нет, – ответила Жанна, – я пришла добровольно. Я вам говорю, что хочу спасти моего мужа из тюрьмы. Чтобы помочь ему в этом, я желаю быть сестрой-сиделкой в вашем тулонском монастыре. Я вижу, – сказала она, осматриваясь вокруг, – что у вас все голо, печально, мрачно. А я могу превратить всю эту бедность в достаток.

– Каким образом? – Глаза настоятельницы сверкнули радостью, которой она не могла скрыть.

– Хоть я не вступлю в ваш орден, но сделаю вам богатый подарок. Скажите откровенно, сколько вам нужно для того, чтобы возвратить вашему ордену его былой блеск?

– Много, к несчастью, слишком много…

– Все-таки скажите.

– Не смею.

Жанна улыбнулась.

– Сколько ваших сестер в тюрьме в Бресте? – спросила она.

– Пять.

– А в Лориене?

– Три.

– В Тулоне?

– Пять.

– В Рошфоре?

– Три.

– В парижских тюрьмах?

– Двенадцать.

– А всего?

– Двадцать восемь.

– А чтобы поправить ваши монастыри, сколько нужно?

– Почти двести тысяч.

– Положим столько же на меблировку, на белье…

– Это составит четыреста тысяч. Просто ужас!

– Наконец, для того чтобы сестры имели хороший стол и были одеты, сколько вам нужно ежегодного дохода?

– Франков полтораста на каждую.

– Стало быть, это составит капитал в триста тысяч.

Жанна вынула из кармана документ, засвидетельствованный у нотариуса, и сказала:

– Вот четыреста тысяч на монастырь и шестьсот тысяч на сестер. Император одобрил это приношение, вам остается только принять его.

– О дочь моя, вы нас спасаете! – сказала настоятельница, бросаясь на шею к Жанне.

Та оставалась холодна, она чувствовала, что играет в большую игру.

– Вы мне не обязаны признательностью за это, – сказала она. – Это договор. Вы мне платите – и я вам плачу.

Настоятельница опустила голову. Она забыла, какой ценой покупает богатство ордена.

Жанна продолжала:

– Подумайте, я просто хочу помочь моему мужу бежать.

Настоятельница была очень бледна. Способствовать побегу! Какая может быть огласка! Она вздохнула с сожалением.

– Я не могу согласиться, – сказала она.

– Вы боитесь взять на свою совесть такой проступок? Но разве это проступок? Разве Господь предписывал физические наказания? Для чего Ему тюрьма, когда у него есть ад и вечные муки?

Настоятельница размышляла.

– Я не думаю, – сказала она. – что дело, на которое вы решаетесь, очень греховно, дитя мое. Меня останавливает не это.

– А что же?

– Я вам скажу. Я боюсь, чтобы папа не запретил наш орден после огласки этой истории.

– А, это ваше единственное опасение! – сказала Жанна. – Я его устраню. Нам будет покровительствовать герцогиня де Бланжини.

– Принцесса Полина?

– Да, она. Она любит моего мужа…

Настоятельница вздрогнула.

– Да, она моя соперница, – продолжала Жанна, – но она заступится за вас, когда узнает, что вы спасли Кадруса. А потом я буду на вашей стороне. У меня шестьдесят миллионов.

Бедная настоятельница начала теряться.

– А если вы мне откажете, то погубите себя, – сказала Жанна, – я сделаюсь вашим врагом. Я подкуплю влиятельных людей, чтобы погубить вас, и преуспею, поверьте мне.

– Вы это сделаете?

– Клянусь!

Настоятельница смотрела с удивлением на эту необыкновенную женщину. Она видела решимость на этом лице, исхудалом от горя. Она видела погибель своего дома. Она видела, как ее станут преследовать. Тогда она уступила и сказала с горьким вздохом:

– Хорошо, я согласна. Да простит меня Господь, если я обманываюсь!

– Вот вам дарственная запись. Теперь дайте мне клятву.

– В чем?

– Что вы не измените мне.

– Клянусь!

– Что будете мне служить.

– Обязываюсь!

– Дайте мне письмо к настоятельнице тулонского монастыря.

Настоятельница написала. Жанна прочитала.

– Теперь прощайте, – сказала она, – я буду помнить вас.

Она вышла, прося настоятельницу никому не говорить, что уехала в Тулон.

Бедная настоятельница упала на колени и стала оплакивать свой проступок, который потом она старалась искупить строгим покаянием.

Глава LXXII
Одна вместо другой

Кадрус перешел в лазарет. Он спрашивал себя, испытывая свое сердце, осталась ли в нем любовь к Жанне, и не находил ответа. Гордость его была оскорблена, он чувствовал себя брошенным. Он думал, что второй удар, поразивший его, убил нежность Жанны, и проклинал слабость души молодой женщины. Но все же что-то в его сердце заступалось за нее.

Он предавался этим размышлениям, когда вошли две сестры милосердия. Обе были под покрывалом. Он вздрогнул, так как знал, что Жанна хотела вступить в этот орден, и сказал себе: «Может быть!»

Но обе сестры равнодушно прошли мимо. Третья сестра как будто сообщила им обо всем.

«Это не она», – подумал Кадрус.

Но вдруг женщины подошли к его кровати. Одна из них спросила:

– Номер семь тысяч восемь?

– Да, – сказал Кадрус.

– Вы поступили сегодня утром?

– Да.

– Что у вас?

– Лихорадка.

– У вас есть жажда?

– Большая.

Тогда сестра милосердия сказала двум послушницам, сопровождавшим ее:

– Ступайте в аптеку и принесите кремортартар, пока доктор не пропишет чего-нибудь другого.

Она ушла в сопровождении одной из послушниц. Другая послушница пошла в аптеку и вскоре вернулась. Кадрус очень удивился, услышав, что эта женщина подражает сверчку, подходя к нему.

– Крот? – спросил он. – Сестра милосердия! Это уж чересчур!

Он остерегался. Но послушница подошла и сказала:

– Вот и кремортартар. Здравствуйте, атаман… Пейте понемножку! – прибавила она громко, а затем тихо добавила: – Я Белка.

«Теперь понимаю, – подумал Кадрус, – его прислала принцесса. Она подкупила сестер милосердия».

Белка продолжал:

– Если с вами сделается припадок, позовите меня. Она сама здесь, – прибавил он тише, – это другая сестра. Потом я скажу вам больше.

Он ушел.

Кадрус подумал: «Очевидно, речь идет о герцогине. Какая неосторожность! Здесь! Как она меня любит!»

Воспоминания о Жанне изглаживались. Кадрус наблюдал за Белкой. Крот имел вид смиренной, праведной, скромной женщины. Покрывало было спущено очень низко, глаза потуплены. Кадрус старался рассмотреть вторую сестру, но герцогиню не узнал.

«Как это странно!» – подумал он.

Белка вернулся.

– Она еще не смеет подойти, – сказал он. – она так взволнована.

Он ушел, а Кадрус повторял себе: «Это не ее рост».

Однако он остался убежден, что это герцогиня.

Глава LXXIII
Опасность

Ошибка Кадруса была большим несчастьем для Жанны. Она позволила свободно действовать агенту, выдававшему себя за Белку. Жанна составила смелый план выдать молодого человека за женщину. Это было для нее легко. Получив полномочия от настоятельницы, она выдала Белку за свою молочную сестру и попросила принять в помощницы. Но Белка не сказал Кадрусу, что это его жена, и Кадрус подумал совсем другое.

Когда сестры милосердия ушли, фельдшер, подученный агентом, явился к Кадрусу, и тот доверился ему. Как могло быть иначе? Даже Белка не знал, что фальшивый Белка расставляет силки его атаману. Фельдшер сказал, что по приказанию доктора № 7008 надо изолировать, так как у него заразная лихорадка.

Кадруса положили так, что пять пустых кроватей отделяли его от других больных. Потом фельдшер шепнул Кадрусу:

– Атаман, герцогиня заплатила мне, чтобы вас спасти.

– Хорошо, – сказал Кадрус, – и я тебя вознагражу. Как же я убегу? – спросил он.

– Очень просто. Вы знаете тюрьму?

– Еще бы!

– Сегодня вечером под тюфяком вы найдете сверток с одеждой.

– Очень хорошо.

– К десяти часам я будто нечаянно погашу лампу. Сделается темно, и вы переоденетесь больничным служителем. Потом вы выйдете из залы и на дворе спокойно пройдете мимо часового. Он примет вас за настоящего служителя. Вы согласны?

– Конечно.

– Стало быть, все решено?

– Да.

Фельдшер ушел. Кадрус ждал возвращения Белки, но напрасно. По плану Белки не требовалось возвращаться в лазарет. Таким образом, все обещало полный успех плану агента Савари.

Ни герцогиня, ни Белка, ни Жанна не подозревали, что их старания должны кончиться смертью любимого ими человека.

Адская хитрость Савари искусно подготовила окончательную катастрофу.

Глава LXXIV
Побег

Кадрус целый день не видал Белку. Дежурство сестер милосердия было устроено таким образом, что первая дежурила день, вторая от восьми часов вечера до половины первого, а третья до рассвета. Жанна выбрала последнее время; она думала, что спящие больные менее ее стеснят.

Пробило восемь часов. Белка явился и подошел к кровати Кадруса. Тот обменялся с ним несколькими незначительными словами. До десяти часов Белка к Кадрусу не подходил. В это время больные дремали.

Белка подошел к кровати Кадруса, который уже приготовил платье больничного служителя, и сказал:

– Она станет дежурить после меня. Будьте осторожны, она станет говорить с вами о побеге.

Кадрус изумился.

– Как! – сказал он. – Она в полночь будет говорить о побеге? Но я бегу в одиннадцать.

– Что вы говорите?

– Герцогиня велела мне одеться больничным служителем. Фельдшер подкуплен.

– Герцогиня? Разве и она также помогает вам бежать?

– А с тобой, стало быть, Жанна? – спросил Кадрус.

– Да.

В сердце Кадруса произошел внезапный переворот. Вся любовь вернулась к нему. Он стал горько сожалеть, что обвинял эту преданную, очаровательную женщину. Но подготовленный побег тревожил его. Ему казалось, что все так хорошо продумано, что нельзя было не воспользоваться подобным случаем.

– Ступай к Жанне и скажи ей, что я бегу, – сказал Кадрус Белке.

Крот отправился к Жанне, а Кадрус в это время все думал. Ему показалось странным, что герцогиня писала ему о Белке, а Белка не имел с ней связи. Кадрус угадал правильно. Сомневаться в герцогине он не мог, стало быть, фальшивый Белка – изменник и агент полиции. Фуше или Савари обманули ее.

Когда Жанна пришла, Кадрус сказал ей:

– Будь спокойна, я люблю тебя. Мы убежим вместе. Ступай к герцогине и сообщи ей об измене. Найдите лодку, в которой мы уедем с тобой, милая Жанна, в Испанию. Поставьте человека у бухты Марго, чтобы дать мне знать, где вы будете ждать меня с лодкой.

– Но… – начала Жанна.

– Милое дитя, если ты меня любишь, повинуйся и не думай ни о чем.

Жанна решилась отправиться к своей сопернице, преклонившись перед волей своего мужа. Когда она ушла, Кадрус сказал Белке:

– Ты мне предан?

– Да.

– Очень хорошо. Погаси лампу, а потом вернись ко мне.

Белка повиновался. Он погасил лампу и намочил фитиль, чтобы ее сложно было зажечь, а потом вернулся к Кадрусу. Тот сказал ему:

– Разденься и ляг на мою постель.

Белка повиновался, а Кадрус надел его платье.

Прибежал фельдшер. Кадрус подошел к нему.

– Я хотел зажечь лампу, но не сумел, – сказал он.

– Если чего не знаешь, сестра, так не надо и браться, – пробормотал фельдшер сквозь зубы.

Он зажег лампу и подошел к кровати Кадруса. Белка лежал, спрятав голову под одеяло. Фельдшер прошел, не подозревая ничего. Кадрус шепнул Белке:

– Вот что ты должен сделать. Злодеи замышляли убить меня. Они сделали вид, будто помогают моему побегу, но хотели отправить меня на тот свет. Я бьюсь об заклад, что меня ждет под стенами часовой с заряженным ружьем. Мне принесли платье больничного служителя и велели его надеть. Оно под кроватью. Надень его. В одиннадцать часов погасят лампу, чтобы способствовать моему побегу. Действуй как знаешь. Но мне кажется, что благоразумнее не трогаться отсюда. Ты понял?

– Понял, атаман.

– Я бегу.

– Хорошо. До свидания!

– До скорого свидания! Ты понимаешь, что я не надолго оставлю тебя здесь?

– Не тревожьтесь, я выйду, когда захочу.

Они пожали друг другу руку, и Кадрус ушел.

В костюме сестер милосердия он беспрепятственно прошел во двор острога. У ворот он вызвал сторожа.

– Чего вы желаете сестра! – спросил тот.

– Сержант, – сказал Кадрус, искусно изменяя голос, – обычно нас было трое в лазарете, но сестра Жанна сделалась нездорова и ушла. Мы просили, чтобы она прислала нам другую вместо себя, а между тем никто не приходит. Мы беспокоимся. Дайте солдата проводить меня в монастырь. Я пойду посмотреть, что случилось. Может быть, сестре нашей сделалось хуже и она задержалась по дороге.

Сторож не сделал никакого замечание и позвал капрала.

– Вот он проводит вас, сестра, – сказал он.

Капрал нацепил саблю и пошел с Кадрусом. Ворота отворились и затворились за знаменитым разбойником. Он сделал шагов двести, а потом на извилистой улице быстрее молнии ударил кулаком капрала, который беззаботно шел впереди. Бедняга упал. Кадрус засунул ему в рот носовой платок и связал своей рубашкой, приготовленной и свернутой заранее.

На дороге он встретил пьяного матроса, напал на него и ударил кулаком так сильно, что тот лишился чувств. Кадрус раздел его и надел на себя его платье, а костюм сестры милосердия бросил в сточную трубу. В кармане матроса Кадрус нашел драгоценные бумаги, с ними он мог выдать себя за другое лицо. Совершенно спокойный, он отправился к берегу. Там он не нашел никого. Ни у Жанны, ни у герцогини не было времени. Кадрус затаился.

Ближе к полуночи появилась женщина и закричала, как сова. Кадрус сказал себе: «Это Крот».

Он показался.

– Здравствуйте, атаман, – сказала женщина.

Это был Белка.

– Ты?

– Я!

– Как ты это сделал?

– Я не дожидался одиннадцати часов, а тотчас улепетнул. Вместо того чтобы перелезть через стену с той стороны, где висела веревка для вас, я перелез в другом месте.

– Как?

Белка показал два железных крюка и сказал:

– Это я всегда ношу с собой и употребляю, как кошка свои когти.

– А герцогиня?

– Не видел.

– А твое платье?

– Снял с одной шлюхи на улице.

– Все идет хорошо.

Разбойники спрятались и стали ждать.

Глава LХХV
Развязка

В полночь на дороге показался экипаж с императорскими гербами. Из экипажа вышли две женщины, Жанна и герцогиня. Жанна просияла при виде Жоржа, а герцогиня была бледна и печальна. Она не волновалась, так как была уверена в своем кучере и обоих лакеях.

Она подошла к Кадрусу.

– Друг мой, – сказала она ему, – прощайте! Я хотела вас спасти, а чуть было не погубила. Ваша жена преуспела лучше меня. Я очень рада! Поцелуйте меня, как сестру, и уезжайте.

– Лодка готова?

– Она ждет под этим утесом. Она привезет вас к бригу, на котором вы доплывете до Англии.

Кадрус посмотрел на берег – там была причалена лодка. Он преклонил колено и, почтительно взяв обе руки герцогини, сказал:

– Воздаю вам благодарность за вашу неограниченную преданность. Я сохраню о вас вечное воспоминание. Прощайте! Верьте, я никогда не забуду того, что вы сделали для меня.

Она ответила рыданием. Белка, мало растроганный, внимательно слушал, и ему послышались шаги.

– Солдаты! – сказал он.

Кадрус встал. Герцогиня с отчаянием поцеловала его.

– Скорее! – сказал Белка. – Это дозорные.

Кадрус взял Жанну на руки и, спустившись с утеса, побежал к лодке, Белка за ним.

Герцогиня осталась одна в страшном горе.

Вдруг ее вывел из задумчивости выстрел, которым объявляли о побеге каторжника. Она вздрогнула. Дозорные приближались. Вдруг четверо таможенников под командой бригадира заметили лодку и начали кричать:

– Эй, лодка, стой! Мы хотим осмотреть бумаги!

Но лодка, вместо того чтобы остановиться, поспешала. Нельзя было сомневаться, таможенники нашли или контрабандистов, или бежавшего каторжника. Они повторили приказание. Бесполезно, лодка подвигалась все дальше от берега. Бригадир, не обращая внимания на присутствие герцогини, выстрелил, солдаты последовали его примеру. Но герцогиня вскричала повелительным тоном:

– Не стреляйте! Я запрещаю вам!

Бригадир посмотрел на молодую женщину, на лакеев, на карету. Увидел герб.

– Сударыня, – сказал он, – нам приказано стрелять в тех, кто не повинуется нашим приказаниям в случае подозрений с нашей стороны.

– А я вам приказываю прекратить эти выстрелы, от которых у меня болят уши!

– Сударыня, но они бегут!

– Кто они?

– Контрабандисты.

– Что мне за дело до них? Я пришла погулять в уединении и нахожу с вашей стороны очень дерзким мешать мне.

Лакей подошел к бригадиру и шепнул:

– Это герцогиня де Бланжини, принцесса Полина… Убирайтесь отсюда, советую вам по-приятельски.

Бригадир ворча увел своих солдат.

Знаменитый разбойник благополучно добрался до брига, который отвез его с Жанной в Англию. Жанна при этом успела захватить с собой все свои богатства.

Но бедная женщина недолго наслаждалась своими миллионами со своим мужем. Она умерла через полгода после прибытия в Лондон.

Кадрус действовал в Лондоне очень искусно. Он выдал себя за французского эмигранта и был принят с женой, с учетом ее состояния, во всех аристократических кругах. Он купил документы у одного старого французского дворянина, который, лишившись сына, не поколебался за деньги – а он был очень беден – выдать Жоржа за него. Эта подмена была сделана очень искусно.

Кадрус после смерти Жанны отправился в Нью-Йорк и сделался американским гражданином. С помощью своего громадного состояния он без труда сумел добыть место секретаря американского посольства во Франции.

Он смело приехал туда через несколько лет после своего побега из тюрьмы. Император был в России, а герцогиня де Бланжини – в Париже.

Только одна особа узнала Кадруса, которого очень изменил шрам, сделанный ему искусным хирургом, не испортивший, однако, его красоты. Эта особа, оказавшаяся проницательнее Фуше, была герцогиней. Она вальсировала с Кадрусом и сказала ему после первого тура:

– Я по-прежнему люблю тебя…