# Волость Баглачево

Владимир Тихановский, Софья Рябова, Меланья Карпунина, Александр Семенович, Иван Листратов, Олеся Фомина, Олег Рябышев, Алексей Михайлов, Диана Давыдова, Виктория Леванова, Ирина Сидорова

Издание является первым комплексным исследованием, посвященным истории правобережной части Владимирского уезда. Сборник состоит из двух разделов. Первый раздел – исследование социально-экономического, культурного развития Баглачево с XV века до настоящего времени. Во втором разделе представлены уникальные историко-этнографические материалы о Баглачево и Подольской волости Владимирского уезда, собранные во второй половине XIX – начале ХХ века Н. А. Добротворским, Ф. И. и Н. И. Сперанскими.

Авторский коллектив: Диана Дмитриевна Давыдова, Меланья Вячеславовна Карпунина, Виктория Алексеевна Леванова, Иван Вадимович Листратов, Алексей Евгеньевич Михайлов, Софья Владимировна Рябова, Олег Витальевич Рябышев, Александр Владимирович Семенович, Ирина Владимировна Сидорова, Владимир Владимирович Тихановский, Олеся Алексеевна Фомина.


Под общей редакцией: Алексея Евгеньевича Михайлова, Олега Витальевича Рябышева.


Издание является первым комплексным исследованием, посвященным истории правобережной части Владимирского уезда. Сборник состоит из двух разделов. Первый раздел – исследование социально-экономического, культурного развития Баглачево с XV века до настоящего времени. Во втором разделе представлены уникальные историко-этнографические материалы о Баглачево и Подольской волости Владимирского уезда, собранные во второй половине XIX – начале ХХ века Н. А. Добротворским, Ф. И. и Н. И. Сперанскими.


Авторский коллектив выражает благодарность за помощь в подготовке и публикации сборника:


Директору государственного архива Владимирской области Максимовой Наталье Дмитриевне.


Заместителю директора по научной работе Владимирской областной научной библиотеки Сдобниковой Маргарите Юрьевне.


Заведующей сектором Коняевской сельской библиотеки


Малюк Ольге Сергеевне.


Семье Сперанских и лично Сперанской Наталии.

## ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

Дорогие читатели! Вы держите в руках книгу, повествующую о древнем баглачевском приходе, находящемся на правом берегу Клязьмы южнее города Владимира. Сегодня этот приход называется Борисоглебским, но старожилы помнят и называют его Баглачевским.

Борисоглеб расположен на самом краю древнего мещерского леса, который до недавнего времени находился практически в первозданном состоянии. После появления города Радужного в 1970-х годах первозданный лес отодвинулся чуть южнее. И уже новые поселенцы стали пользоваться тропинками и дорожками, давно протоптанными местными жителями. Так, дорогу, которая ведет от храма в сторону города Радужный, старожилы называли «дорогой на пагари», а болото, на котором был построен город – Журавлиным или «Тютиным» болотом. Там в былые времена в большом количестве водилась птица.

В 1995 году по благословению своего духовного отца я приехал из Подмосковья в село Борисоглеб, чтобы помочь в восстановлении разрушающегося храма. В первый же приезд я полюбил и храм, и окружающую местность, решив, что пос вящу все свое время восстановлению храма. Тогда я еще не знал, что стану священником и настоятелем этого храма, а возрождение духовной жизни когда-то заброшенного Баглачевского прихода станет делом всей моей жизни.

Здесь я прослужил более 25 лет. Здесь родились мои дети, здесь я обрел друзей, свою духовную семью, наших прихожан – жителей окрестных деревень и города Радужный, который, хотя и построен всего 50 лет назад, уже стал частью истории Баглачевского прихода.

С первых же дней восстановления храма Казанской иконы Божьей Матери в с. Борисоглеб мы, совместно с прихожанами, стали собирать материал о жизни прихода, обычаях и традициях людей, населяющих Баглачево. Храм этот исстари был духовным и культурным центром Баглачевской местности.

Храм был расположен на большом расстоянии от многих населенных пунктов, входящих в волость Баглачево, что делало его посещение своеобразным испытанием. Так, прихожане из Головино добирались до храма пешком. Шли они босиком, так как дорога была грязная. Обували сапоги уже в деревне Кадыево, на подходе к храму.

Примечательно и Якушевское озеро возле храма, называемое в простонародье «Сиамская» или «Киянская лужа». Озеро пополнялось водой из родников, расположенных в овраге. Это озеро имеет правильную круглую форму. По местной легенде здесь был древний храм, который при татарских набегах вместе с прихожанами ушел под воду, образовав над собой озеро.

Каждый год на праздник Крещения на озеро совершался Крестный ход – «Крестный ход на Иордань». Священник освящал воды, и жители в большом количестве собирались на маленьких повозках, называемых «кашовки», в которых стояли деревянные бочки для святой воды. Здесь же на озере устраивались соревнования.

Есть еще множество интереснейших сведений, повествующих о самых разных сторонах жизни Баглачево.

Страницы уходящей истории Баглачево бережно собраны коллективом единомышленников, в который влились люди самых разных профессий и занятий, как молодого возраста, так и старшего поколения, как прихожане Борисоглебского прихода, так и жители других районов Владимирской области.

Коллектив авторов объединила общая идея сохранить часть культурного наследия владимирской земли, открыть неизвестные широкой публике материалы, имеющие значение для исследования русской крестьянской культуры пореформенного периода, а также заложить фундамент для будущих исследований Баглачевской местности.

Первая часть книги повествует об истории развития Баглачево начиная с XIV века, когда началось активное его заселение. Основной упор сделан на пореформенный период второй пловины XIХ века, ознаменовавший собой начало колоссальных перемен, навсегда изменивших традиционный уклад крестьянской жизни. Именно в это время были осуществлены первые историко-этнографические исследования данной местности, а природа и быт Баглачево вдохновляли выдающихся писателей.

Особую ценность представляют уникальные этнографические материалы, запечатлевшие культуру и быт русского крестьянства Центральной России во всем их многообразии. Во второй части представлены широкой аудитории работы Николая Александровича Добротворского, Федора Ивановича и Николая Ивановича Сперанских, которые на рубеже XIX–XX веков записали уникальный этнографический материал, собранный ими в Баглачево.

Значение настоящего сборника трудно переоценить. Безусловно, он ценен не только для жителей Баглачевской земли, которым данный сборник интересен, как источник информации об истории и культуре их малой Родины, но и для всех жителей Владимирской области. Сборник позволяет восполнить существующий пробел в истории развития Владимирской земли, поскольку он является первым комплексным монографическим исследованием, посвященным истории правобережной части Владимирского уезда. Кроме этого, материалы сборника будут интересны всем исследователям истории России, поскольку представленные в нем сведения отражают те тенденции, которые были характерны для нашей страны в целом и которые, в том числе, позволяют проследить причины происходивших в ней изменений.


Священник О. Рябышев

## ЧАСТЬ I

БАГЛАЧЕВО СКВОЗЬ ВЕКА.ИСТОРИКО-КРАЕВЕДЧЕСКИЙ ОЧЕРК

### ОБЩИЕ СВЕДЕНИЯ О ПРОИСХОЖДЕНИИ И ИСТОРИИ МЕСТНОСТИ БАГЛАЧЕВО

#### Методологические основы исследования Баглачево

Особенности формирования великорусского народа и его потенциал, на наш взгляд, во многом предопределили идею, вокруг которой строится культурно-цивилизационная концепция «Русского мира». Именно эта идея в настоящее время способствует укреплению и развитию современной российской государственности, происходящих в условиях глобального переосмысления духовно-нравственных ценностей, инспирированного западноевропейской цивилизацией.

В таких условиях огромное значение имеет сохранение и преумножение нашего наследия, нашей памяти и духовно-нравственных скреп. Этому способствует систематизация исторических данных и их объективная оценка. Полагаем, что исследование в этой области позволит нам в очередной раз доказать, что созидание и активность являются характерными чертами для русского (великорусского) народа и в целом для российской нации.

Следует отметить, что цель настоящего исследования не замыкается на познании исторических процессов как таковых. Предметная область его охватывает также социологические, этнографические и философские аспекты. Учитывая характер нашей публикации, предмет исследования мы закономерно ограничили территориальными рамками.

В частности, интерес для нас представляет Владимирская земля, роль которой в этногенезе великорусского народа и формировании современной русской государственности сложно переоценить[1]. При этом пространственный охват нашего исследования мы сузим до местности, издревле носящей название «Баглачи», «Баглачево». Местность эта располагается в 12 километрах юго-западнее Владимира и находится на самом краю древней Мещеры, в некоторых районах которой процессы этногенеза великорусского народа затянулись вплоть до XIX века[2].

В настоящее время с учетом существующего административно-территориального деления Судогодского района Владимирской области Баглачевская местность включает село Борисоглеб, поселки Коняево и Улыбышево, а также деревни: Ванеевку, Верхнюю Занинку, Гридино, Кадыево, Конюшино, Коняево, Коростелево, Малахово, Неврюево, Нижнюю Занинку, Улыбышево, Фрязино, Якушово.

Административно состав населенных пунктов Баглачево на протяжении веков менялся. Так, например, в середине XIX века границы Баглачева были существенно шире, доходя на западе до Головино и Алферово, а на юго-востоке – до Иевлево (Лопухино), Ременников и Танковижи[3]. В ХХ веке и начале ХХI века Баглачево практически полностью совпадало с территорией Улыбышевского сельского совета (в последующем Улыбышевским сельским округом)[4]. В настоящее время Баглачевская местность составляет западную часть Вяткинского сельского поселения. При этом географическим центром Баглачево всегда являлся Борисоглебский погост.

Баглачево весьма живописно располагается на стыке ландшафтных районов Мещерской провинции Владимирской области. С запада Баглачево ограничивается правым берегом рек Меленка и Оладовка и примыкает к территории ландшафтного района «Среднеклязьминское полесье», основная часть которого располагается на правобережье Клязьмы, куда осуществляется поверхностный сток всех рек Баглачевской местности. С востока Баглачевская местность ограничена рекой Юрик, на правом берегу которой находятся деревни Ванеевка, Нижняя Занинка и Неврюево. Здесь Баглачево примыкает к ландшафтному подрайону Судогодского Высокоречья района Судогодского Синеборья. Этот район отличается заболоченностью и холмистостью. С юга Баглачево граничит с г. Радужным (хотя формально можно утверждать, что г. Радужный также располагается в Баглачеве), примыкающим к Островскому подрайону Бужепольского ландшафтного района. Этот район представляет из себя плоскую, покрытую лесом, заболоченную, с небольшими холмами равнину восточного склона Мещерской низменности[5].

В целом ландшафт Баглачева наиболее близок к Среднеклязьминскому полесью. Он включает и непосредственно пойму Клязьмы, и по меньшей мере первую надпойменную террасу. При этом пойма Клязьмы в этом районе весьма широка и в отдельных местах достигает 6 километров.

Н. А. Добротворский писал в 1878 году, что весеннее половодье полностью затапливает деревню Фрязино, равно как и примыкающие к ней поля. Жители вынуждены были строить для скота специальные подмостки, а сообщение между собой устраивать на плотах[6]. Надо сказать, что по воспоминаниям местных жителей, высокое половодье наблюдалось в этих местах еще во второй половине ХХ века, и дети некоторых деревень посещали школу в д. Улыбышево, пользуясь лодками[7]. Последние 30 лет подобные масштабные разливы в этой местности не наблюдаются.


Вид на клязьменскую пойму в сторону Баглачево.


Северная окраина Мещерской низменности


Открытка фот. В.В. Йодко 1905–1917 гг.


Вид на клязьменскую пойму в сторону Баглачево.


Северная окраина Мещерской низменности.


Фото Н. Бирюковой, 2023 г.


Красоту Баглачевской местности описал известный русский писатель, уроженец г. Владимира, Николай Николаевич Златовратский (1845–1911 гг.), посвятивший Баглачеву свою повесть «Деревенские будни. Очерки крестьянской общины» (1879 г.). И хотя в повести Борисоглебский погост был переименован в Благовещенский, в описании местности безошибочно угадываются Баглачевские деревни Конюшино, Якушово, Улыбышево, Подольная, Гридино, Нижняя Занинка, Фрязино:

«Внизу, – писал Н.Н. Златовратский, – под горой погоста, расстилалась широкая равнина; двумя чуть заметно переходившими одна в другую террасами, спускалась она к реке. По первой, примыкавшей к подошве горы, были раскинуты деревни: одна, две, три, четыре… Я насчитал около семи. Вот две из них по бокам озера, три других тянутся одна за другой, с небольшими перерывами, четвертая приютилась в узкой лощине между холмами, пятая чуть мелькает из-за рощи. Между ними – поля, поля и поля, кое-где чередуясь кочковатым лугом, перелогом, кустарником, где-то далеко переходящими в синеющий лес».[8]


Вид на клязьменскую пойму с колокольни храма Казанской иконы Божьей Матери в Борисоглебе. Фото Н. Бирюковой, 2023 г.


По этой фотографии можно представить какой вид предстал перед Н. Н. Златовратским. По центру изображения расположено Якушовское озеро (в середине XIX веке озеро именовалось иронично Киянская Лужа – от слова Океан). Слева от озера – деревня Якушово, справа – деревня Конюшино. В левой части, чуть дальше деревни Якушово, видна деревня Улыбышево. На горизонте – г. Владимир.


В качестве временного периода нашего исследования мы избрали преимущественно пореформенное время, что объясняется определенными причинами. Во-первых, этот период характеризуется рядом глобальных преобразований и вызовов, с которыми столкнулась Россия того времени (крестьянская реформа, революция 1905 г., русско-японская война, первая мировая война, революция 1917 года, распад Российской Империи). Эти события, на наш взгляд, позволяют проводить параллели с современной Россией, что делает данный этап особенно интересным. Историческая удаленность пореформенного периода освобождающей нас от всяческих идеологических установок, а наличие обширного архивного материала, позволяет делать объективные и комплексные выводы.

Во-вторых, это издание представляет публике результаты этнографических исследований Баглачевской местности, проведенные в конце XIX – начале ХХ века. Поэтому наше стремление осветить в данном очерке в первую очередь пореформенное время следует рассматривать как своеобразную дань исследователям Баглачева, жившими и работавшим в тот период. Описывая социально-экономические преобразования в Баглачеве, мы не только представляем некий временной срез, в котором работали Н. А. Добротворский, Ф. И. Сперанский и Н. И. Сперанский, но и подготавливаем читателя к погружению в материал, собранный этими авторами.

При этом ответы на многие вопросы, которые неизбежно возникали при работе над данным очерком, мы искали и в более ранних эпохах, а также в новейшей истории. Только таким образом зачастую оказывалось возможным оценить, какую роль сыграла Баглачевская местность в жизни людей в том вихре событий, который захлестнул Россию в пореформенное время.

Интересно отметить, что описанию процессов, происходящих во второй половине XIX – начале ХХ века в Баглачевской местности, современники уделяли довольно значительное внимание, что само по себе характеризует не только высокий уровень культуры и науки в провинции центральной России, но и глубокую вовлеченность местного населения в общественную жизнь.

Так во второй половине XIX – начале ХХ века изучением Баглачева, а также Подольской волости, в состав которой входила эта местность, занимались Н. А. Добротворский (публикации 1878 г. и 1883 г.), Ф. И. Сперанский (1873 г.), свящ. И. И. Сперанский (1874 г.), Н. И. Сперанский (1898–1904 гг.)[9], В. М. Березин и В. Г. Добронравов (1893 г.)[10].

Одной из первых работ, достаточно подробно и комплексно осветивших особенности социально-экономической и социально-культурной жизни Баглачева была работа Николая Александровича Добротворского «Село Баглачево. Владимирский уезд» (Владимирские губернские ведомости, 1878 г.). Именно эта публикация во многом предопределила наш интерес к исследованию Баглачевской местности, позволив взглянуть на нее как на неизвестную, богатую историей и своеобразной культурой, землю.

Особо хотелось бы отметить вклад в исследование этнографии Баглачевской местности династии Сперанских. Будучи местными жителями, они приложили немало усилий для изучения и сохранения традиций и культуры русской деревни.

В послереволюционный период отдельные вопросы, касающиеся истории и быта Баглачевской местности, осветил в своих работах выдающийся русский и советский историк С. Б. Веселовский[11].

Среди современных исследователей, так или иначе упоминавших в своих исследованиях Баглачевскую местность, следует отметить С. В Бирюкова[12], В. В. Ватутину[13], Г. С. Егорову[14], А. Л. Ершова[15], А. К. Климову[16], А. С. Московкину[17], В. В. Фарсобина[18], Г. А. Федорову[19]. Отдельно необходимо выделить работы Д. А. Артюха, который, являясь местным жителем, собрал значительный материал по истории Баглачева. Его краеведческие изыскания носят разносторонний характер и содержат весьма интересные сведения, посвященные не только Баглачеву, но и в целом Подольской волости, а также близлежащих территорий[20].

Интересна история возникновения названия «Баглачево». Особенно в ситуации, когда ни в данной местности, ни в прилегающих районах нет ни одного населенного пункта с таким наименованием.

Изредка с Баглачевым ассоциируется село Борисоглеб[21]. Надо полагать это связано с тем, что долгое время Борисоглебский погост объединял данную местность в рамках прихода. Следует также отметить, что в Статистическом списке населенных местностей Владимирской губернии 1857 г. Баглачево следует как дублет Борисоглеба.

Тем не менее Баглачево необходимо рассматривать как хороним, объединяющий несколько населенных пунктов. Н. А. Добротворский указывает, что Баглачевым называют местность, охватывающую клязьминские террасы (горы), расположенные на правом берегу Клязьмы южнее Владимира[22]. В сознании местных жителей (в первую очередь старшего поколения, в том числе тех, кто давно уехал из этой местности), вся исследуемая территория ассоциируется с Баглачевым, независимо от того, из какой конкретно деревни они произошли. При этом ударение в слове «Баглачево» местные жители ставят на второй слог[23].

Наиболее широко вопрос этимологии названия «Баглачи» исследовал именно Н. А. Добротворский, который, опираясь на бытовавшие во второй половине XIX века представления и местные легенды, выдвинул две версии его происхождения. Согласно первой версии, данное слово произошло от слова «беглецы», т. к. по легенде владимирцы бежали в непроходимые леса и глубокие овраги этой местности, спасаясь от монголо-татарского погрома. При этом сам Н. А. Добротворский, признавая наличие некоторого созвучия в словах, эту версию ставил под сомнение.

Еще более критично оценил эту версию П. Гильтебрандт, назвав ее «праздной, ненаучной догадкой»[24]. Соглашаясь с данным выводом, отметим, что семантика Баглачева от «беглецов», по нашему мнению, не прослеживается.

Другая версия основывается на предании, что когда-то в этом районе орудовала банда, называемая «баглачами», совершавшая разбой на проходившей поблизости Касимовской дороге[25]. В своей более ранней публикации Н.А. Добротворский указывал, что руководил этой бандой атаман по имени Баглач[26]. Объективно проверить эту версию в настоящее время не представляется возможным.


Вид на восток с колокольни храма Казанской иконы Божьей Матери в Борисоглебе. На горизонте в правой части фотографии видна деревня Ванеевка, рядом с которой проходил Рязанский тракт. Фото Н. Бирюковой, 2023 г.


В. И. Даль дает толкование слову «багля», которое обозначает дорогу, тропу, выстланную по болоту бревнышками[27]. Это, на наш взгляд, как нельзя лучше может объяснить название исследуемой территории Баглачево, т. к. местность в этом районе болотистая и какая-то часть трактов вполне могла быть вымощена баглей. При этом от Борисоглебского погоста до старой рязанской дороги по прямой около 4-х километров, а до Касимовского тракта около 10 км. Тот же Н. А. Добротворский приводит народное предание, что Борисоглебский погост раньше находился в 4,5 км. юго-восточнее, у деревни Черепово, но по каким-то причинам был перенесен[28]. От Черепово до старого Рязанского тракта расстояние еще короче, около 1,5 км.

Полагаем, что название Баглачево каким-то образом связано именно с этими древними дорогами. Вероятно, что в Баглачеве могли жить строители трактов, их ремонтники или смотрители (ср. баглачи). При этом романтическую версию о связи названия Баглачева с разбойниками также нельзя отрицать. Бревнышки, с помощью которых выстилалась дорога по болоту, вполне могли использоваться в качестве оружия при разбойничьих нападениях.


Баглачевская местность. Фрагмент карты Владимирского уезда 1808 года[29].

Между населенными пунктами Ладуга и Вяткино отмечен касимовский тракт, правее отмечен муромский тракт. Рязанский тракт не отмечен, но прослеживается по населенным пунктам, среди которых Резаново.


Таким образом, Баглачевская местность весьма интересна. Несмотря на кажущуюся незаметность в историко-культурном поле Владимира, Мурома или Суздаля, Баглачево стало предметом научного интереса многих исследователей, а ее живописное положение вдохновляло литераторов. Сказанное позволяет взглянуть на Баглачево как на один из ярких и самобытных уголков российской глубинки.

#### История заселения Баглачевской местности

Сегодня самым старым зданием в Баглачеве является храм Казанской иконы Божьей Матери, строительство которого началось в 1776 году. В 1790 году состоялось полное освящение храма[30]. Этот храм, без сомнения, является символом Баглачева. В народе его весьма поэтично называют «белой свечой». Построенный на высоком холме, он как будто парит над Баглачевской местностью и виден не только с автострады Радужный-Владимир, но из самого областного центра.


Вид на храм Казанской иконы Божьей Матери в Борисоглебе со стороны автострады «Владимир-Радужный».


Фото Н. Бирюковой, 2023 г.


История Баглачева гораздо старше. Рассмотренные нами версии о происхождении названия «Баглачево» дают основание предположить, что поселения здесь возникли уже в XII веке.

Например, Н. А. Добротворский полагал, что заселение Баглачева произошло либо во время татаро-монгольского нашествия, либо сразу после него. Свою точку зрения он обосновывал названиями деревень, входящих в Баглачево – Кадыево и Неврюево, которые, по его мнению, имеют татарские корни. В качестве еще одного аргумента в пользу этой точки зрения он приводил местное предание, бытовавшее во второй половине XIX века, согласно которому Кадыево и Неврюево были основаны татарскими князьками Кадыем и Неврюем, жившими в этих деревнях[31].

В. В. Фарсобин также полагал, что момент заселения Баглачева связан с периодом нашествия Батыя[32]. Если же соотносить заселение Баглачева со строительством Рязанского и Касимовского трактов, то можно предположить, что оно произошло в домонгольский период, т. е. во время основания Городца Мещерского (1152 г.), рядом с которым впоследствии появился Касимов[33] или еще раньше – в период возникновения старой Рязани или Переславля Рязанского[34]. Однако утверждать, что в XII веке через Мещеру проходили какие-либо значимые дороги, по нашему мнению, слишком смело. Мещера была малозаселенной, политически неосвоенной, трудно проходимой лесистой и болотистой местностью. Строительство и содержание трактов требовало значительных затрат, а экономическая обоснованность и организационная состоятельность этих затрат вызывают сомнения. В данном случае следует согласиться с общепринятым мнением, что сухопутные тракты на Владимирской земле (через Мещерский край) возникли ближе к XV–XVI векам[35], а до этого основными путями сообщений были реки, либо русла рек[36], что однако не исключает наличие необустроенных троп в Мещере.

Более того, вполне уместно предположить, что заселение Баглачевской местности произошло еще раньше финно-угорскими племенами. И в частности, племенем Мещера. Всего в 7 километрах от Борисоглеба располагается деревня Мещера, чье название дает основание полагать, что в нем проживали представители этого племени.

Надо отметить, что системных археологических изысканий в этой местности не производилось и однозначно ответить на вопрос о моменте заселения Баглачева и времени образования входящих в него населенных пунктов крайне затруднительно. Поэтому данный вопрос мы рассмотрим, опираясь на имеющиеся в нашем распоряжении документы.

Одно из самых первых упоминаний топонима «Баглачево» относится к началу XVI века. В 1504 году Великий князь Иван Васильевич в жалованной грамоте «О недопустимости наместникам и волостителям митрополитских сел и монастырей в Московском и Владимирском уездах, и о невыезде в оные посторонних людей» пожаловал право Митрополиту вся Руси Симону (или кому тот поручит) самому судить священников и христиан, которые живут во Владимирском уезде в «волостке Баглаче», за исключением случаев, когда виновные оказываются пойманные с поличным за совершение убийства или разбоя[37].

Обращает на себя внимание, что Баглачево названо волостью. Данным термином в тот период именовались начальные административно-территориальные единицы Московского государства, включающие несколько деревень с селом, к которому они тяготели[38]. В данном случае таким селом было Борисоглеб, где уже в 1628 году существовала деревянная церковь Страстотерпцев Христовых Бориса и Глеба[39].

На грамоту 1504 г., как на первоначальный документ, в котором упоминается Баглачево, ссылаются и В. М. Березин с В. Г. Добронравовым[40], отмечая, что название «волостко» свидетельствует о том, что в начале XVI века в Баглачево еще не было значительных поселений.

С. Б. Веселовский также полагал, что в XV веке эта волость была не заселена или «запустошена» набегами татар. Не отрицая данного обстоятельства, отметим, что Баглачевская местность вообще всегда была малозаселенной. Тот же С. Б. Веселовский связывал это с тем, что земли, расположенные к югу от Владимира, были заболочены и покрыты лесами, что препятствовало земледелию, поэтому преобладающими типами поселений в отличии от Ополья были не большие села, а мелкие деревни[41].

При этом имеются сведения, что в XVвеке в Баглачеве уже существовали деревни. Так, согласно «Оброчной на земли, населенные и пустопорожние с принадлежностями от 1478 г». митрополит всея Руси Геронтей жалует митрополистским бортникам Семенку Улыбышеву и Оладке Гаврилкову земли за рекой Клязьмой, две Содомовские деревни и ряд пустошей[42]. По описанию жалованных мест становится понятно, что речь идет именно о Баглачеве.

При этом обращает на себя внимание, что у жалованных в оброк деревень отсутствуют частные названия, и они именуются обобщающим словом «Содомовы». Очевидно, что речь идет о деревнях, которые стоят на речке Содомовка (код в государственном Каталоге географических названий № 0309579)[43]. Хотя вопрос о происхождении хоронима «Содомовские» также требует изучения.

Полагаем, что в данном случае речь о библейском сказании о Содоме и Гоморре не следует воспринимать буквально. Например, В. И. Даль указывает, что «содом» – шум, крик, гам, спор, брань[44].

Д. А. Артюх, основываясь на таком толковании, делает предположение, что название «Содомовские деревни» получили от речки Содомовки, которая в свою очередь названа так от слова «содом». Река, протекая через деревню Улыбышево, каждую весну и во время затяжных дождей выходила из берегов и «устраивала содом» местным жителям[45]. Полагаем, что эта точка зрения нуждается в уточнении.

В первую очередь следует отметить замечание Н. А. Добротворского, который указывает, что речка, текущая через деревню Улыбышево, среди местных жителей по состоянию на 1878 г. никакого названия не имеет[46]. Более того, во второй половине ХХ века название Содомовка также не было в ходу среди местного населения[47].

В. Л. Комарович обратил внимание на наличие в заволжской части Нижегородской области ряда деревень, которые также назывались Содомовы. Автор отметил, что одна из таких деревень именуется еще и «Полумерской» (полумарийской). На основании этого им сделан вывод, что Содомовскими деревнями в XVII веке переселенцы из Центральной России называли те населенные пункты, где проживало смешанное русско-марийское население или коренное население этих мест, которое сохраняло языческие верования или неполностью придерживалось православной веры[48]. То есть слово «Содом» использовалось в названии этих населенных пунктов в значении отступления от православной веры.

Соглашаясь с данной позицией, отметим, что в Баглачевской местности тоже существует населенный пункт, содержащий в своем названии имя финно-угорского племени Мещера, о чем мы упоминали чуть выше. С учетом того, что процессы этногенеза в Мещерском крае затянулись, вполне можно допустить, что в XV веке здесь еще оставалось смешанное русско-финноугорское население и были распространены языческие верования. В связи с этим мы полагаем, что скорее речка получила свое название от «Содомовых деревень», а не наоборот.

Вопрос о том, какие именно деревни назывались «Содомовыми», остается открытым. В настоящее время на речке Содомовке стоят две деревни – Улыбышево и Коняево. Стоит отметить, что еще в конце XIX века на месте современной деревни Улыбышево находилось два населенных пункта – Подольная и собственно Улыбышево. Других населенных пунктов на этой речке нет. Таким образом, за право называться Содомовыми могут побороться указанные три деревни. На наш взгляд нет никакого сомнения, что одной из «Содомовых деревень» является Улыбышево, получившее свое название по фамилии бортника, которому во второй половине XV века «Содомовы деревни» были пожалованы в оброк[49]. По поводу второй деревни вопрос дискуссионный.

Д. А. Артюх полагает, что «Содомовыми» назывались Улыбышево и Подольная.[50] Свою позицию автор объясняет тем, что именно эти деревни стоят на речке Содомовке.

Согласно данным карты Менде в 1850 г. расстояние между Улыбышевом и Подольной было еще достаточно заметным. Подольная примыкала к дороге, ведущей из Владимира в д. Коняево, отчасти сохранившейся до настоящего времени. При этом речка Содомовка от Коняево забирала вправо, протекала с южной стороны Подольной, не заходя в нее, делала поворот вправо и втекала в пределы деревни Улыбышево. Это склоняет нас к выводу, что оставшейся «Содомовой деревней» могла быть деревня Коняево.

В пользу этой версии говорит тот факт, что в Жалованной грамоте 1522 г. упоминается уже только одна «Содомова деревня» и впервые упоминается Коняево[51]. В настоящий момент деревня Коняево располагается на вершине холма на левом берегу Содомовки, но до начала XX в. она находилась ниже. После пожара, уничтожившего практически всю деревню[52], местные жители решили перенести деревню выше на холм, чтобы избежать подтоплений во время половодий Содомовки и Клязьмы[53]. В итоге единственный сохранившийся до настоящего времени после пожара кирпичный дом в деревне Коняево, позволяющий судить о прежнем расположении деревни, находится на 130 метров юго-восточнее нынешнего расположения деревни. И расстояние до речки от него составляет всего 180 метров.

В любом случае Содомовские деревни и географически, и административно являлись частью Баглачева. От Улыбышева до Борисоглебского погоста расстояние составляет около 2,5 км по грунтовой дороге. Сказанное позволяет утверждать, что к середине XV века местность Баглачи была уже заселена. а с концаXV века она начала активно осваиваться.

Так, в Оброчной 1478 года местность, передаваемая Семенке Улыбышеву, включала помимо двух Содомовских деревень еще деревню Алексеевскую, а также местности без привязки к населенным пунктам: Елинскую пустошь, Головинскую пустошь, Алферовскую пустошь, поле Воротищи, вырубку Левкинскую за рекой Юрик. Во многих этих названиях угадываются имена будущих населенных пунктов.

В Оброчных ведомостях 1490 и 1495 г. кроме «Содомовых деревень» упоминается уже больше населенных пунктов, в частности деревни Елинская, Головино, Алексеевская, Алферовская и некое нагорное селишко[54]. Что это за «селишко» не совсем ясно, но с учетом того, что в его наименовании упоминается географическое положение «нагорное» вполне можно допустить, что это село Борисоглеб, которое на протяжении всей своей известной истории являлось погостом.

В частности, у В. И. Даля «селишко» толкуется как «плохое село, однако с церковью, нередко уже упраздненное». При этом слово «селишко» отличается от слова «сельцо», которое В. И. Даль толкует, как «деревня, где есть барский дом»[55]. Как мы видим, подобное описание вполне подходит под Борисоглеб. Если наше предположение верно, то к концу XV – началу XVI века в Борисоглебе уже существовала церковь.

Анализ указанных документов XV–XVI веков позволяет выделить ряд интересных аспектов. Во-первых, в указанных Оброчных ведомостях не применяется топоним «Баглачево», а сельцо по-прежнему называется нагорным. С учетом того, что в документах 1504 г. уже упоминается «волостка Баглача», можно сделать вывод о возникновении этого названия как раз на рубеже XV–XVI веков, после чего оно постепенно закрепилось в быту и официальных документах. Напомним, что именно этот период совпадает с моментом, когда, по мнению исследователей, могло начаться централизованное обустройство Рязанского и Касимовского трактов, в том числе строительство багли.

Во-вторых, обращает на себя внимание перечень бортников, которым митрополит жалует землю за Клязьмой. Помимо Улыбышева упоминаются также бортники Андрейка и Ивашка Коняевы, Гридка Савин, а также крестьянин Васка Михалев. В этих именах и фамилиях мы угадываем названия современных деревень – Коняево, Гридино, Михалево. Скорее всего эти деревни и были основаны указанными лицами, либо получили свое название в их честь. Последнее предположение в большей мере относится к Коняеву, чье название, очевидно, более благозвучное, нежели Содомово. Что касается Гридина и Михалева, то в Жалованной грамоте 1522 г. они еще не упоминаются, то есть они были основаны позже.

В указанной грамоте, в которой из оброка были исключены деревни Головино и Алексеевская, упоминаются пять деревень: Елинская (возможно, в настоящее время это деревня – Фрязино), Коняевская, Содомовская (в последующем Улыбышево), Алферовская и Оладовская. То есть за 44 года на рубеже XV–XVI веков в Баглачево было основано шесть новых населенных пунктов, включая «Нагорное селишко».

Подводя итог, отметим, что Баглачевская местность была заселена как минимум в XV веке. Ландшафт Баглачево объединил значительное количество поселений, по настоящее время сохранивших свое социально-экономическое и духовное единство.

Положение Баглачевской волости в системе административно-территориального устройства Владимирской земли

XV

–

XVIII

в. в.

Начало славянской колонизации владимирских земель связывают с IX–X веками, хотя эта земля была заселена (по крайней мере сезонно) еще в эпоху верхнего палеолита, примерно 25 тысяч лет назад, о чем свидетельствует всемирно известная стоянка древнего человека Сунгирь[56]. Перед приходом славянских племен здесь жили финно-угорские племена мери, веси, мурома и мещеры, которые затем ассимилировались со славянами.

Выгодное политико-экономическое положение и миграционные процессы привели к быстрому заселению территории и, как следствие, к социально-экономическому и политическому развитию владимирской земли. Уже к концу XII века Владимирское княжество приобрело статус Великого, возвысившись над остальными русскими княжествами[57]. Владимир стал крупнейшим политическим, экономическим и культурным центром, оставив глубокий след в истории всей России, во многом предопределив возвышение Москвы.

Татаро-монгольское нашествие прервало развитие Великого княжества Владимирского. Владимир был разорен и утратил роль общерусского культурного и политического центра. Города Владимирской земли ослабли и потеряли свое значение, а некоторые попросту исчезли. Владимирское княжество, утратившее ряд земель, еще какое-то время сохраняло формальный статус Великого. Так, например, в 1299 году во Владимир была перенесена резиденция митрополита всея Руси[58].

В XIV веке обозначились центростремительные процессы, связанные с борьбой московских князей за великое княжение. Великое княжество Владимирское начало вновь расширяться. Однако, к концу XIV века Владимирское княжество как самостоятельное государственно-территориальное образование прекратило свое существование и в 1362 году слилось с активно развивающимся княжеством Московским. При этом определить территориальные границы Великого княжества Владимирского, в составе Московского княжества в XIV веке довольно затруднительно, поскольку относящиеся к нему волости разделялись владениями Ростовских, Суздальских и Нижегородских княжеств[59].

В XV–XVI веках началось административно-территориальное деление Московского княжества. В этот же период территории бывших княжеств, объединенных в рамках московских владений, подразделяются на отдельные уезды. Как правило, каждый уезд представлял собой большой округ, состоявший из города и окружающих его земель. На владимирской земле сформировались следующие уезды: Владимирский, Суздальский, Гороховецкий, Муромский, Юрьев-Польский, Переславль-Залесский, образующие так называемый Замосковный край[60].

Управление территориями и их хозяйственное использование предполагает формирование четкого административно-территориального деления. Традиционным в Северо-Восточной Руси было общинное волостное деление, представленное сельским округом и наличием единого выборного органа управления в лице старосты[61]. Собственно, такое деление и было положено в основу административно-территориального устройства Замосковного края.

Во второй половине ХVI века появляются новые административно-территориальные единицы – станы. При этом сам по себе термин «стан» также довольно древний.

Ю. Готье отмечал, что станы произошли от мест традиционных стоянок древних русских князей, куда местное население сносило дань. В ХV—ХVI веках станами называли места, где представители власти (тиуны) реализовывали государственно-властные функции[62]. Как мы видим, стан изначально рассматривался в контексте не общинного управления, а государственного. Представляется, что введение станов в систему территориального устройства Московского государства объяснялось стремлением не только упорядочить систему управления, но и обеспечить централизацию власти.

Однако изначально соотношения между волостями и станами было весьма неопределенными. Как видно из грамот того времени, в различных княжествах и уездах стан мог составлять часть волости, а иногда ситуация была обратной – волость являлась частью стана[63]. Но зачастую, вплоть до ХVII века стан и волость в системе управления имели равнозначное значение[64]. Волость или стан составляли отдельную часть уезда и образовывались из нескольких сел, деревень, приселков и починок, которые управлялись одним волостелем или становщиком.

Примечательно, что в 1504 году в качестве самостоятельной административно-территориальной единицы уже выделяется «волостка Баглача»[65]. При этом фактические границы этой «волостки» определить затруднительно, поскольку населенные пункты и земли, в конце концов ставшие ее основой в XVIII–XIX веках (т. н. «Содомовы деревни», т. е. Коняево и Улыбышево, а также пустошь и в последующем деревня Головинская) в документах XV–XVI упоминаются без привязки к данной волости. Вполне вероятно, что в это время центр волостки Баглача находился, как указывает Н. А. Добротворский, в 4,5 километрах юго-восточнее, ближе к Головино[66]. Возможно, поэтому Головино, находящееся на значительном расстоянии от центра Баглачева – погоста Борисоглеб – впоследствии считалось коренной частью Баглачевской местности.

Интересно, что в XV–XVI веках административно-территориальные единицы в центральной России (и уезды, и станы, и даже волости) зачастую не имели четких границ в связи со сложностью рельефа, – большими лесными пространствами и сильной заболоченностью местности. Традиционно при определении территориального расположения княжеств учитывали орографический подход, устанавливающий границу по рельефу местности, руслам рек, болотам, озерам и т. п. При этом нередко происходила и демаркация границы, для чего на границах уездов, а также более мелких административно-территориальных образований, были вырыты рвы, ямы или устанавливались межевые камни[67]. Однако в мещерской местности определение и установление границ было крайне затруднено. Например, точные границы Баглачевской волости окончательно были определены только в середине XVII века, что Ю. Готье ставит в заслугу писцам Владимирского уезда[68].

Исследование административно-территориального положения Баглачевской волости в структуре Владимирского княжества и Владимирского уезда невозможно без рассмотрения вотчинных отношений. Не вдаваясь в описание довольно сложного вопроса о принадлежности земель Замосковного края, а также его внешних и внутренних границ, отметим, что во Владимирском уезде основными собственниками земель были государство и церковь.

После перенесения митрополичьего дома из Киева во Владимир митрополит Максим взял в свое управление владения Владимирской епархии. Следующие митрополиты продолжали пользоваться этими владениями. В начале XIV века Владимирская епархия была упразднена, и митрополичья кафедра была переведена в Москву. Вместо Владимирской епископии была учреждена кафедра в Суздале. Однако владения владимирского епископа окончательно остались за митрополитами. При этом митрополичьи владения во Владимирском уезде на рубеже XV и XVI веков представляли из себя сосредоточенные вокруг Владимира многолюдные села (например, Старый Двор), а также большое количество земельных участков, разбросанных по всему уезду, имеющих разную величину, характер и хозяйственное назначение[69]. После учреждения в России в 1589 году патриархата митрополичьи земли во Владимирском уезде стали патриаршими.

Волостная организация у митрополичьих, а потом и у патриарших земель в Московском государстве была довольно редкой. И Баглачевская волость была одна из немногих таких земель (наряду с волостью Вохной Троицко-Сергиева монастыря и Высоцкой волостью Чудова монастыря)[70]. То есть специфика патриаршей Баглачевской волости изначально была связана с тем, что входившие в нее населенные пункты были объединены единством выборной организации, единой межой и тяглом. Это характеризует их определенную административно-политическую самостоятельность в рамках уезда.

Следует отметить, что вплоть до XVII века Владимирский уезд представлял собой довольно унитарное территориальное образование. Станы и волости в качестве самостоятельных низовых административно-территориальных единиц встречались редко. Наименее развитой в плане административного устройства была правобережная часть Владимирского уезда, граничащая с Рязанским уездом и охватывающая часть Мещеры. Эта территория была мало обжитой, границы между уездами были очерчены слабо, а земли в большинстве своем были либо дворцовыми, либо черными, т. е. еще не охваченными процессами феодализации[71]. Выделение уже в начале XVI века в составе правобережной части уезда «волостки Баглача», на наш взгляд, можно объяснить определенной ее близостью к Владимиру и примыканием к реке Клязьме.

В отличие от правобережья плодородная левобережная часть Владимирского уезда, т. н. Ополье, была широко освоена. Уже к концу XV века там оформились Боголюбский и Опольский станы[72].

Укрепление центральной власти и развитие социально-экономических и политических отношений в России в XVII веке закономерно привели к оформлению административно-территориального устройства Владимирского уезда. В состав уезда входили 18 станов, 17 волостей, а также дворцовые волости и села. Наиболее значительными территориями среди них обладали Опольский и Ильмеховский станы, расположенные к северо-западу от Владимира. Из второго в дальнейшем вышли две волости – Санницкая и Крисинская, ставшие частью Покровского уезда. Обращает на себя внимание, что в этот период станы и волости существовали одновременно, что свидетельствует о недостаточной оформленности территориального устройства во Владимирском уезде.

В период с XVI и до начала XVII веков станы и волости повсеместно продолжали рассматриваться как равнозначные по статусу административно-территориальные образования, и только в XVII веке окончательно укрепился более низовой правовой режим волости[73].

Итак, во Владимирский уезд входили следующие станы: Богаевский, Боголюбовский, Волежский, Заволежский, Остров Вышелесский, Ильмеховский, Клековский, Колпский, Лиственский, Медушский, Опольский, Пырков, Рог Большой, Рог Малый, Сенег, Судогодский, Тарутской Остров, Ярополческий. Среди волостей выделялись: Гуская, Дубровская, Жегаловская, Инебожская, Кривандинская (Кривалдинская), Крисинская, Мичевская, Муромское сельцо, Палешская, Польская, Санницкая, Славецкая, Тугалесская, Тумская, Черная-Гостиловская, Шатурская, Матренинская. Из дворцовых (вместе с дворцовыми селами) – Ярополческая, Любецкий Рожок, с. Спасское, с. Сарыево, с. Всегодичи, с. Осипово, с. Черкутино[74]. При этом Баглачевская волость оказалась включена в Клековский стан. Точное время создания Клековского стана определить достаточно сложно[75].

Определенный интерес представляет семантика слова «Клековский» стан. Исследователи отмечают, что названия станам нередко давали в честь рек, сел, деревень, первых или особенно известных управителей, либо же по особенностям местности[76]. В районе Клековского стана нет населенных пунктов или рек, которые могли бы дать ему название, то есть вполне можно допустить, что название данный стан получил из-за особенностей местности.

В. И. Даль дает несколько толкований слова «клекнуть». Прилагательное «клеклый» он рассматривает как вялый, соответственно выражение «клеклая земля» В. И. Даль толкует как «сухая, твердая». «Клек» – что-либо сухое, твердое. «Клеком стать» – затвердеть. Клек – лягушечья икра, вакатье[77]. В свою очередь лягушечье «вакатье» им толкуется как крик лягушек[78], кваканье. Как мы видим, слово «Клековский» стан может иметь два разных значения: от слова «клек» (сухой, твердый) и от слова «клек» (лягушечья икра, кваканье). По большому счету и то, и другое толкование слова вполне подходит для характеристики той сильно заболоченной, богатой небольшими речками и озерами местности с малоплодородной, твердой, песчаной почвой, где располагалась Баглачевская волость.

Следует отметить, что в XVII веке наиболее крупные из волостей, сохранивших прежнее общинное устройство, иногда подразделялись на более мелкие самостоятельные единицы, например, в Баглачевской волости Клековского стана Владимирского уезда выделялись кромины: Содомовская, Булановская, Каменницкая, Белчаковская, Высокорецкая[79].

В. И. Даль дает определение кромины как края, рубежной полосы[80]. По названиям данных кромин мы можем определить, какие населенные пункты были центрами данных территориальных единиц. Деревня Буланово, например, была центром Булановской кромины. Вокруг нее сосредоточено довольно большое количество деревень (Мещера, Луговская (ныне урочище), Ременниково, Лопухино), которые находятся на расстоянии 4–5 километров от другого сосредоточения деревень, куда входят, в частности, деревни Коняево и Улыбышево, те самые «Содомовы» деревни, про которые мы указывали ранее. Скорее всего центром Содомовской кромины была деревня Улыбышево. В пределы этой кромины должен был входить находящийся в непосредственной близости от Улыбышева Борисоглебский погост – центр Баглачева.

Клековский стан располагался южнее Владимира в правобережней части уезда. Границы Клековского стана находились в пределах Владимирского и Судогодского уезда по притокам Оки – рекам Буже и Поле.


Фрагмент карты с изображением станов Владимирского уезда XVII века. Клековский стан значится под № 11[81].


С севера естественной границей Клековского стана (на карте № 11) была Клязьма, за которой располагались Боголюбовский и Опольский станы. С северо-запада Клековский стан граничил с Ильмехоцким станом (№ 9), также располагавшимся за Клязьмой. С западной стороны к Клековскому стану прилегали Кривандинская (№ 27) и Польская волости (№ 22), с южной и восточной стороны – Гуская волость (№ 19), Лиственский (№ 15) и Судогодский № 14) станы[82]. При этом точные границы Клековского стана определить довольно сложно.

Баглачевская волость занимала всю северную часть Клековского стана. С запада на восток она охватывала довольно обширную часть уезда. Западной ее границей была Булановская кромина, восточной – Высокорецкая, юго-восточной – Белчаковская кромина. Южная граница Баглачевской волости соприкасалась с истоками рек Бужа и Поля. При этом междуречье, вплоть до впадения Бужи в Полю, было заселено крайне слабо.

Анализ жалованных грамот XV–XVII веков дает возможность проследить, какие именно населенные пункты включались в Клеков стан. В частности, в грамоте от 15 сентября 1582 г. М. Бестужеву отделили поместье в Клековском стане Владимирского уезда, а именно деревню Новое Кострово на речке Суме[83]. По всей видимости, речь идет о деревне, расположенной у реки Сойма. В возной грамоте от 31 августа 1583 г. Карпу Волкову отделяются в Клековском стане Владимирского уезда деревни: Морозовица, Коростелево (на речке Коростелевке), Грудино (на речке Занине), Коняево, Росляково, Меленка (на речке Каменке), Елник, Мендыревицы, селище Зарубинское, пустоши Борки и Михеевская[84]. Представляется, что значительная часть данных населенных пунктов находится западнее Баглачевской волости, где также есть деревня Коняево и протекает речка Каменка, впадающая в Сойму.

В. Березин и В. Добронравов отмечали, что в пределы Клековского стана входила и Старинская волость, включавшая деревни: Веригино, Патрекеево, Кострово, Миткино, Нестерово, Несоново, Лысково, Лисавино, Митрошино, Захарово, Туняково, Власово, Никитино, Инютино, Овсяниково, Рычково, Михалево, Разлучино, Варварино, Железниково и Шипилово[85], что расширяет западную границу Клековского стана почти до Судогды.

Определение точных границ Клековского стана и входящих в него населенных пунктов требует самостоятельного и комплексного изучения. Это не входит в предмет нашего исследования, в связи с чем мы не будем заострять внимание на данном вопросе.

Следующим этапом в развитии административно-территориального деления Российского государства стали реформы Петра Великого. При образовании им губерний в 1708–1710 годах часть территории Владимирского края вошла в состав Московской губернии (в частности, города Владимир, Суздаль, Юрьев-Польский, Шуя, Переславль-Залесский), образовав ее провинции. Другая часть территорий была включена в состав Казанской губернии (города Гороховец, Муром и Вязники)[86]. Внутри каждой из провинций сохранялось прежнее деление на станы, уезды и волости. Клековский стан соответственно был частью Владимирской провинции. При этом статус Баглачевской волости несколько изменился. После церковной реформы Петра I земли волости перешли в разряд государственных.

Новой вехой в развитии административно-территориального деления стала административно-территориальная реформа Екатерины II 1775 года. По итогам этой реформы в 1778 году была учреждена Владимирская губерния, которую практически сразу же преобразовали во Владимирское наместничество[87]. В состоянии наместничества наш край существовал до 1796 года, когда Павел I ликвидировал наместничество и вновь образовал Владимирскую губернию. Затем Владимирская губерния была разделена на 10 уездов: Владимирский, Вязниковский, Гороховецкий, Меленковский, Муромский, Переславский, Покровский, Суздальский, Шуйский, Юрьевский. В то же время были лишены уездов такие города как Александров, Киржач, Ковров и Судогда. В 1803 году Александровский, Ковровский и Судогодский уезды были восстановлены[88].

В начале XIX века происходит упорядочение внутреннего административного устройства Владимирского уезда. Образуются станы как административно-полицейские участки[89]. Таким образом Владимирский уезд был поделен на два стана. Первый стан располагался в правобережной части уезда, второй стан – на левобережной части. Баглачевская местность соответственно находилась в 1 стане.

Подводя итог изложенному, следует отметить, что административно-территориальное устройство Владимирской земли в XV–XVIII веках неоднократно претерпевало значительные изменения. Тем не менее Баглачево не теряло своего внутреннего единства, несмотря на все коснувшиеся его преобразования, что, возможно, связано с древним общинным характером взаимоотношений местного населения, основанном на местном самоуправлении.

### РАЗВИТИЕ БАГЛАЧЕВО С СЕРИДНЫ

XIX

В. ПО НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ

#### Особенности экономического состояния Баглачевской местности в пореформенный период

Период 1860-х годов в истории России – это период реализации крупных государственных преобразований. В ходе крестьянской реформы 1862 года в России было отменено крепостное право, а последовавшие за этим социально-политические события, предопределили в итоге революцию 1917 года. Связанные с этим процессы закономерно коснулись и Баглачевской местности, а та, в свою очередь, предстала неким зеркалом, в котором отразились события той эпохи. Проведенное нами исследование позволяет глубже понять не только влияние глобальных факторов на российскую глубинку, но и ее роль в формировании некоторых процессов, приведших как к трагическим, так и выдающимся вехам истории нашего государства.

Реализация в России крестьянской реформы в 1861–1862 годах потребовала создания выборных органов самоуправления, что предопределило административно-территориальные преобразования в России, в том числе и во Владимирской губернии. Прежнее деление на станы было отменено, на территории уездов были образованы более мелкие административно-территориальные единицы – волости[90]. Были созданы земские органы управления (губернский и уездные), предполагающие всесословное вовлечение населения в вопросы социально-экономического, финансового и культурного развития территорий.

Среди образованных волостей во Владимирском уезде была создана Подольская волость. Не вдаваясь в полемику относительно обоснованности и целесообразности определения границ волостей во Владимирском уезде, отметим, что Подольская волость полностью включила в себя территорию Баглачевской местности, которая до реформы относилась к 1 стану.

В статистическом списке населенных пунктов 1857 года рассматриваемое нами территориальное объединение в составе будущей Подольской волости называется «местностью». Всего в ее составе значилось 22 населенных пункта, большинство из которых были казенными, ранее принадлежавшими Церкви (т. н. Патриаршие земли). К ним, помимо Борисоглебского погоста, относились деревни Алферово, Ванеевка, Богдановка, Головино, Занинка Верхняя, Занинка Нижняя, Конюшня, Крюково, Коняево, Кадыево, Малахово, Михеево, Осеево, Прокунино, Рогово, Ременники, Улыбышево, Черепово. Кроме казенных населенных пунктов в Баглачевскую местность включалась и помещичья деревня Иевлево (Лопухино). Всего на данной территории проживало 1928 человек[91],что составляло примерно 1,8 % от населения Владимирского уезда, включавшего территорию на обоих берегах Клязьмы[92], Баглачевская местность на правом берегу Клязьмы, в середине XIX века по-прежнему была мало заселена.


Страница из Статистического списка населенных мест Владимирской губернии 1857 года


Самыми крупными населенными пунктами в Баглачеве были деревни: Кадыево (169 чел.), Коняево (162 чел.) и Улыбышево (202 человека). Интересно, что К. Тихонравов, составивший указанный Статистический список Баглачевской местности, не включил в него деревню Подольную, которая фактически располагается в центре Баглачева в непосредственной близости от деревни Улыбышево. Вероятнее всего дело в банальной ошибке, т. к. именно Подольная дала имя Подольской волости. В середине XIX века Подольная была довольно крупной деревней.

В Списке населенных мест Владимирской губернии, составленном статистическим комитетом МВД в 1862 году на основании данных 1857 года, деревня Подольная значится (под № 200) с населением в 165 человек[93]. Следует отметить, что в данном Списке упоминается Подольская и Улыбышевская волость, судя по всему, как единое административно территориальное образование. По всей видимости, в 1862 году вопрос о наименовании будущей волости и ее центре еще не был окончательно решен. После революции 1917 г. эти две деревни были объединены в единый населенный пункт – деревню Улыбышево, которая в итоге стала центром низовой административно-территориальной единицы. Это изменение объясняется тем, что с начала ХХ века волостное правление было перенесено в д. Улыбышево[94].

Сформированная в итоге Подольская волость вышла за пределы Баглачевской местности и включила в себя населенные пункты, находящиеся от нее не только на юго-востоке (Головино, Алферово, Осянниково и др.), но и на юго-западе (Запрудье, Зубово, Танковижа и т. д.). К югу от Баглачева (за деревней Коняево) начинался древний мещерский лес, богатый дичью.

В начале ХХ века в Подольской волости значилось 47 населенных пунктов[95], хотя их количество постоянно менялось вследствие проводимых территориальных реорганизаций. Большая часть населенных пунктов Подольской волости в прежние века территориально тяготела в Баглачеву.

Однако впоследствии среди них образовались самостоятельные социально-экономические центры, в частности такие как Головино и Буланово. Во многом этому способствовала активная вовлеченность в социально-экономические отношения местных крестьян и их забота об общине. Наиболее ярко это, на наш взгляд, просматривается на примере деревни Буланово.

Чтобы понять, насколько глубоки были экономические преобразования, затронувшие Баглачевскую местность после отмены крепостного права, следует кратко охарактеризовать ее экономическое состояние в дореформенный период. По всей видимости, социально-экономические отношения в Баглачеве с позднего средневековья не претерпели сколько-нибудь существенных изменений.

Развитие Баглачевской местности и ее активное заселение в XV–XVI веках было связано с развитием бортничества. При этом следует подчеркнуть, что правобережная (т. н. луговая) часть Владимирского уезда в отличии от левобережной (нагорной или Ополья) в экономическом отношении изначально имела более слабые позиции.

С. Б. Веселовский отмечает, что в XVI–XVII веках в Клековом стане, в состав которого входила и Баглачевская волость, земли были скудными, песчаными, местность была заболочена. Основным занятием населения были рыболовство, охота на бобров и бортничество (сбор меда пчел, живущих в дуплах деревьев)[96]. Уровень хозяйственных отношений в то время ставил местное население, лишенное возможности вести полноценное сельское хозяйство, в довольно невыгодное положение. Это заставляло церковные власти, которым принадлежала Баглачевская волость, предпринимать меры по обеспечению экономических интересов крестьянства.

Так, например, известно, что в 1669 году по причине «скудности» крестьянам разных деревень Баглачевской волости были переданы в безоброчное владение церковные земли Архангела Михаила в Ильмехотском стане у села Матренина[97]. Любопытно отметить, что данные земли располагаются на левом берегу Клязьмы между реками Колокша и Еза. Расстояние до них от Борисоглебского погоста по прямой составляет около 40 км. Это наглядно демонстрирует, какую нужду испытывали крестьяне, которые для обеспечения себя питанием, тратили 1–2 дня на дорогу до плодородных земель.

Известно также, что в 1697 году крестьяне Баглачевской волости самовольно захватили пожню «Чириков луг», принадлежащую Успенскому Новодевичьему (Свято-Успенскому Княгинину) монастырю, о чем в 1701 году докладывал священнослужитель монастыря стольнику – князю И. В. Борятинскому[98]. Причины такого «самовольства» вполне понятны – у крестьян волости отсутствовали собственные, пригодные для сельского хозяйства и выпаса скота земли.

В топографическом описании Владимирской губернии 1784 года указывается, что обработка песчаных почв на правобережной части Владимирского уезда требует больших усилий – удобрения навозом и более частой пропашки. На этих землях крестьяне высаживали рожь, используя для этого плуги и сохи, запряженные в лошадей[99]. В 1817 году появляется упоминание о распространении в Баглачевской волости бочарного промысла – ремесла по изготовлению деревянной посуды[100]. Бортничество в Баглачеве к этому времени уже потеряло свое экономическое значение.

К крестьянской реформе Баглачевская местность подошла неразвитой в экономическом отношении территорией. В Статистическом списке мест Владимирской губернии 1857 года в Баглачеве не упоминается ни один из объектов промышленно-хозяйственного назначения: ни мельница, ни кузница. Нет ни постоялых дворов, ни питейных заведений. Единственный объект, отмеченный в особых замечаниях Статистического списка – церковь во имя Казанской иконы Божьей матери[101]. Это, конечно, не значит, что в Баглачеве не было ни одного производственно-хозяйственного объекта.

В этой связи интересно отметить, что к началу Крестьянской реформы во Владимирском уезде сформировалось своеобразное территориальное распределение промыслов. Жители левобережной (нагорной) части занимались отхожими промыслами, нанимаясь на стройки каменщиками, в то время как баглачевские крестьяне специализировались на бочарном промысле и изготовлении серпов. Последний вид деятельности наиболее был распространен в Улыбышеве. Промыслы были зимним видом деятельности крестьян. Летом крестьяне занимались земледелием[102]. Сказанное позволяет предположить наличие в Баглачеве значительного числа домашних кузниц, где изготавливали серпы, но, скорее всего, их оборот был настолько незначительным, что данные об этих объектах не нашли отражения в официальных источниках.

Очень ценные сведения о социально-экономическом состоянии Баглачевской местности оставил нам Н. А. Добротворский, опубликовавший в 1878 г. большую работу о Баглачеве. Быт крестьян автор определил как бедный и незатейливый. Крестьяне по большей части сами обеспечивали себя хлебом, за исключением жителей деревни Фрязино, которые по причине подтоплений во время половодий, не успевали высаживать зерно и вынуждены были приобретать хлеб в полном объеме. Единственными культурами, которые, со слов Н. А. Добротворского, давали в Баглачеве «мало-мальски порядочный урожай», были греча и картофель. Причем баглачевский картофель славился даже во Владимире своей желтизной, рассыпчатостью и вкусом. Кроме картофеля баглачевские крестьяне торговали во Владимире и другими продуктами сельского хозяйства – яйцами, молоком, сметаной. Продавали также ягоды и грибы, которые в обилии водились в баглачевских лесах. Особое значение для торговли имела брусника. Так, во владении деревень Окулово и Черепово находилось местечко «Бабья вырубка», с которой крестьяне собирали в год урожай брусники на сумму около 800 рублей серебром.

Н. А. Добротворский обращает внимание на наличие в баглачевской местности ряда хозяйственных объектов, как досугового, так и производственного характера. В частности, автор упоминает, правда без привязки к конкретным населенным пунктам, три питейных заведения и два постоялых двора. Помимо этого, автор отмечает наличие семи ветряных мельниц (2 – в Ванеевке, 1— в Малахове и 4 – в Осееве), маслобойни и рушалки (дробилки крупы (Кадыево)), красильного заведения (Луговская), пяти бакалейных лавок и значительного количества кузниц (27). Больше всего кузниц было в Гридине (8), Коняеве (6), Конюшине (5) и Якушове (4). Полагаем, что такое их количество отчасти подтверждает наше предположение о наличии в Баглачеве домашних кузниц еще до Крестьянской реформы. Спустя пятнадцать лет после отмены крепостного права в Баглачево наблюдался рост производства и дальнейшее укрепление хозяйственной базы.

Тем не менее, как отмечает Н. А. Добротворский, скудность земли и бедность по-прежнему вынуждали крестьян баглачевской местности активно заниматься отхожими промыслами, которые, как и прежде, имели сезонный характер. Всю зиму крестьяне изготавливали косы, серпы, ножи, ножницы, лопаты, частично продавая их во Владимир. А весной, сразу после Пасхи и до Петрова дня (до 29 июня), косники отправлялись по России «раздавать» косы и серпы, доезжая до Костромы, Вятки, Перми. Крестьяне, не занимавшиеся «косничеством», осуществляли извоз на лошадях или изготавливали деревянную посуду (ушаты, ведра, лохани, шайки и т. п.), которую отправляли на продажу в Москву, реже во Владимир[103]. Как мы видим, изготовление деревянной посуды и кузнечное дело являлись традиционными ремеслами местных жителей, а вот бортничество, по всей видимости, практически полностью утратило свое значение.

Изменения в социально-экономической жизни происходили постепенно. Так, например, в 1880 году во Владимирском уезде, в т. ч. в Подольской волости, все также не числилось ни одного промышленного объекта (фабрики, завода и пр.)[104]. Однако уже к 1890 году в уезде появилось 19 производств, а именно: по обработке хлопчатобумажного волокна, сельскохозяйственной продукции, органических веществ, а также типографии и механическая разработка торфа[105]. При этом в Подольской волости ни одно производство зарегистрировано не было.

В этой связи весьма примечательным является сведения из Владимирского календаря и Памятной книжки 1900 г., где среди фабрик и заводов Владимира значится «Заведение для выработки серпов Е. Ф. Ковалева» при деревне Коняево. В Календаре указано время основания фабрики – 1875 г.[106]. Это противоречит официальным данным 1880 и 1890 годов. Полагаем, это несоответствие объясняется тем, что в последнюю четверть XIX века происходил процесс организационного формирования производства Е. Ф. Ковалева и создания производственных мощностей коняевской фабрики. Данный процесс вполне мог начаться в 1875 году.

Д. А. Артюх, также отметив противоречивые сведения о моменте возникновения серповой фабрики, предположил, что это производственное предприятие могло возникнуть за счет объединения Е. Ф. Ковалевым (которому в 1875 году было всего 22 года) в одну артель нескольких кузниц деревни Коняево, из которых в последующем и развился единый хозяйственный комплекс[107]. Действительно, исследователи отмечают, что период 1870–1880 годов отличался во Владимирской губернии кооперацией мелких производств и постепенным их укрупнением с сохранением ручного труда и мастерства кустарей[108], что в общем подтверждает данное предположение.

М. Н. Барышников указывает, что Е. Ф. Ковалев до середины 1870-х годов имел мастерскую по изготовлению ножниц для стрижки овец. В 1874 году он занялся торговлей, позволившей собрать первоначальный капитал и открыть в 1885 году производство кос и серпов[109]. То есть процесс запуска Е. Ф. Ковалевым производства кос и серпов затянулся почти на десять лет.

Н. И. Сперанский указывает, что коняевский серповый завод был основан Е. Ф. Ковалевым самое ранее в 1888 г.[110], что повлекло к массовому закрытию как отдельных кузниц, так и артелей, не выдержавших конкуренции с фабричным производством.

То, что никакого единого фабричного производства серпов или кос в Коняеве в 1878 году не существовало, подтверждается и Н. А. Добротворским, который при этом упомянул о наличии в Коняеве целых шести кузниц[111].


Сложно сказать, почему именно Коняево стало местом образования серповой фабрики, ведь по свидетельству того же Н. А. Добротворского, в некоторых баглачевских деревнях количество кузниц не уступало Коняеву. Возможно, это связано с личными качествами Е. Ф. Ковалёва

[112]

, а возможно, причины кроются, как полагает Г. С. Егорова, в особенностях социально-экономического уклада старообрядческих общин, среди которых наблюдалась высокая предпринимательская активность

[113]

К одной из таких общин относились и коняевские жители. Не отрицая значимости данного наблюдения, отметим, что подобная особенность старообрядцев скорее всего объясняется корреляционными связями, отражающими обычное соотношение долей населения. В любом случае, следует признать, что коняевская серповая фабрика долгое время была единственным промышленным предприятием в Баглачеве.

Ефим Федорович Ковалев

К концу XIX – началу ХХ века положительное развитие социально-экономических отношений в Подольской волости было очевидно.

При этом модернизация экономики привела к «раскрестьяниванию» населения в Баглачевской местности, росту отходничества и сокращению традиционных кустарных промыслов[114].

Количество субъектов хозяйствования заметно выросло. Предприимчивость местного населения проявлялась в разных сферах. Так, например, в 1895 году количество трактирных заведений в Подольской волости увеличилось уже до пяти. Трактиры, в частности, располагались в Буланово, Гридино, Улыбышево, Подольной и Головино[115]. Крестьяне волости стали более активно заниматься отходничеством, продавая косы и серпы по всей Центральной России, а также в Польше и в Сибири. Промыслы, ранее характерные для левобережной части Владимирского уезда, постепенно перенимаются и крестьянами Подольской волости, часть которых начинает специализироваться на отходничестве по профессии каменщика.

Из кустарных промыслов сохранилось в основном кузнечное дело, которым занимались практически во всех деревнях баглачевской местности, изготавливая на дому серпы, шайки, ушаты и вилы. Интересно отметить, что в некоторых населенных пунктах, например, в Гридине, Коростелеве и Танковиже на ремеслах вообще не специализировались, занимаясь только отходничеством. Также обращает на себя внимание исчезновение из статистических данных упоминания о традиционных промыслах по изготовлению посуды из дерева[116]. Все эти процессы подробно описаны в публикациях Н. И. Сперанского во Владимирских губернских ведомостях: «Об упадке народного песенного творчества» (1897 г.) и «Об упадке кустарных промыслов» (1901 г.). Ряд проблем в традиционном социально-экономическом укладе крестьян автор объяснял необходимостью заниматься отходничеством.

Однако, исчезновение промыслов по изготовлению деревянной посуды Н. И. Сперанский связал в первую очередь с бедностью местного населения и недоступностью для многих из них дорогого основного сырья – древесины. При этом он отмечал, что спрос на деревянные ушаты и ведра для строительных нужд был очень высокий, особенно в Москве, которая являлась традиционным местом сбыта для баглачевских крестьян. Тем не менее крестьяне не могли найти средства для начала производственной деятельности. Для исправления сложившейся ситуации Н. И. Сперанский предлагал реформировать систему земского кредитования, предусмотрев льготные режимы для бедных крестьян[117].

На рубеже веков активно начала развиваться серповая фабрика Е. Ф. Ковалева в деревне Коняеве. Очень быстро она вышла на общероссийский рынок. Так, в 1897 году Нижегородское земство заключило с фабрикой договор о поставке 37 тыс. кос и 11 тыс. серпов, для чего даже открыло фабрике кредит на модернизацию производства[118]. К 1900 году на Ковалевской фабрике был установлен нефтяной двигатель, железорубная машина, 15 точильных камней, 19 наждачных кругов, 10 кузнечных горнов и 8 токарных станков. Общее число работников составило 49 человек.[119].

Важное значение в развитии Подольской волости сыграла проложенная по ее территории в самом начале ХХ века железная дорога Владимир – Рязань. Недалеко от волостного центра была основана станция Улыбышево, увеличившая потенциал сбыта продукции серповой фабрики Е. Ф. Ковалева и повлиявшая на развитие промышленности Баглачева в целом.

Большое значение для социально-экономической жизни волости имели ярмарки, устраиваемые в каждом селе в храмовые праздники, т. е. в памятные дни, связанные со святыми или событиями, в честь которых освящен храм. Например, в Борисоглебском погосте, храм освящен в честь Казанской иконы Божьей Матери. В храме есть пределы в честь Николая Чудотворца и святых Бориса и Глеба. Храмовые праздники в часть Бориса и Глеба – 2 мая (по новому стилю – 15 мая), 24 июля (6 августа) и 5 (18) сентября. На этих ярмарках продавалось практически все, что было необходимо для крестьянского хозяйства – от посуды до сельскохозяйственных инструментов, а в отдаленных местах – одежда и обувь[120]. Такие ярмарки способствовали не только поддержанию народных промыслов и развитию внутренней торговли в волости и уезде, но и играли важную роль в социальной жизни населения, объединяя общину.


Общий вид фабрики Е. Ф. Ковалева в Коняеве[121]


Фабрикант Е. Ф. Ковалев обходит фабрику


Шлифовочный корпус серповой фабрики Е. Ф. Ковалева[122]. Фото О. Ренара, 1910 г.


Внутренний вид шлифовочного отдела серповой фабрики Е. Ф. Ковалева[123]. Фото О. Ренара, 1910 г.


На станции Улыбышево было открыто производство кос и серпов, сходное с фабрикой Е. Ф. Ковалева – «Торговый дом И. М. Козлова с сыновьями». Однако коняевских масштабов новая фабрика так и не достигла. В 1910 году, после смерти владельца Торгового дома, серповая фабрика Ковалева поглотила производство Козловых. Была проведена оптимизация производства по итогам которой на станции Улыбышево осталась лишь заточка коняевских серпов и кос[124].

После окончания русско-японской войны возобновились и народные промыслы, среди которых вновь наибольшее распространение получило отходничество. В первую очередь отходничество так называемых «косников» и «серповиков», занимающихся продажей соответствующей продукции по типу «коммивояжеров». Чтобы представить уровень жизни косника, можно обратиться к описанию, данному Н. И. Сперанским. В частности, автор отмечает, что типичная домашняя обстановка косника совершенно не деревенская, дом поделен на кухню, зал и спальню, обставлен мебелью наподобие венской. В доме имеется складной стол, накрытый чистой скатертью, буфетный шкаф с посудой, кровать. На окнах – занавески и цветы[125]. «Чтобы обеспечить такой «купеческий» быт, – писал автор, – косникам приходилось ¾ года быть в разъездах, возвращаясь домой только на Великие праздники».

По данным статистики 1912 года о распространении промыслов в Подольской волости практически полностью исчезло традиционное для Баглачевской местности ремесело изготовления деревянной посуды. Всего было зарегистрировано 3 лица, занимающихся этим ремеслом. Еще 16 человек числились бондарями, т. е. изготовителями деревянных бочек. Больше всего бондарей было в Коняеве (14 чел.).

Наиболее популярными среди мужчин Подольской волости являлись следующие профессии:

– косники и серповики. Всего числилось 508 человек. Наиболее распространен этот промысел был в деревнях: Конюшино (21 чел.), Черепово (27 чел.), Каменцах (30 чел.) и Стариково (29 чел.);

– каменщики. Всего каменщиками работало 255 человек. Наибольшее число представителей этой профессии было в Б. Запрудье (23 чел.), Буланове (23 чел.) и Коростелеве (23 чел.);

– фабричные рабочие – не мене 100 человек;

– управщики. Всего 87 человек. К сожалению, неясно, какими именно процессами управляли эти лица. Больше всего управщиков было в Зубове (8 чел.), Малахове (7 чел.) и Ременникове (7 чел.);

Гораздо менее распространенными в Подольской волости были отдельные строительные профессии. Причем наблюдалась определенная специализация по населенным пунктам. Так, половина всех зарегистрированных штукатуров (8 чел.) проживало в Кадыеве, большинство маляров (5 чел.) – в Ванеевке.

Остальные профессии и ремесла были предсталены единицами. Это касается, в частности, таких занятий, как домашнее ткачество, лесные промыслы, плетение корзин, пчеловодство, наем на сельскохозяйственные работы, а также профессий


кровельщиков, кузнецов, шорников, сапожников и колесников. Интересно, что в Подольской волости были зарегистрированы даже 2-е нищих[126].

Женская трудозанятость в Подольской волости была менее разнообразной. Фабричными работницами числилось 77 человек, прислугой – 24, поденщицами – 12. Нищими значилось 5 женщин[127].

Следует отметить, что губернское правление пыталось стимулировать развитие сельского хозяйства в Подольской волости для экономического подъема местности и снижения бедности населения. В 1911 году был создан Баглачевский болотный участок для продуктивного использования заболоченных земель. Губернское правление разработало для баглачевской местности план работ по устройству Участка по окультуриванию болот. На опытном участке были оборудованы сторожка, сарай, водомерный пост, метеорологическая станция. Проводились работы по испытанию посевов разных культур, их комбинированию и удобрению.

По итогам пятилетних изысканий были разработаны рекомендации по осушке болотистой баглачевской почвы, ее обработке, удобрению, посеву и уходу за растениями (в первую очередь луговыми травами), а также сформулированы предложения по дальнейшим исследованиям возможности полеводства и огородничества[128]. К сожалению, деятельность опытного участка в 1919 году была прекращена в связи с уходом с должности заведующего участком Л. А. Чугунова. В любом случае следует подчеркнуть, что данная работа предопределила дальнейшее развитие сельского хозяйства на территории Баглачевской местности уже в советское время.

К 1912 году существенно расширилась серповая фабрика Е. Ф. Ковалева. На производстве было занято уже 200 человек. Причем трудились как местные жители (из самой деревни Коняево и соседних деревень), так и пришлый люд, в том числе и из других губерний (Нижегородской, Смоленской, Вятской). Пришлые обосновывались при фабрике, постепенно образовывая поселок Коняево.

В перечень изготавливаемой фабрикой продукции входили английские и русские серпы, косы, ножи, ножницы, отбои и т. д.[129]. Продукция коняевской фабрики получила большое распространение и была настолько популярна, что сущетсвует местная легенда, о том, что серп в руках колхозницы на знаменитой скульптуре Веры Мухиной «Рабочий и колхозница» – точная копия изделия производства Ковалевых.

Правление фабрикой располагалось во Владимире на ул. Большой Московской. Здание это сохранилось до настоящего времени. Сейчас в нем также располагаются торговые площади.

Первая мировая война повлияла на экономическое положение волости. Хотя в Подольской волости не было производств, используемых для обеспечения военных нужд, но общегосударственный экономический спад негативно повлиял на развитие местности, способствуя упадку промыслов и обнищанию населения. Дальнейшие экономические преобразования в Баглачеве связаны с советской властью.


Главная контора серповой фабрики Е. Ф. Ковалева


на ул. Большая Московская во Владимире.


Фото О. Ренара, 1910 г.


Современный вид здания, где располагалась главная контора


серповой фабрики Е. Ф. Ковалева. Владимир, ул. Б.Московская, 10.


Фото Н. Бирюковой, 2023 г.


Таким образом, отмена крепостного права и последовавшее за этим социально-экономические реформы значительно повлияли на развитие баглачевской местности. С одной стороны, как отмечал на рубеже веков Н. И. Сперанский, произошли изменения в народных промыслах и народной культуре: часть крестьянского уклада, отражающая традиционную народную культуру, ушла безвозвратно.

С другой стороны, свобода, предоставленная крестьянам баглачевской местности, позволила развиться лучшим деловым качествам местного населения и сформировать экономическую базу для дальнейшего развития не только Подольской волости, но и региона в целом.

#### Социально-культурное положение Баглачево в пореформенное время

Экономические отношения, без сомнения, играют важнейшую роль во всех сферах общественного бытия. Рост или упадок экономического благополучия закономерно отражается на быте, культуре, мировоззрении и даже характере населения. В конце концов высокий уровень экономических отношений позволяет позитивно управлять социальной сферой, помогая развиваться ответственному и благодарному гражданскому обществу. Исследуя развитие социально-культурных процессов, происходящих в Баглачевской местности после отмены крепостного права, мы должны учитывать, что они тесно связаны с уже рассмотренными нами экономическими изменениями и где-то даже детерминированы ими.

Начать свое исследование мы хотим с весьма неоднозначного мнения М. Раевского, сформулированного им в период крестьянской реформы. Отмечая неравномерность развития условий и фактического состояния экономических отношений в левобережной (нагорной) и правобережной (луговой) частях Владимирского уезда, М. Раевский соотносил это с характером местного населения. В частности, опираясь на бытовавшее в то время мнение, он отмечал, что народ Ополья вольный, выросший «среди широких полей и ясного неба», самостоятельный, смелый, предприимчивый, физически и нравственно крепкий. «Это народ жесткий и суровый, но в нем нет лукавства», – пишет данный автор и далее отмечает, – население на правобережной части Владимирской губернии вследствие бедности подавлено. Нет в нем самодеятельности и отваги». «В жителях мещерских лесов, – продолжает он, – много хитрости и лукавства». Население же Баглачево (живущее между жителями Ополья и мещерских лесов) М. Раевский характеризует следующим образом: «Это народ некрупный и мягкий. Нет у него довольства, крепости и упорной самостоятельности поселянина Опольщины, нет и бедности, подавленности и беспечности мужика заклязьменского»[130]. Такая довольно нелестная характеристика жителей правобережной части Владимирского уезда, да и жителей южных и восточных уездов губернии, на наш взгляд, во многом связана с наличием определенных стереотипов.

Так, например, в военно-статистическом обозрении Российской империи 1852 года отмечалось, что жители Муромского, Меленковского, Гороховецкого, Судогодского и южной части Покровского уезда отличаются по внешнему виду от жителей Владимирского, Суздальского, Юрьевского и Александровского уезда. Первые – ленивы, невежественны, малорослы и имеют во внешнем виде много финских черт. Они потомки местного финно-угорского населения (мери и мурома), смешавшегося с пришлыми русскими. Вторые – сметливы, ловки, деятельны, смышлены, отличаются высоким ростом и являются потомками русских с новгородской земли. Не вдаваясь в полемику по поводу правильности и корректности подобных замечаний, отметим ряд принципиальных моментов.

Во-первых, обращает на себя внимание, что спустя десять лет после этого описания, к числу «ленивых» потомков финно-угорского населения М. Раевский отнес уже и жителей Владимирского уезда (в частности, его правобережной части, т. е. баглачевцев), что, на наш взгляд, свидетельствует об определенной схематизации суждений, опирающихся на некоторые тенденциозные взгляды, которые не учитывают всего комплекса объективных факторов, влияющих на культуру, быт и социально-экономические отношения населения.

Во-вторых, и история заселения Баглачевской местности, и более поздние высказывания о нравах баглачевцев, сделанные непосредственными исследователями этнографического материала, и, наконец, объективная оценка развития экономических отношений в Подольской волости, позволяет сформулировать вывод о глубокой предвзятости подобной точки зрения. Не отрицая возможного различия в физиологических типажах жителей правобережной и левобережной части Владимирской губернии, мы с полной уверенностью можем утверждать, что и для тех, и для других свойственны предприимчивость, трудолюбие и смекалка. То же самое мы можем сказать о восточных и южных соседях Баглачева, хотя специальной цели доказывать это перед нами не стоит.

Само заселение Баглачевской местности, активная часть которого заняла всего пятьдесят лет на рубеже XV–XVI веков, связана с предпринимательской активностью бортников. Мы помним, как в XVII веке баглачевские крестьяне возделывали землю за 40 километров от своей волости, как они самовольно захватили монастырскую пожню у Владимира. Разве не это свидетельствует об их смелости, трудолюбии, предприимчивости и стойкости?

Н. А. Добротворский, лично посетивший Баглачевскую местность спустя 15 лет после высказанного М. Раевским мнения, описывал местных крестьян совершенно по-другому. Он отмечал, что бедность и безземелье развили в местных жителях «необыкновенную предприимчивость», «промышленный дух», которые начинают охватывать «поголовно все крестьянство»[131]. Следствием этого явилось широкое распространение отходничества и кустарного промысла среди местного населения. Безусловно ленивый, некрепкий, несамостоятельный, трусливый человек не способен на риск и тяготы, с которыми связано ремесло отходника. Сказанное заставляет нас не согласиться с мнением, обозначенным М. Раевским.

Переходя непосредственно к социально-культурным отношениям в Баглачеве, следует, на наш взгляд, затронуть в первую очередь духовную сторону жизни ее населения. Это связано не только с тем, что местность эта находилась под прямым управлением Православной церкви. Вера являлась основой культуры и быта местного населения, хотя, как отмечал Н. Н. Златовратский, вера эта была весьма специфическая, домашняя. Крестьяне редко посещали церковь, молясь дома. И при этом с большим радением приглашали священника на мольбы в свои деревни и постоянно прибегали к его помощи, считая, что моление перед иконой в своей деревне «крепче», чем в церкви»[132]. Несмотря на все последующие гонения, духовные скрепы в Баглачеве устояли и сегодня продолжают объединять эту местность, передавая ей новые смыслы и открывая новые перспективы.

В XIX веке духовная сфера занимала центральное место в мировоззрении человека. Например, в переписи населения Владимирского уезда нет ни одного человека, который бы не относил себя к какой-нибудь конфессии. Причем подавляющая доля населения была православными (97,9 %). Число старообрядцев в структуре населения Владимирского уезда составляло 2,1 %. Другие конфессии (в частности, католицизм и протестантство) были представлены единичными случаями[133], а иные религии во Владимирском уезде и вовсе не были зарегистрированы.

Стоит отметить, что значительное число старообрядцев проживало именно в Баглачевской местности, где были как полностью старообрядческие деревни, например, Коняево, Подольная, Федурново, Вышманово, Ремни[134], Рогово, Каменец, Нижняя Занинка, так и населенные пункты, где проживали одновременно представители обеих течений русской православной традиции (например, Буланово, Федурново, Конюшино)[135]. Причем у старообрядцев Баглачевской местности вплоть до начала ХХ века не было своего храма.

Интересно, что благополучие старообрядческой общины, по всей видимости, во многом зависело не только от позиции официальной государственной и церковной власти, но и от подхода настоятеля Борисоглебского прихода. Так в дореформенное время наблюдается заметное давление на старообрядцев. В частности, в первой половине XIX века было зарегистрировано несколько дел о расколе. Например, в 1813 году расследовалось дело о свершении таинства исповеди среди жителей деревни Коняево священником Московского Рогожского старообрядческого кладбища А. Алексеевым. В 1845 году рассматривалось дело о чтении и пении крестьянином деревни Коняево Д. Андреевым в домах раскольников. В том же году, а также в 1846 году рассматривались дела о сходе старообрядцев деревни Коняево для моления в доме крестьянина Б. Степанова[136].

С момента, когда в 1855 году настоятелем Борисоглебского прихода стал И. И. Сперанский, ситуация несколько изменилась. Н. Н. Златовратский назвал Сперанского «истым русским сельским священником», который и требы совершал с убеждением и с проповедями не надоедал, разговаривая с прихожанами «от житейского»[137]. Возможно, из-за такой позиции в пореформенное время отказ от старообрядческой традиции случался среди местных жителей довольно часто. Местные называли такой переход «распинанием»[138].

Официальный подход настоятеля храма также изменился. Известно, например, что в духовно-приходской школе с. Борисоглеб учились одновременно и православные, и старообрядцы, хотя, конечно, старообрядцы стремились к определенной обособленности. Например, несмотря на близость, в духовно-приходской школе не учились дети из такой крупной старообрядческой деревни, как Коняево[139]. Причиной тому был страх родителей перед отказом детей от старообрядческой веры.

В Баглачевской местности зафиксированы очень специфические религиозные традиции. В первую очередь следует упомянуть о «крикунах», о которых мы можем прочитать и в «Деревенских буднях» Н. Н. Златовратского, и в статье Н. А. Добротворского, и, в бóльшей степени, в исследовании Н. И. Сперанского «Крикуны». Само по себе это явление возникло благодаря особенностям Баглачевской местности, а именно – духовному единению населения довольно обширной территории, требующего окормления, но не всегда имеющего возможность посетить церковь. В связи с этим священники в Пасхальные дни обходили свой большой приход со службой, а крикуны (еще их называли богоносцы) – помощники из числа крестьян – следовали за ними, громогласно оповещая о прибытии пастырей с запрестольной иконой и помогая священникам в справлении обряда[140].

Известен странный баглачевский обычай ответа на пасхальное приветствие «Христос воскрес». Вместо «Воистину воскрес», многие местные старожилы выкрикивают «Воинственный воскрес!»[141]. Даже наставления священника не могут изменить эту, по всей видимости, старую укоренившуюся привычку.

Интересна традиция празднования послепасхальных пятниц, которые назывались «мольбами». В эти дни крестьяне не работали. Интересно, что эти пятничные праздники шли вразрез с воскресными церковными праздниками и влияли на численность воскресной службы. Причем пятницы были распределены между деревнями, и каждая деревня праздновала свою собственную пятницу. Н. И. Сперанский связывал эту традицию с памятью об избавлении от мора, когда баглачевские деревни обходили поочередно священники с иконами[142]. Нередко такие пятницы совпадали с храмовыми праздниками, как, например, в Борисоглебском погосте.

Следует отметить, что духовное единение способствовало и укреплению общины. Ярким примером этого является описание Н. Н. Златовратским колокола Борисоглебского храма, от звона которого дрожали стекла в избах, и не было слышно разговора. Звон этого колокола доходил даже до Владимира. На этот колокол, единственный на тот момент на весь уезд, деньги собирали всем миром[143].

В дневнике настоятеля Борисоглебского храма И. И. Сперанского сохранилась запись о поднятии, по всей видимости, именно этого колокола, поскольку записей о поднятии других колоколов в дневнике, который велся до самой кончины священника, нет, но присутствует запись о водружении крестов.


Запись из семейного «дневника» Сперанских: «1873 г. ноября 21 дня … поднят колокол третий в 61 пуд и 13 ф и еще в 5 пуд».


Важную роль Церковь играла в развитии образования. Еще 1855 году Палатой государственных имуществ было учреждено народное училище, располагавшееся в деревне Улыбышево. В 1864 году училище было переведено в дом священника, в 1868 году – в дом дьякона, о чем также сохранилась запись в дневнике И. И. Сперанского. С 1872 года училище расположилось в отдельном доме при церкви и содержалось на средства земства (количество обучающихся ежегодно составляло около 70 человек)[144]. При этом имеющиеся возможности, конечно же не отвечали потребностям населения в образовании.

Н. А. Добротворский отмечал, что это приходское училище располагалось в здании бывшей сторожки и занимало комнату, рассчитанную максимум на 25 учеников, в то время как желающих учиться было в разы больше. Отмечалась и нехватка учебной литературы. С учетом значительных размеров волости и больших расстояний, многие ученики из дальних деревень вынуждены были ночевать в прихожей училища и готовить себе еду[145]. Тем не менее, автор подчеркивал довольно высокий уровень грамотности среди местного населения.

В 80-х годах XIXвека бытовые условия обучения в Борисоглебе не изменились. По причине тесноты некоторым ученикам даже отказывали в зачислении. В 1884 году в школе числилось 53 ученика (44 мальчика и 9 девочек) в возрасте от семи до тринадцати лет. Учащиеся были как из самого Борисоглеба, так и из соседних деревень: Конюшни, Якушово, Кадыева, Гридина, Ванеевки, Прокунина, Фрязино, Коростелево, Осеева. Преподавали два учителя – А. Беляев и А. Тимофеев. Попечителем был купец Б. С. Трындин. Обучение было бесплатным. Среди изучаемых дисциплин были: Закон Божий, русский язык, славянский язык, арифметика, пение. Обучение занимало 5 часов в день[146].

В целом, условия образования не устраивали многих жителей Подольской волости, особенно проживающих на большом расстоянии от села Борисоглеб. В итоге, в 1892 году в деревне Буланово за счет средств местных жителей В. М. Тарасова и Ф. М. Наживина было построено училище[147], которое содержалось за счет земства. В 1895 году на средства тех же попечителей при школе была построена церковь[148].


Выпускники Булановского училища 1915 г. В центре В. М. Тарасов и священник А. И. Поспелов[149].


Кроме этого на средства купца Владимира Михайловича Тарасова в деревне Буланово были построены медицинский пункт и каменная церковь Владимирской иконы Божьей матери, освещенная 24 мая 1911 г.[150] Храм действует и в настоящее время. Вообще В. М. Тарасов был активным жертвователем в пользу не только булановских жителей, но и жителей губернии. Он внес крупный вклад в строительство Исторического музея во Владимире, о чем до сих пор свидетельствует памятная мраморная доска, установленная в музее. Во многом благодаря меценатству В. М. Тарасова, Буланово приобрело характер самостоятельного социально-экономического центра Подольской волости.


Село Буланово Владимирского уезда.

Освящение храма Владимирской иконы Божьей матери[151]


Меценатство было характерной чертой того времени. Обеспеченные люди, в большинстве своем выходцы из крестьянских семей, не понаслышке знающие о трудной доле крестьянства и его нуждах, всячески старались оказать помощь общине. В ответ соотечественники сохраняли добрую память и старались платить тем же. Например, когда после революции у В. М. Тарасова изъяли все имущество, и он остался без средств к существованию, жители Буланова активно ему помогали, с благодарностью вспоминая его заслуги перед общиной.

Довольно распространена была меценатская деятельность и в старообрядческой среде, что, по мнению исследователей, объясняется определенным давлением на раскольников со стороны правительства и духовенства. Это развивало в их среде идеи взаимопомощи. Большое значение старообрядцы уделяли развитию церковного хозяйства, а также поддержке школ и больниц[152].

В Баглачевской местности примером этому может служить семья Е.Ф. Ковалева, усилиями которой в 1908–1910 гг. в деревне Коняеве был построен первый старообрядческий храм[153], разрушенный в советское время.


Семья Ковалевых на балконе своего дома.


Семья Ковалевых на балконе своего дома. Общий вид[154].


По нашему мнению, меценатство и благотворительность, являются свидетельством добродетели, выражением заботы о будущем не только своей малой Родины, но и России в целом, а также прекрасным примером для подражания.

Следует отметить, что усилия, предпринимаемые земством и местной общиной в области развития образования, давали свои плоды. Так, по итогам Первой всеобщей переписи населения 1897 года отмечено, что грамотность во Владимирском уезде (34 %) заметно выше, чем в целом по губернии (27 %)[155]. При этом наблюдается отчетливая закономерность увеличения доли грамотности в зависимости от снижения возраста в исследуемых возрастных группах. То есть образование становилось все более и более востребованным у молодежи.

Согласно данным «Сборника статистических сведений по народному образованию 1898 года» показатель грамотности у учащихся мужчин, в связи с их большей экономической заинтересованностью в получении образования, во Владимирском уезде достиг почти 100 %[156]. Одновременно отмечается увеличение запроса на более длительный, нежели установленный 3-х летний, срок обучения.

Однако существовали и проблемы в сфере образования как в Подольской волости, так и конкретно в Баглачевской местности. Связаны они были с разнообразными факторами, и в первую очередь, с малым количеством учебных заведений, не позволяющим охватить отдаленные населенные пункты, недостаточным финансированием системы народного образования и неудовлетворительным уровнем обеспечения учащихся. Не случайно Епархиальный училищный совет, получив в 1895 году значительное финансирование, в первую очередь направил денежные средства на улучшение содержания учащихся и повышение зарплат учителям[157].

В начале ХХ века густонаселенная Подольская волость была поделена на т. н. «школьные районы», которые объединяли населенные пункты, находившиеся в относительной близости друг от друга. Всего было создано 6 районов. При этом часть населенных пунктов волости были приписаны к школьным районам других волостей. Предполагалось обустройство школы в каждом из таких районов.

Всего же в 1902 году в Подольской волости числилось два учебных заведения – церковно-приходское училище в с. Борисоглеб (с. Борисоглеб, Конюшни, Кадыево, Улыбышево) и земская школа в д. Буланово (Луговская, Буланово, Мещеры, М и Б. Запруды, Артюшино, Деменниково, Михеево, Федурново). Интересно, что в самом крупном школьном районе, включающем деревни Коняево, Верхнюю Занинку, Малахово, Подольную, Улыбышево, Гридино, Коростелево и Керпчино (Фрязино) учебное заведение отсутствовало[158]. Ученики посещали школы в других школьных районах. Территориально-административная образовательная реформа совпала с усилиями местных жителей по открытию новых учебных заведений. Уже в 1901 году было завершено строительство здания новой школы, средства на которую выделили старообрядцы Е. Ф. Ковалев и С. И. Козлов, ставшие попечителями данного учебного заведения[159].

Положительной динамикой характеризуется и развитие медицинского обслуживания в Подольской волости. В октябре 1881 года Владимирский уезд был поделен на два участка с закреплением за каждым из них по врачу. Подольская волость была отнесена к 1 участку. Приемный покой был организован в Кадыеве[160] и охватывал не только Подольскую волость, но и соседние: Погребищенскую, Слободскую и даже часть Боголюбовской. Уездное земское собрание предусмотрело финансирование медицинской и ветеринарной деятельности, в том числе наем помещения для приемных покоев с освещением, наем лошади для разъездов фельдшера, приобретение медикаментов и медицинского оборудования[161]. Обращает на себя внимание то, с каким радением относилась местная власть к данной сфере деятельности.

В частности, очень детально велся учет заболеваемости и эффективности медицинского обслуживания. Например, в 1885 году отмечалось, что за период с 1 сентября 1894 по 1 сентября 1895 г. в Кадыевский фельдшерский пункт обратилось 2357 больных, все из числа местных жителей уезда. Среди болезней наиболее распространенными являлись: сифилис (91 пациент) и скарлатина (90 пациентов). Отмечено, что скарлатина впервые появилась в деревнях Нижняя Занинка и Верхнее Алферово, охватив затем Кадыево, Конюшино, Танковижу и Малахово. Большое распространение в означенный период приобрел брюшной тиф, от которого из 75 пациентов 4 умерло. Среди неэпидемических болезней были распространены кожные заболевания, связанные с нечистоплотностью (сыпи, лишаи), а также кишечные расстройства и поражения органов дыхания.

Фельдшеры активно занимались прививанием местного населения от оспы. Так, например, фельдшер Каменский привил 31 ученика Борисоглебской приходской школы. Всего же от оспы было привито 938 детей Подольской волости[162]. Сказанное позволяет отметить довольно высокий уровень медицины в Баглачево в конце XIX века.

Еще одним важным направлением развития медицинского обслуживания населения была организация его доступности. Например, после открытия фельдшерского пункта в Бараках и перераспределения потоков пациентов, врач участка лично ходатайствовал о переносе фельдшерского пункта из деревни Кадыево в Подольную или Улыбышево, где доступ населения к медицинским услугам был бы более удобным. Земское собрание удовлетворило эту просьбу.

Руководство Владимирской уездной земской Управы положительно разрешало ходатайства начальников земских участков и о списании недоимок за предоставление медицинского обслуживания с беднейших крестьян, которые не в состоянии были самостоятельно погасить задолженность. В частности за крестьянами Подольской волости числился долг в 99 руб. 56 коп.[163] В целом, это демонстрирует довольно позитивную картину социальной политики в Подольской волости и внимательное отношение местных властей к нуждам населения, несмотря на существующие сложности с финансированием, которые отчасти компенсировались меценатской деятельностью.

К концу первого десятилетия ХХ века на средства В. М. Тарасова был открыт участок медицинской помощи в деревне Буланово[164], рассчитанный на 8 коек и включающий родильное отделение. К отделению был прикреплен врач.


Здание больницы в селе Буланово Владимирского уезда[165].


Тем не менее медицинское обслуживание населения сталкивалось и с проблемами. Так, в 1912 году в том же Булановском медицинском участке практически 9 месяцев не было врача. Действующий врач Б. Д. Борисовский сначала отправился в научную командировку, потом взял отпуск, а затем и вовсе уволился, а замену ему не могли найти целых четыре месяца.

Определенные проблемы в доступности и качестве медицинского обслуживания были связаны и с местными традициями. Так исследователи писали, что летом крестьяне и рабочие обращались за медицинской помощью крайне редко, поэтому клиники как правило пустовали, зато зимой переполнялись сверх нормы. Очевидно, эта особенность была связана с летними полевыми и огородно-посевными работами.

Среди недостатков медицинского обслуживания в Подольской волости обращает на себя внимание и отсутствие специализированных отделений в больницах. Это не позволяло осуществлять сложную хирургическую деятельность, а также качественно оказывать помощь лицам с социально-опасными заболеваниями (например, венерического профиля). Исследователи отмечали, что эти проблемы отрицательно сказывались на навыках и работоспособности медицинского персонала. В частности, утрате специальных навыков у врачей способствовала близость губернской больницы с хирургическим отделением во Владимире, куда зачастую обращались пациенты из Подольской волости.


Персонал медицинского участка в Буланове времен Первой Мировой войны[166].


При этом медицинская помощь общетерапевтического характера населению оказывалась в общем-то исправно. Интересно отметить, что эпидемия скарлатины, охватившая Владимирский уезд в 1912–1913 году, Подольскую волость практически не затронула[167].

В предреволюционное время в Подольской волости в сфере медицинского обслуживания наметились позитивные сдвиги. В частности, Земское управление решило по итогам 1914 года провести ряд преобразований, а именно, учредить должность второго врача в Булановский медицинский участок, провести территориальную оптимизацию участков за счет создания новых медицинских пунктов, отменить плату за привитие оспы, обустроить карантинные бараки как при существующих больницах, так и строящихся, ввести школьный санитарный надзор и т. п.[168].

Культурная жизнь как в Баглачевской местности, так и в Подольской волости очень подробно описаны в работах Ф. И. и Н. И. Сперанских. Мы не будем заострять на них особого внимания, предоставив возможность читателям самостоятельно ознакомиться с работами братьев Сперанских, включенными в наш сборник. Отметим лишь общие тенденции и характеристики развития социально-культурных отношений.

Традиционной формой массового культурного досуга среди крестьянства во Владимирском уезде были гуляния, объединяющие песни, пляски и игры. С конца XIX века в Подольской волости наблюдается трансформация этих форм досуга под влиянием тех веяний, которые проникали в Баглачево благодаря косникам, путешествующим по всей России. Н. И. Сперанский с горечью писал, что вместо традиционных лирических песен, молодежь повально увлекается куплетами (частушками), песнями каторжан и грубой лирикой, заносимых из поездок отходников в Сибирь. При этом автор с явной надеждой отмечает и появление увлеченности молодежи песнями, сложенными на стихи известных поэтов, в частности Н. А. Некрасова[169].

Кроме традиционных гуляний случались и другие интересные формы проведения досуга. Например, в Буланове в течение 4 месяцев в 1902 году проводили чтения, иллюстрированные картинками из «волшебного фонаря» (прибор, с помощью которого изображение проецировалось на специальный экран)[170], что, несомненно, положительно характеризует местное население, стремившееся не просто к организации совместного культурного времяпрепровождения, но и к культурному развитию.

Что касается нравственной сферы жителей Баглачева, то следует выделить несколько интересных особенностей. Так, Н. И. Сперанский отмечал важное значение для брачных отношений целомудрия. Например, брак на вдове расценивался в начале ХХ века как бесчестье для жениха и заключался очень редко. а брак на девушке, потерявшей невинность (а такие случаи, как отмечает автор, были «весьма и весьма» редкими), вообще не допускался. Такие девушки считались «браковками» и практически всегда оставались незамужними[171]. На фоне таких высоких моральных ценностей довольно противоречиво выглядят некоторые свадебные обычаи.

Интересен обычай «стояния у ворот», когда парень и девушка, прежде чем инициировать процесс сватовства, старались узнать друг друга поближе, для чего уединялись от кампании ребят у избы девушки и беседовали. Этот обычай вполне этичен и демократичен. Он позволял молодым людям познакомиться друг с другом до свадьбы и выбрать более подходящего партнера. Однако данный обычай дополнялся правилом. Если молодой человек был из другой деревни, то за право «постоять» у избы девушки он должен был угостить местных ребят. Причем в качестве угощения, как правило, преподносилась водка, что не в полной мере соотносится с описанными выше высокими нравственными стандартами. Любопытно, что это правило угощения было очень строгим. Если молодые люди уклонялись от него, то девушке объявляли бойкот, а ее ухажера ждала потасовка или необходимость выплачивать компенсацию. Тоже водкой. То есть, распитие крепких спиртных напитков среди молодежи было довольно распространенным явлением.

Проблема пьянства поднята Н. Н. Златовратским и в «Деревенских буднях». В частности он зафиксировал, что на приобретение водки тратились даже общинные деньги[172]. Д. А. Артюх также упоминает распространение пьянства в Подольской волости, отмечая, что местные жители пытались с ним бороться, ходатайствуя перед властями о закрытии в Улыбышеве казенной винной лавки и пивной[173].

Многие особенности социально-культурной жизни Баглачевской местности в пореформенный период были описаны Ф. И. и Н. И.Сперанскими. Будучи местными жителями, они активно собирали этнографический материал, ставший бесценным не только для жителей Баглачевской местности, но в целом для русского народа, поскольку большинство описанных в нем традиций и обычаев в настоящее время населением утрачено.


Еще одним малоизвестным автором из Баглачевской местности является сын борисоглебского священника Сергей Иванович Недешев (1873 – сер. ХХ века). Он занимался изучением церковных рукописей, хотя, как он сам это отмечает, в его цели не входило их глубокое исследование

[174]

Сергей Иванович занимался скорее составлением их описания.

Коллектив Улыбышевской семилетней школы.

С. И. Недешев крайний слева. Фото 1933 г.[175]


Известны и более творческие исследования С. И. Недешева. В частности, в 1898 г. он издал работу «Пастырство по учению святого Исидора Пелусиота», опубликованную в «Миссионерском обозрении» (июль 1898 г.). После революции С. И. Недешев также остался в Баглачеве и какое-то время преподавал в улыбышевской школе.


Некоторые жители баглачевской местности участвовали в журналистской деятельности, освещая во «Владимирской газете» события, происходящие в волости и уезде. В частности, свои статьи в эту газету отправлял, помимо Николая Сперанского, житель деревни Конюшино Иван Манов

[176]

.

Местность Баглачево не раз была описана в произведениях русской литературы. И речь здесь следует вести не только о Н. Н. Златовратском, весьма обстоятельно описавшем Баглачевскую местность, ее жителей и их быт в своем произведении «Деревенские будни», но и об Иване Федоровиче Наживине (1874–1940 г.), сыне того самого крестьянина, попечением которого построено училище в Буланове.

Иван Федорович Наживин

И. Ф. Наживин[177] родился в Москве, но детство провел в деревне Буланово, откуда и черпал свое вдохновение, используя псевдоним «Булановский». Не случайно, по словам самого писателя, главный герой его дореволюционного творчества – русский народ[178].

Баглачевская местность богата не только культурными традициями, но и хранит глубокий, вдохновляющий потенциал для личностного роста и развития творческих способностей.

Разумеется, социальные и культурные отношения в Баглачевской местности в пореформенный период были не идеальными. Случались здесь и конфликты, и правонарушения.

Например, известно о недовольстве родителей тем, что в церковно-приходской школе села Борисоглеб детей перед занятиями заставляли носить корм скоту[179]. Часто происходили жестокие потасовки среди молодежи. Без драки не проходило ни одно народное гуляние. Причем зачастую в драках использовались различные предметы в качестве оружия: ножи, гирьки, «металлические перчатки»[180]. Случались и особо тяжкие преступления. Так, в 1910 в Подольной было совершено убийство некой Ворониной, у которой было похищено порядка 14 рублей[181]. Эти факты только подчеркивают, что баглачевскую землю населяли обычные люди, с бытовыми проблемами, повседневными заботами и делами. Люди, которые совершали ошибки, но жили с любовью к своей земле также, как жили до этого их предки. Люди, которые созидали во благо своим потомкам и оставили нам достойное наследство.

Подводя итог изложенному, следует отметить, что исследуемый период (с 1862 по 1917 год) характеризуется заметным развитием социальной сферы в Баглачевской местности, и в целом во Владимирско уезде и губернии. Показательно, что за это время прирост населения в уезде составил около 28 %[182], что, на наш взгляд, является индикатором позитивных социально-экономических процессов. Социально-экономическое развитие Подольской волости закономерно привело к формированию социально-культурных центров, соотносящихся с древними кроминами Баглачевской волости. Наиболее ярко эти процессы просматривались в Буланово. Крестьяне Подольской волости стали жить заметно лучше, применяя, свои таланты и способности, чтобы обеспечить материальное благополучие семьи.

#### Баглачево в новейшее время

1917 год явился для нашей страны временем глобального перелома, кардинальной переоценки ценностей, принципиальных изменений в социальной, экономической и духовной сферах общества. События эти охватили и баглачевские земли. Однако здесь, в Баглачево, развитие этих событий имело свои особенности.

В отличие от других близлежащих волостей и уездов, на территории Баглачево не было явно выраженной классовой борьбы. До нас не дошли свидетельства о крестьянских бунтах, разграблении усадеб зажиточных людей, о стачках или забастовках рабочих, которые могли бы иметь место здесь. Возможно, такое относительное спокойствие объясняется тем, что баглачевские земли преимущественно находились в собственности церкви и государства, помещиков в деревнях, как правило, не было, а потому отсутствовали ярко выраженные проявления классового противостояния. Кроме того, известно, что в целом условия труда на предприятиях, созданных на территории Баглачево до 1917 года, были достаточно комфортными.

Так, на фабрике Е. Ф. Ковалева в Коняево рабочие, в зависимости от специализации и квалификации, получали в месяц в среднем от 10 до 20 рублей, а кроме того, ежемесячно были вправе бесплатно забрать товар из фабричной лавки на сумму до 20 рублей. Соответственно, с учетом стоимости товаров, получаемых из фабричной лавки, средняя зарплата рабочего могла доходить до 40 рублей. Также на фабрике было обеспечено ежедневное бесплатное питание для рабочих, а по праздникам им накрывали бесплатные столы. Для служащих фабрики строились квартиры. Заботился Е. Ф. Ковалев и о гигиене своих рабочих, на что указывает оборудование им бани на территории завода. Помимо прочего Е. Ф. Ковалев обеспечивал и постоянную модернизацию производственного процесса, внедряя на предприятии новые двигатели, самодувные горны, механические кузнечные молоты, станки различного назначения, электрическое освещение[183]. Все это способствовало повышению производительности труда, улучшению качества продукции, обеспечивало разделение производственного процесса на операции. Как следствие упрощался труд рабочих, который становился более удобным и безопасным. В такой ситуации у трудящихся отсутствовала объективная мотивация для осуществления агрессивных действий по отношению к владельцу фабрики.

Тем не менее, 8 марта 1917 года в газете «Старый владимирец» появилась публикация за авторством крестьян Подольской волости, удостоверенной представителем деревни Улыбышево А. А. Егоровым о том, что местные жители приветствуют итоги Февральской революции и свержение царской власти. В качестве конкретных шагов был разоружен полицейский урядник, а охрану общественного порядка взяли на себя уполномоченные жители Подольской волости: А. А. Егоров, В. И. Борисов и И. В. Глебов, организовавшие прямое взаимодействие с губернским комитетом, принявшим на себя функции публичной власти[184].


Уездная судогодская партконференция 1920 г.[185]


Главный корпус коняевского завода. Фото 1940-х гг.[186] На заднем плане справа виднеется старообрядческое коняевское кладбище, расположенное на горе, на окраине деревни.


Общий вид производственного цеха. Фото 1940-х гг.


Надо отметить, что не все баглачевцы поддерживали Октябрьскую революцию. Так, знаменитый выходец из села Буланово писатель И. Ф. Наживин с 1918 по 1920 гг. участвовал в Белом движении на юге России, после поражения которого вынужден был уехать в эмиграцию[187].

Безусловно Баглачево не могло остаться в изоляции от происходивших в стране процессов глобального переустройства. Формы социально-политической активности и экономического хозяйствования, характерные для победившей в 1917 году новой Советской власти сложились и здесь.

28 марта (15 марта – по старому стилю) 1917 года на серповой фабрике Е. Ф. Ковалева в деревне Коняево был организован фабричный рабочий комитет. В последствии фабрика была экспроприирована в пользу советской власти. Начались процессы коллективизации. На территории Улыбышево и Коняево были созданы колхозы имени Буденного и «Новая жизнь», которые в 1965 году были объединены в совхоз «Улыбышево»[188].

Несмотря на социально-экономические изменения, духовная сфера жизни баглачевцев достаточно долгое время оставалась относительно неизменной и сохраняла в своей основе приверженность христианским традициям.

Известно, что построенная Е. Ф. Ковалевым старообрядческая деревянная церковь, функционировала до 1933 года. 26 февраля 1933 года решением Владимирского райисполкома деятельность этой церкви была прекращена, а 10 мая того же года оставшееся от нее здание было передано коняевскому колхозу «Новая жизнь» под детские ясли[189]. До нашего времени здание церкви не сохранилось. Храм Владимирской иконы Божьей Матери в Буланово функционировал до 1935 года[190]. Храм Казанской иконы Божьей Матери в Борисоглебе действовал, как минимум, до 1939 года[191].

В обозначенный период времени в нашей стране проводилась целенаправленная антицерковная пропаганда. В качестве альтернативы церкви и религиозным церемониям повсеместно организовывались дома культуры, предлагающие населению многочисленные формы светской культуры (лекции, спектакли, концерты, кружки народной самодеятельности). На территории фабрики в Коняеве в 1924 году был организован рабочий клуб, предназначенный для проведения светских культурно-просветительских мероприятий. Однако из заметок в газете «Призыв» за 1924 год мы узнаем, что культурная работа в этом клубе была весьма слабая: «клуб не всегда бывает открыт: заведующая клубом Лебедева часто совсем не приходит, а иногда и бывает, но уделяет внимание личным делам, вроде любезничанья со своими ухажерами. При клубе нет библиотеки, нет кружка по изучению ленинизма, спортивного кружка и других. Есть только драматический, но его работа тоже плоха. Благодаря этим причинам клуб с каждым днем начинает посещаться все меньшим и меньшим количеством рабочих. Для того, чтобы сохранить этот единственный уголок нашей культурной жизни, надо изжить все указанные недостатки»[192]. Может показаться, что описанные недостатки имели место только в период становления деятельности клуба и впоследствии были преодолены, однако из более поздних публикаций следует, что принципиальных улучшений в организации культурной жизни с течением времени не произошло.

В газете «Призыв» от 28 октября 1945 года сообщается о жалобе рабочего Коняевского металлозавода товарища Емельянова на запущенность культурно-массовой работы, а также подтверждается обоснованность данной жалобы и отмечается реакция на это Владимирского районного комитета партии, предложившего дирекции и парторганизации завода немедленно устранить подобного рода недостатки[193].

Таким образом имеются основания полагать, что культурно-просветительская работа, организованная на территории Баглачево и предполагавшая внедрение в сознание населения атеистической идеологии, не достигала своих целей. В Баглачеве по-прежнему оставалось значительное количество верующих, соблюдающих религиозные традиции, посещающих действующие храмы.


Между тем противоборство советской власти с религиозными традициями Баглачево происходило не только посредством организации альтернативных форм культурного выражения, но и посредством репрессий. Так в 1927 году был репрессирован священник Храма Казанской Иконы Божией Матери А. И. Софийский. В 1930 году был арестован другой священник этого Храма, отец Александр Васильевич Орлов

[194]

В этот же год с храма были сброшены колокола. В 1938 году повторно был арестован отец Александр Орлов. Несмотря на такие жесткие меры, храм продолжал действовать, люди его посещали и участвовали в богослужениях. Только директивное решение областных властей прекратило работу храма. Согласно постановлению Владимирского облисполкома от 17 февраля 1939 года, Храм Казанской Иконы Божией Матери было предписано закрыть. Однако, по словам очевидцев, окончательное закрытие храма состоялось только в 1940 или в 1941 году.

[195]

Священник Александр


Васильевич Орлов с супругой

Таким образом, окончательная «победа» Советской власти над христианской церковью на территории Баглачево произошла непосредственно перед началом Великой Отечественной войны.

В годы Великой Отечественной войны на территории Баглачево не было боевых действий, не было бомбежек. Тем не менее, война оставила свои глубокие следы и незаживающие раны в сознании баглачевцев. В память о павших в Коняево стоит мемориал, где поименно перечислены те, кто отдал свои жизни за Родину.


Торжественное открытие мемориала войнам Баглаческой местности, погибшим в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.[196]


После войны, начиная с 1950-х годов происходит перепрофилирование основанного Е. Ф. Ковалевым предприятия в Коняево, и вместо металлической продукции налаживается производство светотехнических изделий (электрических светильников)[197]. В результате, в 1975 году на месте ранее существовавшего металлообрабатывающего производства организуется Коняевский электромеханический завод, который впоследствии, в 2002 году, стал акционерным обществом ЗАО «Свет». Продолжает свою работу совхоз «Улыбышево». В 1972 году недалеко от железнодорожной станции Улыбышево появляется турбаза «Улыбышево» для проведения досуга и отдыха. В то же время село Борисоглеб, оказавшись заброшенным после закрытия и разрушения расположенной в нем церкви, фактически перестало существовать и в 1965 году было исключено из учетных данных как несуществующее[198]. Похожая ситуация сложилась и в селе Буланово. Вполне вероятно, что и Буланово, и Борисоглеб, и некоторые иные населенные пункты Баглачево могли бы безвозвратно исчезнуть.

Однако, в начале 1970 годов территория Баглачево оказалась востребована для размещения на ней уникального и не имеющего на тот момент аналогов научно-исследовательского лазерного центра «Радуга», с появлением которого возник и новый населенный пункт, поселок Владимир-30, преобразованный впоследствии в город Радужный. Такой поворот событий оказал весьма специфическое влияние на существование и развитие Баглачево.

Центром этих преобразований стало село Буланово, которое получило новое имя «Строительная площадка № 18» (СП-18). Решение об использовании села Буланово в таком качестве было обусловлено спецификой его расположения в достаточно изолированной безлюдной местности и одновременно территориальной близостью к областному центру – городу Владимиру, а также относительной близостью к Москве. Кроме того, в Буланово имелось некоторое количество никем не используемых полуразрушенных зданий, реконструкция которых позволила организовать в них первые административные и производственные помещения, эксплуатация которых продолжается и в настоящее время.

Руководство созданием научно-исследовательского центра «Радуга» осуществлялось генералом-лейтенантом И. С. Косьминовым – признанным специалистом в области траекторных и телеметрических измерений, проводимых в процессе полигонных испытаний ракетных комплексов. К проектированию и строительству были привлечены специализированные военные организации[199].

Для размещения основных производственных площадок научно-исследовательского центра и жилой зоны была выбрана территория, непосредственно примыкающая к населенным пунктам Баглачево, но не освоенная его жителями в связи с ее заболоченностью и непроходимостью. Разработка этой территории осуществлялась в условиях весьма непростых. По воспоминаниям непосредственных участников тех событий первым отрядам прибывших военных строителей приходилось жить в палатках посреди лесов и болот и работать без выходных[200]. Осуществление строительства требовало радикального изменения местности, очистки ее от деревьев и кустарников, проведения мелиоративных работ, устройства подъездных путей и дорог.


Строительство поликлиники р.п. Владимир–30 (г. Радужный).

Фото Е.М. Деменского[201].


Освоение новой территории изначально носило характер агрессии со стороны человека по отношению к природе, остававшейся здесь нетронутой на протяжении веков. Такое отношение к окружающей природной среде не было характерно для жителей Баглачево, которые жили в относительной гармонии с тем, что их окружает, не допуская кардинальных искусственных изменений. В связи с этим обозначается проблема противостояния человека с природой, возникают вопросы о причинах и необходимости такого противостояния, о возможных вариантах его разрешения. Подобными вопросами скорее всего не задавались непосредственные участники процесса преобразования естественной

природной среды в пространство «второй природы», они просто выполняли поставленные перед ними задачи и строили производственные площадки и новый город.

В августе 1973 года был построен первый дом будущего города Радужный. К 1977 году было построено уже 10 жилых домов, в которых проживало 2438 человек. Решением исполкома Владимирского областного Совета депутатов трудящихся от 13 апреля 1977 года № 392-9с вновь образованный населенный пункт получил статус рабочего поселка и стал именоваться Владимир–30[202].


Радужный, 1980-е гг.


К 1980 году были построены и введены в эксплуатацию научно-производственная база в составе четырех площадок, опытное производство, транспортный цех с пунктом технического обслуживания, промышленная база строителей, инженерные сооружения и коммуникации, жилой городок в составе 20 жилых домов с необходимой инфраструктурой. Высокие темпы строительства поддерживались и в 1980-е годы. На испытательных площадках был создан ряд стендов, на которых проводилась отработка параметров лазерных комплексов, велись работы по разработке источников питания для лазерных систем, оптико-электронных измерительных средств, лазерных, электронно-лучевых технологических установок и технологических процессов на их основе[203].


Владимир–30, въезд в жилую зону. Фото Н. Ковбасюка[204].


К 1991 году в населенном пункте проживало 16 тысяч жителей, а коллектив предприятия Лазерного центра «Радуга» насчитывал 5000 человек. 2 декабря 1991 года Указом Президиума Верховного Совета РСФСР рабочий поселок Владимир-30 был преобразован в город областного подчинения Радужный[205].

В настоящее время благодаря отдельным публикациям и официальной позиции местных властей города Радужного и руководства Лазерного центра в отношении созданных среди древних баглачевских болот населенного пункта и предприятия сложилось представление как о некоем уникальном проекте, в рамках которого были разработаны и реализованы высокотехнологичные продукты. Ни в коей мере не оспаривая значимость данного проекта и ценность его научно-технических достижений, полагаем необходимым обратить внимание на некоторые детали, демонстрирующие явно выраженные противоположности между многовековой сельской культурой Баглачево и культурой городского конструктивизма, реализованной на территории города Радужный и связанного с ним градообразующего предприятия.

Прежде всего, очевидно слишком разное отношение к окружающей природной среде. В отличие от характерного для сельских традиций баглачевцев встраивания своего быта в существующую природную среду без ее радикальных изменений, возникновение города Радужный и связанного с ним предприятия является прямым следствием кардинальных изменений природного ландшафта. Вместо обычных для баглачевских поселений деревянных и преимущественно одноэтажных частных домов, каждый их которых обладает своими индивидуальными особенностями, большинство зданий Радужного представляют собой многоэтажные панельно-бетонные однотипные конструкции.

Интересны также различия в способах выбора территориальных наименований. Все входящие в состав Баглачево поселения имеют словесные наименования (Улыбышево, Кадыево, Гридино, Коняево и т. п.). В свою очередь, каждый из этих топонимов содержит отсылку к особенностям определенной местности либо к конкретным личностям и связанным с ними историческим событиям и легендам, благодаря которым появилось то или иное поселение. Тем самым в названиях традиционных баглачевских поселений присутствует сочетание некой поэтичности, народности и архаики.

В отличие от этих традиций военные строители присваивали вновь созданным ими объектам некие буквенно-цифровые коды. Так, село Буланово стало именоваться СП-18 (строительная площадка № 18). Аналогичным образом были поименованы иные производственные площадки (СП-13, СП-17, СП-4, СП-6 и т. д.). Не было сделано исключения и для обозначения жилой зоны, которая длительное время именовалась СП-15, а ее внутреннее устройство до сих пор, несмотря на наличие статуса города, состоит из кварталов без организации улиц. Кодовое наименование жилой зоны сохранялось фактически до 1991 года, когда рабочий поселок Владимир–30 был преобразован в город Радужный.

Способ наименования территорий и объектов, примененный военными строителями, принципиально исключает какие-либо отсылки к конкретным личностям или каким-то особенностям определенной местности. Такой способ не подразумевает ничего поэтического, однако вполне соответствует требованиям режима секретности, характерного для любой военной организации, который и был изначально установлен на всей территории лазерного центра и города Радужный. Следует отметить, что нынешнее название города содержит аллюзию на продукт секретного производства Лазерного центра и прямо воспринимает его название «Радуга», что имеет вполне поэтическое значение, вписывающееся в баглачевские традиции.

Наконец, радикальным отличием коренных баглачевских поселений от города Радужный является существование объектов духовной культуры. Жизнь баглачевских крестьян, ремесленников, предпринимателей, будучи основанной на укорененной в их сознании христианской традиции, не представлялась возможной без регулярного участия в церковных церемониях, что предопределяло необходимость наличия в местах их поселения культовых зданий – храмов. Как мы уже упомянули, на территории Баглачево были построены и действовали беспрерывно до 1930-х годов два православных храма и старообрядческая церковь.


На территории города Радужного напротив, несмотря на значительное количество его населения, до 2009 года не существовало культовых сооружений. Такая ситуация отчасти объясняется тем, что город Радужный создавался в период безусловного преобладания в официальной государственной идеологии принципов атеизма и материализма. Однако, как известно, уже в начале 1990-х после крушения советской идеологической системы стал очевиден общественный запрос на возврат к традиционным христианским ценностям. Казалось бы, что идеологические препятствия для создания объектов духовной христианской культуры отпали вместе со сменой политической системы государства. Тем не менее, появление в городе Радужном традиционных христианских символов происходило неспешно.

Разрушенный храм Казанской иконы Божьей Матери.


Фото А. Агафонова, 1990 г.

В 1996 году город был освящен архиепископом Владимирским и Суздальским Евлогием. На месте освещения за счет добровольных пожертвований жителей города установили Поклонный крест[206]. К этому же времени в селе Буланово полностью был восстановлен храм. Активные работы по восстановлению храма происходили и в селе Борисоглеб, где в 1997 году уже возобновилось проведение регулярных служб. Причем в восстановлении храмов в Буланово и в Борисоглебе принимали непосредственное участие как финансами, так и собственными силами жители города Радужного, что свидетельствует о наличии действительной духовной потребности у радужан в православии и стремлении укорениться на баглачевской земле.

В 2005 году на окраине города Радужный была организована православная Свято-Казанская обитель, при которой в 2008 году был построен на средства благотворителей и освящен храм преподобной мученицы Елисаветы и инокини Варвары. В 2005–2007 годах существовала идея восстановления храма и в п. Коняево. Главным инженером ЗАО «Свет» Е. А. Михайловым даже началась разработка проекта храма, однако объективные факторы не позволили этой идее воплотиться в жизнь.


Эскиз общего вида проектируемого храма в п. Коняево[207].


Непосредственно на территории города Радужного православный храм был построен только в конце 2009 года. Освящение этого храма состоялось 20 марта 2010 года архиепископом Владимирским и Суздальским Евлогием. Храм был назван в честь Новомучеников и Исповедников Российских[208]. Между тем, пространство данного храма совсем небольшое и не позволяет находиться в нем одновременно большому количеству людей, что явно не отвечает духовным потребностям населения города Радужного, составляющего в настоящее время около 18 тысяч человек. Поэтому значительное количество горожан предпочитает посещать более просторные храмы в селах Борисоглеб и Буланово, укрепляя духовное единство с древним Баглачевым.

Обозначенные противоположности закономерно порождают вопрос о том, не является ли город Радужный и связанное с ним предприятие чем-то принципиально чуждым для Баглачево и несоответствующим его духовно-историческим традициям?

Отвечая на этот вопрос, следует, в первую очередь отметить то общее, что объединяет древние баглачевские поселения и город Радужный. И речь здесь не только о стремлении города гармонизировать свое нахождение в Баглачево закономерными контактами с окружающими населенными пунктами. Общность эта, на наш взгляд, носит более глубинный, метафизический характер.

Прежде всего она выражается в наличии общего стремления к закрытости. Вспомним, что одно из объяснений смысла наименования «Баглачево» предполагает его происхождение от слова «баглачи» в значении «беглецы». Согласно такому объяснению Баглачево изначально образовалось как территория, заселенная людьми, сбежавшими сюда откуда-то и спрятавшимися, закрывшимися здесь от чего-то. Особенности труднопроходимой местности во многом обусловили существование в Баглачево крупной старообрядческой общины, которая таким образом скрывалась от преследования официальной власти[209], фактически находясь у нее под боком. Аналогично этому и город Радужный создавался людьми, прибывшими сюда («прибежавшими») из самых разных мест нашей необъятной страны, чтобы созидательным трудом скрытно укреплять мощь нашего государства. С самого начала в отношении всей территории, на которой строился город Радужный и связанное с ним предприятие, был установлен режим секретности и закрытости. Этот режим сохраняется и сегодня – город Радужный имеет статус закрытого административно-территориального образования, а посещение его возможно только при условии оформления специального пропуска.

Продолжая осмысление общности Баглачева и Радужного, следует вспомнить, что изначально коренные баглачевские поселения назывались «Содомовскими деревнями», что скорее всего связано с проживанием в них приверженцев языческих традиций. В связи с этим возникает необходимость признать присутствие на рассматриваемой нами территории не только классического православия, но и противоположных ему духовных практик. В таком контексте робкое внедрение православной символики в городе Радужном представляется своего рода проявлением того самого содомовского метафизического темного начала, присутствовавшего в Баглачево с самой древности и вновь укрепившегося в года советского безверия.

Наконец, общности города Радужного с остальной территорией Баглачево способствуют специфика быта, хозяйствования и творчества людей, проживающих здесь. Так, для многих радужан стала характерной организация садового или дачного хозяйства в Коняево, в Борисоглебе, в Кадыево, в Федурново, в Буланово и в других традиционных баглачевских поселениях. Тем самым образуется своего рода симбиоз городской и сельской культуры, а баглачевские традиции и история с удовольствием воспринимаются радужанами. Такое единение культур имеет очевидный положительный эффект для поселений Баглачево, что выражается в возрождении сельской жизни, в увеличении количества домохозяйств, а также в восстановлении разрушенных в годы Советской власти храмов.

В 2013 году образовано Радужное хуторское казачье общество, фактическим местом дислокации которого стало село Борисоглеб, где разместились казачьи конюшни и действует конно-спортивная база «Баглачево». Духовным наставником радужного казачества является настоятель храма Казанской Иконы Божией Матери села Борисоглеб протоиерей отец Олег Рябышев. Деятельность радужного казачества осуществляется как на территории города Радужный, так и на традиционной баглачевской территории в селе Борисоглеб и его окрестностях, что выражается в добровольном участии в охране общественного порядка, в организации православного военно-патриотического воспитания среди детей и молодежи, в проведении ежегодных фестивалей «Казачий хутор»[210].

Кроме того, удивительная природа Баглачева, его противоречивый метафизический дух, связанные с ним тайны и суеверия вдохновили на создание своих произведений проживавших в городе Радужный художников Виктора Шамаева и Дмитрия Заболотникова, а также легли в основу песни «Пляски на болоте» радужной рок-группы «Акустический Лес».


Виктор Иванович Шамаев на фоне своих работ[211].


Значительное количество картин Виктора Ивановича Шамаева представляют собой художественное выражение естественной природной красоты баглачевских полей, лесов, сел. Его работы, несмотря на кажущуюся простоту, обладают удивительной поэтичностью и лиричностью. Картины Виктора Шамаева неоднократно выставлялись на всероссийских и зарубежных выставках[212]. К сожалению, 3 мая 2021 года Виктора Шамаева не стало[213], однако его картины остаются с нами и являются способом художественного осмысления баглачевских природных пространств.


В отличие от Виктора Шамаева, работы которого выдержаны в классическом академическом стиле, творчество другого художника из Радужного, Дмитрия Викторовича Заболотникова, представляет собой нечто постмодернистское. Д. Заболотников создает не картины, а маски, в связи с чем многим он больше известен как «Масочник»

[214]

Каждая из таких масок представляет собой слепок обнаруженных художником во встретившемся ему человеке проявлений мефистофелевского, а если придерживаться баглачевской терминологии, содомовского начала. Д. Заболотников крайне редко участвует в выставках и показах. В 1990-х годах проживая в городе Радужном, Дмитрий поставил два авангардных спектакля с использованием созданных им масок «Цветы на огороде» (1997) и «Мир Вам» (1999).

Маска. Пешка,


наевшаяся фигур.


Художник Д.В. Заболотников.


Фото из архива


А. Е. Михайлова.

«Акустический Лес»[215] – группа, благодаря которой на концертных площадках города Радужного зазвучала рок-музыка, а в конце 1990-х сложилось масштабное молодежное музыкальное рок-движение с участием самых разных творческих коллективов. Во многом именно благодаря этому движению появились группы «Дали», «Камеры Бабочек», «Черный Понедельник», «фон Кнофф оркестр» и многие другие.

В феврале 1998 года музыкальное рок-движение вылилось в осмысление содомовского начала баглачевских земель – в экстравагантный музыкально-театрализованный фестиваль «Пляски на болоте!»[216]. Заглавной для фестиваля стала одноименная песня «Пляски на болоте», написанная лидером группы «Акустический лес» Станиславом Александровичем Кондаковым:

«Желтым туманом реки стянуло,

Звери да гады строят запруды,

С неба упала звезда

Черным облаком – зверь…»


Выступление группы Акустический лес, 1990-е гг.[217]


Следует заметить, что С. Кондаков, как и другие участники фестиваля тогда, в 1998 году, был далек от деталей баглачевской истории и не был осведомлен о существовании «Содомовских деревень». Однако, интуитивно обнаруженные им выражения темной метафизической энергии местных болот фактически явились отражением содомовских баглачевских традиций, которые входят противоречие с ценностями христианства.

К началу XXI века уже свершившимся фактом стала новая жизнь восстановленных после полного забвения баглачевских православных храмов в Борисоглебе и в Буланово, а также появление новых храмов в городе Радужном, знаменующих укрепление христианства на Баглачевской земле как и 500 лет назад.

Конечно же, помимо метафизического единства Баглачево и Радужного, нельзя не упомянуть и о том, что многие коренные баглачевские жители переселились в г. Радужный. В нем живут и их потомки, которые «привязывают» город к древней Баглачевской земле. Как следствие связь между Радужным и древним Баглачевым выражена не только метафизически и территориально, но и кровно.

Таким образом, наши наблюдения показывают, что, несмотря на наличие определенных противоречий и отличий, город Радужный имеет достаточно устойчивую связь с Баглачево. Фактически Радужный является обособленной и более современной его частью. Именно в таком контексте и происходит их развитие. Мы не знаем, каким будет их будущее, будет ли в нем больше городского конструктивизма или сельской хтони[218], содомовских плясок или молитвенной кротости, но мы убеждены в том, что само это будущее возможно только при условии бережного сохранения традиций, преданий и духовности древней баглачевской земли.

## ЧАСТЬ

II

ЭТНОГРАФИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ И МАТЕРИАЛЫ О БАГЛАЧЕВО (вторая пол.

XIX

– начало

XX

вв.)

### БАГЛАЧЕВО В ТРУДАХ Н. А. ДОБРОТВОРСКОГО

#### Н. А. Добротворский и его роль в исследовании истории и этнографии Баглачево

В ХIХ веке широкое распространение в России получило увлечение этнографией. Этот интерес подогревался как научными изысканиями, проводимыми виднейшими учеными, так и, судя по всему, определенной модой. Не вдаваясь в проблематику методологического подхода к такого рода исследованиям, отметим, что, во многом благодаря им, мы можем сейчас ознакомиться с ценнейшими этнографическими сведениями, которые без подобного изучения были бы попросту утрачены.

Во Владимирской губернии подобными исследованиями занимались как представители научного сообщества, так и энтузиасты. Среди исследователей можно назвать А. Смирнова, изучавшего песни крестьян Ковровского уезда (1847 г.)[219], К. Тихонравова, изучавшего этнографию города Владимира и Владимирского уезда (1857 г.)[220], К. Веселовского, исследовавшего Мордвинскую волость Гороховецкого уезда (1864 г.)[221], И. Голышева, описавшего обряды Мстеры (1865 г.)[222], Н. Добрынкина, изучавшего этнографию Муромского и Вязниковского уездов (1867 г.)[223]. Этнографические работы активно публиковались в различных губернских изданиях. Предметом таких исследований, как правило, становились свадебные и похоронные обряды, песни крестьян, культовые обряды и обычаи, в том числе, имеющие языческое происхождение (сжигание Костромы, колядования, заклинания земли и т. п.). Одним из исследователей-этнографов Владимирской земли, представляющим для нас интерес, в первую очередь как описатель Баглачевской местности, являлся Николай Александрович Добротворский.

К сожалению, биографических данных о Н. А. Добротворском крайне мало. Владимирский период его исследовательской деятельности освещен слабо. В научных кругах он больше известен как революционер и исследователь культуры и обычаев пермяков Вятской губернии[224].

Родился Н. А. Добротворский в Бессарабии предположительно в1860 году в семье священника. Обучался во Владимирской духовной семинарии, которую не закончил, будучи отчислен из третьего класса[225].

Свою первую этнографическую работу «Село Груздево, Вязников.у. (Археологическая заметка)» он написал в 18 лет. Статья была опубликована в неофициальной части Владимирских губернских ведомостей в 1878 г. В том же году им была опубликована еще одна работа, которая представлена в настоящем сборнике – «Село Баглачево, Владимирского уезда». В ней Н. А. Добротворский рассмотрел не только социально-экономические отношения в Подольской волости Владимирского уезда, но и зафиксировал важнейшие предания и интересные обычаи, относящиеся к Баглачевской местности.

Интересно, что в качестве автора данной статьи в соответствующем номере Владимирских губернских ведомостей указан «Г. Добротворский», что очевидно, является досадной ошибкой, которую, к сожалению, воспроизвели многие современные исследователи в своих публикациях.

Без сомнения, автором этой статьи является именно Николай Александрович Добротворский, о чем нам указывает совокупность как прямых, так и косвенных доказательств. В первую очередь, следует отметить, что в Указателе содержания неофициальной части Владимирских губернских ведомостей Н. А. Добротворский прямо указан как автор статьи «Село Баглачево, Владимирского уезда»[226], наряду с другими своими статьями, опубликованными в период с 1878 по 1884 годы в Неофициальной части этого издания. Перерыв публикационной активности Н. А. Добротворского во Владимирских губернских ведомостях с 1879 по 1883 годы связан со ссылкой автора в Вятскую губернию.

Далее обращает на себя внимание сходство в названии рассматриваемой публикации с названием первой работы Н. А. Добротворского. Стоит отметить некоторую склонность автора при увлечении определенной тематикой использовать схожие наименования для своих публикаций. Например, точно также он поступил, подготовив в 1883 году одну за другой статьи «Клады в Вязниковском уезде» и «Клад в Баглачево»[227]. Причем в последней работе, возвращаясь к исследованию этнографии Баглачево, Н. А. Добротворский вновь использовал свой материал из статьи «Село Баглачево, Владимирского уезда», частично изложив в том же самом порядке проблематику происхождения названия Баглачева.

И конечно, необходимо отметить дружбу Николая Александровича Добротворского с Николаем Ивановичем Сперанским, с которым они были ровесниками. Их объединяло не только происхождение, но и учеба во Владимирской духовной семинарии, которую Н. И. Сперанский, в отличие от Добротворского, окончил в 1879 году[228]. По всей видимости, именно благодаря Н. И. Сперанскому, Добротворский и посетил Баглачево.

Это посещение совпало с приездом в Борисоглебский погост Н. Н. Златовратского, который в последствии поддерживал отношения с Н. А. Добротворским, известным своими оппозиционными взглядами. В частности, в своем письме супруге в октябре 1887 года Н. Н. Златовратский упоминает, что ему придется обосноваться в Москве насовсем, взяв с собой и Добротворского. В том же письме он просит свою супругу передать Н. А. Добротворскому, чтобы тот захватил оттиски своих рассказов из «Детского чтения», которые писатель планировал опубликовать в «Народной библиотеке»[229]. Были ли опубликованы эти рассказы – неизвестно.

Сложно сказать, по какой причине Н. А. Добротворский увлекся революционными идеями и причастен ли к этому Златовратский, но это повлияло на всю его жизнь. 29 января 1879 года Добротворский, зайдя в полицейский участок № 2 в г. Владимире, принялся угрожать заряженным револьвером приставу Ильину и дежурному полицейскому надзирателю Ананьеву. Что послужило причиной этого поступка, нам не известно. В итоге Добротворский оказался задержан и ему было предъявлено обвинение в государственном преступлении и посягательстве на жизнь пристава. В отношении Добротворского была проведена медицинская экспертиза, признавшая его действовавшим в ненормальном психическом состоянии. На основании этого заключения уголовное преследование в отношении Добротворского было прекращено[230].

Тем не менее, содеянное повлекло негативные последствия для молодого этнографа. Владимирский епископ Феогност написал прошение московскому генерал-губернатору о высылке Добротворского из Владимира, указав, что тот оказывает вредное влияние на семинаристов. В итоге в 1879 году Н. А. Добротворского сослали в Вятскую губернию под негласный надзор полиции[231]. Сам Добротворский заявлял, что подвергся ссылке по «неизвестным для него причинам[232].

Жизнь в ссылке началась для Н. А. Добротворского с материальных трудностей. Его сослали в село Слудку Орловского уезда Вятской губернии, куда он прибыл, имея в распоряжении всего 47 копеек. Других средств к существованию у него не было. Он подает прошение на имя губернатора Вятской губернии о назначении пособия на содержание, указав, что у него нет родных, к кому он мог бы обратиться за помощью. Однако губернатор, несмотря на наличие уведомления от Владимирского губернатора об отсутствии у Добротворского средств к существованию, подошел к вопросу формально, начав выяснять, не может ли ссыльный содержаться за свой счет. И только после второго прошения, в котором Добротворский, спустя полтора месяца пишет, что крестьяне перестали ему давать в долг и у него остается два выхода – или умереть с голода, или покончить с собой, губернатор назначает ему пособие[233].

Пребывание в ссылке далось Добротворскому тяжело. Он плохо питался, болел, однако свои этнографические изыскания не бросил. Увлеченность Н. А. Добротворского этнографией прекрасно иллюстрирует ситуация, когда Вятский губернатор не отпустил его в Вятку для занятий в публичной библиотеке над очерком «Пермяки». Это не остановило Н. А. Добротворского, и он продолжил работу, выпустив в итоге очерк в «Вестнике Европы»[234].

Вообще отношение властей к политическим ссыльным в Вятской губернии было крайне недоброжелательным, о чем свидетельствуют как приведенные выше примеры, так и то обстоятельство, что Н. А. Добротворский после освобождения из ссылки (9 сентября 1882 г.), еще долго не мог покинуть Вятскую губернию, поскольку местный губернатор не выдал ему документы, отправив их во Владимир по почте[235].

В конце 1882 года Добротворский вернулся во Владимир, где с небольшими перерывами провел почти полтора года, основав антиправительственный кружок, в который входили многие владимирские гимназисты и семинаристы. Одновременно не прекращал он и этнографические изыскания, вновь сконцентрировавшись на владимирской земле. Из проведенных исследований одно было посвящено Баглачевской местности. По итогам этих изысканий во Владимирских губернских ведомостях была опубликована небольшая статья «Клад в Баглачево».

В Неофициальной части Владимирских губернских ведомостей Н. А. Добротворским были опубликованы исследования: «Старинная лубочная картинка. Указание христианам отчего приключаются разные немощи и болезни», «Разоренные обители и поселения (Материалы для истории колонизации Вязниковского уезда)», «Клады в Вязниковском уезде», «Клад в Баглачево», «Окаменелая лошадь (Предание)» (1883 г.), «Старинная лубочная картина «Сон богача» (1884 г.)[236]. Помимо этого, Н. А. Добротворский подготовил и опубликовал еще ряд этнографических исследований по Владимирской губернии[237], что по праву позволяет считать его одним из выдающихся этнографов и краеведов владимирской земли.

В 1884 году за свою революционную деятельность Добротворский был сослан в Курск, где стал заниматься этнографическими исследованиями курской земли. Н. А. Добротворский продолжил и революционную деятельность. В конце 1880 – начале 1890 годов он перебирается в Смоленск, где в 1890 году его привлекают к уголовной ответственности по обвинению в участии в деятельности революционной организации. При дознании возникли сомнения относительно его психического состояния. В итоге в отношении Н. А. Добротворского вновь была проведена судебная психиатрическая экспертиза, признавшая его «сумасшедшим»[238], вследствие чего он был освобожден от уголовной ответственности.

Про последние годы жизни Н. А. Добротворского известно очень мало. По всей видимости, последние годы он служил в статистическом бюро Смоленска. Скончался Николай Александрович примерно в 1900 году, оставив после себя значительное творческое и научное наследие, часть из которого мы представляем в настоящем издании.

#### Труды Н. А. Добротворского о Баглачево

Село Баглачево, Владимирский уезд[239]

Вся местность, составляющая приход Борисо-Глебской церкви, называется Баглачевым. Баглачево, или, правильнее, Баглачевский приход находится верстах в 12-ти от Владимира, на западе от него, за Клязьмой.

Трудно определить, от чего произошло слово Баглачево. Некоторые догадываются, что оно произошло от слова «беглецы» и говорят, что во время татарского погрома граждане города Владимира спасались бегством в непроходимые леса, которые находились на месте нынешнего Баглачево, скрывались от татар в глубоких оврагах, изрезывающих эту местность. Другое народное предание говорит нам, что в непроходимых дебрях, покрывавших эту местность, в былые времена жили разбойники, которые не давали прохода ни пешему, ни конному. У разбойников этих был атаман дьячок по прозванию Баглач. Вот по имени этого то Баглача вся эта местность и получила название Баглачева. Все эти предания, как видит читатель, очень сбивчивы и неопределенны, и из них мы, наверное, узнаем только то, что давно когда-то на месте Баглачево находились непроходимые дремучие леса; но когда это было и как давно началось заселение этой местности – нам ничего не говорят эти предания.

Погост Борисо-Глебский, составляющий центр Баглачевского прихода, находился, по народному преданию, недалеко от деревни Череповой, верстах в четырех от своего настоящего положения. На этом месте, лежащем в настоящее время под пашней, и до сих пор видны могилы, или, лучше сказать, небольшие бугорки земли, которые слывут у народа под именем могил. Тут и до сих пор находят черепки от посуды и печные камни; почва здесь заключает в себе много перегнивших органических остатков. Место это слывет в народе под названием «села».

Когда началось заселение этой местности и когда основано село, или правильнее, погост, с полной достоверностью неизвестно. Судя по названиям некоторых деревень, можно полагать, что заселение местности началось во время татарского погрома, а может быть даже и ими самими. Так существует предание, что деревни Кадыево и Неврюево основаны были татарскими князьками Кадыем и Неврюем, которые и жили здесь в этих основанных ими деревнях.

Население Баглачево в настоящее время составляют крестьяне временно-обязанные и бывшие государственные. Большинство из них составляют крестьяне государственные. Я не мог достать точных указаний о количестве тех и других, и только с приблизительной точностью могу сказать, что временно-обязанные крестьяне живут в деревнях: Лопухине, Неврюеве, Кадыеве и отчасти в Гридине.

Душ в Баглачево 1800 и все они живут в следующих деревнях:


в Конюшне

в в. от погоста.


Якушеве


Улыбышеве

2


Подольнове

2


Гридине

3


Коняеве

2


Коростелеве

5


Занинке Верхней

4


Занинке Нижней

2


Малахове

3


Федурнове

5


Черепове

4


Рогове

10


Головине

9


Богдановке

8


Алферове

7


Буланове

6


Луговской

6


Лопухине

6


Вошелово

10


Раменье

15


Осееве

9


Крюкове

9


Прокунине

4


Фрязине

4


Окулове

4


Кадыеве

1


Неврюеве

5


Ванеевке

1


Михалеве

7


Марюхине

6


Ближайшим торговым центром здешнего района служит, без сомнения, город Владимир, куда жители сбывают продукты своей промышленности и откуда получают все, что необходимо в их бедном, незатейливом быту.

Расположенный по правому берегу реки Клязьмы, Баглачевский приход имеет очень неровное местоположение, то слишком гористое, то покатое, то низменное. Самый погост стоит в полугоре, на склоне; другие селения расположены то по «низинам», то по «верхам». Замечательна деревня Фрязино, Керпчино тоже, расположенная в очень низкой местности. В весеннее половодье деревню эту, равно как и поля, примыкающие к ней, окончательно затопляет водой, так что для скота, на время «половодки», жители устраивают подмостки, куда и втаскиваются все «животы», начиная с овцы и кончая лошадью и коровой. Сообщение между жителями устраивается на плотах. Здесь совсем нельзя сеять озимый хлеб не рискуя лишиться семян, и потому крестьяне Фрязинские принуждены покупать хлеб и круглый год кормиться этим покупным хлебом, что, конечно, стоит для них не дешево.

Вследствие неровного, гористого местоположения Баглачево дороги здесь не отличаются удобствами. Не говоря уж о весеннем времени, когда по иным дорогам прекращается всякое сообщение, даже и в обыкновенное время они, то спускаясь в глубокую долину или овраг, то взвиваясь как змеи на гору, заманчивы и приятны только разве для чувствительных душ, которые любят наслаждаться природой, но никак не для крестьянина и его лошаденки, принужденной иногда взбираться с большим возом на высокую и крутую гору.

Вся местность эта изборождена реками или, лучше сказать, речками небольшими, ручейками, из которых многие летом совсем пересыхают, и оврагами, иногда очень глубокими. Из речек самая замечательная – Ванеевская речка, на которой «во время оно» стояла даже мельница, и потом речка, берущая начало недалеко от деревни Коняева. Течет она мимо деревень Улыбышево, Подольной и потом исчезает в болоте, которое находится на Клязьминской пойме. Между народом она не носит никакого названия. О маленьких ручейках нечего и говорить, во-первых, потому, что их слишком много, так что для описания их потребовалось бы много времени и места, чего они вовсе не заслуживают, а во-вторых, потому, что они не имеют ни для кого никакого значения. Из озер замечательны два, если не считать тех, которые лежат по пойме на крестьянских покосах. Одно из них находится между деревнями Конюшней и Якушевым, и имеет в окружности около 1 версты; грунт земли под водой в этом озере отчасти песчаный, отчасти илистый; другое находится недалеко от деревни Коростелева, оно несколько больше первого.

Грунт земли по всему Баглачеву почти одинаков – песчаник, изредка только сменяющийся суилком и суглинком. Уже по одному этому можно судить, насколько хорошо здесь родится хлеб. а если еще принять во внимание, что местность эта заселена издавна, и стало быть, почва здесь до нельзя истощена, то вы можете себе представить то бедственное положение, в котором находился бы бедный крестьянин этой местности, если бы не выручали его отхожие и еще кой-какие промыслы – эта соломинка, за которую он хватается задавленный нуждой. Родится, впрочем, здесь картофель – единственное растение, которое может давать мало-мальски порядочный урожай на этой истощенной почве, да еще отчасти греча, но и то крестьянами замечается, что урожаи в последнее время становятся все хуже да хуже. Но, не смотря на это, пустопорожней земли здесь не особенно много, что можно объяснить отчасти пристрастием крестьян к земле, которую они и в песнях даже величают «матерью кормилицей», отчасти репрессивным влиянием сельской общины на каждого из своих членов, а отчасти и тем, что крестьянские семьи состоят, по большей части, из 2–3 работников-мужиков, из которых только один или 2 отправляются на сторону, а один непременно остается при доме «на земле», как говорится между крестьянами.

Лесу в Баглачеве довольно порядочно, хотя, по большей части, он не принадлежит крестьянам, а составляет собственность казны или помещиков. Из хвойных пород здесь растут: ель, сосна, а из лиственных береза, осина, липа, черемуха, ясень и дуб[240]. Из кустарников здесь есть: можжевельник, шиповник, тальник, жимолостник, крушинник, орешник и, наконец, молокитник с которого дерут корье. Из лекарственных растений здесь встречаются все, какие принадлежат вообще Владимирской губернии, т. е. белена, укроп, буквица, мята, медвежье ушко, полынь, донник, чернобыльник, зверобой, папоротник, лопушник, крапива, ромашка и т. д.

Из зверей здесь водятся: волки, зайцы и русаки, и беляки, лисицы, белки, ежи, ласочки, хорьки и кроты; попадаются изредка медведи и лоси.

Что же касается птиц, то в этих благословенных местах их водится такое множество, что охотники очень часто из Владимира захаживают сюда пострелять дупелей, куропаток, уток, куликов, бекасов, гусей и даже изредка попадающихся лебедей. Есть здесь и певчие птицы, как то: соловьи, щеглы, дрозды.

Питейных домов в Баглачеве – 3; постоялых дворов – 2, оба они находятся на большой дороге, которая прорезывает Баглачево по направлению с севера на юг. Ветряных мельниц – 7: в Ванеевке – 2, в Малахове – одна, в Осееве – 4; водяная мельница одна – в Ванеевке, да и то в последнее время ее не существует, несколько времени тому назад ее сломали. Мельниц в приходе Баглачевском, как видит наш читатель, вполне достаточно для того, чтобы перемолоть скудный запас крестьянского хлеба для всего Баглачева, но несмотря на это, Баглачевские крестьяне ездят, по большей части, на так называемую Слободинскую мельницу, находящуюся верстах в 10 от Борисо-Глебского погоста, на р. Колокше, недалеко от с. Устья. Делают они это потому, что водяная мельница мелет зерна гораздо мельче ветряной.

В Кадыеве есть маслобойня и рушалка, в Луговской – красильное заведение, где красят пряжу и холстину. Кузниц в Баглачеве существует довольно порядочное количество. Нам известны только 27; из них – в Конюшне – 5, в Якушеве – 4, в Гридине – 8, в Прокунине – 1, в Крюкове – 1, в Федурнове – 2, в Коняеве – 6, но мы не думаем, чтобы здесь были перечислены все кузницы, находящиеся в приходе Баглачевском. Лавочек «бакалейных» в приходе – 5. Есть здесь и пожарная труба – в деревне Луговской; но она принадлежит не обществу, а одному крестьянину.

Цены на хлеб здесь одинаковы с Владимирскими, так что мы считаем совершенно излишним говорить об них.

Главным торговым центром здешней местности служит, как мы уже сказали, город Владимир. Здешние крестьяне не сбывают сюда своего хлеба, потому что его и без того-то, по большей части, не хватает на прокормление семьи; разве только самая крайняя нужда, которая по большей части является к крестьянину в виде сборщика податей, заставит здешнего крестьянина запрячь свою лошаденку и отправиться с хлебом на базар во Владимир. Но по большой части отсюда ездят во Владимир не с хлебом, а за хлебом, т. е. не для того, чтобы продавать хлеб, а для того, чтобы покупать его. Из этого впрочем еще нельзя заключить, что крестьяне здешние живут бедно, нет они живут «еще благодаря Бога», по собственному их выражению, гораздо сноснее, чем жители других местностей Владимирской губернии, благодаря, главным образом, тому, что Баглачево находится недалеко от Владимира, так что у крестьян даже ягоды да грибы не пропадают, а отправляются в город, где и находят себе выгодный сбыт. Несмотря на 12 верст расстояния от города, очень часто можно встретить в городе бабу из Баглачева, пришедшую сюда продавать яйца, сметану, или молоко. Во Владимир же отсюда сбывается и картофель, славный, Баглачевский картофель, отличающийся своей желтизной, рассыпчатостью и вкусом. Сюда же привозят крестьяне и дрова, которыми они пользуются из отведенных им лесов. Нужно заметить, впрочем, что лесными отводами пользуются только одни бывшие государственные крестьяне; крестьяне же временно-обязанные, как и везде, дров не имеют и принуждены покупать лес и дрова. Важное промышленное значение для здешней местности (к сожалению, только не для всей) имеет брусника, ягода очень обыкновенная в наших северных лесах. Недалеко от деревень Окулова и Черепова лежит так называемая «Бабья вырубка», принадлежащая крестьянам означенных деревень. На этой то вырубке и растет брусника, составляющая, как я уже сказал, важное подспорье в крестьянском быту.

Ягод здесь родится до 1000 мер (четвериков) ежегодно. Если предположить, что каждая мера брусники стоит по меньшей мере, 80 коп., (эта брусника продается на месте от 80 к. до 1 р. за меру, потому что она считается лучшей во всей Владимирской губернии), то в результате является крупная цифра 800 р. сер., которые получают крестьяне двух деревень от ягод. Если вычесть 12–15 р., которые платятся сторожу, то мы увидим, что чистого дохода, не считая потери времени, они получают 785 р., но из этих денег нужно, впрочем, вычесть еще 85 р., потому что ягоды продаются крестьянами не все, а частью оставляются крестьянами у себя.

Главной опорой крестьянского благосостояния (понимая это слово, конечно, в относительном смысле) здешней местности служит, бесспорно, промышленный дух местных крестьян – их предприимчивость, выработавшаяся под ударами нужды злодейки, да вследствие близости города. Эта необыкновенная предприимчивость, этот промышленный дух, начинающий охватывать поголовно все крестьянство, является естественным результатом безземелья нашего крестьянина, совершенным истощением почвы, которая после, быть может, тысячелетней службы человеку, просит себе отдыха. Подчиняясь роковой необходимости, человек должен дать его. Он поневоле бросает землю, которая не покрывает издержек его за труды. Но, бросив землю, человек становится в очень гадкое положение и рискует умереть с голода. Тут то вот на помощь ему является или отхожий, или кустарный промысел. «Факт возникновения кустарного промысла говорит г. Гациский[241], мы позволим себе выразить следующей формулой, добытой нами из прилежного изучения предмета: земля не родит хлеба родит кустаря; земля родит хлеб – на кустаря неурожай. Этим же самым можно объяснить возникновение отхожих промыслов. В описываемой нами местности земля родит хлеб плохо; само собой разумеется, вследствие этого должен был создаться здесь какой-нибудь кустарный или отхожий промысел, но местные условия несколько изменили это, не давая вполне развиться ни тому ни другому промыслу. Таким образом образовался здесь полу-отхожий промысел «раздаванье» кос и серпов. Крестьянин, занимающийся этим промыслом, называется серповником или косником. С Пасхи выезжает он в свое далекое и много трудное путешествие по селам и деревням; запасшись предварительно достаточным количеством кос и серпов, изъездит он всю Владимирскую губернию – мало ему покажется; и заберется он дальше в Кострому, в Вятку; наменяет он там на свои «аглицкия» косы и серпы старого железа, в глазах простого смертного кажущегося никуда негодным, как напр. старых иззубренных ножей, на сквозь проржавевших сабель Бог знает по какому случаю занесенных в непроглядную глушь Вятской или Пермской губернии, гвоздей, которые даже ребятишки не берут для игрушек, всего наменяет он на свой нужный для крестьянина товар и поедет домой, нагруженный всем этим добром и зашибивши, кроме того, порядочный кушик деньжонок. Прихватывает иногда по пути в знаменитых Гуслицах у знакомого раскольника фальшивых ассигнаций, платя за 25 рублевую такого сорта желтенькую или зелененькую; а потом и пускает их по белу свету, сбывая с рук по их номинальной ценности – за чистые. Приезжает он домой почти всегда к Петрову дню, т. е. как раз к тому времени, когда добру молодцу нужно браться за косу, а красным девушкам за грабелки, как поется в одной крестьянской песне. Потом в долгие зимние вечера, по окончании молотьбы и всех вообще сельских работ принимается косник за перековку старого железа в ножи, ножницы и лопаты, которые и отправляются или в Москву, или на ближайший торговый рынок в город Владимир, а весной опять отправляется в обычный путь, продолжая так делать из года в год.

Другие крестьяне, не занимающиеся этим рукомеслом, отправляются на зиму в извоз, и колесят со своими лошаденками по большим и малым дорогам, редко, впрочем, заезжая за пределы губернии. Прежде, когда еще не было чугунки, ездили они до Москвы и дальше; но прошло уже это время: железный зверь, машина, заменила лошадь и отняла у ней возможность заходить с возами клади далеко от родины. Третьи по зимам делают посуду, т. е. ушаты, ведра деревянные, лохани, шайки и т. п., отправляя ее в Москву, а иногда и во Владимир.

Рыбу ловят крестьяне отчасти в Клязьме, отчасти в озерах.

Как уже выше было упомянуто, между деревнями Якушевым и Конюшней в версте от села, находится озеро; здесь водятся щука, плотва, окуни, караси и другая мелкая рыба. Налавливается в этом озере крестьянами соседних деревень приблизительно до 15 пудов ежегодно; а раз даже – было это, если не ошибаюсь, в 1870 году наловили до 300 пудов, улов, какого не запомнят старожилы. Ловят мередами, сетями и сачками.

Крестьяне деревень Гридина и Фрязина, находящихся недалеко от р. Клязьмы, ловят рыбу в этой реке.

Рыболовству крестьяне посвящают вообще очень мало времени, потому налавливают не много. Никто из крестьян рыбы не продает, исключая тех случаев, когда попадается какая-нибудь большая рыба, которую непременно отправляют в город, вполне основательно рассчитывая, что «там, дескать, баре купят».

В Баглачеве издавна находится приходское училище. Прежде оно было в деревне Улыбышеве, а потом, лет десять тому назад, переведено в погост – сперва в дом священника, бывшего в одно и тоже время и содержателем училища, и учителем, а потом к дьякону, и, наконец, в 1872 или 1873 г. в сторожку, где и находится до сих пор. Помещение для училища вполне незавидное: оно занимает комнату, в которой может поместиться максимум 25 человек, принимая в соображение строго гигиенические правила; а помещается на самом деле от 50 и до 65 человек, и при том вся вентиляция состоит из двух маленьких форточек, которые, само собой разумеется, не в состоянии очистить воздуха, наполненного испарениями и миазмами от одежды учеников, находящейся в прихожей училища, комнатке, отделенной от него только тонкой дощатой перегородкой. Кроме того, в училище очень низко: не более трех аршин в высоту. Стены училища выштукатурены и окрашены белой краской. Пол некрашеный: моется каждую неделю или женой церковного сторожа, который живет при училище, или крестьянками. В прихожей училища ученики из дальних деревень ночуют и варят себе кушанье. Отопление училища равно, как и квартиры учителя, помещающейся на верху училища, в мезонине, производится на счет общества. Освещения для училища не полагается.

Учителем здесь в настоящее время г. Рыжов кончивший курс в учительской семинарии; законоучителем о. Сперанский, местный священник. Оба они люди умные и поставили себя в очень хорошие отношения к крестьянам; так что, несмотря на большой недостаток книг и учебных пособий[242], учение здесь идет очень и очень порядочно. В прошлом учебном 1877–1878 годах библиотека Баглачевского училища пополнилась книгами, выписанными попечителем училища купцом Трындиным, который вместе с тем доставляет для училища бумагу, перья, карандаши и проч. необходимые для училища вещи.

В 1877–1878 учебном году в училище училось 55 человек, из которых 9 человек было духовных: 2 сына местных священников, а остальные 7 человек дети местных псаломщиков.

Несмотря на развитие грамотности в этой местности, несмотря на близость города, действующего все-таки более или менее цивилизующим образом на простолюдина, здесь еще много осталось суеверий. Из числа их первое место занимают знахарки. Знахарок в приходе две: одна из них лечит ветрянку, с именем которой крестьяне связывают лихорадку и горячку, другая килы. Мы никак не могли узнать, что разумеют знахарки под этим названием. Где-то если не ошибаюсь, так в Нижегородском сборнике я читал, что под килами разумеются вообще все простудные болезни. С этим я согласен всего менее, потому что простудные болезни народ называет ветрянкой.

Еще два слова, и мы окончим наш не полный и отрывочный очерк.

Здесь существует один довольно странный обычай, который можно объяснить только излишней религиозностью простолюдинов. На пасхе, когда церковный причт ходит с иконами по домам крестьян, за ним же ходят два так называемых «крикуна», ходят эти «крикуны» за иконами от деревни до деревни, от одного дома к другому и выкрикивают громким голосом и очень протяжно: Христос вокреся воистинной красуйся матерь Божья! помилой! за это им каждый крестьянин считает своей непременной обязанностью поднести чарку водки да дать 8–3 к. на выпивку. Спешу оговориться. Все это делается совершенно против воли священников, только благодаря традиции, отцовским преданиям, за которые так крепко держится наш крестьянин. Назад тому лет 30, эти крикуны, которых тогда было 6 человек (теперь их четверо: у каждого причта по двое), после обедни, в 1-й день Пасхи входили на колокольню; становились там лицом к востоку и пели «Христос Воскресе» 3 раза; потом оборачивались к югу, западу и северу и каждый раз делали тоже самое.

«Крикуны» эти каждый год считают своей непременной обязанностью набивать погреб священника снегом без всякой платы, если не считать выпивки, которая предлагается им после окончания работы.

Из свадебных обрядов и обычаев замечательны следующие. Когда соберется свадебный поезд, то все участвующие в нем, исключая жениха и невесты, берут с собой ложки и потом отправляются в церковь. Но с середины дороги они ворочаются назад «лапшу дохлебывать». Похлебают немного лапши – и опять отправляются в путь дорогу; на этот раз уже доезжают до погоста. Здесь свадебный поезд останавливается сперва у дома священника; дружка со стороны жениха и другие мужчины, сопровождающие поезд, входят в дом священника, чтобы доложить ему, что «свадьба», дескать, приехала» и чтобы расписаться под брачным «обыском». Туда же после всех, входит и жених с невестой. Но вот формальности все кончены и жениха с невестой ведут в церковь перед ними идет «дружка» и разметает новым платком дорогу до самой до церкви. Я воздерживаюсь от всякого объяснения этих обычаев, потому что решительно не могу придумать какого-нибудь мало-мальски удовлетворительного объяснения; а между тем очень и очень любопытно знать, что они означают. По приезде из церкви от венца, молодых кладут на печку с различными песнями и прибаутками, чтобы им жилось на свете так же хорошо, как хорошо лежать на печи.


Н. Добротворский[243].


Клад в Баглачеве[244]

Под именем Баглачева разумеется не одно какое-нибудь селение, а целая «сторона», на запад от Владимира, за рекой Клязьмой, вдоль по правому берегу ее. Здесь тянется отдельная горная цепь, по-видимому, не соединенная ни с какой общей горной системой. Горы эти настолько высоки, что мы видели их отмеченными в одной «карте Российской Империи», изданной в конце сороковых или в начале пятидесятых годов настоящего столетия. Эти то горы, тянущиеся от северо-запада к юго-востоку, собственно говоря, и называются Баглачевым. Название это имеет историческую подкладку. Рассказывают, что во времена татарщины здесь укрывались многие жители г. Владимира. Место для укрывательства было в высшей степени удобно: горы были покрыты густым, непроходимым лесом и изрезаны глубочайшими, неприступными оврагами, в которых и в настоящее время можно целую армию спрятать. От этих вот «беглецов» Владимирских будто бы и получила свое название здешняя местность. Корни слов «Баглачево» и «беглецы», положим, сходство имеют, но я не знаю, можно ли на основании этого сходства заключать об их тождественности… Во всяком случае представляю судить об этом самому читателю. Есть, впрочем, еще и другое предание, касающееся названия Баглачева: говорят, будто в прежние времена, когда Баглачевские горы покрыты были сплошь дремучим лесом, жили здесь разбойники, которые почему-то назывались баглачами. Они обитали в глубоких лесистых оврагах, а по ночам выходили на большую Касимовскую дорогу, пролегающую через горы, и разбивали здесь купеческие обозы и грабили барские повозки; не брезговали, впрочем, и мужицкой телегой. Некоторые полагают, что от этих то «баглачей» здешняя местность и получила свое название…

В полуверсте от с. Борисоглебского, «что в Баглачеве», в глубоком овраге, пересекающем дорогу из Баглачева на Колокшанскую станцию железной дороги, зарыт, по преданию, богатый клад. Кем он положен здесь – неизвестно. Одни говорят, что зарыли его те самые «баглачи», которые дали свое название здешней местности; другие же утверждают, что здесь после баглачей жил один богатырь Иван, который также занимался «разбойным делом» и выходил в темную ночку с булатным ножом «под большую дорогу»… И положен будто бы тот клад на срок известный «с зароком большим», а «зарок» тот – «на человеческую голову». Срок ему давно вышел, но он и до сих пор не выходит и никому не дается, потому что «зарок очень силен», как передают крестьяне «никому тоже души христианской загубить не захочется, а без этого не дается». По временам он показывается наружу – днем в виде петуха красного: «бегает тут возле мостику, гогочет что-то, «словно по-человечески говорит – а что говорит, не разберешь хорошенько»; ночью же он «огоньком красным» бегает по оврагу и пугает запоздавших путников.

Любопытно знать, откуда взялось это жестокое верование в «зарок на-человечьи головы»; в преданиях о кладах оно фигурирует очень часто. Я записывал эти предания в разных концах России: в Перми, на Вятке, в Харьковской губ. и, наконец, здесь, во Владимирской – и оно попадалось мне решительно везде. Чем объяснить это? Где корень этого бесчеловечного, негуманного поверья?


Н. Добротворский.

### БАГЛАЧЕВО В РАБОТАХ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ ДИНАСИИ СВЯЩЕННИКА И. И. СПЕРАНСКОГО

#### Вклад династии Сперанских в исследование Баглачево

В России фамилия Сперанского всем известна и ассоциируется в первую очередь с видным государственным деятелем, уроженцем села Черкутино Владимирского уезда Михаилом Михайловичем Сперанским, который внес неоценимый вклад в развитие юриспруденции России. Однако, существует значительное число менее известных представителей данной фамилии, также послуживших развитию российской науки.

В рамках нашего исследования речь пойдет о баглачевской династии Сперанских. Привязка данной династии к Баглачевской местности довольно условна. Баглачево не является родовым гнездом этой династии и проживало здесь фактически только два ее поколения – Иван Иванович Сперанский и его дети. Однако мы позволим себе связать данный род именно с Баглачево, учитывая ту роль, какую сыграли Сперанские в развитии представлений об истории и культуре данной местности. Дети И. И. Сперанского, Федор и Николай, внесшие неоценимый вклад в исследование этнографии Баглачево, родились именно на этой земле.

По мнению В. В. Фарсобина, баглачевская династия Сперанских принадлежала к роду М. М. Сперанского[245]. Однако никаких свидетельств, подтверждающих данное предположение, нами не найдено.

Сама по себе фамилия Сперанских является довольно распространенной. Причем по своему происхождению она является искусственной и относится к так называемым «семинарским» фамилиям. Такими фамилиями награждали учащихся духовных училищ – обладателей «неблагозвучных» фамилий или вовсе их не имевших. Причем такие фамилии за период обучения могли несколько раз менять, учитывая прилежность и успеваемость студента, присуждая в случае нерадения ему фамилию с негативным смыслом. В этом контексте фамилия «Сперанский» – достойна, она образована от латинского слова «sperans», т. е. надеющийся[246].

Основателем баглачевской династии Сперанских в рамках данного исследования мы будем считать Ивана Ивановича Сперанского – настоятеля храма Казанской иконы Божьей Матери в селе Борисоглебе. Биографической информации о И. И. Сперанском, равно как и о многих членах его семьи, крайне мало. Часть ее хранится в семейном архиве потомка И. И. Сперанского (правнука младшего сына М. И. Сперанского) Михаила Михайловича Сперанского, проживающего в настоящее время во Франции. Основой этого архива является месяцеслов 1867 г., на полях которого И. И. Сперанский вел дневник, который постепенно дописывали остальные члены семьи. В «дневнике», в частности, упомянуты даты смерти практически всех детей И. И. Сперанского.

Иван Иванович Сперанский родился примерно в 1831 году. В 1850 году закончил Владимирскую духовную семинарию. В 1852 году назначен на служение в церковь Троицы Животворящей села Заястребье Судогодского уезда Владимирской губернии. В 1855 году переведен в погост Борисоглебский Владимирского уезда в церковь Казанской иконы Божьей Матери[247], где прослужил до самой своей смерти в 1879 г. Вполне вероятно, что перевод в Борисоглеб был каким-то образом связан с родством И. И. Сперанского со священником Борисоглебского погоста Сергеем Егоровичем Никольским (И. И. Сперанский приходился племянником его супруге).

Супругой Ивана Ивановича Сперанского была дочь священника села Арбузова Ивана Артамоновича Хваленского – Александра Ивановна (1833–1904 гг.). В совместном браке у них родилось 11 детей: Федор, Ольга, Александр, Николай, Алексей, Иван, Мария, Сергей, Анна, Василий, Михаил.[248] Никто из детей И. И. Сперанского не пошел по стопам отца: не стал священником, хотя почти все сыновья закончили Владимирское духовное училище, являвшееся в то время второй ступенью образования.

И. И. Сперанский практически всю жизнь служил в одной местности, однако, был очень деятельным, причем на самых разных поприщах, что делало его жизнь разнообразной и насыщенной.

В первую очередь, конечно же, стоит упомянуть его роль в продвижении Православной веры. Помимо служения в приходе и участия в качестве депутата в окружных епархиальных съездах, И. И. Сперанской занимался духовно-просветительской деятельностью. Так, в период с 1856 по 1862 гг. он служил в должности катехизатора, а в периоды с 1856 по 1865 гг. и с 1871 по 1872 гг. его приглашали для проповедей Слова Божия при Архиерейской кафедре во Владимире[249].

Вполне закономерно участие И. И. Сперанского в обучении приходских детей в Борисоглебском училище, где он преподавал Закон Божий. Причем, его работа на этом поприще не была постоянной. Например, в семейном дневнике сохранилась запись об учительной службе с 1861 по 1868 г.


Запись из семейного «дневника» Сперанских: «С 30-го сентября 1861 года состоял я наставником и Законоучителем в Сельском приходском училище по 31-е января 1868 г…»


Православное служение Ивана Ивановича Сперанского неоднократно высоко оценивалось Епархиальным начальством. Так в 1858 г. И. И. Сперанский был награжден набедренником «за благоразумное и успешное расположение убийцы к сознанию своего преступления». В 1859 году в память Крымской войны 1853–1856 гг. ему вручили бронзовый наперстный крест на Владимирской ленте. В 1870 г. И. И. Сперанский был награжден бархатной фиолетовой скуфьею. В 1872 году Епархиальное начальство выразило ему благодарность за ревность к проповедованию слова Божия[250], а за несколько дней до смерти за отлично-усердную службу Епархиальное ведомство наградило его камилавкой.

При этом следует подчеркнуть, что в своей работе настоятель Борисоглебского храма Сперанский не стремился к наградам, радея в первую очередь духовным окормлением общины. Известно, что во время эпидемии холеры в 1870 году И. И. Сперанский, без разрешения Епархиального начальства брал особо чтимую икону Николая Чудотворца из Николопольского погоста Судогодского уезда, с которой объезжал соседние села, по поводу чего даже возбуждалось дело на основании анонимного обращения[251].

Как истинный православный И. И. Сперанский уделял большое внимание благотворительности. Так во Владимирских губернских ведомостях за 1876 год содержатся сведения о жертвовании им 13 рублей раненым и больным воинам[252].

Необходимо также отметить острый ум, человеколюбие и довольно либеральные взгляды Сперанского, чему есть немало свидетельств. Одним из них является его публикация во Владимирских епархиальных ведомостях (1874 г.), в которой он описывает случай мертворождения сиамских близнецов в сельце Кадыеве. Обращает на себя внимание, что И. И. Сперанский воспринимает каждого из близнецов, как самостоятельную личность, требующую индивидуального подхода[253].

Интерес представляет и описание обстановки дома И. И. Сперанского, данное Н. Н. Златовратским в «Деревенских буднях»: «…По стенам медленно двигающие маятник старые шипящие часы, два портрета архипастырей, несколько фотографических карточек. Все это известное, старое. Но вот и нечто новое, незаурядное: на передней стене ряд налепленных на большой картон фотографий знаменитых людей: тут и Дарвин и Бокль, Шекспир и Гете, Прудон и Лассаль, Гоголь и Тургенев, Добролюбов и Белинский. Как-то весело оживляют эти строгие фигуры бедную комнату деревенского попа…». И конечно же Н. Н. Златовратский был прав, предположив, что у него есть дети-студенты (в момент сбора материалов для «Деревенских будней» таковым был Николай Сперанский). Но, очевидно, важно подчеркнуть, что висящие на стене портреты говорят о широте взглядов И. И. Сперанского.

Полагаем, что личные качества И. И. Сперанского, его ум и пример способствовали воспитанию в его детях стремления к познанию мира, которое в нашем случае, вылилось в замечательные этнографические исследования.

Первым подобное исследование провел старший сын И. И. Сперанского – Федор. Родился Федор Иванович Сперанский в 1853 году. В 1871 году он поступил во Владимирскую духовную семинарию, которую закончил в 1874 году[254]. Будучи еще студентом семинарии в возрасте 20 лет, он опубликовал в Неофициальной части Владимирских губернских ведомостей (1873 г. № 40–42) три статьи, посвященные особенностям проведения девичника у крестьян Подольской волости Владимирского уезда.

К сожалению, это единственное этнографическое исследование Ф. И. Сперанского. Дальнейшие его изыскания были прерваны учебой. В 1874 году он уехал в Харьков для поступления в ветеринарный институт, о чем имеется запись в семейном дневнике. По каким причинам Ф. И. Сперанский изменил жизненные ориентиры, неизвестно, но образование в Харьковском университете он получил совсем по другой специальности, связав судьбу с юриспруденцией[255].


Запись из семейного «дневника» Сперанских: «1874 г. 9-го авг. в 10 утра с Колпинской станции сын мой Федор Сперанский отправился в Харьков для поступления в Ветеринарный институт…».


С 1891 года Ф. И. Сперанский проходил службу в должности городского судьи в Екатеринославе,[256] с 1915 года работал нотариусом. На государственной службе Ф. И. Сперанский дослужился до чина коллежского советника (соотв. воен. звания полковника). Скончался Федор Иванович Сперанский в Екатеринославе примерно в 1920 году[257].

По всей видимости, Федор был примером для своего младшего брата Николая[258], который не только связал карьеру с юриспруденцией, но и продолжил его начинания в области этнографических исследований Подольского уезда.


Николай Иванович Сперанский родился в 1860 году. Дата его рождения известна точно – 16 июля (по старому стилю).

Про него можно с уверенностью сказать, что он не из тех сынков, «которые мечтают об ученых степенях с теплыми местечками и о крупных гонорарах «либеральных профессий»

[259]

С 1875 по 1879 годы Н. И. Сперанский обучался во Владимирской духовной семинарии, по окончании которой поступил в Ярославский Демидовский лицей, закончив его в 1884 году со степенью кандидата прав

[260]

.

Николай Иванович


Сперанский

Однако в отличие от брата, Н. И. Сперанский не посвятил свою жизнь праву. Его юридическая карьера продолжалась сравнительно недолго. Сначала он был кандидатом на судебную должность, потом был назначен на должность в Сибири, откуда через полтора-два года вернулся во Владимир, заняв должность судебного следователя и вновь став кандидатом на судейскую должность. Но реализовывать себя в этом направлении он не стал, «вскоре покончив карьеру» и окончательно осев в Борисоглебе, где проживал «почти безвылазно»[261]. Свою основную деятельность он связал с журналистикой, сотрудничая с Владимирскими губернскими ведомостями и изредка с Владимирской газетой. При этом, по всей видимости, он испытывал определенные материальные затруднения, что отражено в тексте его некролога.

Систематически заниматься этнографическими исследованиями Н. И. Сперанский начал сравнительно поздно, первая его публикация относится к 1897 году, когда ему было уже 37лет[262]. В этом плане он почти на двадцать лет отстал от своего однокашника и друга Н. А. Добротворского. Однако он никогда не забывал работы, посвященные Баглачеву, написанные Н. А. Добротворским и Н. Н. Златовратским, дополняя их своими исследованиями, пытаясь устранить неверные толкования или недосказанность, о чем свидетельствует его исследование местного обычая богоносцев, которое он оформил отдельной публикацией «Крикуны» (1898 г.).

Последние годы жизни Н. И. Сперанский активно изучал культуру и быт местного населения. А. Вашкинский, характеризуя подход Николая Ивановича к этнографическим исследованиям, отмечал, что тот обладает «способностью быстро улавливать явления общественной жизни, комбинировать их»[263]. Последняя этнографическая работа Н. И. Сперанского «Сельские храмовые праздники во Владимирском уезде», названная А. Вашкинским «лебединой песней» исследователя, была опубликована в 1904 г. во Владимирских губернских ведомостях за три номера до его некролога.

Скончался Николай Иванович Сперанский от крупозной пневмонии 10 ноября в селе Арбузове Владимирского уезда, куда переехал после кончины матери к своим теткам, о чем имеется запись в семейном дневнике Сперанских.


Запись из семейного «дневника» Сперанских: «1904 года, 10 ноября в селе Арбузове скончался от воспаления легких брат, действительный студент Демидовского юридического лицея Николай Сперанский».


К сожалению, скоропостижная кончина этого замечательного исследователя на долгое время оборвала предметное изучение этнографического материала Баглачева. Остальные члены семьи Сперанского нашли свое призвание в других областях.

Второй сын И. И. Сперанского – Александр (1857–1906 гг.), так же, как и Федор, поступил в Харьковский университет. По окончании медицинского факультета в 1881 году Александра Ивановича Сперанского по рекомендации профессора Харьковского университета А. И. Якобия пригласили в уездный город Уржум Вятской губернии для замещения должности санитарного врача. Там молодой врач ввязался в активную борьбу с эпидемическими заболеваниями[264]. Это назначение навсегда связало А. И. Сперанского с Вятской губернией. После сокращения должности санитарного врача в 1884 г. он стал земским врачом села Шурма Уржумского уезда. Как и отец, А. И. Сперанский активно занимался общественно полезной деятельностью. Был членом Уржумского благотворительного общества, с 1903 по 1906 годы заведовал яслями, организованными земством в деревнях[265]. Скончался в 1906 году в Москве.

Алексей Иванович Сперанский (1862 г.р.) был четвертым сыном в династии Сперанских. Он, как и старшие братья, связал свою жизнь с юриспруденцией, поступив следом за Николаем в Демидовский лицей в Ярославле[266]. По окончании обучения с 1 апреля 1893 г. Алексей Иванович Сперанский поступил на службу в Министерство юстиции в должность судебного следователя 1-го участка Пешехонского уезда округа Ярославского окружного суда[267]. В 1895 он был назначен на должность следователя 2-го участка Рыбинского уезда округа Ярославского окружного суда[268]. В 1899 году он в звании надворного советника был откомандирован во 2-ой участок Лукояновского уезда Нижегородского окружного суда[269]. Свою жизнь Алексей Иванович Сперанский в итоге связал с Нижегородской губернией, где дослужился до члена Нижегородского окружного суда[270]. Скончался 13 октября 1924 г. в Нижнем Новгороде.

Иван Иванович Сперанский (пятый сын священника И. И. Сперанского) родился в 1864 году и связал свою жизнь с медициной. Окончив медицинский факультет в Московском университете, он остался в Москве и занимался частной практикой.[271] Умер 10 января 1931 года. Его старший сын, тоже Иван Иванович (1894–1962 гг.) пошел по стопам отца, стал врачом и известным советским ученым, членом-корреспондентом Академии медицинских наук СССР.

Шестой сын в династии – Сергей Иванович Сперанский (1868 г.р.) был самым большим бунтарем в семье. В 1884 году, «к его огромной радости», был исключен из семинарии за участие в беспорядках[272]. В отношении него был даже назначен негласный надзор сроком на четыре года[273]. Служил в 27 Витебском полку. Скончался 17 августа 1903 года.

Василий Иванович Сперанский (1872 г.р.) также связал свою жизнь с армией. Служил в 101 пехотном пермском полку. Скончался в Рижском военном госпитале. Похоронен на гарнизонном кладбище.

Младший сын И. И. Сперанского – Михаил Иванович, родился 10 сентября 1874 г. В 1895 окончил Владимирскую мужскую гимназию, затем Московский университет. По окончании обучения работал преподавателем в Новгороде. С 1908 года переехал в Вологду, где замещал должность инспектора Вологодской мужской гимназии. После революции преподавал историю в Вологодском педагогическом институте. По семейным преданиям, писал и публиковал стихи[274]. Скончался в Вологде в 1943 году.

Его правнук Михаил Михайлович, как мы уже упоминали, в настоящее время живет во Франции, куда перебрался в середине 90-х годов ХХ века после окончания обучения в институте. Супруга М. М. Сперанского – Наталия – бережно хранит память о семье, собирая домашний архив, материалы из которого были любезно представлены для создания данного сборника.

Своего сына Михаил и Наталия назвали в честь предка, основателя баглачевской династии Сперанских, священника Борисоглебского прихода Ивана Ивановича Сперанского, это превосходно отражает идею преемственности семейных традиций и уважения к своему прошлому.

К сожалению, практически ничего не известно о дочерях


И. И. Сперанского. Судьба Ольги (1858 г.р.) и Марии (1866 г.р.) неизвестна. Анна или Анюта, как ее называли в семье, родилась в 1869 г. и скончалась 30 декабря 1883 г. от тифа в больнице епархиального училища. Похоронена в Борисоглебе.

Для каждого человека история своей семьи также важна, как и история родного края. Их изучение позволяет не только понять предпосылки и особенности развития общественных отношений и их связь с историей государства и общей историей, не только осознать место конкретного человека в историческом процессе и разобраться в превратностях судьбы, влияющих на него, но и дает возможность оценить свою собственную роль в происходящем, осознать, как лучше устроить свою жизнь, чтобы оставить достойный след и заложить благоприятную основу для развития собственной семьи, своих сограждан и Отечества в целом.

Династия Сперанских в этом плане как нельзя лучше демонстрирует смысл сказанного. Современные исследователи с благодарностью отмечают вклад Федора Ивановича и Николая Ивановича в собирание бесценного этнографического материала Подольской волости Владимирского уезда. Результаты исследований Сперанских, без сомнения, могут способствовать развитию современной региональной культуры и науки, мотивируя молодых исследователей к изучению родного края, способствуя поддержанию памяти и возрождению утерянных традиций, объединяя людей вокруг общих историко-культурных скреп.

### Сочинения Федора Ивановича Сперанского

Девишник у крестьян Подольской волости, Владимирского уезда[275]

Пение на Руси набрачных песен обязано своим происхождением древности. Так, Владимир Мономах просит Олега Святославовича возвратить ему жену убитого сына его Изяслава, чтобы оплакать его вместе с нею и тем заменить свадебные песни, потому что Мономах не присутствовал на ее браке: «да бых обуим оплакал мужа ея и оны свадбы ею, в песний место: ни видех бо ею первее радости, ни венчанья ею, за грехи своя». (Полн. Собр. Русск. лит. т. 1, стр. 106). Отсюда видно и значение в древности свадебных песен.

Время, которое обнимает собою пение эпиталам – так как в нем главную роль, не допускающую исключений, играют девицы, подруги невесты – называется у крестьян «девишником».

Когда со стороны родителей невесты, или, если она их лишилась, со стороны родственников ее бывает все приготовлено к свадьбе, тогда назначается ими день девишника. Приготовления к свадьбе, большею частью, бывают следующие: за отсутствием в деревнях торговых лавок ездят во Владимир для покупки пшеничной муки, чая, сахара и пр.; варят брагу, моют посуду, полы, стены и потолок в избе, назначенной для отправления девишника и свадьбы, если же изба слишком грязна, почернела, тогда не ограничиваются одним мытьем ее, а первоначально скоблют ее косырями, скобелью и выстругивают рубанком; колют свинью, или борова; голову которого-нибудь из них, не раздробленную, опаливши первоначально, варят в горшке, после чего кладут ее на большую тарелку и убирают лентами и разноцветной бумагой. В таком виде она ставится на стол пирующих и стоит до следующего за свадьбой дня, и, таким образом, ей приходится играть роль немой свидетельницы почти что всего брачного пира со всеми бахусовыми возлияниями и излияниями. За несколько дней до девишника, девицы – подруги невесты – приглашаются шить белье и пр. для нее и ее жениха.

В день девишника, часа в 3 или 4 по полудню, девицы – подруги невесты – вместе с ней отправляются в топленную баню мыться, куда приносят нарочно присланные для девишника женихом невесты, если он из зажиточного дома, вина, кислые щи, мед и закуски. В бане происходит обряд «величания жениха». Невеста ложится на полок; подруги ее берут в руки веники, мочалки и жгуты, и начинают бить ими невесту, приговаривая «величай жениха»! невеста, не смотря на то, что ее бьют, должна, по принятому обычаю, не называть несколько времени жениха, а вместо его кого-либо другого. По окончании мытья, одевшись, все расходятся по своим домам, чтобы «принарядиться» в самое лучшее платье для девишника. Принарядившись, девицы, подруги невесты, приходят к ней в дом, где уже бывает приготовлен для них самовар, а на столе, покрытом скатертью – лакомства различных сортов. Первым делом подруг невесты, по приходе их в ее убранный дом, бывает ей плетение, в последний раз, «одной» косы и заплетение в нее ленты[276]. Отсюда и начинается девишник – опера-драма в 4-х актах. Героиня ее, главное лицо, царица торжественного обряда – это невеста, к которой и обращена большая часть эпиталам; герой – жених; второстепенные роли разыгрывают: матери невесты и жениха, свахынька, сватушка и дружинька; зрители – всякий, кто только успеет забраться в избу, где происходит девишник. а так как желающих быть зрителями на девишник бывает слишком много, особенно если он происходит в многолюдней деревне, по этому-то они принуждены, по своей доброй воле, тесниться не только на полу дома, где девишник, но, на печке, полатях и в сенях и даже около дома.

Первый акт оперы-драмы происходит таким образом: невеста, перекрестившись несколько раз, садится на стул, поставленный посреди дома; девицы – подруги ее начинают у ней расчесывать волосы, плетут косу и заплетают в нее ленту. В это время невеста поет:

Коса ль моя, косынька.

По окончании этой песни, невеста садится за стол, в передний угол под иконы; по обеим сторонам ее – подруги и начинают пить чай.

По окончании чаепития снова начинается пение.

Потом девицы начинают «корить» жениха, сваху, свата и дружку, т. е. бесчестить их, насмехаться над ними с целью получить от них денег.

Иногда жених, по дальности своего местожительства от деревни, где происходит девишник, или по какой-либо другой причине, не может присутствовать на нем. Девицы-подруги невесты его, для получения от него денег, поступают следующим образом: по совершении брака, вечером, прячут невесту в «клеть» и жених должен идти туда – «выкупать невесту» (местное выражение). С этой целью он подходит к двери в клеть и хочет взойти в нее. Девицы не впускают его, удерживают дверь, потом бросаются от нее к невесте и окружают ее; жених быстро входит в клеть и выхватывает из круга девиц невесту, после чего награждает их деньгами. Очевидно, эта сцена напоминает собою обычай, существовавший еще в доисторическую эпоху России и долгое время при христианстве, «умычку девиц» (См. Полн. Собр. Р. Лет. т. I стр. 6; Перца: Script. IX. Pag 39; дополн. к акт. истор. т. 1 № 22) и, наконец, может быть «вено», если оно обозначало куплю невесты женихом, как доказывали Карамзин, Погодин, Кранихфельд и Рейц, а не обеспечение невесты со стороны ее отца. Во время пения корительных песен одна из девиц – подруг невесты, берет в руки тарелку, которую, по пропетии нескольких стихов песни (только не всей), подносит к тому лицу, которого «корили», чтобы получить от него денег. Коримое лицо кладет на тарелку грош, полушку; тогда девицы начинают опять корить это лицо, доканчивая песню; после этого девица снова подходит к нему и принимает уже достаточное количество денег. Деньги, впоследствии времени, делятся девицами поровну; это-как бы возмездие им за шитье белья и пр. жениху и невесте.

По окончании песен, назначенных для бесчестия жениха, свахи и пр., девицы начинают их, в песнях же, хвалить; затем девицы, подруги невесты, вместе с нею унижают и остаются ночевать.

На следующий день, за несколько минут до отправления невесты к венцу, после того как невеста будет совсем готова покрытая платком, чтобы не можно было видеть ее лицо, она садится за стол. К ней подходит сваха, с дерзостью срывает с нее платок и выплетает из косы ленту…. Эти самые важные, трагические минуты для невесты: она теперь навек лишается возможности носить одну косу и украшать ее лентою – «красотою ее девичей» … Потом с тарелкой в руках, подходит к невесте ее подруга. Сваха бросает на тарелку ленту, со словами: «прими девичью красоту!»

Во время пения последней песни невестой, все присутствующие при этом печальном обряде вполне проникают в чувства ее, сочувствуют ей и плачут – так что посторонний, не знакомый с крестьянской духовной жизнью, с ее обрядами – если бы ему привелось нечаянно услыхать пение «навзрыд» этих песен невесты и плач присутствующих при ней, он подумал-бы, что здесь мертвого оплакивают…. И здесь действительно – смерть…. В городе женщина, по выходе за муж, не теряет возможности посещать и участвовать в вечерах и др. собраниях; – для крестьянских же девиц, по выходе их замуж, умирают рощи, леса, луга и поймы, на которых они гуляют, поют песни, водят хороводы, играют, одним словом веселятся, живут духовную жизнью…. Умирают для них девишники, посиделки, вечеринки, одним словом весь девический мир, своеобразный, веселый… Девица становится «бабой»… и на долю ее остается только одно воспоминание о лучших днях своей молодости, остается только, по выражению одной народной песни «веселить себя вспоминаючи младость, на детей глядя» – веселиться чужим весельем…

Когда невеста окончит пение песен, сваха заплетает ей две косы… Затем ее благословляют и отправляют в храм венчаться, после чего надевают на нее повойник – бабий атрибут.


Федор Сперанский

Погост Борисоглебский, в Баглачеве.


Песни на девишник у крестьян Подольской волости, Владимирского уезда[277]

№ 1


Коса ль моя, косынька,

Русая коса!

Красота-ль моя девичья,

Ненаглядная!

В последний раз, косынька,

Я тебя плету,

В последний раз в русую

Ленточку ввяжу

Не долго-же косынька

Красоватися,

Не долго же ленточке

В косынке цвести,

Не долго на ленточку

Любоватися.

Не долго мне в девушках

Красоватися:

Последний раз девушек

К себе приведу,

В последний раз девушкой

Я с ними цвету.

Ах! Недолго ж (имя невесты в дательном падеже)

В девушках сидеть,

Не долго…(отчество невесты в том-же падеже)

В красныих сидеть


№ 2


Ах, кто у нас холост,

Ах, кто у нас неженат?

Ай лей, ай лели[278]!

Ах, кто у нас неженат?

Холост у нас (имя жениха)

Неженат (отчество жениха)

Он ходит невесело,

Гуляет нерадошно.

Связал свою голову

Тафтою зеленою,

Еще увил голову

Лентою лиловою.

Увидала матушка,

Усмотрела родная.

«Ах, ты, мило дититко[279],

Хорошо, умильное!

Что ходишь невесело,

Гуляешь нерадошно?

К чому связал голову

Тафтою зеленою[280],

Еще увил голову

Лентаю лиловою?»

«Родимая матушка!

К чому веселитися?

Все мои товарищи

Да все перженилися.

Один у вас, матушка,

Холост – не женат хожу».

«Женись, женись, дитятко,

Женись мое милое!

Возьми, возьми, дитятко,

Не княжну, ни барышню,

А… (имя и отчество невесты в винительном падеже)»

«Весел, весел, матушка,

Ни с княжной, ни с барышней,

А… (имя и отчество невесты в винительном падеже)»


№ 3


Звонок колокол в Нове-городе,

Но звончей тово во… (родина невесты)

Звонила звоны свет N-нька (имя невесты)

Звонила звоны свет… (отчество невесты).

Мимо ехал (имя жениха) свет,

Мимо ехал (отчество жениха),

Звону ее (ея)заслушался,

Красоты ее (ея) засмотрелся,

Приехал домой – похваляется:

Уж, вы – батюшко с матушкай!

Уж и видел и свою суженую,

Уж и видел и свою ряженую:

Ростом она, ростом она да пониже меня,

Лицом она и бела-румяна,

Очи у ней яснава сокола,

Брови у ней чернова соболи».


№ 4


При вечере, вечере, вечере,

При девишничке при…[281],

Прилетал же млад ясен сокол,

Он садился на окошечко.

На точеную прибоинку;

Прибоинка отломилася,

Окошечко отворилося.

Увидала ее (ея) матушка….

«Ах, ты, мило дитятко!

Приголубь ты яснова сокола,

Ясна сокола, залетнова».

«Ах, ты родима моя матушка!

Я бы рада приголубила….

Мое сердце не воротится,

С плеч головушка долой катится,

Резвы ноги подкосилися,

Белы руки опустилися

№ 5


Уж не ветры-ль, ветры взвеяли.

Невзначай гости на двор взъехали,

Подломили сени новые —

Сени новые с переходами,

Раздавили чашу золоту,

Чашу золоту с офинистами[282],

Как расплакалась свет… (ласкат. имя невесты),

Как расплакалась… (отчество невесты):

Подломили у меня сени новые,

Сени новые с переходами,

Раздавили мою чашу золоту,

Чашу золоту с офинистами,

Испугали соловья в саду.

Уж и кто меня утешать будет?

Как возговорит (имя жениха) – свет.

Как возговорит (отчество жениха):

Ты не плач, не плач, (имя невесты)

Ты не плач, (отчество невесты):

Я сострою тебе сени новые,

Сени новые с переходами,

Я солью тебе чашу золоту.

Чашу золоту с офинистами,

Уж и буду я соловьем в саду,

Уж и буду я утешать тебя».


№ 6


Со двора, двора широкова,

Со двора, двора… (местоим. прит. от им. жениха)

Собиралась свадьба с поездом

Со убраной с поневесною[283].

Они все селы проехали,

В… (родина невесты) село заехали;

Они все дворы проехали,

К… (имя и отчество отца невесты) на двор заехали.

Увидала же свет (имя невесты).

Увидала свет (отчество невесты).

Закидалася, забросалася

Из новых сеней во горницу,

За подружек коронилася.

Вы, подруженьки-голубушки,

Скороните меня молоду,

Притулите[284] мою голову:

Вон он едет разоритель мой.

Вон он едет погубитель мой,

Вон он едет расплети-коса,

Вон он едет потеряй-краса».

Как воскрикнул тут… (имя жениха) свет,

Как воскрикнул тут… (отчество жениха) свет,

Уж, не я же разоритель твой:

Разоритель – родной твой батюшка;

Уж не я же – погубитель твой:

Погубительница – твоя матушка;

Уж не я же – расплети-коса:

Расплети-коса – свахынька;

Уж не я же – потеряй красота:

Потерей красота – дружинька.


№ 7


Летело лебедей стадо,

А друго стадо – серых гусей.

Отставала же лебедушка

Прочь от стада лебединава,

Приставала же лебедушка

К тому стаду, к серым гусям.

Начали ее гуси щипати,

Начала лебедушка кликати:

«Не щиплите вы, серы гуси:

Не сама я к вам залетела,

Занесло меня погодою,

Что погодою невзгодою».

Отставала же свет… (имя невесты),

Отставала свет… (отчество невесты)

От свово[285] ли роду племени,

От свово[286] ли отца с матерью,

От своих ли от подруженек;

Приставала же свет… (имя невесты),

Приставала свет… (отчество невесты),

Приставала же лебедушка

Ко чужому роду-племени,

Ко чужому отцу с матерью,

Ко чужому… (имя и отчество жениха).

Начали ее люди журити.

«Не журити меня люди добрые:

Не сама я к вам заехала,

Завезли меня добры кони,

Добры кони…(мест. прит. от им. жен).


№ 8


Как у..(имя невесты) была матушка,

Ни добра была, ни ласкава.

Посылала ее матушка

Во сырой-ат бор поягоды:

«Выбирай-ко, мое дитятко,

Ты из ягод любую ягодку,

Из малины ты – малинушку.

Из калины ты – калинушку,

Из брусниги ты – бруснижинку,

Из вишенки ты – вишинку,

Из чорных ягод – чернижинку».

«Не нашла я лутче, матушка,

Лутче ягодки малинушки»

Как у…(имя невесты) матушка

И добра была, и ласкава.

Посылала ее матушка

Из новых сеней во горницу:

«Выбирай-ко, мое дитятко,

Из чинов-то ты чиновника,

Из бояр-то ты боярина,

Из приказных-то приказнава,

Из купцов-то ты купчика,

Из хресьян[287] то ты хресьянина».

«Не нашла я лутче, матушка,

Лутче чину-то хресьянскава,

Лутче… (имя и отчество жениха).


№ 9

Как во поле лебедушка кликала,

А в терем свет… (ласк. имя невесты) плакала,

В высоким (отчество невесты) плакала:

«Уж Бог суди родимаго батюшку,

Уж Бог суди родимую матушку:

Отдают меня молоду в чуже люди жить,

Останется зеленый сад без меня,

Повянут же три цветика во саду:

Аленькой мой миленькай цветочик,

А другой голубинькай цветочик,

Третий – ат лазоревай василечик.

Вставай, вставай, моя матушка, раненько.

Поливай ты те три цветика частенько,

И утренней, и вечернею росою,

А сверх тово горючими слезами.


№ 10


Ах, вы, сборы, сборы девичьи.

Ах, вы, сборы… (местоим. прит. от имени невесты)!

Собирала свет… (имя невесты),

Собирала свет… (отчество невесты),

Собирала девушек к себе за стол,

А сама садилася выше всех,

Склонила голову ниже всех,

Задумала думушку крепче всех:

«Ах, как мне придти в чужой дом?

Ах, как мне назвать свекра батюшкою,

А свекровушку – матушкой,

Деверьев-то всех – по имени,

А золовушек – по отчеству?!

Спеси-гордости я убавлю,

А ума-разума прибавлю,

Назову-то я свекора батюшкой,

А, свекровушку – матушкой,

Деверьев-то всех по имени,

А золовушек – по отчеству.


№ 11


Ах, кто у нас хорош,

Ах, кто у нас пригож?

(имя жениха) – ат хороший,

(отчество жениха) пригожий.

На кони садится,

А конь веселится;

Он плеточкой машет,

А конь под ним пляшет;

К полям подъезжает,

Поля-то белеют;

К лугам подъезжает,

Луга зеленеют;

К рощам подъезжает,

Пташки запевают;

К садам подъезжает,

Сады расцветают;

К двору подъезжает,

А теща встречает;

К крыльцу подъезжает,

(ласк. имя невесты) встречает.

За ручку примает,

На стулик сажает:

Прошу покорно, (имя жениха),

Прошу покорно, (отчество жениха),

Давно тебя ждали,

Давно поджидали,

Столы накрывали,

Ковры растилали,

Девиц созывали.

Девки песни пели,

Тебя величали.


№ 12


Разлилась-разлелеялась,

По лугам, лугам, вода полая;

Унесло – улелеяло

Со двора три кораблика:

Уж как первый – ат корабличик,

Со перинами с пуховыми,

А другой – ат корабличик,

С сундуками со дубовыми,

А третий – ат корабличик

С душой-красной девицей,

С… (имя и отчество невесты).

Прибежала ее[288] матушка.

Прибежала… (имя и отчество матери невесты)

На тот ли на крутой берег.

Закричала ее матушка,

Своим громким голосом:

«Воротись ты, мое дитятко!

Позабыла трои ключи,

Трои-то ключи золоты,

На шолковыем на поясе»

«Ах, родима моя матушка!

Не забыла я те трои ключи.

Те трои ключи, золоты….

Ах! Забыла же я, матушка,

Забыла я волю батюшкину,

Позабыла я негу матушкину,

Позабыла я еще, матушка,

Что-свою-то ещо негу девичью».


№ 13


Ах, цветы ли мои, цветики,

Голубы цветы, лазоревы!

Много было вас посеяно,

Да немного уродилося.

Ах, вы, девицы, вы, красныя!

Много было вас во тереме,

Да не много вас осталося.

У нас не было изменщицы…

Проявилася изменщица,

Изменщица красна девица.

Ты злодей, злодей – изменщица,

Изменщица красна девица,

Красна девица… (ласк. имя невесты)!

Говорила, что за муж не иду,

Говорила: «не подумаю» …

А тепериче за муж идешь.

На чово ты так прельстилася?

На орешки, иль на прянички,

На изюм-ли-сладки ягодки?

На какова ты прельстилася!

На дурнова, не хорошава,

На сутулова, горбатаво,

На носастова, глазастова!

На горбу-то птицы гнезды вьют,

На носу-то грибы выросли,

И на саму горьку пьяницу.


№ 14


Ты, злодей-злодей-свахынька!

Ты ходила почастехыньку,

Говорила потихохыньку,

Ты хвалила чужу сторону,

Что чужая-то сторонушка

Она сахаром усеяна,

А сытою-то поливана,

Виноградом огорожена:

– У… (имя жениха) двор на семи верстах.

На семи верстах на питерских;

– Посреди двора стоит горница,

А во горнице (имя жениха) сидит.

А чужая-то сторонушка

Она горюшком посыпана,

А слезами-то поливана,

А кручинай-то обсажена;

У… (имя жениха) двор на семи шагах,

На семи шагах на куричьих;

Среди двора шалаш стоит,

А в шалаше-то (имя жениха) сидит


№ 15


Свахынька не хорошинька!

Свахынька не пригожинька[289]!

У нас сваха-то прядлива,

В час по ниточке водила,

Что денек, то простенек[290],

А в неделю навиток[291]:

Что годок, то моток,

Мутовильцо с локоток,

У нас сваха рукодельна

И поставила красна[292];

Им девятая весна,

Вот девятая пошла.

На коколюшках[293], на подножках

Трава выросла;

На просести-то[294] наседка

Цыплят высидела

Семьдесят молодок,

Да девяносто кочетов.

Один кочет был башмашник,

А другой-то – чеботарь.

Чеботарь мой, чеботарь,

Башмачки ей счеботай,

Из полукозла-сапожки,

Из другова – исподки.

Козелка сколько не станет,

Чеботарь зубом натянет.

Как на свадьбу-то спешила,

Рубашонку стирала,

На полу она стирала,

А в лохани полоскала,

На заслон колотила,

На мутовке сушила!


№ 16


Дружинька нехорошенькай,

Дружинька не пригожинькай[295]!

Как на дружке-то шапенка

После дедушки-чертенка.

Как у дружки кудри,

На четыре грани,

За них черти драли,

По сеням таскали,

Своим называли.

Как на дружке-то кафтан,

Ровно бабий сарафан.

У нас дружка изнемог:

Десять кошек приволок.

У нас дружка-то пивал,

На поварне бывал,

Мочалки сосал

И мутовки лизал.

Как на полку-то взглянул,

Пирога конец стянул.

На полати взглянул,

Трои лапти стянул

Да и те потерял;

Сам и стал ковырать[296]:

Ковырял, ковырял.

Кочедык потерял, (2-жды)

Вертеном ковырял.

Он по улицам ходил,

В подворотни глядел, (2-жды)

И собак он дразнил[297].

Сказали нам про дружку,

Что богат, да богат.

Дружинька, подари!

Не хорошенькай подари!

Он слепых-то водил,

Да полушек напросил.

Дружинька, разступись!

Не хорошенькай, разступись!

Он полушек напросил,

Да нас, девушек, дарил.

Уж как дружка разтакой.

К нам приехал, чорт, скупой

Как у дружки-то в кармане

Сидит вошь на аркане,

А в другом-то кармане

– Блоха на цепи.

Уж мы дружиньку потешим:

Середь горницы повесим, —

Пусть – качается,

Величается!

Посадим ево за стол,

Пришибем ево пестом, —

Скажем: «по воду ушол»,

Скажем: «под лед ушол».


№ 17

Сватушка не хорошенькай,

Сватушка не пригожинькай.[298]

Уж как свату-то своднику,

Лихорадка ему с хворостью,

На печи лежать под шубою,

Умереть ему без ладана,

Схоронить ево без савана,

Положить ево поверх земли, —

Кто ни пройдет – запинается,

Всяк над сватом надругается.

№ 18

Ты, разумна головушка,

Ты, расчесана бородушка,

Ты, охочь по пирам ходить,

Ты охочь красных девушек дарить, —

Не рублем-ты, не полтиною,

– Золотою ты – гривною.


№ 19

Золотая трубынька трубить по зоре, —

… (ласк. имя невесты) плачет по русой косе:

«Ты, моя косынька, русая коса!..

Вечер тебя, косыньку, девушки плели,

Золотом косыньку увивали,

Жемчугом косыньку унизывали…

Суди Бог… (имя и отчество жениха):

Прислал ко мне сваху немилосливу,

Начала мою косыньку рвать-порывать,

И золото с косыньки долой сорвала,

И крупный весь жемчуг она снизала.

Ты, подружинька-голубушка,

Ты прими-ка мою красоту,

Ты носи-ка ее ненаглядную,

Ты носи-ка, не жалеючи,

По дождям ты – по мятелицам.

Уж и я ли, девка глупая,

Берегла я свою красоту,

Не дала я ветру дунути

Не дала я дождю капнути!


Федор Сперанский. Погост Борисоглебский, в Баглачеве.

#### Работы Николая Ивановича Сперанского

Об упадке народного песенного творчества[299]

В русской литературе давно слышатся жалобы и сожаления по поводу упадка народной песни, и этот упадок объясняют совокупностью разнообразных причин: общим изменением всего строя крестьянской жизни, как результатом реформы 19-го февраля 1861 года, развитием заводской и фабричной промышленности, отхожих промыслов и т. п.

Действительно, с упадком, если не полным исчезновением, народной песни приходится мирится, как с совершившимся фактом: прежний характер песни – по преимуществу задушевный, лирический – совершенно исчез, уступив свое место, по крайне мере в центральных губерниях России, так называемым «припевам», «куплетам», где вместо задушевности, лиризма, какое-то фабричное ухарство, грубая проза, нередко доходящая до нецензурного цинизма, полное отсутствие поэтического элемента; не только содержание этих современных «куплетов», но и сама их форма – всегда искусственная и однообразная, ничего общего не имеет с прежней песнью.

Реформа 19 февраля 1861 года делает крестьянина свободным: благодаря ей, крестьянин получает право свободного, независимого от разрешения «барина», выбора занятий даже вне района своей оседлости; с другой стороны – вследствие экономических причин, лишний член семьи ищет заработков «на стороне», так как не представляется возможным удовлетворить все более и более увеличивающиеся потребности на тот скудный дивиденд, который дает ему земля. Отсюда – развитие отхожих промыслов и тяготение крестьянина к фабрикам там, где они имеются. – Посмотрите, например, на крестьян Владимирского уезда – они преимущественно занимаются отхожими промыслами: владимирцы – подрядчики, плотники, штукатуры, каменщики, кровельщики, маляры – наполняют Москву и идут далее – вплоть до Астрахани и Архангельска, Владимирские косники известны не только всей Европейской России, но успели заявить о себе даже за Енисеем, не говоря уже о том, что на Ирбитской ярмарке они завоевали себе довольно почетное место. Ивановско-вознесенская, шуйская, ореховская, александровская и многие другие мануфактуры притягивают к себе значительную часть местного крестьянского населения.

Неудивительно после этого, что, вращаясь в «разных концах государства великого», занимались разнообразными промыслами и коммерческими предприятиями и становясь, таким образом, во всевозможные отношения с разнообразными лицами, владимирец, оторванный от деревни, volens – nolens, получает массу иных, чуждых ей (деревне) наслоений и поэтому, в конце в концов, утрачивает настоящий тип истого крестьянина-земледельца, усваивает «на стороне» недеревенские привычки, потребности и т. п., которые до некоторой степени и нашли себе выражение, между прочим, и в «припевах» или «куплетах», распеваемых парнями и девицами на гулянках обыкновенно под аккомпанемент гармоники.

Вот с этими-то «припевами», подслушанными нами во Владимирском уезде, мы и намерены познакомить читателя, предупредить его заранее, чтобы он не искал в них поэтических образов и красот (напрасный труд!); тем не менее игнорировать эти «припевы», по нашему мнению, не приходится, так как они, и едва ли не одни лишь они, служат, так сказать, выразителями, показателями современного народного творчества – одной из важнейших сторон духовной жизни народа.

Припевы, по своему содержанию, разнообразны: иные касаются взаимных отношений молодежи, родителей к детям, рекрутского набора и т. п., а иные имеют, так сказать, общий характер – ни к чему не приурочены.

Вот как возлюбленная расхваливает своего милого:

Мой-то миленький хорош:

Он на барина похож;

Его черные усы

Придают ему красы.

Другая иронизирует:

Мой-то миленький хорош:

Нет резиновых калош,

Валены – морожены,

Стукают, как кожаны.

Третья хвастается:

У милашки фартук долог,

На фартуке сорок елок,

Сорок елок с елочкой,

Вышиты иголочкой;

Вышивала я, строчила,

Себе в приданное прочила,

А мамаша увидала,

Все придано раскидала.

Или вот какие предъявляются требования и в какой форме:

Что ты, милый, зубы лупишь,

Мне сапожечки не купишь? …

Я давно тебе сказал,

Что штиблеты заказал.

А вот и заботливость о милом:

Не играй, милый, в гармошку:

Твоим холодно рукам;

Подойди к мому окошку —

Я перчаточки подам.

* * *

У окошка стоит ива:

Мой миленький просит пива.

Нету пива, а квас кисель…

Напой холодную водой…

Спасибо, милая, тебе,

И на холодной на воде.

* * *

У меня колечко,

У милого два перстня;

У меня болит сердечко,

У милого завсегда.

* * *

Не мой, миленький, калоши:

Мы с тобой и так хороши:

Ты носи мое кольце —

Мы с тобой в одно лицо.

(т. е. похожи друг на друга).

* * *

Вася, Вася, Васенька,

Золотая башенька!

Вася бает – сахар тает,

Говорит – живот болит[300].

Не плети, мамаша, косу:

Не твоя работушка;

Приведу милого в гости —

Не твоя заботушка.

Мать дает такой совет дочке в выборе суженного:

Мне мамаша говорила;

«Не люби, доченька, Гаврила;

Полюби ты писаречка:

На нем белая сорочка,

А на Ваньке голубая.

Вся изодрана – худая.

Не любите, девки, Яшку:

Яшка кучеров сынок».

– Ах за что его любить, —

У не (у него) в кармане не гремит.

У не в кармане загремело,

По нем сердце заболело.

* * *

Я спала, ниче (ничего) не знала,

Милый славу проложил:

Мою вышиту косынку

Во трактире заложил,

Заложил недорого ее —

За бутылку – за вино.

* * *

Говорила я отцу:

Не работницей расту —

Я работница тому,

Кто мил сердцу моему.

* * *

Нынче ноченька темна:

Не пойду гулять одна —

Дайте провожатого,

Хорошего – богатого,

А богатый не поедет,

Пускай бедный проведет.

Два следующие «куплета» характеризуют отношения влюбленных. Одна говорит про своего милого:

Мил уехал во Казань,

Он мне строго приказал:

«До приезда моего

Не люби ты никого,

До приезда нашего

Живи, как монашина».

А другой оказывается снисходительнее: он говорит устами своей возлюбленной, или вернее, последняя так передает требования своего избранника:

У нас в поле

Ягод боле.

Ягоды спелее;

Мне мой милый приказал:

Гуляй веселее…

Вот чем восхищаются:

Как у наших у ребят

Сапоги новы горят;

Как на шее то платок,

Ровно аленький цветок.

Или вот как иронизируют:

Ахи, ахи, ахеньки!

Как ребята махеньки:

Пойдут по лугу гулять,

Из-за кочек не видать.

* * *

Восемь девок, восемь баб

Завели Васю в кабак,

Напоили пьяного -

Сделали румяного.

По адресу девиц:

Девушка – не травушка,

Не вырастет без славушки:

Как 16 лет пройдет,

Про нее слава пойдет,

Слава не хорошая:

Полюблена да брошена.

* * *

Подкошенная травушка

Не может расцвести,

Полюблена сударушка

Не будет во чести.

* * *

Ах, милашки, черны глазки,

Живописец буду я!

Нарисую твои глазки,

Будешь милая моя.

Нижеследующие куплеты относятся к рекрутскому набору.

Кто в гармонию играет,

Тот последний год гуляет;

Кто припевчики поет,

Во солдаты тот пойдет[301].

Поиграй, гармошка,

Времени немножко:

Как солдатство провожу,

Тебя на полку положу.

* * *

Поля, Поля, Полюшка,

Не знаешь мово горюшка,

Сухоты – заботушки —

Записан безо льготушки.

(Записан – т. е. в солдаты и не имеет льготы по семейному положению).

Посмотри, мама, в окошко —

Горький пьяница идет…

Не вино его шатает,

Его горюшко берет,

Его горюшко берет:

Во солдаты он идет.

* * *

Неужели так повянет

На углу зеленый сад…

Неужели я дождуся,

Придет милый из солдат?!

Я милого провожала[302],

День без памяти лежала;

У меня ли молодой

Сердце отлили водой.

* * *

Как сказали: «Ваню взяли»,

Из рук иголочки упали;

Шитье брошу на комод,

Пойду с Ваней во поход.

На этом мы и кончим, не приводя массу других «куплетов», которые или представляют из себя вариации приведенных выше, или же, по своему содержанию, настолько циничны, что не могут иметь места в печати.

По нашему мнению, приведенные припевы не требуют для себя комментарий: они сами за себя говорят. Скажем только, что вместо «родимой матушки», «мил – сердечного дружка», обращения к природе, излияния грусти, любовного томления, жалоб на судьбу, заставившую выйти не за «суженного» и т. п., и т. п. – чем переполнены былые народные песни – мы имеем: «мамаша», «мама», «миленький», «резиновые калоши», «фартучки с елочками», «белые сорочки», «алые платки» и т. д.

В заключение, считаем не лишним отметить то отрадное, по нашему мнению, явление, что за последнее время в деревню начали проникать песни наших передовых поэтов; так Некрасовская «Катеринушка» из «Коробейников» пользуется повсеместной популярностью; местами нам приходилось слышать «Огородники» Некрасова, «Страду» его же, «Хуторок» Кольцова и другие. Впрочем, рядом с этим, большею популярностью пользуются занесенные, несомненно, с фабрик, песни такого рода:

«Зачем ты безумная губишь…»

Или: «Над серебряной рекой,

На златом песочке

Долго девы молодой

Я искал следочков…»

Первая из них пользуется таким распространением, каким пользовалась некогда надоевшая всем, памятная и до сих пор песня:

«Я хочу вам рассказать…»

Н. Сперанский

С.Баглачево, Владимирского у., Подольской вол.


Сельские хороводные песни и игры[303]

Сельские и деревенские бытовые песни и связанные с ними игры и забавы у нас как-то очень лениво записываются своевременно: пройдет несколько десятков лет, когда эти песни и игры начнут исчезать, уступая место другим, частью видоизменяться, утрачивать свой первоначальный текст, а нередко и смысл, тогда и приступают к их собиранию и восстановлению путем, конечно, устного предания, через расспросы стариков и старушек, этих неизменных хранителей седой старины, хотя добытые таким образом данные нередко и бывают довольно сомнительны, спорны. Наши этнографы имеют обыкновение углубляться преимущественно в исследование седой старины, собирая и комментируя материал, уже давно сданный в архив, тогда как проходят молчанием, игнорируют материал, правда еще не отживший, время от времени еще предъявляющий права на свое существование, но уже видимо отживающий, готовящийся к сдаче в архив. Пройдут годы, конечно и этот материал также сделается предметом чуть не археологических исследований и изысканий, а между тем историко-бытовое значение его в жизни наших селений, несомненно, настолько серьезно, что своевременное хотя-бы только собирание его, простая регистрация, без всяких комментариев, весьма желательна: собирание этого материала по живым источникам гарантировало бы ему правдивость, реальность и исключило бы всякую гадательность. Песни и игры – этот материал вполне заслуживает в глазах серьезного исследования бытовых явлений сельской жизни внимания и внимания не поверхностного, а глубокого: песни, игры, забавы и т. п. вне всякого сомнения, отражают духовную жизнь селения, его творческую деятельность, как ее проявления, насколько они вылились в продолжение целого ряда лет в разные формы (хороводы и массу сменяющихся разнообразных игр), преемственность этих песен и игр, их изменение и, так сказать, замена одних другими, словом, этот материал, являясь показателем духовной жизни селения и в то же время имея историко-бытовое значение, повторяем, заслуживает полного внимания.

Наша цель весьма скромная: пока песни, игры и т. п. известной эпохи еще фигурируют среди сел и погостов Владимирского уезда (а мы именно и берем Владимирский уезд), пока они еще не затерялись, не вытеснены с каждым годом все более и более приобретающими в селах права гражданства «дуэтами», хоровыми современными песнями, танцами и т. п., пока они еще не успели окончательно утонуть среди массы нового, также достойного исследования этнографического материала, мы хотим занести их на станицы местного печатного органа и этим занесением не дать этому материалу сделаться впоследствии предметом собирания, когда он будет сохраняться в памяти лишь стариков и старушек, словом, мы констатируем лишь фактический материал, избегая его объяснений: пусть это делают этнографы-специалисты.

В летние праздники, приуроченные во Владимирском уезде в после-пасхальным «пятницам» (8, 9, 10 и 11 пятницы празднуются в селах)[304]1, когда после экзаменов приезжает на каникулы сельская учащаяся молодежь – преимущественно, конечно, семинаристы, обыкновенно водят хороводы и поют песни, сопровождаемые играми.

После утреннего и вечернего чаепитий вся сельская молодежь (достойно примечания: женский персонал одет с шиком – по-городскому, тогда как мужской – обыкновенно в русских и малороссийских рубашках) собирается на открытом месте, на лужайке и здесь сначала начинает «водить хороводы» или, по меткому крестьянскому выражению «круги»; берут друг друга за руки, образуют хоровод и начинают петь:

Как под лесом,

Под лесочком

Шелкова трава «ростла».

Припев:

Ой-ли, ой-ли,

Ой-люшеньки.

По той траве

Донской казак

В гудочек играл.

Припев – вообще после каждых трех строк – припев.

Смотрел – глядел

Донской казак

Невесту себе.

В это время выходит в хоровод один из участвующих мужчин, начинает «смотреть-глядеть» невесту и выбирает ее поклоном; выбранная выходит также в круг. Песня продолжается:

Хорошая, пригожая,

Поди замуж за меня!


Не пойдешь ты,

Спокаешься —

Вспомянешь меня.

На это предложение руки и сердца, удостоенная такой чести отвечает (поет весь хоровод):

Пойти сходить к соседушкам

Спросить про тебя.


Соседушки, добрые люди,

Скажите вы мне,


Скажите вы, пожалуйста, —

Каков этот человек?

На первый раз хоровод отвечает:

Такой-сякой

Донской казак

Очень мотоват.

После такого ответа выбранная невеста отвечает казаку:

Не хвалят тебя соседушки:

Не йду за тебя.

Песня повторяется вместе с исполнением, на сцену является уже другой донской казак и выбирает себе другую невесту, при чем только последние куплеты видоизменяются таким образом – на вопрос:

Каков этот человек?

Хоровод отвечает:

Такой-сякой

Донской казак —

Очень тароват.

Удовлетворенная таким ответом невеста отвечает:

Всхвалили тебя соседушки:

Иду замуж за тебя.

Начинается другая песня:

Ходит пан,

Ходит панушко

По улице.

Ищет пан

Молоду панью.

Выходит в хоровод кавалер, и выбирает панью.

На встречу пану

Молода панья.

Выходит панья, к которой пан обращается:

Подь, панья,

Поди, паньюшка,

За мною.

Ронит пан

Шелкову плеть.

Вместо «шелковой плети», для видимости, ронит что-нибудь в роде прута и затем обращается к панье:

Подыми, панья,

Шелкову плеть!

А та отвечает:

Я тебе, панушка,

Не служенька,

Я тебя, панушка,

Не верная:

Служенька родимому батюшку.

Песня повторяется; второй пан ронит «свой тальянский плат», на просьбу поднять его панья отвечает:

Я тебя, панушка,

Не служенька:

Служенька родимой матушке.

Третий пан ронит «пухову шляпу»; на этот раз панья поднимает шляпу и с поклоном вручает ее пану:

Я тебе, панушка,

Служенька,

Я тебе, панушка,

Верная.

После этого хоровод поздравляет пана и панью:

Здравствуй, пан,

С молодой паньей.

Действующие лица в этих песнях – в первой «донской казак» и во второй «пань» и «панья» – ясно указывают на то, что обе эти песни не местного происхождения, а занесены со стороны; нижеследующая песня также не местного происхождения:

Как за садом,

За садом

Ростла трава мурова;

По той траве

Панья шла.

Выходит «панья»:

За паньюшкой

Пан идет.

Выходит пан.

Пан паньюшку

По плечу.

Ударяет пан панью по плечу.

Берет панью

За руку,

За ручку

Правую

За те перстни

Златые.

Стой, паньюшка:

Ты – моя.

Она отвечает:

Право, сударь, —

Не твоя:

Я батюшки

Своего.

Поется второй раз; панья отвечает:

Я матушки

Своея.

Наконец, в третий раз панья дает такой ответ:

Теперь, сударь,

Я – твоя.

Каждый раз выходит новая пара для исполнения песни.

Хоровод продолжается – поют:

Хожу я, гуляю

Вдоль по хороводу.

Припев – раньше пели:

Заинька беленький.

А теперь, лет 5–6 тому назад, его изменили, поют:

Цветик мой,

Аленький.

Ищу – выбираю

Богатого тестя.

После каждых двух стихов припев. Выходит кавалер, выбирает тестя и ставит его среди хоровода.

Нашел я, выбрал

Богатого тестя.

Будь ты мне тесть,

А я тебе зять буду,

А я тебе зять буду:

Твою дочку взять хочу.

Опять снова:

Хожу я, гуляю

Вдоль по хороводу,

Ищу выбираю

Богатую тещу.

Выбрав таким образом тестя, тещу, шурина, своячину и «богату невесту», жених обращается к хороводу:

Все добрые люди,

Прошу вас на свадьбу —

На моей-то свадьбе

Пива – вина много.

Пока все обстояло благополучно, но вдруг неожиданно получается непонятный афронт – песня кончается так:

А за сладко пиво

Я тестя – то в рыло;

А за сладки пирожки

Тещу – матушку в толчки.

Оседлай скорей коня,

Поезжай, шурин, с двора;

Хорошей своячине

Дорогой подарочек,

Дорогой подарочек —

Шелковую плеточку.

Разогнав таким образом родственников и оставшись «с молодой женою», новобрачный самодовольно обращается к хороводу:

Весел я, весел,

Что один остался,

Что один остался

С молодой женою.

Существует другой вариант этой песни – верное дополнение ее: выбравши тестя, тещу и т. д., жених обращается к каждому из них:

Ты, тестюшко – батюшко,

Навари-ка пивушка;


Ты, тещушка – матушка,

Напеки-ка пирогов;


А ты, шурин – батюшка,

Заложи пару коней;


Своячина – милушка,

Вышей полотенчико.


Ты, милая любушка,

Постели постелюшку.

Тестя и тещу выпроваживает таким же образом, а затем уже иначе:

Я, изъездивши коней,

Вон шурина из дверей;


Я, истерши полотно,[305]

Своячину за окно;


Подумаю думушку,

Прогоню и любушку.


Весел я, весел,

Что один остался.

Этим и кончается песня; переходят к следующей.

Винной[306] наш колодезь,

Винной наш глубокий,

А что в тебе воды нет?

Конь воду выпивал,

Конь копытом выжимал…

Нашего хозяина,

Нашего богатого

Дома не случилося:

Уехал наш хозяин,

Уехал наш богатый

В Казань – город погулять.

Играющий роль «хозяина», кавалер выходит из средины круга за хоровод – «уезжает»; затем при дальнейшем пении входит в хоровод с девицей:

Приехал наш хозяин,

Приехал наш богатый

Из Казани города.

Привез наш хозяин,

Привез наш богатый

Казанскую умницу.

Песня повторяется три раза, при чем во второй раз «хозяин» уезжает «в «Москву – город погулять» и привозит «московскую умницу», а в третий – в Питер – город, откуда возвращается с «петербургской умницей»; все три «умницы» становятся среди хоровода; хозяин обращается к ним со следующей просьбой:

Казанская умница,

Стели мне постелюшку,

Стели мне пуховую;

Московская умница,

Клади изголовьице;

Петербургская умница,

Сбери мне постелюшку,

Сбери мне пуховую.

Казанская умница постилает среди хоровода платок, изображающий «постелюшку», московская кладет сложенный платок в виде «изголовьица», а петербургской остается только одно – поднять эти платки и вручить по принадлежности.

Вот песня, мотив которой совершенно гармонирует ее содержанию:

Как под яблонкой,

Под кудрявою

Бел – горюч камень

Разгорается…

Мил – сердечный друг

Разнемогается.

Исполнение этой песни состоит в том, что среди хоровода ставится скамья, на нее ложится изображающий собой «разнемогающегося мил – сердечного дружка», около него ходит девица, изображающая жену; хоровод поет:

Разнемогшись друг,

Во постелю слег.

Запросил милой

Ключевой воды,

Ключевой воды

Со Дунай-реки.

Я в первом часу

За водой пошла.

В это время девица выходит за хоровод как бы отправляясь за водой.

Во втором часу

Воду черпала;

А в третьим часу

Со водой пришла.

Перед следующим куплетом хоровод размыкается и впускает вышедшую девицу; дальше поют:

Мой высок терем

Отворен стоит,

Мой сердечный друг

Впереди лежит.

Впереди лежит —

Переставился.

Тут попы стоят

Со диаконами;

Тут дьячки стоят

Со подсвечниками;

Мужики стоят

Со лопатами[307]

Зарывать хотят

Друга милого.

Попов, дьяконов, дьячков и мужиков обыкновенно изображают мальчики, которые входят в хоровод и окружают скамью.

Начала млада

Горько плакати.

Но плачь этот отзывает не то иронией, не то, пожалуй, и цинизмом, во всяком случае он совершенно не соответствует содержанию песни:

Не нажить-то мне

Отца с матерью,

Наживу дружка

Лучше прежнего.

Хоровод кончен; начинаются игры, сопровождаемые пением. Мы пройдем молчанием общеизвестные игры – вроде «сеянья ленка», «завиванья плетьня» и т. п., а занесем до сих пор насколько нам известно, не попавшие в печать, или, по крайней мере, малоизвестные игры.

Молодежь обыкновенно садится около какого-нибудь дома на скамьях и начинает петь:

Летели две птички

Собой – невелички.

Припев:

Там-то лето,

Здесь зима,

Веселее для меня[308].

Выходит кавалер, выбирает барышню, берет ее за руку и оба проходят вдоль разместившейся молодежи и продолжают исполнение.

Как они летели —

Все люди глядели;

Как они садились —

Все люди дивились.

При этом садятся.

Сели – посидели,

Песенок попели;

Песенок попели,

Взвились, полетели.

Встают, проходят по месту игры и затем барышня выбирает кавалера, а кавалер барышню, и новая пара при том же пении исполняет тоже. Наконец, эта игра наскучила; переходят к другой – поют:

Я качу – мечу

Золотым кольцом,

Бралиантовым.

За колечушком,

За бралиантовым

Я и сам схожу.

За собой поведу

Милу девицу.

Выходит кавалер, выбирает «милу девицу», и дальше исполнение идет согласно тексту песни.

Я возьму ее,

Я за рученьку,

Проведу ее

Я вдоль улицы.

Я поставлю ее

Среди улицы,

А я сам пройдусь

Вдоль по улице.

Подойду я к ней,

Я близехонько,

Поклонюся ей

Я низехонько.

Кланяются; кавалер сходит со сцены, а играет роль уже «мила девица» и песня повторяется с той только разницей, что поется:

За колечушком

За бралиантовым

Я сама схожу.

За собой поведу

Добра молодца и т. д.

Переходят к следующей игре – поют:

Не сокол летал по улице —

Ходит молодец по широкой.

Выбирай себе девицу,

Выбирай себе хорошую.

Ты возьми его за рученьку,

Проведи его вдоль улицы.

Вы сойдитеся близехонько,

Поклонитеся низехонько.

После каждый двух строк припев:


Ах, ты ли, молодец,

Ах, ты ли, удалой!

Затем, начинает ходить девица, причем поется:

Выбирай себе молодца,

Выбирай себе хорошего.

Припев:

Ах, ты ли, девица,

Ах, ты ли, красная!

И эта игра наскучила – начинают другую:

Заинька во саду,

Серенький по саду.

Припев:

Вот так, вот так

Во саду.

(Припев повторяется после каждых двух строк).

Выходит кавалер или барышня и исполняют песню.


Заинька, погуляй,

Серенький, погуляй!

Заинька, рви цветы,

Серенький, рви цветы!

Заинька, вей венок,

Серенький, вей венок!

Заинька, на головку,

Серенький, на головку!

Заинька, топни ножкой,

Серенький, топни ножкой!

Заинька, попляши,

Серенький, попляши!

Заинька, в ладоши,

Серенький, в ладоши!

Заинька, подойди,

Серенький, подойди!

Заинька, поклонись!


Если изображает «заиньку» барышня, то она подходит к кавалеру и кланяется, после чего «заиньку» начинает изображать уже он, и наоборот – кавалер подходит и кланяется даме.

Две следующие песни достойны примечания в том отношении, что они года 3–5 тому назад сначала появились в деревне, а потом уже позаимствованы и селом; во всяком случае прохождение их не деревенское, на что ясно указывают упоминаемые в них «веерочки», «манишки», «тросточки» и т. п.; первоначальный текст их – не трудно убедиться – искажен: не везде выдержаны размер и рифма, обращение «на вы» беспричинно и неожиданно сменяется «ты».

Пошли девицы по улице гулять,

Пошли красныя по широкой гулять.

Припев:

Ой, ли, ой, люли.

На них платья белеются,

А платочки розовеются.

Во правой руке аленький цветок,

А во левой-то воздушный веерок.

Веерочками помахивают,

С молодцами разговаривают:

«Все беседы, все компаньи обошли,

А вас краше и милее не нашли.

Хоть и краше и милее много есть,

А в моем сердце желанья того нет!»

Ближе, ближе подвигаются

И поклона (в деревнях поцелуя) дожидаются.

Исполнение состоит лишь в том, что две «девицы» прогуливаются и выбирают себе по «молодцу», которым в конце песни и кланяются.

Песня повторяется:

Пошли молодцы по улице гулять,

Удалые вдоль по широкой гулять.

Сертючки на них чернеются,

А манишечки белеются.

Во правой руке тросточка,

А во левой папиросочка.

Папиросочку покуривают,

С барышнями разговаривают…

Дальше – то же самое.

Следующая песня, сплошной, неожиданный и непонятный ряд перехода одного чувства к другому противоположному.

При веселой,

При компаньи

Девица (или молодец) гуляла

И по мысли себе друга,

Дружка выбирала.

И подходит она к другу,

И берет за ручку.

«Сделай, душечка, услугу —

Разгуляем скуку:

Мне наскучило девице

Здесь одной ходити…

Ну, спрошу вас, дорогой мой:

Можешь ли любити?

Тот отвечает:

«Я люблю тебя всем сердцем,

А ты все не веришь!»

На это объяснение неожиданно девица так обращается «к дорогому», выбранному «по мысли»:

«Отойди ты прочь, негодный!

В глаза лицемеришь…»

А потом тут же, без всяких объяснений, получается такой оборот совершенно непонятный:

Верю, верю, дорогой,

Я вас сожалею!

За любовь вашу такую

Я вас поцелую (в селах: я вам поклонюся).

Исполнение самое простое: дама выбирает кавалера или наоборот и между ними происходит изложенное в песне объяснение.

В вышеперечисленных песнях только пары находятся в движении, остальная же публика сидит. Сидеть наскучило: принимаются за игры, где все в движении – начинают «сеять ленок», «заплетать плетень», впрочем, «плетень» в настоящее время вытеснен завиванием «капустки»; завивается капустка, как и плетень, при чем поется:

Вейся ты, вейся, капустка,

Вейся ты, вейся, вилая!

Как мне, капустке, не виться,

Как мне, вилой, не ломиться?

Вечер на капустку

Выпал частый дождик,

Частенек, меленек,

Росой холодненек.

И так повторяют до тех пор, пока все, как в плетне, не завьются, а когда все завьются, начинают капустку развивать:

Развивайся ты, капустынька,

Развивался ты вилой кочешок.

Не женися ты, милой женишок:

Если женишься, покаешься —

Со мной, девицей, разстанешься.

Исстари и до сих пор сохранилась игра, носящая довольно оригинальное название – «мятелица»; состоит она в том, что, как в кадрили, молодежь размещается попарно, но только кругом, причем четного и определенного вообще количества пар не требуется – сколько есть на лицо – столько и участвуют; каждая пара по очереди, в одиночку (один из пары), по порядку подходит ко всем участвующим и, беря каждого за руку, делает круг, а затем подходит к своему сопарнику и с ним также кружится и т. д., при этом поется следующая песня:


Не летай, соловей,

Не летай, молодой.

К нам на долину.

При долине вода,

При широкой вода -

Ключевая.

Ключевая вода-водица –

Холодная.

Как во тереме девица

Мастерица,

Мастерица девица

Ковер шила.

Ковер шила – вышивала,

Замечала.

Уж кому этот ковер,

Уж кому этот шитой

Достанется.

Доставался ковер,

Доставался шитой

Младу мужу:

Я могу, могу ковер,

Я могу, могу шитой

Поприбавить:

Я со всех со сторон,

Я со всех с четырех

По узору,

По узору, по узору

Золотому.


Эта песня повторяется только с таким изменением в конце:

Доставался ковер,

Доставался шитой

Стару мужу:

Я могу, могу ковер,

Я могу, могу шитой

Поубавить:

Я со всех со сторон,

Я со всех со сторон

По узору.

Вышеприведенные песни и игры, как мы уже выше сказали, в настоящее время начинают сходить со сцены: хороводы, завиванье капустки, сеянье ленка и т. п. вытесняются танцами, фантами и другими играми и песнями более современного характера. Очень часто в праздники под аккомпанемент гитары или гармоники – на улице и под аккомпанемент рояли или пианино – в доме молодежь танцует, поет хоровые песни, дуэты, соло, романсы и т. п. В настоящее время не редкость даже в маленьком погосте, особенно у священников, имеющих дочерей невест, встретить в доме рояль.

Если к приведенным нами песням и играм прибавить танцы и новые песни и романсы, вроде: Я вновь пред тобой… или: Накинув плащ, с гитарой под полою, тогда получится совершенно полная картина сельских праздничных развлечений и увеселений, которыми молодежь упивается, можно сказать, до самозабвения …


Николай Сперанский.

Крикуны[309]

Мы не сомневаемся, что самое заглавие настоящей заметки возбудит в читателе некоторое недоумение: в самом деле, что такое за «крикуны», откуда они явились, какова их роль? и т. п. а собственно эти «крикуны» (а не кликуны – мы держимся подлинного местного названия) представляют из себя явление, во всяком случае достойное того, чтобы занести его на страницы местного печатного органа.

Крикуны представляют из себя ни более, ни менее, как временных членов церковного причта; встречаются они, насколько нам известно, только в погосте Борисоглебском, более известном под названием Баглачева, Подольской волости, Владимирского уезда, по крайней мере, ни в соседних с Баглачевом селах, ни в других селах Владимирской губернии о существовании крикунов нам не приходилось слышать. Баглачевские крикуны удостоились, хотя, положим вскользь, упоминания в нашей литературе, так лет 10 тому назад Н. Н. Златовратский отметил их существование в своих «Деревенских буднях», но это сделано было мимоходом, так сказать, между прочим.

Крикуны – это собственно богоносцы, роль которых начинается с первого дня Пасхи и оканчивается последним днем ее.

Как вообще всякое явление, а тем более явление, раз возникшее, переживает безо всякого изменения чуть не столетие[310], должно иметь за собой известные солидные причины и основания, так и учреждение (если только это выражение может иметь место в данном случае) крикунов вызвано частью необходимостью, частью – ввиду той помощи, которую оказывают крикуны причту во время обхождения ими прихода в Пасху. Дело в том, что Баглачевский приход (в настоящее время – при 2-х священниках, 1-м диаконе и 2-х псаломщиках) заключает в себе более 30 деревень и насколько эти селения раскинуты, можно судить уже по одному тому, что, не смотря на то, что Баглачево отстоит от Владимира в 12–15 верстах (Баглачевский звон совершенно ясно слышен во Владимире), некоторые деревни этого прихода находятся в районе Судогодского уезда, так д. д. Вошелово и Раменье входят в состав Березниковской волости, Судогодского уезда; кроме них есть и еще несколько деревень также Судогодского уезда. При обхождении прихода в Пасху обыкновенно берутся из церкви следующие иконы: запрестольная Божия Матерь, Воскресение Христа и, кроме того, Животворящий крест – в ковчеге; переходы от одного селения до другого иногда достигают довольно солидных размеров, так для примера, переход из. дер. Раменье до дер. Осеева (с небольшой остановкой на лесной страже) простирается до 8–10 верст. Вот тут-то и необходимы крикуны-богоносцы, так как местные крестьяне не охотно берут на себя обязанность на такое далекое расстояние, обыкновенно в распутицу, переносить иконы до ближайшего селения, и эту обязанность исполняют крикуны.

«Крикунами» они называются потому, что, по прибытии икон в ту или другую деревню, они (крикуны) поют: «Христос воскресе! Во истинной красуйся, Мать Божия!..Помилуй!»[311]. Этим пением дается знать, что иконы «пришли» в деревню, после чего начинаются приготовления к принятию их: в домах ставятся кадки с семенами, куда обыкновенно ставят запрестольную Божию Матерь, стелются полотенца для других икон, на столе появляются куличи, яйца и другая снедь, и ожидается приход священника, которого, между прочим, каждый домохозяин встречает у ворот, подходя к нему «под благословение». Затем крикуны распоряжаются надлежащей установкой икон в каждом доме, ставят перед иконами свечи, разводят кадильницу (кадило из церкви не носят, так как это было бы тем более излишним, что решительно в каждом доме имеется если не медная, то, по крайней мере, глиняная кадильница и ладан, а в зажиточных семьях даже так называемый «ростной»); по окончании молебна крикуны гасят свечи, и под их наблюдением иконы относятся в следующий дом и там устанавливаются, так что, когда туда является причт, уже все готово, в порядке, остается только начинать молебен. Эти предварительные распоряжения, мимоходом сказать, настолько существенны, что и при наличности их приход обхаживается с трудом в течение целой недели, без этой же умелой распорядительности хождение пришлось бы растянуть и на Фомину неделю. Этим еще далеко не исчерпываются услуги, которые крикуны оказывают причту – главная их услуга заключается в том, что они, прекрасно зная пасхальный канон помогают причту петь, а в этом ощущается большая необходимость, так как голоса у псаломщиков в течение почти непрерывного 2-х недельного (мы принимаем во внимание и страстную неделю) пения, при переходах в Пасху из жаркой, наполненной битком народом избы в другую, при постоянном служении молебнов на дворах (на дворах обыкновенно служатся молебны Св. св. Георгию-Победоносцу и Фролу и Лавру) и на полях (так называемые общественные молебны), повторяем, при этих условиях, голоса причта к средине Пасхальной недели значительно рушатся, и вот здесь крикуны и являются незаменимыми помощниками. Наконец, на обязанности крикунов лежит хранение и отправка домой – в погост яиц, которые священник получает при христосовании.

За свой труд крикуны, во-первых, пользуются в течение всей недели за счет прихода всем иждивением наравне с причтом, во-вторых, получают от каждого домохозяина, по состоянию и усердию, от 2 до 5 коп. оба вместе, и, в-третьих, с ними христосуются наравне с комплектными членами причта, и таким образом, они получают почти от каждого домохозяина по яйцу. Сумма, которую крикуны получают от доброхотных пожертвований (2–5 коп) дает каждому 10–12 р. за пасхальную неделю. Крикуны избираются священниками – по два каждым. Так как отправление этой обязанности отрывает человека на целую неделю от семьи в этот «праздник из праздников» и так как крикуны получают добровольное, «по усердию», подаяние, которое на взгляд зажиточного крестьянина, пожалуй, унизительно, то обыкновенно в крикуны идут бедные, нуждающиеся крестьяне.

Священник, выбирая тех или других лиц на должность крикунов, тем самым предоставляет им, обеспечивает за ними известные материальные выгоды, а потому и с своей стороны обусловливает назначение на эту должность известными обстоятельствами с их стороны – так крикуны обязаны непременно набить у священника погреб снегом, а иногда оказать помощь при уборке сена.

Исполнение своих обязанностей крикуны начинают в первый день Пасхи после литургии: как только кончится литургия, крикуны берут иконы и Животворящий Крест и с пением: «Христос воскресе! Воистинной!» отправляются в дом священника, где служится пасхальный молебен и где они от священника и его жены получают, наряду с другими, по первому пасхальному яйцу, здесь же они разговляются за общим с причтом столом. Обойдя погост, отправляются по деревням, откуда возвращаются не ранее субботы опять с тем же пением. В церкви, после обычного молебна, иконы ставятся на свои места; крикуны идут к священнику, благодарят его, желают ему и его семейству «добраго здоровья», он подносит им по чарке водки, и таким образом происходит прощание, неизменно кончающееся такой просьбой: «Батюшка! и на будущий год не оставьте, если Бог даст, мы будем живы и здоровы». Интересно, что прихожане смотрят на крикунов не как на лиц, отягчающих их бюджет, но напротив, как на явление необходимое и неизбежное, установленное дедами.


Николай Сперанский

Баглачево,

Подольской волости.


Крестьянский брак[312]

I

Сравнительно еще недавно исследователи народной жизни смотрели на крестьянский брак, как на «экономический союз» и «юридический институт». Этот взгляд вытекал, как логическое следствие, из юридической теории договора, теории весьма почтенной, бывшей некогда в большой моде, но в настоящее время значительно потерявшей свой первоначальный кредит. Эти исследователи совершенно закрывали глаза на нравственную, этическую сторону брака. Рассматривая это явление исключительно с экономической и юридической точки зрения, они настаивали на том, что крестьянин женит своего сына для того, чтобы приобрести в семью необходимую работницу, или же, за неимением в семье мужских рабочих рук, принимает во двор зятя.

В том и другом случаях брак является ничем иным, как основанным на договоре экономическом союзе.

Крайность и односторонность этого взгляда до очевидности ясна и, кроме того, претит нравственному чувству каждого, кто сколько-нибудь знаком с душой крестьянина и с его устоями.

Не отрицая экономического элемента, не умаляя силы экономических соображений, имеющих место при заключении брачного союза, мы, однако, не можем признать этого элемента и этих соображений исключительными, решающими; напротив, приглядываясь ближе и глубже к этому явлению, мы должны по необходимости, если не желаем погрешить против истины, отвести подобающее место и другому не менее важному элементу – именно нравственно-этическому. Остановимся прежде всего на выборе невесты.

Прежде всего мы намерены познакомить читателя не только с существующими в крестьянской среде предбрачными обычаями, но начать раньше, с того момента, когда девица и парень начинают «загуливать», т. е., когда они выходят из возраста «подростков» и вступают в права невесты и жениха. Выражение: «Марья нынешним летом загуляла» – значит, что Марья вступила во все права девиц, из которых парень может делать выбор – она участвует в гуляньях, в играх, ей шьются соответствующие наряды и т. п. Тот же смысл имеет выражение «Петр с осени загулял». Возраст, предоставляющий эти права, для девицы 15–16, а для парня 17–18 лет; но если в семействе есть еще невыданная девица, то следующая за ней некоторое время и по достижении 16-летнего возраста остается в разряде «подростков», чтобы не составить конкуренции своей старшей сестре.

С одной стороны – для увеселенья, с другой – именно для ознакомления между собой молодежь устраивает периодические, точно определенные по месту и времени гулянья. Гулянья обыкновенно приурочены к местным храмовым весенним и осенним праздникам и к масленице; некоторые из них охватывают собой весь приход, а рассчитаны на несколько близ друг к другу находящихся селений. Большие весенние гулянья обыкновенно происходят на лугу, на берегу реки или озера, а где нет ни реки, ни озера – близ перелеска. Из игр здесь допускается лишь один хоровод, при чем каждый парень выбирает себе по сердцу девицу и проходит с ней по средине хоровода; во время хоровода поется исконная песня «Соловей». Из-за выбора девиц между парнями сплошь и рядом происходят ссоры и драки, обычный финал которых – волостной суд, камера земского начальника, а иногда и зал окружного суда. По окончании хоровода молодежь гуляет попарно, ведя между собою разговоры с глазу-на-глаз.

Ко времени гуляний девицы шьют себе шерстяные и шелковые платья, модные жакетки и накидки и являются на гулянья разодетыми, непременно с зонтиком от солнца. Парни – также в новых пиджачных парах, крахмаленных (в настоящее время больше в бумажных) манишках или же вышитых сорочках и непременно брюки на выпуск («на улицу», как иронизируют) и дождевой зонт у каждого.

Масленичные гулянья носят несколько иной характер, обусловливаемый самым временем: нечего, конечно, и говорить о гуляньях зимой на лугу близ реки, да и прогуливаться попарно не так, без сомнения, удобно; поэтому гулянья в масленицу устраиваются в определенных больших селениях, где имеется трактир, при чем эти селения известного района чередуются, так что в течение недели – несколько гуляний. Эти гулянья начинаются катанием: каждый парень выбирает свою излюбленную девицу и катает ее вдоль улицы (вместо прогулки попарно летом), опять-таки ведя с ней беседы с глазу-на-глаз. Уже после катанья, так сказать для проформы, водят хоровод, по окончании которого и разъезжаются. На гуляньях парни обыкновенно угощают девиц конфетками, орехами и другими сластями. К особенности масленичных гуляний, между прочим, следует отнести и то, что на них участвуют женившиеся в окончившемся мясоеде молодые и при этом их лошадей, на которых они катаются, останавливают, заставляя молодых целоваться, точь-в-точь, как на свадьбе, требуют поцелуев «засластить» выпивку: «горько»—де.

Описанные нами гулянья с беседами с глазу-на-глаз дают возможность молодежи ближе знакомиться с внутренним миром своих избранниц и избранников. Но этим еще не кончается взаимное изучение друг друга: гулянья сравнительно редки, да, кроме того, довольно публичны. Для более тесного ознакомления с намеченной девицей существуют так называемые «стоянья у ворот».

В долгие осенние и зимние вечера молодежь собирается около излюбленного дома, поет песни, играет; затем, окончивши пение и игры, каждый парень берет свою девицу, идет к ее дому и, закутав ее в тулуп или халат, стоит здесь или сидит на завалинке. Стоянья непременно происходят у избы девицы, и какие ведутся в это время разговоры – ведает одна только ноченька темная. Если избранный предмет не из своей деревни, то, чтобы получить право «постоять» в другом селенье, парень обязан угостить своих товарищей из той деревни, из которой девица; угощение – обыкновенно водка. Беда той девицей, которая как-нибудь тихонько, по секрету от своих подруг и парней позволит себе постоять с чужим парнем: за нарушение этого исконного обычая молодежь отворачивается от виновницы, а парень за свой либерализм получает довольно серьезную потасовку или же, в виде штрафа, с него требуют усиленное, двойное угощение; стоять же с разрешения деревенской молодежи в чужой деревне – вещь самая обычная.[313]

Все до сих пор описанные ухаживания, так сказать, полуофициальны в смысле шага к браку – они ни к чему не обязывают и могут кончиться, нередко и на самом деле кончаются ничем.

Вызнавши досконально девицу, переговорив о ней со своими родителями или заменяющими их место и получив от них разрешение «начинать дело», парень запрягает свою лошадь в лучшие санки[314] и сбрую, отправляется к дому намеченной девицы и катает ее вдоль улицы. Для этого катанья девица наряжается в лучшую одежду, и, пока они катаются, родственники приготавливают приличное случаю угощенье: ставят самовар, водку, наливку, сласти и т. п. Это катанье служит почти формальным предложением, после которого обыкновенно и посылаются «сватья». Впрочем, не всегда за этим катаньем наступает сватовство – иногда, но сравнительно, однако, редко катанье так катаньем и кончается – это значит, что с той или другой стороны выступили на сцену серьезные, доселе непредвиденные препятствия к заключению брака.

Помимо описанных нами обычаев, свидетельствующих о том, что выбор невесты делается по тщательном ознакомлении с ней, с ее наклонностями, привычками, характером, вообще с ее внутренним миром, мы имеем в своем распоряжении и другие данные, ясно указывающие на то, что нравственно-этический элемент при заключении крестьянских браков играет не последнюю и немаловажную роль.

Так, в описываемой нами местности браки холостяков на вдове, даже молодой, бездетной и богатой – явление крайне редкое и исключительное – брак на вдове, уже раз отдавшей свое сердце другому, для парня – в некотором роде позор, бесчестье, тогда как, если бы в основе брака лежали исключительно экономические соображения, то такой брак представлял бы то преимущество, что вдова, в общем конечно, как более опытная, вносила бы в семью более устойчивую и более ценную рабочую силу сравнительно с девицей, жившей до брака как ни как, хотя и без особых нежностей, но не все же под крылышком матушки родимой.

Затем, что касается девиц, потерявших невинность, что, впрочем, бывает, как мы уже имели случай об этом упомянуть, весьма и весьма редко, то они, хотя бы были, как говорится, семи пядей во лбу и из богатого семейства, почти всегда, как «браковка», обречены на незамужество, разве, какой-нибудь вдовец, обремененный охапкой детей, посватается, и то подумавши. Мало этого – при выборе жениха и невесты обращается внимание и на то, из какого «рода» они, т. е. нет ли у них в роду лиц, чем-либо опозоренных, «озорников».

Наконец, весьма интересное явление: парни, которым предстоит отбытие воинской повинности и не пользующиеся льготой, за весьма редким исключением женятся, да и девицы за них не идут замуж. В данном случае, вне всякого сомнения, руководствуются теми соображениями, что оставить одну молодую жену на несколько лет жалко и опасно – это соображение со стороны парня; девица со своей стороны соображает неудобства своего положения в чужой семье без мужа, оторванного от нее на несколько лет. Чтобы не быть голословным – вот статистические сведения, почерпнутые нами из Подольского волостного правления: подлежащих призыву и не пользующихся льготой женатых:

За 1896 г. из 58 всех подлежащ. призыву, 1 жен.

«1897» «60» «0»

«1898» «78» «2»

«1899» «60» «2»

256 5


Таким образом, женатых менее 2 % (1,9 %), при этом в одном случае женился потому, что брат был в военной службе, но по болезни вернулся со службы раньше срока, в остальных случаях имела место любовь; пользующиеся же льготой, не стесняясь, женятся – так возьмем для примера: в 1896 г. женатых до призыва льготных – 8 чел., в 1897 г. – 10 и так за другие годы.


II

Сватовство. Смотрины невесты

Мы уже сказали, что катанье девицы по ее деревне служит почти формальным предложением, за которым обыкновенно следуют смотрины невесты, разве только в исключительных случаях, когда неожиданно выступят на сцену непредвиденные ранее обстоятельства, препятствующие заключению брака (вроде, например, откровенно заявленного девицей во время катанья желанья выйти замуж за другого и т. п. экстраординарных соображений), катанье так и оканчивается катанием – без всяких последствий. Обыкновенно же вслед за этим катаньем, на другой или на третий день приступают к формальному сватовству.

Жених, вместе со своими родителями и ближайшими родственниками, имея непременно в своей среде сваху – в большинстве случаев – крестную мать жениха, а за отсутствием ее – ближайшую из родственниц, вечером отправляется на лошадях в дом невесты, предварительно, конечно, помолясь Богу. Все наряжаются по-праздничному; лошади запрягаются в лучшую сбрую и экипажи. Приехав к дому невесты, все гурьбой входят в него, при чем сваха начинает обычную речь.

– Слышали мы, что у вас товар есть, а у нас как раз купчик имеется. Не прогневайтесь, Бога ради, что поздненько обеспокоили: такая линия подошла – по дороге завернули, по случаю – думаем: дай, заедем, что нароком-то зря коней гонять; вот взяли и завернули. Так вот, добрые люди, не обессудьте – позвольте полюбопытствовать, обглядеть – какой-такой у вас товар имеется?

– Что же гневаться, как можно! Просим жаловать, купцы почтенные! Милости просим, гости дорогие. Спасибо – не побрезговали нашим товаром – посмотрите, какой он есть. Присядьте пожалуйста.

После этого приглашения, прибывшие гости размещаются по лавкам.

Так как невеста и ее родственники к этому посещению заранее подготовлены, то все, что должно произойти далее, предусмотрено: невеста удалена в чулан или заднюю, где приготовлены все необходимые наряды; для гостей готовится неизбежный самовар, обычная выпивка и закуска, но самовар с выпивкой и закуской до поры до времени на стол не подаются: нужно заняться другим делом, более важным. Из чулана или задней является невеста, разодетая, подрумяненная и подбеленная, и прежде всех здоровается с женихом, как лицом уже ей знакомым, подавая ему руку, а затем таким же образом здоровается и с остальными приехавшими на смотрины. Поздоровавшись, невеста с опущенными глазами становится против приезжих в ожидании дальнейших церемоний. Жених, поднеся свечку или лампу к глазам невесты, начинает рассматривать ее:

– А, ну-ка посмотрим: не кривая ли, либо не косая ли, а может и совсем слепая наша невестушка? Последняя застенчиво, с краской в лице, вскидывает на жениха свои глаза и моментально опускает.

– Глаза, как быть следует, продолжает жених – настоящие, ласковые. а вот теперь ручки-то твои белые посмотрим – молотить-то они способны ли, а может, и горшки в печку ставить придется, водички принести – мало ли что по хозяйству. При этом жених берет руки невесты и то поднимает их вверх, то отводит в стороны.

– И руки как быть следует – нечего сказать.

Убедившись в исправности глаз и рук, жених кончает свое исследование невесты, уступая свое место свахе. Сваха, обыкновенно бойкая, подбодренная, старается обнаружить весь запас красноречия и находчивости.

– Ну-ка, родная, не обессудь, красавица, косынька-то у тебя своя ли, за место ее левку из кудели не положила ли? Не взыщи, ягодка, всяко бывает. При этом сваха ощупывает волосы невесты, а затем заявляет:

– Ну, Бог милостив, коса своя, настоящая. И уж какая она, родимые мои, мягкая, пышная, ровно шелковая.

– Уж не прогневайся, белянушка, ноженьки-то твои резвые во что обуты – под платьицем-то не видать – а ну как в лапотки, избави Бог? Поднимает платье настолько, чтобы можно рассмотреть обувь, на которую сваха и обращает внимание присутствующих:

– Нет, други мои милые, все как следует, в порядке: ботиночки новенькие и с каблучками. Вот что было забыла я, беспамятная! И косынька шелковая, и ботинки отменные с каблучками, да ноги-то в исправности ли. Пройдись, радельница: покажи нам свою поступь настоящую.

Невеста несколько раз проходит вдоль избы.

– Ну так, так, краля моя писанная! Вот ведь память-то у меня какая стала, ровно девичья – короткая! Совсем было забыла, а вы не надоумите меня, беспамятную: не одно ли платьице-то у невестушки – может и перемениться нечем. Подождем: как есть другое – покажется и в другом, а может, кто знает – найдется и третье и четверто!..

После этого невеста отправляется в чулан или заднюю, где уже заранее, как мы сказали выше, приготовлены необходимые наряды, и, по мере переодевания в новые платья, жакеты, даже обувь и т. п., каждый раз появляется в избу. Здесь подробно осматривают невесту каждый раз, не производя уже, конечно, тех опытов с глазами, ногами и руками, какие имели место при первом ее появлении. Если невеста богатая и у нее нарядов много, то родственники жениха, повидав раз пять переодетую невесту и удовлетворившись ее нарядами, заявляют: «будет, довольно».

Осмотр невесты и ее нарядов кончен; теперь вступают в свои права ее родственники.

– Ну, гости дорогие! Невесту обглядели и обсмотрели, как быть следует – с головы до ног, так и на нас не погневайтесь – удостойте и нам показать женишка: какой он такой есть на деле, может за ним какие изъянцы водятся.

Производится в сокращенном виде такой же осмотр жениха, как и невесты, только жених, конечно, не меняет своего платья, так как он его с собой не берет, в виду того, что как это видно будет ниже, для ознакомления с имуществом жениха существует специальный акт – смотрины жениховского дома («дом смотреть»). Осмотр жениха заканчивается следующим общим предложением родственников той и другой стороны:

– Жених и невеста – как быть следует. а ну-ка посмотрим, способны ли они вместе ходить будут? Ну-ка, пройдитесь-ко парочкой.

Последние слова служат сигналом к тому, чтобы жених и невеста, взявшись за руки, вышли вон из избы, что они и делают, удаляясь или в сени, или в холодную, где между собой наедине ведут разговоры и делятся своими впечатлениями.

Видимо, дело идет налад.

Как только удалятся жених с невестой, родственники последней накрывают стол, подают самовар, выпивку, закуску, сласти и т. п. и приглашают гостей «побеседовать», т. е. садится за стол, выпить и закусить. Те отказываются, указывая на то, что нет на лицо самых важных гостей – жениха и невесты, в отсутствии которых находят неприличным сесть за стол и начать беседовать.

Тут выступает сваха на помощь: она со словами: «не озябли ли наши голубчики?» – отправляется приглашать жениха и невесту в избу. Разговоры между женихом и невестой иногда длятся целые часы, и сваха принуждена бывает приглашать их несколько раз.

Наконец, виновники всей этой истории – жених и невесты являются и занимают почетное место в переднем углу; тогда и все гости занимают места около стола, и начинается чаепитие с выпивкой и закуской. Угощением заведует т. е. разливает чай и пр. обыкновенно хозяйка дома, невеста же усердно потчует жениха, подкладывая ему то и дело пряники, орехи, белый хлеб и т. п. Жениху и невесте при этом, конечно, с подмигиванием и с усмешками предлагаются вопросы, вроде «ну, что? Понравились ли друг другу?» Кто попроще и побойчее – откровенно отвечают утвердительно, а кто позастенчивее, поскромнее – конфузятся, краснеют, опускают глаза, и их ответ – без слов понятен.

Таким образом вопрос о невесте со стороны жениха и его родственников решается в удовлетворительном смысле, после чего жених и его родственники приглашают родителей невесты к себе:

– Теперь просим милости и к нам! Это значит – приглашают «смотреть дом».

Мы умышленно целиком, чуть не стенографически описали всю процедуру, которой сопровождаются смотрины невесты.

Вне всякого сомнения, здесь прежде всего бросается в глаза то, что не только невесту исследуют, рассматривают, ощупывают, как говорится, с ног до головы, как какой-то товар, но с не меньшим вниманием и строгостью, рядом с ней, невестой, обозреваются и оцениваются и ее наряды. Здесь, кажется, всецело, рельефно, до очевидности ясно выступают одни лишь экономические соображения, и говорить после этого о каком-то этическом, нравственном начале, по-видимому, нет никаких оснований. Но это только, по-видимому, а на самом деле не так. Дело в том, не нужно забывать, что смотрины невесты наступают уже после того, как достаточно, насколько, конечно, это возможно, выяснены ее нравственные качества, не только ее, но мало этого – даже ее ближайших родственников, как мы уже имели случай говорить об этом ранее. Таким образом вопрос о нравственных качествах невесты в данном случае предполагается решенным ранее. Кроме того, это исследование невесты наряду с ее нарядами – часто совершенная формальность, исполнение лишь обряда, завещанного дедами, и это неопровержимым образом доказывается тем, что эти осмотры с одинаковой неукоснительностью практикуются и в тех случаях, когда жених и невеста – из одной и той же деревни, даже соседи, с самого детства, чуть не с колыбели, знающие вдоль и поперек друг друга. Что некоторые обряды, имеющие место при сватовстве – фикция, необходимая обстановка, без которой вся процедура потеряла бы свою торжественность – читатель будет иметь возможность убедиться из дальнейшего нашего изложения. Наконец, что весьма важно, нравственное исследование невесты, если только так можно выразиться, заканчивается, хотя и в грубой форме, после брака, о чем наша речь будет впереди. В следующий раз мы перейдем к тому, что в деревне называется «смотреть дом».


III

Сватовство

Получить приглашение со стороны жениха и его свиты, так выразимся, пожаловать к ним, родители и ближайшие родственники невесты обыкновенно на другой день отправляются смотреть дом жениха. Это делается, конечно, только в том случае, если жених понравился, вообще, если за него не прочь отдать невесту, в противном же случае приглашение остается без последствий, что означает полный отказ жениху. Дом смотрят в большинстве случаев днем – это общее правило, чтобы удобнее рассмотреть всякую подробность, при этом к избе жениха собирается почти вся деревня: и мал, и стар, как говорится. Осматривается решительно все хозяйственное обзаведение: дом, двор, мшеники, сараи, амбары, баня, овин, скот, сбруя, экипажи; осматривается хлеб, как в сусеках, так и в скидрах; если есть какие-либо специальные заведения: мельница, рушалка, маслобойня, кирпичный завод и т. п., то и они подвергаются тщательному осмотру. Иногда, впрочем весьма редко, чтобы похвалиться своим достатком или, что чаще всего – чтобы пополнить свой недостаток, прибегают и к обманам: неполные сусеки наполняются на время чужим хлебом, а если его не у кого достать, вниз сусека закладывается разный хлам, а то проще – сено или солома и сверху засыпается зерном; также практикуется привод на двор чужого скота от родственников или соседей. Нередко эти обманы весьма легко обнаруживаются: войдут, например, в амбар, начнут осматривать сусеки, тут кому-нибудь и вздумается кнутовищем или скалом попроверять глубину сусеков, и обман обнаружен. Еще курьезнее бывает с чужим скотом: при осмотре его вздумается отворить ворота и, только на несколько часов тому назад приведенный на незнакомый двор скот опрометью бросается вон и направляется к своему двору, при этом собравшаяся публика хохочет и ядовито иронизирует. Эти обманы нередко служат причиной полного разрыва, а иногда и улаживаются. Дом смотрят даже и тогда, когда жених и невеста из одного и того же селенья; в этих случаях смотр, конечно, пустая фикция – не больше. Невеста в осмотрах дома, конечно, не участвует.

Осмотревши все подробно и в известном порядке, гости приглашаются за стол, где им предлагается угощение чаем, выпивкой и закуской. За этим угощеньем окончательно решается вопрос о приданном, при чем приданное за невестой назначается обыкновенно соответственно достатку жениха, установленному вышеописанным осмотром его хозяйства. Конечно, бывают отступления от этого общего правила, например, если невеста, как говорится, «засиделась в девках», то случается, что ее родители не стоят за приданным, лишь бы не оставить свою дочь «старой девой»; бывают и обратные случаи: если почему-либо невеста полюбилась жениху и его родителям, то они особенно не настаивают на полном преданном и делают с своей стороны уступки. Случается, впрочем, очень редко, что жених, конечно, с согласия родственников, чтобы не было стыдно перед другими товарищами, тихонько от своих деревенских на свои средства что-либо пополнит из недостающего в приданном своей невесты. Обычно же дело обстоит так: если родственники жениха находят, что приданное недостаточно, они выговаривают, чем именно, по их мнению, нужно дополнить его, например, сшить такое-то платье, пальто, шубку, жакетку и т. п. Со своей стороны, родственники невесты назначают сумму, какую им желательно получить с жениха «на стол», т. е. плату за невесту и приносимое ею приданное. Выражение «на стол» может ввести в заблуждение в том смысле, что упомянутая сумма требуется на расходы по угощению (по столу) – совсем нет, и это выражение означает – «выложить на стол деньги» за невесту и приданное ее родственникам. Эта сумма колеблется, в зависимости от достатка родителей невесты и других условий, от 10 и до 50 рублей. И тут, конечно, бывают, как не трудно догадаться, отступления: невеста нравится, а нарядов у нее мало, и не на что их справить; тогда родственники жениха выговаривают с невесты известную сумму на покрытие расходов, сопряженных со свадьбой, выговаривают 5-10 рублей, это бывает, в том случае, когда жених сам в затруднительных финансовых обстоятельствах; иногда за невестой дают корову или вообще что-либо из скота.

С развитием чисто коммерческих промыслов, требующих капитала (косники, серповики и т. п.), стали встречаться браки, как и в других, сословиях, с приданным в деньгах, но эти браки – чисто купеческие.

Уладивши вопрос о приданные и т. п., родственники невесты приглашают к себе жениха и его свиту.

Вечером в тот же день жених с родственниками отправляется к невесте. После обычных приветствий зажигается лампада перед иконами, и все молятся Богу, после чего жених и невеста целуются между собой, а затем и целуют всех присутствующих. Это является настоящим закреплением сватовства, после которого молодая парочка становится формально женихом и невестой. «У Василья Романова Богу помолись» – значит – дело кончено, только одного не достает, но этот недостаток пополняется сейчас же – наступает «пропой невесты». На столе является самовар, выпивка, закуска, сласти – все одновременно; жених с невестой занимают почетное место в переднем углу, и пир продолжается иногда далеко за полночь. К дому невесты собирается публика, обыкновенно молодежь, полюбопытствовать, как будут пропивать «нашу Настасью Ивановну?» За этим пропоем решаются и относящиеся к свадьбе вопросы – когда назначить свадьбу, когда идти к священнику «за отпуском» и т. п. Здесь же выговаривается, какие подарки должна приготовить невеста жениху, свекру, свекрови, золовкам и деверям; мужскому персоналу обыкновенно выговаривается пара белья, а женскому – платье, шаль или что-нибудь другое в этом роде. Этим заканчивается сватовство.

Сватовство кончено. Между ним и свадьбой – венчанием проходит обыкновенно около недели. Посмотрим, как проводят это время жених и невеста? Кстати сказать – все приготовления к свадьбе: выправка необходимых документов, закупка провизии и т. п. лежат на обязанности родственников; жених с невестой в этих делах не принимают никакого участия, кроме того, что невеста должна к свадьбе припасти в дар причту несколько аршин холста, конечно, уже заранее приготовленного.

На другой день после того, как помолятся Богу и пропьют невесту, последняя приглашает к себе по выбору лучших и близких из своих подруг, которые вплоть до свадьбы и остаются у нее – они здесь и едят, и пьют, и ночуют. На их обязанности лежит приготовить жениху белье, а также и сшить подарки, выговоренные свекору, свекрови и другим родственникам жениха. За этой работой девицы поют песни, стараясь развеселить и развлечь невесту, которая все это время, расставаясь навсегда с дорогой девичьей порой, скучна, сосредоточена; глядя на своих подруг, распевающих песни и горько сознавая, что ей уже больше не быть участницей веселых и беззаботных, девичьих игр и забав, искренне и горько плачет.

Аккуратно каждый вечер жених посещает свою невесту, привозя каждый раз ей и подругам подарки: пряники, орехи, наливку. Невеста, встречая жениха, принимает от него одежду и вешает ее. Подруги, приглашенные невестой, требуют с жениха на булавки и иголки, которые на глазах его нарочно ломают. Кто побогаче – дает на иголки 1 руб., 50 коп., а победнее – 20–25 коп. – это делается вплоть до свадьбы ежедневно, при каждом посещении жениха. Нередко девушки прячут его платье, и, собираясь уезжать домой и не найдя платья, он должен дать за него выкуп. Чтобы получить с жениха подарков еще побольше – прибегают к следующему: на его глазах не так сошьют его рубашку – на белье нашьют бантов, особенно там, где не следует (последнее, надо сознаться, доходит до грубого цинизма, совершенно не подходящего особенно девушкам): невеста должна сама распороть неверную работу и просить подруг ее исправить, а те за исправление требуют опять подарка, значит, снова жених припасай копеек 30–50. Собранные таким образом деньги подруги делят между собой поровну. Во время этих посещений жениха усиленно угощают, а девицы поют песни. Достойно примечания, что за все это время поются не специально свадебные, как было в старину, песни, а самые обычные, которые поются на обыкновенных деревенских гулянках, и эти песни не имеют решительно никакого отношения не только к свадьбе, но и вообще ко всей крестьянской жизни.[315]

Так в общих чертах проводят время жених и невеста вплоть до кануна свадьбы – дня, который имеет особое значение, о чем мы намерены вести речь в следующий раз.


IV

Девичник и сиденки

Наступает канун свадьбы, день полный сутолоки и хлопот. С утра топится баня для невесты; в полдням собираются у невесты все ее подруги, и с наливкой, закуской и песнями отправляются в баню мыть невесту; нередко до бани провожают девиц и парни, играя на гармонике. В бане девицы шумят, галдят, пляшут, пьют наливку, поют песни и, между прочим, несколько раз невзначай обливают невесту холодной водой, чтобы крепче была, и чтобы приучить ее ко всяким неожиданностям, могущим встретиться в новой житейской обстановке замужем. По приходе из бани одна из самых близких подруг невесты заплетает в последний раз распущенные волосы ее в косу, при этом девицы от лица невесты поют:


Коса-ль моя, косынька,

Русая коса!

Краса-ль моя девичья,

Ненаглядная!

Последний раз, косынька,

Я тебя плету,

Последний раз в русую

Ленточку ввяжу.

Недолго уж косыньке

Красоваться,

Недолго уж ленточке

В косыньке цвести;

Недолго уж Настеньке

В девушках сидеть:

В последний раз девушек

К себе созову,

В последний раз девушкой

С вами я цвету.


Во время этой и следующей песни невеста искренне горько плачет, прощаясь навсегда со своей девичьей «красой».

Размилая моя подруженька!

Уж плети ты мою косыньку,

Уж плети ты мелко-на-мелко,

Уже плети та часто-на-часто,

Ты вплети в нее последний раз

Ленту алую – лозуреву!

Так как в настоящее время не многие девицы носят косы, заменив их прическами, то и подруга вместо косы делает прическу («комель»), при этом, чтобы доставить неприятность свахе, к которой, как виновнице брака, отнимающего подругу у девиц, последние вообще относятся недоброжелательно, втыкают в прическу несколько булавок и иголок, которыми сваха, когда ей приходится убирать невесту к венцу, колет свои пальцы. После этой церемонии подруги пьют чай, закусывают, и таким образом время наводится до вечера.

Вечером подруги являются разодетыми, нередко с цветком в голове, и начинается девичник. На столе кипит самовар, стоит выпивка, закуска, сласти, а в средине красуется небольшая елка, увешанная конфектами, орехами, яблоками и т. п.; елку убирает невеста подарками жениха. Елка на девичнике – явление сравнительно очень недавнее – она начала фигурировать лет 5–8 тому назад, есть ничто иное, как неуместное и неумелое подражание рождественской елке. Разодетая, убранная цветами невеста садится в переднем углу, подруги же размещаются вокруг стола. Выпивка, закуска, песни, пляска идут вперемежку. Все время невеста сидит грустная. Здесь поются всевозможные песни, между прочим, и свадебные:


Ты взойди-ка, солнце красное,

Выше леса, выше темного,

Выше садика зеленого,

Выше терема высокого.

Как во этом-то во тереме

Стоит стол разукрашенный,

На столе-то огни разные;

За столом сидит красна девица

Сговоренна и сосватана.

Она плачет, как река течет,

Слезы льются, как волна бьется;

Проклинает чужу сторону:

Ты злодей, злодей, чужа сторонушка,

Разлучила с отцом с матерью.

А чужой-то отец с матерью

Посылали младу по воду;

Где ни взялись гуси серые,

Намутили воду свежую:

И я, млада, без воды пришла.

Свекор-батюшка журит-бранит,

Свекровь матушка побить велит;

Одна ласкова золовушка

За меня словцо замолвила:

«Ах, ты, глупая невестушка!

Принесла бы воду мутную:

Вода мутная устоялась бы,

Ретиво сердце утолилось бы».


Неудивительно, что перспектива быть побитой и т. п. – вызывает у невесты слезы. Начинают петь другую, повеселее:

Во горнице, во светлице,

В зале, на диване,

Два голубя, два сизых,

Сидя, ворковали.

Они пьют и льют,

Во гусли играют,

Свет Настеньку,

Расхорошеньку забавляют.

Переходят к следующей:

Свет – Настасьюшка,

Свет – хорошая!

Вас батюшка кличет.

Подруженьки, голубушки,

Право, не слыхала,

В глаза не видала.

Свет – Настасьюшка,

Свет – хорошая!

Вас матушка кличет.

Ответ тот же; такой же ответ и на клик «подружек». Песня кончается так:

Свет – Настасьюшка,

Свет – хорошая!

Вас суженый кличет!

Подруженьки, голубушки,

Право, давно слышу,

Я суженого, хорошего

Давно в глаза вижу.

Переходят к следующей:


Как при вечере было, вечере,

При Настюшиным девичнике:

Прилетает млад ясен сокол,

Пристал он на окошечко,

Он садился на причелинку,

Причелинка отломилася,

Окошечко отворилося:

Свет – Настасья испугалася.

Увидала ее матушка:

«Ты, дитя ли, мое дитятко,

Ты, дитя ли, чадо милое!

Приголубь ты ясна сокола,

Ясна сокола – залетного,

Добра молодца – заезжего,

Что Василья свет Романыча.

– Ах, родима моя матушка!

Я бы рада его встретила,

Мое сердце не воротится,

Белы руки опустилися,

Резвы ноги подкосилися,

Голова долой с плеч катится.


Среди пения, как сказали мы выше, поются и обыкновенные песни, и плясовые; но невеста, несмотря на это, сидит грустная и опечаленная: все ей напоминает о том, что она в последний раз под родительским кровом, уж больше не будет любоваться своим садиком и наслаждаться песней соловья залетного:

Уж не ветры в поле взвеяли, —

Невзначай на двор гости въехали,

Подломили сени новые,

Сени новы с переходами,

Раздавили чашу золоту,

Чашу золоту – с офинивтами,

Испугали соловья в саду:

Уж кому-то меня утешать будет!

И расплакалась Настасьюшка,

И расплакалась Ивановна…

Как взговорил Василий Романович:

«Ты не плачь, не плачь, Настасьюшка!

Я сострою тебе сени новые,

Сени новы – с переходами,

Я солью тебе чашу золоту,

Чашу золоту – с офинивтами,

Сам я буду соловьем твоим,

Сам я буду утешать тебя».

Среди этих песен появляется жених с родственниками; они останавливаются среди избы, девицы поют с упреком по адресу невесты:

Ты, злодей, злодей – изменщица,

Ты, Настасья – свет – Ивановна.

Изменила ты красным девушкам,

Красным девушкам – подруженькам:

Говорила, что замуж нейду,

Говорила, – не подумаю,

Говорила, – в монастырь пойду,

В монастырь пойду – в игуменьи,

А вас, девушки, с собой возьму,

С собой возьму – во монашенки…

На чего же ты прельстилася?

На орешки, сладки прянички,

На изюм, на сладки ягодки!

На кого-то ты прельстилася?

На дурного – не хорошего,

На сутулого, горбатого,

На носастого, глазастого!

На горбу-то птицы гнезда вьют,

На носу-то грибы выросли.

Теперь жених обязан выкупать у девиц елку. Сначала он «куражится» – кладет мелкие медные монеты, на что девицы замечают ему «нам не надо черепков – а вы положите беленьких, светленьких!» В конце концов, когда жених положит, по мнению девиц, достаточную сумму (от 50 коп. до нескольких рублей, смотря, конечно, по своему достатку), они срывают с елки сласти – кто что успеет, и очищают места за столом, невесту же уводят в чулан. Жених начинает выкликать, вызывать невесту:

– Настасья Ивановна, пожалуйте сюда!

– Она глухая, – не слышит, – отвечает одна из подруг. – Вызов повторяется громче и на него выходит подруга невесты с дойником в руках:

– Настасья Ивановна коров доит… Выкупите. Жених кладет или орехи, или несколько денег и снова вызывает невесту; на этот раз выходит другая подруга с решетом и сообщает, что невеста муку просевает; жених опять что-нибудь делает. На третий зов является уже сама невеста с тарелкой в руках, жених кладет на нее завернутые в бумагу гостинцы – сласти, принимая их из рук своей свахи: таких бумажных узелков несколько, так как невеста выходит раз до пяти, каждый раз принося на тарелке жениху платок, который и отдается свахе[316]; нередко жених при первом выходе невесты, кладет, в шутку конечно, на тарелку завернутые в бумагу угли или что-нибудь в этом роде – эти подарки идут в пользу девиц. Когда у жениха остается последний подарок, сваха дергает или толкает жениха, что означает: «держи невесту: больше подарков нет». Положив на тарелку последний подарок (он идет уже в пользу невесты) – большой пряник, а чаще всего материю на платье, жених удерживает невесту, ведет ей за стол, где они и занимают почетное место, в переднем углу, за столом же усаживаются родственники жениха. Этим моментом кончается так называемый девичник, и дальнейшее продолжение вечеринки носит название «сидинок», хотя и в них девицы принимают некоторое участие, но только уже стоя в стороне. Начинается угощение, разговоры, шутки и т. п.; девицы поют песни, в которых сначала «хают», «срамят» жениха и дружек, а потом, когда они откупятся надлежащим образом, начинают им «честь воздавать». Впрочем, так как жених уже достаточно потратился на девиц со времени окончания сватовства, то девицы разве только раз пропоют вышеприведенную нами песню:

На кого же ты прельстилася?!

На сутулого, горбатого и т. д.

А затем поют:

По саду – садику,

По зеленому виноградику,

Ходил добрый молодец,

Добрый молодец, Василий Романович,

Он чесал свои кудри русые,

Он, чесавши, приговаривал:

Прилегайте, кудри русые,

Ко моей буйной головушке.

Привыкай-ка, Настасья Ивановна,

К моему-то уму-разуму,

Ко обычаю молодецкому.

После этого одна из бойких девиц обращается к жениху со следующей речью: «слышишь ли, слышишь ли, Василий Романович? Мы тебе песню поем, честь воздаем, мы не хулим тебя: по имени называем, по отчеству величаем». После таких сладких слов девицам попадает опять несколько копеек от жениха, за что его выхваляют:

А кто у нас моден,

А кто благороден?

У нас Вася моден,

Вася благороден…

По горнице ходит,

В зеркало глядится,

Сам себе дивится:

Хорош уродился,

Насте пригодился…

Жениха оставляют в покое и переходит к дружкам, при этом перед тем, кого «хулят» и кому «честь воздают», ставится стакан с водой, в который и кладутся деньги. Поют:

Друженька – не хорошенький,

Друженька – не пригоженький!

Как у дружки-то кафтан —

Словно бабий сарафан.

Припев: Друженька – не хорошенький и т. д., повторяется после каждых двух стихов.


Как на дружке-то штаны, —

После дяди сатаны.

Как на дружке-то лапти; —

Черт по месяцу плел;

Черт по месяцу плел,

Кочедык потерял;

Кочедык потерял, —

Вертеном ковырял.

Как у дружки кудри —

На четыре грани;

На четыре грани, —

Его черти драли.

По сеням таскали,

Своим называли.

Посадим дружку за стол,

Пришибем его пестом;

Скажем, – по воду ушел,

Скажем, – под лед пошел.

Мы еще дружку потешим:

Среди горницы повесим —

Пусть качается – величается.

Как у нас про тебя

Есть лохань киселя,

Да корыто молока,

Еще криночка медку

Во чужом погребку.


Дружки дают денег; если мало, то девицы поют:

Как у дружки на носу

Ели черти колбасу.

Общий смех; дружки дают еще и в честь их поют:

Уж ты, дружка наш, богат-богат:

Миллионами по городу швырял,

По пяти сот из окошка выкидал,

Солдат горьких из неволи выкупал;

Ты над Питером – смотрителем,

Над Москвою – губернатором,

Над своей женой – хозяином….

Уж ты, друженька, послушай-ка:

За бумажничек пощупай-ка!

Делать нечего: приходится адреснуться к бумажнику и дать сколько-нибудь; затем поется следующая песня, тоже имеющая значение «восхваления»:

Через реченьку рябинушка лежит,

Через нее никто не переходит;

Петр Сергеевич переходить,

Свою Машу[317] переводит;

Переведши, ее целует

Через пуговки золотые,

Через петельки шелковые.

Переходят к свахе, которой, в конце концов, достается больше всех:


Ты, злодей, злодей свахынька!

Ты ходила почастехоньку,

Говорила потихохоньку,

Ты хвалила чужу сторону:

«Чужая-то сторонушка-

Она сахаром посыпана,

Сотою поливана,

Виноградом огорожена;

Васильев (женихов) двор на 7 верстах,

На 7 верстах – на питерских

Посреди двора-то – горница».

А чужая-то сторонушка —

Она горюшком посеяна,

А слезами-то поливана,

А кручиной огорожена;

У Василья двор на 7 шагах,

На 7 шагах – на куричьихь;

Посреди двора шалаш стоит…

Чтоб тебе, свахе-своднице, —

Лихорадка тебе с болестью,

На печи лежать под шубою,

Умереть тебе без ладону,

Схоронить тебя без савану,

Положить тебя поверх земли,

Кто не пойдет, – запинается,

Всяк над свахой насмехается.


Энергичнее выразить чувства к «свахе – своднице», по нашему мнению, вряд ли возможно…

Сваха, как и другие, откупается, – дает денег девицам, но, должно быть, они не удовлетворены, потому что продолжают петь:

Свахынька – разъезжий человек:

Любит по чужим пирам ездить,

Любит чужих детей женить,

Чужу дочку замуж отдать,

Воспоену – воскормлену,

В цветно платье уряжену…

Свахынька! догадайся:

За карман похватайся,

Золотой казной поделися.

Делать нечего: приходится «за карман похвататься» и дать что-нибудь; девицы благодарят:

Благодарим тебя, свахынька!

Уж какая ты у нас хорошая:

В ушах у тебя соловьи поют

На макушке-то они гнезда вьют.

Время становится поздно—за полночь, а еще предстоит ехать к жениху в дом, вести туда невесту, а оттуда – в церковь. Приступают к одеванию невесты под венец, что лежит на обязанности свахи, которая с невестой и уходить в чулан. Убравши все, кроме косы, обе выходят из чулана, и сваха для проформы приступает к уборке косы, а девицы в это время поют:

Не златая трубынька трубит по росе;

Настасьюшка плачет по русой косе:

Вчера мою косыньку матушка плела,

Вечор мою косыньку подружки плели,

Подружки – голубушки золотом вили.

Крупным жемчугом унизывали.

Бог судья тебе, Василий Романович:

Прислал ко мне сваху немилостиву,

Немилостиву, безжалостну:

Начала она косыньку рвать, порывать,

Золото с косыньки долой сбрасывать,

Крупный жемчуг разнизывать;

Положила косыньку поверх головы.

В это время сваха, отдавая одной из подруг, которая держит в руках тарелку, ленту, говорит: «прими девичью красоту и подай бабью»; подруга на той же тарелке подает свахе «бабью красоту» – «повойник», завернутый в платок. Когда подруга принимает от свахи ленту невесты, последняя обращается с такой речью: «подруженька, голубушка! ты прими мою красоту; ты носи ее, не жалеючи, по дождям, по метелицам. И уж я ли дура-глупая, берегла я свою красоту: не давала я ветру дунути, не давала я дождю капнути».

Невеста садится за стол; рядом с ней – с одной стороны сваха, а с другой – брат, если есть – подросток, со скалом в руках; против брата – стакан с водой. Выступают дружки:

– Что ты тут уселся? Вон из-за стола!

– Сестру продаю! отвечает брат.

– Пошел вон, говорят тебе, а то вот тебе! замахиваются дружки кнутовищем.

– а вам вот (брать показывает скало). У меня сестра не по полю ходила, не свиней пасла, а веретеном трясла, пряла, да ткала и в коробочку клала и вам все повезет. Выкупайте – накройте стакан!

Дружки кладут в стакан деньги, брат выходит из-за стола, и родители вместе с крестной или крестными благословляют иконами невесту, дружки же отправляются за имуществом невесты, которое, уже уложенное в сундуки, обыкновенно находится в задней половине, но здесь встречают препятствия: подруги без выкупа не отдают сундуков. Дружки платят и только тогда сундуки выносятся и ставятся на особую подводу.

Невеста, одетая по-дорожному – закутанная в шаль, увозится в дом жениха, где и находится до поездки в церковь, под наблюдением своей свахи; перед тем, как уехать из деревни невесты, поезд осаждается парнями и мужиками, требующими выкупа за невесту – жених дает на ¼ ила ½ ведра – иначе не выпустят из деревни.

Чтобы покончить с предбрачными обычаями, нам необходимо отметить еще один из них, довольно характерный. Обычай этот носит название «плаканки», и как показывает самое название – невеселый. Дня за 2–3 до свадьбы в дом невесты собирается почти вся деревня, заранее оповещенная, что сегодня будут «плаканки» – сходятся и стар, и млад, кроме, впрочем, мужиков, послушать и посмотреть, как будет невеста плакать. Невеста садится на лавку и начинает плакать с причетами, адресованными по порядку к отцу, матери, братьям и сестрам, а также и к подругам. Хотя причеты эти – и импровизация невесты, но вообще у всех очень похожи и могут быть сведены к следующему. К отцу («плакать на отца, на мать» и т. д. здесь выражаются): «Родимый мой батюшка! зачем ты впустил к нам гостей непрошеных, незваных? Зачем ты впустил их на широкий двор? Не отпирал бы ты им замков железных, не отодвигал бы запоров дубовых, не зажигал бы ты свечу воска яраго пред иконой, не давал бы гостям молиться Господу! И жила бы я у тебя, моего радельника! Или я тебе чем не потрафила, или я, глупая, чем тебя прогневала?!» Затем благодарит отца за то, что он вскормил и вспоил ее и «учил уму-разуму». К матери: «Родимая моя матушка! Спасибо тебе, радельница, на твоем раденьи отменныим, на державе твоей материнской. Уж жила я у тебя, как в гостях была: никакой-то заботушки не ведала! Уж жила я у тебя, как цветок цвела, – добры люди мной любовалися; наряжала меня ты в цветны платьица. И уж как же мне позабыть тебя?! И уж как же мне позабыть житье девичье счастливое? Попаду теперь я, горькая – горемышная, попаду я к чужим отцу с матерью! а чужие-то отец с матерью неласковы: полом-то я пройду, скажут, проступилася; слово молвлю, – скажут промолвилася, взглядом взгляну, скажут – не ласково!». Далее плачущая просит свою мать, чтобы она по-прежнему принимала ее дорогих сердцу подружек. – К подружкам: «Уж вы, милые, мои подруженьки – голубушки! Не певать мне с вами больше песенок громких, не играть с вами в игры веселые, не цвести с вами, как маков цвет! Отдают меня на чужу сторонушку, к чужому отцу, к чужой матери! Уж вы, милые подруженьки! Что вы раньше в гости редко ходили, моего батюшку не сговаривали, мою матушку не журивали: на годок дельцо отложили бы, – погуляла бы я с вами, милые!» В общем причеты по адресу братьев и сестер – те же. Нередко эти плаканки кончаются полной истерикой невесты, что в глазах присутствующих заслуживает полной похвалы: «ну и гоже же Настасья плакала! Замертво ее уволокли в чулан». Глядя на горькие слезы молодой девушки, плачут нередко вместе с ней втихомолку, конечно, и чувствительные, сердобольные старушки, вспоминая больше свое прошлое, – свою безвозвратную «девичью пору».


V

Свадьба

Часов в 8–10 утра снаряжается свадебный поезд, который обыкновенно состоит из 5–8 подвод – чем больше лошадей, тем почетнее, важнее; выбираются, конечно, лучшие лошади и их убирают лентами.

Для невесты нередко устраивается кибитка и под дугой ее лошади – колокольчик. Помолившись Богу, выходит из дома и размещаются по экипажам в определенном порядке: впереди – дружки с перевязанными через плечо полотенцами, за ними – жених с одним из ближайших своих родственников, а чаще всего с крестным – отцом, далее – более отдаленные его родственники и, наконец, в хвосте – невеста со своей свахой. Кроме свахи, больше из родственников невесты в церковь никто не ездит. По приезде в село жених высаживает из саней невесту и отправляется с ней, в сопровождении всех поезжан, или в церковную сторожку, или в дом кого-либо из членов причта, где приводится в порядок костюм невесты, и, если невеста венчается в вуали, что бывает очень нередко, то здесь же приспособляется и вуаль.

Церковь отперта, невеста приведена в должный порядок. Жених и невеста, взявшись за руки, идут вместе с поезжанами в церковь, при этом дружки идут впереди и платками разметают дорогу. В церкви свахи становятся близ жениха и невесты, наблюдают за порядком – указывают, когда надо молиться, наблюдая при этом, чтобы венчающиеся делали поклоны вместе; свахи же подают подножье и повойник для прочтения над ним священником установленной молитвы.

Венчание кончено. После него обыкновенно служатся молебны – храмовому празднику, Спасителю или Николаю Чудотворцу и затем выходят из церкви. Жених сажает невесту в ее сени и поезд направляется в дом жениха в том же порядке, в каком ехали в церковь. Почти всегда по дороге встречаются деревни, и крестьяне имеют обыкновение загораживать путь, требуя на водку. Во избежание этих расходов, иногда очень чувствительных, если на пути, например, предстоит проехать 3–5 деревень, приглашается причт провести новобрачных в венцах. Тогда священник едет с женихом и вдоль каждой деревни с крестом в руках и положенным пением проводит молодых в венцах. Видя идущего впереди священника с крестом, преграждать путь свадебному поезду считают, конечно, неприличным, и поезд пропускается без задержки.

По приезде к дому, новобрачных на крыльце встречают родители жениха с иконами, хлебом и солью: «Вот вам, милые детушки, хлеб, соль и Божья милость! Друг друга любите и нас, стариков, почитайте и утешайте!» Затем все садятся за стол – молодые, конечно, на почетном месте, и начинается «пир на весь мир». Тотчас по приезде, односельчане – мужики поздравляют новобрачных «с законным браком», и им необходимо дать, по крайней мере на ¼ водки – иначе не отделаешься. Свадебный пир до того хаотичен, особенно когда подопьют, а водка на свадьбах льется рекой, что решительно не поддается никакому описанию: кто поет, кто пляшет, кто пьет, кто кричит «горько: засластите», кто вступает в спор и т. п., словом – кто во что горазд; особенно отличается женский персонал: бабы пищат, верезжат, размахивают платками, вертятся, отпускают такие прозрачные, недвусмысленные, цинические намеки и выходки, что становится стыдно и совестно за присущую вообще женщине скромность, мужчины ведут себя не в пример приличнее, скромнее и солиднее. Изба, сени, около окон – полно народа; мужики не пропускают ни одного из гостей – где придется – в сенях, на дворе, на улице непременно поймают каждого и начинают «тютюшкать», т. е. качать, и за это каждый гость должен дать самое меньшее – гривенник: эти гривенники, двугривенные, а иногда и полтинники идут, конечно, на водку; к вечеру вся деревня – пьяна; нередко к набранным таким образом деньгам прибавляют свои – делают складчину.

Напившись чаю и закусивши, новобрачные на непродолжительное время – на час – не больше оставляют гостей и уходят в заднюю половину «отдохнуть».

Часа через два после начала свадебного пира являются на свадьбу «последние»[318], т. е. родственники невесты, кроме ее родителей, впрочем, отец иногда приезжает, но во всяком случае, как общее правило, родители в свадебном пиршестве не принимают участия, оставаясь дома, равным образом остаются дома и незамужние сестры молодой, что, без сомнения, весьма и весьма хорошо. К приезду последних молодые, отдохнув, сколько им нужно, появляются из задней и принимают поздравление от вновь прибывших. Опять чай, выпивка, закуска, песни, пляска, хороводы и так до глубокой ночи, когда пьющие доходят до такого состояния, что никуда, кроме постели, не годятся.[319]

Наступает время ложится спать. Дружки и свахи отправляются к приготовленной для молодых постели и продают ее жениху; обыкновенная плата за постель: дружкам – бутылка водки, а свахам – пряники и орехи. Этим заканчивается первый день свадебного пиршества.

Второй день открывается поднятием с постели молодых; обе свахи будят молодых, приглашая их к чаю, причем с молодой снимается сорочка и взамен ее дается другая. Святая сорочка исследуется свахами и о результатах исследования сообщается родителям жениха. Это сообщение и само исследование в настоящее время, не как бывало, производится секретно; вообще этот акт, некогда игравший громадную роль, утратил свой первоначальный откровенный, крайне циничный и непозволительный характер. Исследование сорочки служит последним актом удостоверения в нравственной порядочности невесты.

Напившись чаю и поправившись, как говорится, надлежащим, основательным образом, молодую заставляют мести пол, на который бросают битую посуду, разный сор и тут же мелкую серебряную и медную монету. Брошенные на пол деньги подбираются молодой и идут в ее пользу. Пирующие стараются всевозможным образом помешать работе: на выметенное место снова кидают сор и т. п… Все это проделывается, якобы для того, чтобы узнать, во-первых, умеет ли молодая работать и, во-вторых, хорошо ли она видит – вот именно для последней цели и бросается в сор мелкая монета. Эта процедура с разными остротами, прибаутками и всевозможными замечаниями занимает собой довольно значительное время.

Убедившись, что молодая пол мести умеет и видит хорошо, ее заставляют носить воду; все выходят на улицу, где уже собралась вся деревня. Труд этот разделяют с молодой две девицы – обыкновенно золовки, если они есть; все они обязаны вместе три раза сходить на колодец или речку и каждый раз принести по ведрам; принесенную воду обыкновенно разливают по улице и льют на стройку. После этого молодая оделяет деревенских баб «кокурками» – булками домашнего изготовления и просит их (баб) принять ее в свою среду.

В то время, как молодая носит воду, один из молодых мужчин с мужниной стороны наряжается женщиной (новобрачной) и как только окончится ношение воды, взяв под мышку веник и подушку, убегает из деревни в дом невесты, если только последняя, конечно, не из дальней деревни, в противном случае добегает до ближайшего кабака. Завидев бежавшего, вся деревня кричит: «молодая сбежала! Догоняй ее – должно ей плохо живется на новом месте!» За беглецом снаряжается погоня: отправляются все гости: для них у родителей молодой заранее приготовлено угощение; если же сборным пунктом служит кабак, то, угостившись здесь, возвращаются обратно. Молодые, равно и родители жениха в погоне не принимают участия и остаются дома. Веник здесь играет ту роль, что молодая будто идет только топить баню – старается обмануть домашних, но захваченная ею подушка выдает истинное намерение молодой.

Остальное время 2-го дня также, как и первого, проходит в выпивке, закуске, песнях, пляске – с песнями и пляской ходят вдоль деревни и т. п.

Вечером молодая преподносит своим новым родственникам (свекору, свекрови, деверьям и золовкам) выговоренные ранее – на сговорах дары. Эта церемония состоит в том, что молодая кладет на тарелку или поднос подарок и, подойдя к каждому, кому предназначен подарок, низко кланяется и говорит: «подарочек от меня примите, на мне не взыщите и меня от себя подарите!» Принявший дар целует молодую и кладет ей на поднос деньги. Где свадьба «поважнее», церемония эта проделывается несколько иначе, именно с той разницей, что раньше молодой подходит дружка со стаканом пива или браги и говорит: «ноги с подходом, руки с подносом, голова с поклоном, сердце с покором; дарочек примите, на пряже[320] – то не взыщите и нас подарите». После этого и вручается подарок.

В этот вечер, а уж на следующий день непременно, гости разъезжаются и жизнь вступает в обычную колею.

В ближайший следующий за свадьбой праздник молодые едут к родителям невесты. Здесь собирается почти вся деревня, и молодые обязаны обделить всех пряниками и орехами – это как бы последний выкуп за невесту. Обычай этот носит название «отводы».

Участие в свадьбе всей деревни невольно бросается в глаза, так как проявляется она постоянно. Мы не сомневаемся, что этот факт указывает на то, что во время оно вся деревня, как происшедшая от одного родоначальника, была связана узами кровного родства; и в настоящее время сплошь и рядом в деревнях можно встретить ту или другую преобладающую фамилию.

В заключении не можем не отметить, что браки по любви, вопреки желанию родителей, в крестьянской среде явление далеко не исключительное: нам известны даже такие браки, против заключения которых были родители с обеих сторон вместе, т. е. со стороны жениха и невесты. Очевидно личное начало, стремление к индивидуализации берет свое; и не удивительно: не с нынешнего дня оно ведет упорную борьбу с началом семейным[321], стесняющим личность – борьбу, которая сильнее всего выражается в увеличивающемся изо дня в день числе семейных разделов. Ни законодательные ограничения, в весьма неблагоприятные последствия разделов в хозяйственном отношении не могут остановить это течение.

Нечего, конечно, и говорить, что при браках по любви неукоснительно соблюдаются те же обычаи и те же порядки, с которыми мы уже познакомили читателя.


Николай Сперанский

Баглачево, Подольской волости.

Какие песни поет современная деревня?[322]


«Как кому на свете

Дышится, живется —

Такова и песня у него поется».

Суриков.


Примечание автора к заглавию: Мы не могли придумать более соответствующего содержания предлагаемой статьи заголовка; если озаглавить ее «крестьянские песни», то такое заглавие, как увидит читатель, не будет соответствовать содержанию предлагаемого материала.

На страницах Влад. Губ. вед. мы уже писали об упадке народного песенного творчества, при этом указывали и причины, вызвавшие этот упадок[323].

Мы указывали, между прочим, на то, что прежняя песня, под влиянием новых, весьма разнообразных воздействий на деревню, вытеснена в значительной степени «припевами», «куплетами» или, как их называют в настоящее время «частушками» (они поются очень «часто», быстро).

Хотя эти «частушки» и играют первенствующую роль на гулянках современной деревенской молодежи, но было бы, конечно, ошибочно думать, что деревенская молодежь не знает песен в собственном смысле – поются и песни, но какие это песни?! Их репертуар еще лишний раз подтверждает то положение, что чисто народная песня отжила свой век и народное песенное творчество иссякло.

Быть может, такое смелое заключение, такой категорический приговор покажутся односторонними и возбудят сомнение в справедливости.

Чтобы не быть голословным, мы приводим целую серию песен, собранных и записанных нами во Владимирском уезде, распеваемых молодежью в часы отдыха и досуга, и эти песни вполне докажут справедливость нашего мнения.

Следуя Шейну, известному неутомимому собирателю народных песен, о труде которого будет речь ниже, мы приводим песни целиком, несмотря на то, что многие из них общеизвестны: полный текст их покажет, насколько даже общеизвестные песни подверглись искажению, извращению; из нижеприводимых песен можно ясно усмотреть, что две, три, а иногда и более из них, не имеющих между собой ничего общего по содержанию, складываются в одну, и таким образом получается, конечно, один набор слов, без всякого внутреннего содержания. Странно и в высшей степени прискорбно – этими песнями, не имеющими решительно никакого отношения к крестьянской жизни, удовлетворяется деревенская молодежь, сплошь да рядом не понимая их содержания, не отдавая себе отчета в том, что поет.

Естественно, возникает вопрос: откуда могли взяться эти песни и каким образом они свили себе гнездо во Владимирском уезде? Ответ прост и понятен. Взялись они со стороны, со всех концов как Европейской, так равно и Азиатской России, благодаря сильному развитию отхожих промыслов. Где вы только не встретите владимирца? На берегах Ангары, Амура, на Китайской границе, в Астрахани, Бессарабии, на протяжении всей Волги, Камы, Вятки, всюду косник-владимирец свил себе гнездо, не говоря уже о таких центрах, как Москва, Одесса и т. п., где владимирцы-каменщики, штукатуры, кровельщики играют среди рабочего люда первенствующую роль, прилагая всю силу своего разумения к тому, чтобы зашибить копейку помимо земли, обработку которой, за неимением лишнего члена в семействе, поручают обыкновенно односельчанам, посвятившим всю свою жизнь матушке-кормилице земле (такие изредка еще встречаются). Благодаря отхожим промыслам, крестьянин Владимирского уезда утратил настоящий тип истого крестьянина-землепашца, усвоив на стороне привычки и наклонности, чуждые исконному деревенскому общинному духу; и не удивительно: возьмите косника; он, по крайней мере, ¾ года «на стороне», появляясь в своей деревне лишь «на годовые праздники», т. е. Пасху, Рождество Христово и т. п… Кстати, самая домашняя обстановка косника совершенно не деревенская: у него отдельная кухня, хотя иногда и очень тесная, чистая передняя с мебелью, если не венской, то на подобии ее, раскладной стол, накрытый чистой скатертью, на окнах цветы и занавески, буфетный шкаф с посудой, среди которой можно встретить по случаю купленные бокалы и разные безделушки, в отдельной от зальца спальне – кровать с пышной пуховой периной и целой горой таких же подушек, взятых где-нибудь в Сибири за долг; стены украшены олеографиями. Очевидно, вы имеете дело с лицом, которое совсем не может питать симпатии к сохе и бороне, все его стремления сводятся к тому, как бы легким способом зашибить копейку и устроиться на купеческий или барский «манер». Крестя вдоль и поперек Россию, он имеет столкновение и с барином, и с попом, и с сибирским поселенцем как по своим торговым делам, так равно встречаясь с ними в вагоне железной дороги, в гостиницах, на постоялых дворах и т. п. Молодежь – приказчики-косники отовсюду приносят чужие нравы, вкусы и т. п., в том числе и новые песни, доселе неведомые деревне. Понятно, такого всероссийского вояжира исконная деревенская, чувствительная задушевная песня удовлетворить не может – в ней нет «шика» и, если так можно выразиться – мишуры. Кроме отхожих промыслов, на весь склад крестьянской жизни оказала свое влияние и фабрика[324].

Под влиянием этих новых условий, в деревне появились и новые песни, заимствованные на стороне. Частью потому, что эти песни переносились изустно, а частью и вследствие того, что некоторые из них выше понимания среднего крестьянина, они, как мы уже сказали, подверглись ужасному искажению и своеобразной переделке, так что иногда довольно трудно отыскать первоисточник той или другой песни.

После этих, по нашему мнению, не лишних, общих замечаний, переходим к самим песням.

Песни, по своему содержанию, разнообразны: среди них встречаются романсы, идиллии, даже баллады, арестантские песни и т. п., и только редко-редко услышишь песенку с чисто народным мотивом, и затем она живо теряется в ряду других, не имеющих с ней ничего общего.

Вечером, в часы досуга, деревенская молодежь собирается около излюбленной избы, размещается на лавке или на завалинке и начинается пение.


Летает по воле орел молодой,

Летавши по воле добычу искал;

Нашедши добычу, он в клетку попал.

Сидит за решеткой орел молодой,

Кровавую пищу клюет пред собой.

Клюет и бросает, сам смотрит в окно.

К нему прилетает товарищ его;

Садился на клетку, крылом замахал.

«Товарищ, друг верный, давай улетим?»

– «Лети, мой товарищ, а я за тобой —

Где солнце не светит, луна никогда

Там ходит, гуляет красотка одна —

Она не одна – с донским казаком».

«Товарищ, друг верный, давай – отобьем;

Отбивши красотку, с тобой улетим

За темные горы, где сизы орлы».


Очевидно, эта песня неудачная переделка «Узника» Пушкина, на что указывает буквальное воспроизведение некоторых строф.

Следующая – тоже переделка известных романсов:


Под душистою веткой зеленой

Мы сидели с милянком вдвоем.

Месяц чудный плывет над рекою,

Все – в объятии ночной тишины.

Я сижу и любуюсь тобою,

Все с тобой, дорогая моя!

Ничего мне на свете не надо —

Только видеть тебя, милый мой.

Только видеть тебя бесконечно,

Любоваться твоей красотой. –

Но увы! Коротки наши встречи:

Ты спешишь на свиданье к другой

Для кого я жила и любила,

Для кого я всю жизнь отдала?!

Как цветок ароматной весною,

Для тебя одного расцвела.

Ты поклялся любить меня вечно,

Как голубку ласкал ты меня.

А теперь надо мной насмеялся,

Насмеявшись, всю жизнь погубил.

Когда я умирала, просила:

Приди, милый, проститься со мной!

Могила моя одинока,

Молиться никто не придет,

Только яркое солнце высоко

Над крестом моим белым взойдет.

Белый камень лежит одиноко,

Точно сторож могилы моей…

Отчего не проснешься ты снова

Для цветов ароматных полей?


Сгубили меня твои очи,

Сгубила твоя красота,

Забыла я семью родную,

Забыла я все для тебя.

Подарки мне, деньги сулили,

Хотели меня тем прельстить…

Ты будь же уверен, хороший:

Любила и буду любить.

Ты вспомни тот вечер заветный:

В лесу распевал соловей;

Он пел мне унывную песню —

Вторил он речи твоей.

Я в эту песню вникала,

Склонилась к нему на плечо,

Шептала ему: «дорогой мой,

Люблю я тебя горячо».


Нижеследующая песня начинается про девицу, а кончается непонятно – про молодца.


Однажды в рощице зеленой

Гуляла девица одна;

Там соловья песни внимала,

А соловей пел вдалеке;

Там соловей пел приунывно

Про участь горькую мою,

Про участь горькую, судьбину,

Про жизнь, про горе, про нужду.

Пойду, поплачу на то место,

Где я любезно уверял,

Своей дражающей невесте

В слезах я клятву ей давал:

Моя невеста тиха, скромна,

В неволе жила у отца;

Ее отец был прежестокий:

В неволю выдал замуж дочь…

Никто меня не понимает,

И никому меня не жаль,

Никто тоски моей не знает

И не с кем разделить печаль…

Бывало, я сидел в трактире,

Стаканом ром я выпивал;

Бывало, спал я на перине —

Теперь на голыим полу;

Бывало, клал я две подушки —

Теперь я сумочку кладу…


За лесом, за речкой,

На этом берегу —

Там источник чистый,

В зеленом саду.

Там есть могила,

Обросла травой,

Памятник унывный

И цветы кругом.

Там лежит Елена,

Друг души моей,

У ней грудь открыта

От любви моей;

Я в нее влюбился,

Я ее прельстил.

Я с отцом спознался,

Ручку попросил:

Позволь, отец, ручку

Дочери твоей!

За любовь за дружбу

Отец дочь проклял…

Прощай, Елена,

Прощай навсегда!

Больше не увижу

Прелестных очей;

Больше не цалую

Сахарных устов…


Вечернею порою

Сидели с милым вдвоем;

Склонил милый головку

Ко мне на белу грудь;

Клялся милый, божился:

«Неизменный буду твой…»

Пошла я на гулянье,

На встречу мил идет,

На встречу издалеча

С сударушкой своей.

Но прежней по любви,

Мил «здравствуй!» – не сказал,

Махнула правой ручкой,

Сказала: «миленький, постой!

Постой, душа Ванюша!

Послушай, – что скажу:..

Если вздумал ты жениться —

Зачем ко мне ходил?

Если вздумал покинуть —

Зачем меня сгубил?»

Махнула правой ручкой,

Сказала: «мил, прощай!

Прощай, душа Ванюша,

Оставил сиротой!».


Нижеследующая песня, надо полагать, составлена из нескольких.


Ты любовь моя, любовь,

Любовь дорогая!

Завсегда любовь порою

Плакать заставляла.

Вспомни, миленький дружочек,

Где с тобой гуляла?

В поле розовый цветочек

Со травы срывала;

Со травы цветочки рвала,

На головку клала;

На головку цветы клала,

За венки считала.

Оглянулася назад —

Здесь милого нету,

Только слышу один стон:

Несут на кладбище.

Две сестрицы, родной братец

Идут, слезно плачут.

А я, горькая, несчастна,

Бегла – торопилась.

Подбежала близко к гробу,

На грудь к нему пала;

Я на грудь к нему падала,

Милым назвала:

«Ты восстань, восстань, мой милый —

Какова я стала!

В моем белыим лице

Румянца не стало!»..

Мне мой миленький дружок

Шлет мне три подарка:

Первый раз я развернула –

Траур – черно платье;

А второй я развернула –

Кольца подвенечны;

Вот и третий развернула –

Мягка шаль пухова


По нашему мнению, со слов: «Оглянулася назад» – текст другой песни, потому что переход представляется совершенно непонятным; тоже следует сказать и о конце – со слов: «Мне мой миленький дружок шлет три подарка».

Насколько перепутываются песни, т. е. из нескольких песен слагается одна, и какая получается, вследствие этого, бессмыслица, – вот разительный образец:


Наша мать давно скончалась

И отец запоем пьет.

Лет 17-ти венчалась

Я со старым стариком.

Ночи темные, минуты:

У тюрьмы стена крепка;

У ворот тюрьма замкнута —

Два железные замка.

Часто-часто в коридоре

Огонек чуть-чуть горит.

Часовой был барин (sir) строгий,

Притаился, – будто спит;

Он хотел видеть край родимый,

Да жену поцеловать…

Ты вертись, вертись, собачка

До 12-ти часов,

Час 12-й приходит,

Часовой обед несет:

Чашку щей, 2 фунта хлеба

За решетку подает.

А во щах была капуста,

Аки черная смола.

Бросил ложку со слезами,

Стал я хлеб сухой жевать…

Арестант ведь не собака —

Все такой же человек


Это песня в комментариях не нуждается: она винегрет, составленный из песен, искаженных до неузнаваемости и до бессмыслицы.

Кстати. Арестантские песни появились в описываемой местности 8–10 тому назад и их появление объясняется очень просто. Раньше наши косники не знали Сибири – район своей торговли ограничивали пределами Европейской России. Лет 10 тому назад, как известно, некоторые из земств, с целью парализовать эксплуатацию крестьянского населения со стороны владимирцев-косников, ведущих так ловко коммерцию, что такой %, как рубль-на рубль – считался явлением обыденным – взяли на себя комиссию продажи кос – открыли при управлениях склады, предлагая населению косы значительно дешевле и при этом открыли кредит в большинстве случаев беспроцентный. Рядом с этим возможность быстрой и выгодной наживы увеличила кадры косников: кто только имел в своем запасе лишнюю сотню и мог заручиться кредитом, пускался «в косное дело». Натурально, после этого – прежний район для косников оказался тесным, и вот они перенесли свою деятельность в Сибирь – вплоть до Китайской границы, где пока ни о какой конкуренции не может быть и речи. Отсюда-то, от ссыльного элемента и заимствованы арестантские песни. И действительно, некоторые из этих песен, распеваемых в настоящее время у нас, мы лет 10 тому назад лично слышали в тюрьмах Иркутской губернии, а также и среди поселенческого населения Сибири.

Приведем несколько из этих песен.


В Москве тюремный замок

Весь оградой обнесен.

Там сидел, томился юнош —

Он был на смерть осужден.

Лягу спать, лягу мальчишко

Я один наедине;

Утром рано я проснулся

И в окошко посмотрю,

Не стоит ли близко стража,

Не усилен ли конвой.

Только слышу кандалами

Шум по всей тюрьме прошел;

Я, мальчишка, со слезами

Вон из камеры пошел.

Выходил на двор широкий,

Окружили меня конвой;

Подходил ко мне священник,

Тихо на ухо шептал:

«Кайся, кайся, младой юнош!

Я свидетель буду твой».

Только слышу звон ключами —

Ключарь двери отворял,

Повезли меня за рощу,

Привязали ко столбу.

Только слышу дальний выстрел – Все 12 пуль летят,

А 13-я пуля

Близко к сердцу прилегла.


Отца я зарезал,

Мать загубил,

Младшую сестренку

В море утопил.


Припев:


Погиб я, мальчишка,

Погиб навсегда…

Годы за годами –

Проходят лета.

Две пары рубашек,

Пара сапог

Кандалы[325] надеты —

Я в Сибирь готов.

На мне башка обрита,

Надет серый картуз,

Шинель сера надета

И вышит бубновый туз,

Прощай, Москва тюремна,

Прощай, и карантин!

Скоро я уеду

На остров Шаналин[326].

Выхожу к воротам,

Мать родна стоит;

Она слезно плачет,

Сын ей говорит:

«Матушка родная!

Слез своих не лей —

Распутного сына,

Меня, не жалей».


Нижеприводимую песню, хотя ее нельзя отнести к арестантским, нам также пришлось слышать в сибирской тюрьме, а в настоящее время эта песня, к сожалению, приобрела права гражданства во Владимирской уезде.


В субботу, в темну ночь

Убил Сенька мать в полночь,

Таким-то духом -

Топором— обухом.

У топора-то голова-то

Покраснела.

Начал Сенька горевать —

Куда свою мать девать?

Завернул ее в рогожку,

Сам отправился в дорожку.

На пути – дорожке

Стоит озеро глубоко,

Он закинул мать далеко.

Лежи, лежи моя мать —

Тебе свету не видать

И на улице не бывать!

Затопил Сенька галанку,

Чугун воды нагревал,

Все он лавки обмывал.

Со стены ключи снимал,

Шестьдесят рублей искал,

Шестьдесят рублей нашел,

Пошел Сенька погулять

Полведра вина купил.

Всех соседей напоил.

Соседи то пили,

Сеньку то хвалили:

«Уж ты, Сенька, молодец:

Сделал матери конец!».


Эта песня единственная из записанных нами, в которой так хладнокровно говорится о матереубийстве – мало этого это неестественное преступление, описанное в подробностях, в конце концов получает одобрение со стороны общества («всех соседей»). Мы не сомневаемся, конечно, что эта не местного происхождения, но только удивляемся тому, каким образом она привилась в нашем уезде? Для таких песен почвы у нас, слава Богу, нет. Ниже мы скажем насколько слов о подобных, даже более сильных по цинизму, песнях (по Шейну), но эти песни хотя и народные, но, к счастью, не нашего района.

В деревенских песнях, как и в сельских[327], очень часто фигурируют «козаки» и «козачки», а это несомненно указывает на то, что эти песни заимствованы со стороны.

Приведем несколько таких песен:


Солнце скрылось над рекой;

Стоит козачка у дверей,

Смотрит в дальний путь с тоской,

Слезы льются из очей.

О чем, о чем, казачка, плачешь?

О чем, красавица, грустишь?

Тебе жених давно готовый,

Ты будешь в золоте ходить.

Собой он – парень статный, бравый —

Ты будешь в счастьи завсегда.

Мать козачку спотешала:

«Не плачь, родная дочь моя!»

Одна печаль всему мне горю:

Велят мне милого забыть;

А я его не позабуду,

Он к нам на родину придет.

В живых меня он не заставить,

К могиле хладной подойдет. —

По чисту полю козак ехал

На своем вороне коне;

Хотел видать свою невесту —

Она давно уж умерла…

Померла наша Надежда,

С ней скончалася любовь.

Ручки к сердцу приложила,

Грудь накрыла полотном.

Понесли нашу козачку

На кладбище зарывать.

Громко певчие запели,

Застонала вся земля.

Вся вселенная сказала:

«Понапрасну умерла».


Или:

В Таганроге случилася беда:

Там убили молодого козака

И закрыли тонким, белым полотном,

Схоронили при широкой долине,

Поставили крест дубовый на груди…

Тут летели два ясные сокола;

Они сели у вдовушки на дворе;

Крылышками широк дворик размели,

Голосками все вдовушку будили:

«Встань, проснись, молодая вдовушка!

Ты послушай, что соседи говорят:

Они бают, – все вдовушку ругают».

* * *

Ты, канава, ты, канава,

Ты, канавушка моя!

По тебе, моя канава,

Ехал козак на коне…

Сидит Сашенька в окне.

Сидит Саша, рукой машет:

«Заезжай, милый, ко мне!»

– Я тогда к тебе заеду,

Когда вырастет трава

У твово, Саша, двора.

У твово, Саша, двора

Привяжу свово коня,

Коня воронаго,

Кругом кованнаго.

Конь копытом землю бьет —

У Сашенька сердце мрет;

Конь копытом землю роет —

У Сашеньки сердце ноет.


Наконец, вот еще одна песня, достойная примечания по отсутствию в ней смысла:


Не ветер раздувает

Разгустой туман,

В темном лесе разъезжает

Молодой козак.

В черном трауре-мундире

И шинель в пыли;

Сапоги его – смазные,

Шашка до земли.

Шелковой своей уздою

Коня понукал.

Через речку переехал,

Конь его устал.

Слез козак,

Седло поправил,

Шпоры приколол.

Подъезжает он близ дома,

Стучит о забор:

«Выди, Сашечка, дружечек,

Выдь, коня напой!»

К нему Саша выходила,

И ведро с водой.

«Ты поди, козак, на хату:

Твой конь напоен»…

Тем и кончается эта песня, лишенная всякого содержания.

Нижеприводимую песню нам пришлось слышать лет 15 тому назад в Ярославле на фабрике, а теперь она поется и во Владимирском уезде:


Меж крутых бережков

Волга-речка течет,

А за ней по волнам

Легка лодка плывет.

В ней сидел молодец,

Шапка с кистью на нем,

И веревка в руках,

Волны резал веслом.

Он по бережку плыл,

Сам на берег взошел,

Соловьем прокричал.

Как на том бережку

Дом красотки стоит.

Отворилось окно —

Так красотка сидит;

По веревке в окно

Приняла молодца.


Далее, проведя ночь с девицей-красой, молодец на утро отправляется домой, конечно, с грустью.

А вот нечто вроде баллады:


За быстрой рекой,

За мрачной кручиной

Стоял задумчив громовой —

Он крепко думу думал:

Дала мне крест тяжелый медь,

На сердце нет отрады.

Желал бы броситься я в море —

Боюся приключенья…

И вдруг из моря-глубины

Выходит приведенье:

Старик с длиннейшей бородой

Сверкающими очами.

Стоял, упершись на клюху,

С когтями был, с рогами.

– О чем задумался громовой?

Или страшишься ада?

Забудь о Боге,

Молись мне —

Тебе будет награда:

Я пышный терем дам тебе

И тьму людей на службу,

Еще боярышню-княжну

Я дам тебе супруги,

Еще фальшивый кошелек,

В котором вечно злато.

Не долго думал громовой —

На это согласился:

Кровью руки своей

В бумаге расписался…

Пред ним лукавый шапку снял,

Сказал и засмеялся…

Он тут исчез –

Сквозь землю провалился

.

Поются песни и исторического содержания. На днях (24 июля) нам пришлось записать весьма интересную песню, поэтически описывающую казнь С. Разина. Это – единственная из песен, не подвергшихся искажения[328]:


Точно море в час прибоя

Площадь красная шумит.

Что за говор, что такое?

Место лобное стоит.

Солнце светом обливает

Все кремлевские кресты,

А вокруг позорной плахи

В два ряда стоят стрельцы.

Плаха черная далеко

От себя бросает тень.

Блещет главы колоколен.

Утро ясно, чудный день.

Вдруг толпа засуетилась:

Проложил дорожку кнут,

А по той дорожке торной

Сеньку Разина везут.

С головы козацкой сбрили

Кудри черные, как смоль;

Но в лице не изменился,

Видя казнь перед собой.

Вот и помост перед Сенькой —

Разин бровью не повел,

И на плаху по ступенькам

Тихой поступью взошел.

Поклонился он народу,

Помолился на собор;

А палач в рубахе красной

Высоко взмахнул топор…

Не придется Сеньке вскрикнуть

Клич козацкой голыдьбе

И созвать ему[329] (?) на помощь

С Дона тихого к себе.

Ты прощай, мой Дон широкий,

Волга-матушка река!..

Помяните добрым словом

Атамана-козака!


Следующая песня, надо полагать, также имеет историческую подкладку:

В поле ягодка малина

Приназрела и спела.

Молодая свет-княгиня

С князем в тереме жила.

А у князя был Ванюша –

Ваня-ключник молодой;

Ваня-ключник –

Злой разлучник

Разлучил князя с женой.

Князь дознался-догадался —

Посадил Ваню в тюрьму.

Свет-княгиня молодая

Стосковалася по нем:

«Уж вы слуги, мои слуги,

Слуги верные мои!

Вы ступайте, приведите

Ваню-ключника сюды!».

На этом песня и обрывается; надо полагать, ее не знают.

Приведем несколько песен народного характера и с чисто деревенским мотивом:


Прощай жизнь, радость моя:

Мил уехал от меня.

Нам должно с милым расстаться —

Его больше не видать.

Я не буду любоваться,

Русы кудри завивать;

Только буду помнить взоры,

Твой веселый разговор.

Темная ноченька не спится,

Сама знаю – почему.

Красная девушка сказала —

За мной, мальчик, не гонись,

А погонишься за мною —

Потеряешь свой покой.

Вспомни день прекрасный майский —

На гулянье вместе шли;

К быстрой речке подходили,

Ко крутому бережку;

На желтом песку садились

Близ у свежей у воды.

Как с песком вода мутилась —

Забыл миленький меня.

Зайди, туча, зайди, грозна —

Ты пролей-ка сильный дождь!

Расступись, земля сырая!

Гробова доска, раскройсь:

Восстань, матушка родная!

Ты промолвь свое словцо

Со мной, горькой сиротою!

Кака горька уродилась:

Всяк смеется надо мной.


Подарил милый колечко,

Не велел его терять.

Потеряла я колечко,

Потеряла с ним любовь.

Я по этому колечку

Буду плакать день и ночь.

Где тот аленький цветочек,

Кой долины украшал?

Где мой миленький дружочек,

Кой словами улещал?

Улестил милый словами

И уверил навсегда:

«Не плачь, девица, слезами:

Будешь вечная моя!»

Мил уверил, мил оставил

Со малюткой на руках.

Как взгляну я на малютку —

Точно милый был такой.

Чрез тебя, моя малютка,

Пойду с горя утоплюсь.


А тебя, ерань[330] жестокий,

Я на веки прокляну.

Пойду с горя в сине море,

Свою жизнь предам волнам.

Долго, долго я тонула,

Не достала в море дна.

Своей русою косою

Трепетала по волнам.

Правой рученькой махала:

«Прощай, миленький, прощай!»

Во-вторых, еще сказала:

«Прощай, милое дитя!»

Ты, сестрица моя Оля,

Воспитай мое дитя!

– Я бы рада воспитала:

У самой малютка есть…

Ни на чтоб так не глядела,

Как на это большой дом;

Ни по ком так не страдала

Как по мальчике одном.

Приведем еще одну:


Кого-то нет, кого-то жаль,

Уезжает милый вдаль;

Уезжает милый спокидает

Одни ласковы слова.

На прощанье милый оставляет

С руки перстень дорогой.

День на рученьке его носила,

На ночь в головы клала.

Как бы были воскурьеры,

Я бы крылышки слила.

Я, соливши сизы крылья,

Полетела б к другу вдаль.

Несчастливый вылет мой:

Шел на встречу милый мой,

Шел навстречу недалече,

Разговаривал со мной:

«Здравствуй, милая, хороша!

Похудела без меня:

Похудела, побледнела —

Изменилась красотой».

– Как бы знала свое счастье, —

Век бы замуж не пошла,

А сидела бы я дома

Все у батюшки свово

И глядела б из окошка

Все у матушки своей.

Не трудно убедиться, что приведенные нами три части народной песни подверглись такому искажению, что в них, не говоря уже о последовательности, не везде возможно добраться до настоящего смысла. Но как разительный пример искажения мы приведем известную песню: «Хазебулат-удалой». – Вот как она поется в деревне.

Князь булату дана

Бедна касса твоя.

Золотою казной

Я осыплю тебя,

А за это одно

Отдавай мне жену.

Дам тебе, князь, булат,

Дам тебе я коня

С каперсидским ковром.

и т. д. в том же роде. Очевидно, на содержание песен не обращается решительно никакого внимания, лишь бы только что-нибудь выводить голосом. Необходимо заметить, что песни искажаются, главным образом девицами; парни же, как более развитые (почти все грамотные) и тертые, на стороне, конечно, не допустят такого искажения: «ерань» вместо «тиран», или «скандалы» вместо «кандалы». Разительным примером в этом отношении может служить вышеприведенная нами песня о казни С. Разина, где текст, очевидно, сохранен в надлежащем виде: она записана, как мы уже говорили со слов парня-косника.

Поются также и плясовые песни. Приводим, для характеристики их, несколько:


У Настасьи дочь Оленушка

Отдана в чужу сторонушку.

У Оленушки был муж не добер:

Не купил ей красный ковер —

Он купил ей буру коровушку-

Безуемную работушку:

Перво дело – встать корову подоить,

Друго дело – теленка напоить,

Третье дело – с людьми в стадо отгони.

Я гоню, гоню коровушку

Во зеленый лес – дубровушку.

Наберут там мелких камушек,

На копеечку бечевочек.

Я пущу ли свово старого,

Я пущу его по Волге реке;

Он, плывучи, потонется,

Молодой жене поклонится:

«Молода жена – хозяйка моя!

Ты найми меня работу работать:

Я зубами буду сор грести,

Бородою буду пол мести,

А глазами буду цыпыньку пасти».

Я пасу-ль, пасу-ль цыпыньку,

Я пасу-ль ее – маленькую.

Прилетели распаши-маши-маши,

Утащили мою маленькую.


Или:


Уж я жала у ельничка,

Пожинала у березничка.

Мало дело – меня волк не съел:

На ту пору молодец поспел;

Разудалая головушка,

Порасчесаны кудерюшки;

Расчесали красны девушки —

Все сеславские молодушки.

У них глазыньки черные,

Ко всему делу проворные.

А мальчишки непокорные.

Пришли парни покорилися,

Девкам в ноги поклонилися.


Мы могли бы привести целую массу песен, подобных вышеприведенным, но наша цель заключается в том, чтобы указать на общий характер тех песен, которые поет современная деревня и эта цель, думаем, достаточно достигнута – мы составляем не общий сборник всех песен, а констатируем лишь тот факт, что современная деревня поет не свои деревенские песни, а чужие. Явление, конечно, печальное. Но, с другой стороны, посмотрим, что представляет из себя чисто народная поэзия. Для этого мы обратимся к Шейну, известному собирателю народных песен, труд[331] которого, к сожалению, был в нашем распоряжении только несколько часов. Мы возьмем только песни, относящиеся к семейной жизни, при чем заметим, что эти песни поэтизируют, если только возможно так выразиться в данном случае, ужасные картины этой жизни.

Вот, например, чего желает жена:

Поскорее мужа сжить,

Под овраг его спустить,

Со живого кожу снять,

Под себя ее послать,

Чтобы мягче было спать,

Веселее утром встать. (№ 465).


Ты восстань, восстань, туча грозная!

Ты убей, убей свекра батюшку,

Во-вторых, убей – свекровь-матушку,

А лиха мужа я сама убью –

Со милым дружком я гулять пойду. (№ 780).

Вот до чего доходят ожесточение жены:

Жена мужа погубила,

Острым ножечком зарезала,

На ножичке сердце вынула,

На булатном оно встрепенулося,

А шельма жена усмехнулася,

Во холодной погреб бросила,

Дубовой доской прихлопнула,

Черным чеботом притопнула (№ 891).

Вот с каким цинизмом описывается агония мужа, задушенного женой и ее любовником:

Старый захрапел,

Будто спать захотел,

Ногами забил,

Будто шут задавил,

Руки растопырил –

Плясать пошел,

Зубы оскалил —

Смеяться стал (№ 902).


Муж не остается в долгу: вот как он просит смерти жены:

Ой, ты, смерть моя, прекрасна,

Умори мою жену,

Опростай мою голову!

Но ему не терпится, – он смерти не дождался, и вот что проделывает:

Не дождал я все кончанья,

Взял, на койку положил,

Положил ее на койку,

Принакрыл ее полотном,

Принакрывши полотном,

Взял привдарил кулаком,

Сам на вулицу пошел,

К хороводу подошел:

«Играй, девки, играй, бабы —

Померла моя жена!» (№ 891).

До какой грубости, зверства и цинизма доходит месть изменившему любовнику, можно усмотреть из следующего:

Я из рук, из ног полы смощу,

Из ребер яво[332] мосты помощу,

Из висков яво фитилей насучу,

Из мозгов яво я свечей налью…

Из жира яво сала натоплю (№ 750).

Или:

Я из косточек терем выстрою,

Я из ребрушков полы выстелю.

Я из рук, из ног скамью сделаю,

Из головушки яндову солью.

Из суставчиков налью стаканчиков,

Из ясных очей чары винные,

Из твоей крови наварю пива (№ 751).


№ 752:

А из жил твоих из мяса

Пирогов напеку.

Распутство и пьянство так воспевается:

Меня мать при случае родила,

А бабушка ее похмелья повила.

Кум-то был винокуров сын,

Кума-то была винокурова жена,

Христили меня во цареве кабаке,

Обмывали меня в зеленом вине.

Вне всякого сомнения, есть песни, исполненные чистой поэзией, например, мольба девушки за своего возлюбленного (№ 689), грусть при разлуке с милым (754) и т. д., но приведенные нами песни поражают своим цинизмом – лучше уж заимствовать со стороны, чем блистать такой самородной поэзией.

В заключение отмечаем, к прискорбию, что Некрасовские и Кольцовские песни за последние три года совершенно не поются в деревнях, и понятно: они совершенно не вяжутся с теми песнями, которые в настоящее время в курсе.


Николай Сперанский.


Об упадке кустарных промыслов[333]

Было время лет так 10–15 тому назад, когда в нашей Подольской волости в значительной степени процветали кустарные промыслы, вырабатывалась деревянная посуда: ведра, шайки, ушаты и лахани. Некоторые деревни, как наприм. Кадыево, положительно поголовно занимались производством ведер и шаек. Работу начинали с октября и продолжали вплоть до Пасхи. Посуда обыкновенно сбывалась скупщикам, а последние частию поставляли ее в Москву, частию же сбывали во Владимирской губ. по сельским базарам. Особенно много шло в Москву ведер, ушатов и шаек – первые необходимы при каменных работах, шайки же, до введения в употребление металлической посуды, в громадном количестве шли в московские бани. Если бывало приходилось пройти ночью, наприм., по дер. Кадыево, то вас прежде всего поражал стук, даже какой-то общий гул – это удары молотков по изготовляемой посуде. Ночью в каждой избе светился огонек – висячая лампа, и иногда и не одна, под которой, сидя на обрубках дерева – «чурбаках», каждый хозяин, со всеми способными к работе домочадцами, налаживал или ведро, или шайку, при этом применялось и разделение труда: один раскалывал дерево на доски, другой тесал их, третий подгонял, делал дно, готовил обручи и т. д. В среднем ежемесячный валовой заработок кустаря – посудника простирался от 12 до 16 р.; а иногда и более. Бывало в Подольской волости процветало и кузнечное производство – больше всего вырабатывались серпы; работали также, хотя и в меньшем количестве, ножи, ножницы и молотки. Зимой, по ночам, в дер. Якушеве, Конюшине, Гридине, Коняеве и др. эти кузнецы выбрасывали из своих труб целые фонтаны искр.

Теперь далеко-далеко не то – и похожего нет на прежнее. Производство деревянной посуды совершенно пало. Изредка разве кое-кто, по традиции, по старой привычке, еще корпит над ведром или шайкой, но вообще и девятой доли нет того, что было прежде. Что касается кузниц, то их почти вовсе не стало; остались они в деревне Гридине и еще кое-где по одиночке и рассчитаны главным образом на удовлетворение текущих крестьянских нужд: ковка лошадей, обтяжка колес, починка экипажей и т. п., а не на кустарное производство. Мы не кладем в счет кузниц в деревне Коняеве, так как они принадлежат известному Е. Ф. Ковалеву и неразрывно связаны, как составная и необходимая часть, с его заводом, поставляющим на всю Россию известные «ковалевские серпы». Эти кузнецы, как часть завода (между прочим, с паровым приводом), принадлежащего крупному предпринимателю, никоим образом не могут быть отнесены к кустарным заведениям.

Упадок кустарных промыслов в рассматриваемой нами местности, конечно, имеет свои причины, как специальные, так равно и общие.

Что касается упадка производства деревянной посуды, то, по отзывам местных крестьян, главная причина его заключается в сильном подъеме цен на лес. «Никакого расчета нет, говорят они, посуду делать». Не подлежит ни малейшему сомнению, что стоимость материала (леса) поднялась далеко в не соответствующей пропорции к возвышению цены на посуду, т. е. гораздо выше. Отсюда ясно, что если производство деревянной посуды и доставляет в настоящее время известную прибыль, то самую грошовую – так что игра не стоит свеч.

Из железных изделий в нашей местности главным образом вырабатывались серпы, которые сами производители и раздавали «на стороне», как теперь косники раздают косы, и затем после окончания полевых работ, осенью, когда крестьянин «при деньгах», ходили собирать за серпы долг, при этом нередко, вместо денег, брали очень выгодно – за бесценок – железо «в лом», на чем главным образом и выручались, с большим барышом продавая этот «лом» в Москве.

Общеизвестно, что кустари не только по одиночке, как у нас, но даже сплоченные в организационные артели, не могут выдержать конкуренции с крупным предпринимателем и почти всегда очищают путь последнему, стираясь с лица земли. Так случилось и у нас.

Лет 10–13 тому назад кр. дер. Коняево Е. Ф. Ковалев открыл в своей деревне завод (с паровым приводом[334]) для производства серпов. Завод этот ежегодно вырабатывает больше ½ миллиона серпов различного качества, получая от земств и частных лиц заказы в таких крупных размерах, что не всегда успевает их выполнить. Вот тут-то, с открытием ковалевского завода, и пришел конец нашим кузнецам – серповикам. В настоящее время в нашей местности ни одного серпа не выделывается нигде, кроме ковалевского завода, и кузницы, естественно, сами собой «нарушились».

Указанные нами выше обстоятельства можно отнести, так сказать, к специальным причинам, повлекшим за собой и обусловившим упадок и даже исчезновение кустарного производства деревянных и железных изделий. Но есть причина и общая – это сильное развитие отхожих промыслов, особенно косного, повлиявшего в значительной степени на весь, даже духовный, склад жизни нашего крестьянина[335].

В прежнее время наших косников можно было счесть по пальцам и назвать поименно: ездила «в косы» сравнительно незначительная группа лиц, нанимавших в помощь себе приказчиков из своего же брата – крестьян. Теперь совсем не то: нашу местность обуяла в полном смысле этого слова «косная горячка». Кто только в состоянии скопить или достать сотню рублей, или, наконец, заручиться кредитом у оптовых косо-торговцев – немедленно пускается «в косы»; а если это не удается, спешит наняться приказчиком к хозяевам косникам за 3–4 р. в неделю на хозяйских харчах (дорога тоже хозяйская), и отправляется в дорогу. Привлекательность этого промысла заключается, во-первых, в его легкости: никакой физической работы – езди – раздавай косы и собирай потом деньги, и, во-вторых, в том барыше, который этот промысел доставляет: «Копейка на копейку не придется, а рубль на рубль – случается», – до сих пор еще иронизируют с некоторой хвастливостью косники. Благодаря этой горячке, увеличившей в значительной степени ряды косников, а также благодаря тому, что некоторые земства, с целью парализовать эксплуататорскую, хищническую политику наших косников по отношению к темному крестьянству, открыли косные склады, где крестьяне могут не только купить косу по настоящей ее цене, но, в случаях крайности, нанять ее в долг без %% – благодаря этому, район прежней деятельности для косников оказался слишком тесным, и они расширили его вплоть до китайской границы и чуть не до самой Персии, и, во-вторых, к косам стали приобщать и другие предметы торговли, преимущественно чай, а также шерстяной, ситцевый (шали, платки и пр.) и др. материалы. «Где коса изменит, на чаях выедем». В виду такой легкой наживы, кто же станет корпеть и день, и ночь, согнувши спину, над какой-нибудь шайкой или ведром?! «Косное дело», когда-то безусловно верное и надежное, в настоящее время все более и более начинает терять свою устойчивость, – случается, что зарвавшийся неосторожно – в конец разоряется, – мало этого – нам известно форменные банкротства довольно крупных косников. Больше всего жалуются на неурожаи, благодаря которым с крестьян, взявших в долг косы, решительно «взять нечего». Случается, и довольно нередко, что и приказчики нагревают хозяина, что можно усмотреть из значительного количества дел этого рода, производящихся в волостном суде.

Насколько сильно развиты в нашей местности отхожие промыслы, можно судить по тому, что Подольское Волост. Правление ежегодно выдает 1500–2000 паспортов (сюда, конечно, входят каменщики, штукатуры), а известно, что развитие отхожих промыслов всегда влечет за собой падение кустарных.

Мы выше сказали, что кустари – посудники сбывают свои изделия скупщикам. Надо сказать, что это обстоятельство также крайне неблагоприятно для кустарного производства. Недавно состоявшийся в Полтаве съезд деятелей по кустарной промышленности, как сообщает «Россия» (№ 884 – 11 (24) октября с. г.), по этому вопросу постановил следующую резолюцию: «Съезд, признавая скупщичество невыгодной формой товарного посредничества как для производителей, так и для потребителей; приходит к заключению, что с невыгодами можно бороться путем вещевого и денежного кредита и различных общественных мероприятий по урегулированию сбыта, как-то: устройством складов изделий, выставок, путем публикаций, организацией среди кустарей товариществ и т. п»., – чего у нас – во Владимирском уезде – и в заводе нет.

Таким образом, дороговизна материала, скупщичество, невозможность конкуренции с капиталистическими производствам и, наконец, развитие отхожих промыслов – вот те причины, которые, в конце концов, привели к полному упадку кустарного производства в Подольской волости.

Цель настоящей нашей заметки – указать на факт упадка кустарного производства и на причины, вызвавшие это явление: детальную же разработку этого вопроса оставляем на долю земской статистики, в распоряжении которой имеются все необходимые для этой цели средства.


Николай Сперанский.

Сельские храмовые праздники во Владимирском уезде[336]


Храмовые праздники в жизни нашего крестьянина имеют немаловажную роль. Удовлетворяя религиозное чувство, они служат в то же время отдыхом для всех и развлечением для молодежи; наконец, они имеют некоторое значение и в экономическом отношении, так как в каждом селе во время праздников обыкновенно бывают ярмарки, на которых каждый покупает для себя необходимое.

В каждом приходе не менее двух храмовых праздников – это почти повсеместное явление во Владимирском уезде – весной и осенью. Весной во Владимирском уезде, как мы имели несколько случаев упоминать об этом, празднуются после – пасхальные пятницы, начиная с 8-й и кончая 11-й. Эти пятницы называются «мольбой» – «8 мольба», «8 пятница» или даже просто «10-я, 11-я» («я был на десятой» и т. п.).

Возникновение этих «пятниц» восходит к отдаленному прошлому (к XVIII ст.) и, по преданию, они установлены в память избавления от моровой язвы, что, отчасти, подтверждается их названием «мольба».

Заслуживает внимания то, в некоторых и даже во многих селах устроены престолы в честь святых, празднуемых приблизительно единовременно с «пятницей» – почти совпадают; так, например, в пог. Борисоглебском три престола: во имя Бориса и Глеба – 2 Мая и 24 Июля, Николая Чудотворца – 9 Мая и Казанской Божией Матери – 8 Июля; в селе Арбузове храмовый летний праздник – Троицын день, в с. Погребищах – Николин день и т. д.; тем не менее эти храмовые праздники празднуются, как обыкновенное Воскресенье, без гостей и т. п; настоящим же образом в погосте Борисоглебском празднуется 11-я пятница, в Арбузове – 10-я. Причем не лишено интереса то обстоятельство, что духовенство празднует Троицын день, а крестьяне – 10-ю пятницу. Заслуживает особенного внимания то интересное явление, что послепасхальные пятницы празднуются в соседних селах как бы по очереди – они как бы заранее по уговору, распределены: в одном селе празднуется 8, в соседнем 9, далее 10 и т. д., но в селах, отстоящих на значительном расстоянии, иногда праздники совпадают.

Эта, если так можно выразиться, очередность, распределенность «пятницы» по соседним селам дает некоторое основание к следующему предположению. В годины народных бедствий наш крестьянин обыкновенно обращается к Божией помощи, и это обращение проявляется в разных формах: «поднимаются иконы» из местного храма, наряжают обедни (во время засухи, сильного и продолжительного ненастья, повальных болезней и т. п.); принимают чтимые иконы из монастырей и даже сел[337], крестные ходы по полям, вокруг деревень и т. п – явление общеизвестное – стоит только припомнить последнюю эпидемию холеры, когда была нарочито «поднята» икона Боголюбивой Божией Матери во Владимире и обнесена в несколько приемов кругом всего города. Очень может быть, что, во время моровой язвы или по прекращении ее, селами поочередно поднималась чтимая икона, напр., Боголюбивая Божия Матерь; вот с тех пор и стали праздновать день или неделю ее принятия в том или другом приходе. Что праздники приурочены именно к пятнице, а не к другому дню недели, это понятно: вообще пятница в народе пользуется особым почетом, доказательством чему служит то, что во многих селеньях (Вал Воршинской волости, Вошилово Березниковской волости Судогодского уезда и многих других) от Пасхи вплоть до Ильинской пятницы заказано по пятницам не работать на лошадях и вообще в поле. То обстоятельство, что празднование пятниц в некоторых селах совпадает, может быть объяснено тем, что по уезду одновременно ходила не одна, а несколько икон, что случается очень часто. С другой стороны, не следует опускать из виду, что празднуются только 4 пятницы – 8-11-я. Мы высказываем в данном случае только свое предположение, в котором, впрочем, по нашему мнению, нет ничего невероятного и так долго остановились на праздновании после пасхальных пятниц потому, что этот интересный вопрос до сих пор совершенно не обследован, хотя, конечно, весьма любопытно знать, откуда взялись эти пятницы, предпочитаемые более настоящих храмовых праздников.

Так как послепасхальные пятницы, особенно последние -10-я и 11, приходятся не редко на рабочую пору – покос, то и празднуются они не так весело, как осенние праздники – как-то лихорадочно, поспешно: всякий боится опустить благоприятный момент для полевых работ. Гостей бывает меньше: не всякий родственник из другого прихода пожелает пожертвовать двумя днями, когда, как случается очень часто во время уборки сена, не только день, каждый час дорог: не успеешь вовремя убрать сено, нагрянет туча, смочит сено и оно будет уже далеко не такого качества, как убранное в ведро. Но все же гости бывают – молодежь, которая рада всякому случаю погулять и повеселиться и непременно зятья со всем своим семейством. Без зятя и праздника нет. Вообще зятья – в особом почете, что отмечено целым рядом пословиц: «Зять и сват у тещи – первые гости», «У тещи-света – все для зятя приспето», «Зять на двор – пирог на стол», «Для зятя и двери пола», «У тещи для зятя и ступа доит» и т. п.

Гости являются обыкновенно после обедни и тотчас начинается объедение. Выпивают, закусывают, самовар со стола не сходит. Выпьют, закусят, погуляют и опять за тоже, и так целый день вплоть до ночи. Молодежь поет песни, затевает игры; непременно устраиваются общественные гулянья, куда собирается молодежь из нескольких селений. Эти гулянья устраиваются или в какой-либо большой деревне, где есть трактир, или на берегу реки (в Воршинской и Ундольской волости – обыкновенно на Клязьме); сюда непременно приезжают торговцы бакалеем. Парни запасаются водкой и к концу гулянья становятся неестественно веселы и развязны, нередко затевают драки, кончающиеся очень серьезно. Особенно в этом отношении отличаются местности, прилегающие к фабрикам – Ундольская и Воршинская волости: здесь без драки ни одно гуляние не проходит, при чем почти все парни идут на гулянье вооруженные ножами, гирьками и металлическими «перчатками». Ссоры обыкновенно возникают из-за первенства, кому «коноводить» гуляньем. Дело в том, что первые, так сказать, нумера в хороводе пользуются привилегией выбирать любую девицу; вот на этой почве и затеваются споры и драки. В некоторых местах (Подольская волость) первые два нумера продаются, находятся такие эгоисты, что не жалеют 3–5 рублей, которые тут же всеми парнями и пропиваются.

Вообще же гулянье проходит весьма скучно, оно ограничивается одним только хороводом, редко где устраивается катанье, и рассчитано на то, чтобы показать и похвастаться своими нарядами. И, действительно, молодежь разодета в самую лучшую одежду. Разряженные и нарумяненные девицы обыкновенно выстраиваются шеренгой и так стоят в ожидании хоровода, словно напоказ. В воскресенье к вечеру гости разъезжаются, а с понедельника начинается обычная трудовая жизнь.

Праздник, особенно если он придется в Петровки, становится очень дорого: приходится покупать рыбу, а она дороже мяса, необходим также в постные дни изюм, груша и т. п.

Осенние праздники празднуются по тому же образцу, но только гораздо веселее, дольше (местами целую неделю), и многолюднее. Тут крестьянин ничем не связан: работа кончена, есть лишняя копейка, можно и скотинку прирезать (обыкновенно режут овец) …. В иных семьях гостей бывает до 20–25 человек. И достается же хозяйке: всех нужно напоить, накормить («ублаготворить»), всем необходимо приготовить постель и т. д.; печь приходится топить не менее двух раз в сутки: «иначе не сообразишься, не управишься».

В каждом селе в храмовые праздники бывает ярмарка, где крестьяне покупают все необходимое: посуду, лопаты, сошники, вилы, грабли и т. п., а в местах, отдаленных от города, торгуют платьем и обувью.

После летних тяжелых трудов в осенние праздники наш крестьянин празднует и гуляет, действительно, по-русски: выпивается громадное количество водки и съедаются целые горы мяса, пирогов и т. п. Для крестьянина средней руки праздник стоит не менее 20–25 руб.

Николай Сперанский.

#### Публикации о Баглачево в периодических изданиях

Необыкновенные роды[338]

Прихода моего, Владимирского уезда, сельца Кадыева, казенного крестьянина, Иустина Федоровна жена, Клавдия Михайловна[339], настоящего 1874 г. Января 15 дня, после мук, продолжавшихся более суток, родила мертвого, необыкновенного младенца, мужеского пола. На одном, вполне правильном и хорошо развитом туловище, две с отдельными шейками головки, обе пропорциональные туловищу. Между шейками виден небольшой бугорок: это кость общего плеча. От этого бугорка по грудной полости заметно небольшое углубление, по которому можно предполагать, что грудные органы у каждой из головок отдельны; на животе же никакого раздвояющего углубления не заметно. Судя по туловищу, это как есть один младенец с двумя ручками и ножками. Если бы младенец родился живой, то конечно каждому лицу должно дать свое имя, и крестить каждое лицо особыми тремя погружениями.


Владимирского уезда,

погоста Борисоглебского, что в Баглачеве,

священник Иоанн Сперанский.


Погост Борисоглебский владимир. у.[340]

Наш погост возник в конце XVIII столетия; к его приходу в настоящее время принадлежит 32 деревни с населением свыше 2000 душ мужского пола. Со времени основания погоста и до сих пор на весь приход существует одно только кладбище и при этом, занимающее незначительную площадь земли. Это кладбище находится при самой церкви – в церковной ограде, напротив которой построены дома причта на расстоянии 5–10 саж. от ограды. Уже из сказанного можно видеть, насколько переполнено Борисоглебское кладбище. И действительно, в редких весьма случаях, при вырытии могил, не приходится извлекать старые гроба, особенно же много приходится извлекать гробиков младенцев, так как, во-первых, детей умирает, как известно, значительно больше, чем взрослых и, во-вторых, могилы для младенцев роются весьма неглубоко.

Само собой разумеется, что не может быть и речи о надлежащей глубине могил, и не удивительно после этого, что трупный запах сильно дает себя чувствовать, особенно весной и вообще в дождливое время, когда влага проникает в почву до глубины трупов.

Справедливость требует сказать, что во Владимирском уезде в положении пог. Борисоглебского, относительно кладбищ, находится не мало сел; укажем для примера села: Устье, Воршу, Ундол, Погребищи и др., где сотни лет хоронят умерших на небольшом клочке земли в церковной ограде. Вообще, вопрос об упорядочении кладбищ во Владимирском уезде – вопрос не только назревший, но и перезревший, и потому на него безотлагательно следует обратить должное внимание[341].


Д. Коняево, владим. у.[342]

У общества крестьян дер. Коняевой, владимирского уезда, имеется до 50 десятин строевого леса. Лес этот, по словам крестьян, они берегут на случай пожара уже несколько лет.

22 октября прошлого года сгорело дотла два крестьянских дома, принадлежащих В. Володину и Семену Ковалеву, погорельцы, зная, что у них имеется общественных лес на случай пожара, обратились к сельскому обществу с покорнейшей просьбой о наделе их лесом. общество, выслушав просьбу погорельцев, не найдя пожар уважительной причиной к отводу леса, в просьбе погорельцам первоначально отказывало, но через три дня оно решило, чтобы каждый домохозяин из числа 40, составляющих общество, привез в пользу каждого погорельца по одной слеге (дерево толщиною 1 ½ вершка). Погорельцы, таким образом, получили по 40 шт. слег.

Начальник постройки, и один из них, С. П. Ковалев, как человек бедный, и многосемейный, не мог окончить свои постройки по недостатку леса и вновь обратился к обществу с просьбой об отводе ему еще 7 дерев, но получил отказ. Тогда Ковалев, движимый нуждой, решил взять сам из общественного леса недостающие 7 дерев.

Убедившись в точности, что Ковалев привез 7 деревьев из общественного леса, толпа крестьян, имея во главе сельского старосту, отправилась на место постройки Ковалева, и отобрала у него лес, взяв не только 7 дерев, но несколько дерев из 40 слег. Все это указано было для продажи, но так как покупателей не нашлось, лес остался в пользу общества. Ковалева сход пригласил для личных объяснений. – Он явился на сход с поклоном и просьбой о прощении. Сход потребовал с него вознаграждении в 50 руб. за уведенные 7 дерев, хотя эти деревья стоят не более 7 руб. Ковалев, конечно, не мог дать этой суммы и предложил всего лишь 6 руб. Общество, после долгого обсуждения, решило требовать с Ковалева 25 р. Что будет дальше, пока неизвестно. Работавшие у Ковалева плотника 5 человек вынуждены прекратить работу, за отсутствием лесных материалов, и Ковалев остался со своей семьей без дома[343].


С. Улыбшево, ряз. – влад. ж. д.[344]

Станция Улыбышево представляет из себя и по виду, и по месту, где она построена, нечто в роде лесной конторки, какие обыкновенно строятся в казенных селянках во время их разработки. Небольшая избушка разделена на три отделения: 2 из них – побольше, во 2 окна, предназначены для служащих – именно для начальника станции и рабочих, тогда как, увидим ниже, рабочие в нем не живут, и третье маленькое, в одно окно, длиною 7-10 и шириною 5–6 шагов – собственно в строгом смысле станция, именно эта грязная клетушка предназначена для пассажиров. Теснота этого, в полном смысле слова, свиного хлевушка (ибо хороший хозяин не построит такого тесного помещения, мшенника (мшеника? – прим. ред.) для коровы) еще увеличивается вследствие этого, что часть его отведена и отгорожена деревянным балясником для стола начальника станции, шкафа, в котором помещаются пассажирские билеты, и телефонного аппарата: вдоль стен – два деревянных дивана. Сами посудите после этого – какое пространство остается для пассажиров в этой клетушке!.. 2 шага ширины, 4–5 длины… Вход в станцию через дверь, решительно никогда неосвещаемый. Да его и освещать-то нет возможности, так как напротив самого входа в станционное помещение находится коровник, курятник и нечто в роде сарайчика для сена.

Станция расположена на вырубке, сплошь усеянной пнями, при чем до ближайших селений – дер. Конюшни и Ваневки около 1 ½ версты. Это – громадное неудобство: чтобы достать лошадь, например, для багажа, необходимо идти в названные деревни, а там запрашивают совершенно несуразные цены. Был такой случай: за 2 версты до погоста Борисоглебского запросили 2 ½ руб. Мы не понимаем, почему администрация дороги не устроила станции близ дер. Ваневка далее всего на 1 ½ версты. Вообще станция на чистом поле и станция при селении разница большая.

Начальство станции нельзя сказать, чтобы отличалось любезностью по отношению к пассажирам. С нами лично имел место такой случай. Приезжаем на Улыбышевскую ст. в 3 часа утра по местному времени. Был дождь, и, как говорится, ни зги не видать, хоть глаз выколи. Идти не представлялось решительно никакой возможности; на каждом шагу пришлось бы натыкаться на пни. Слезло нас трое – помимо меня – 2 крестьянские женщины. Пришлось дожидаться рассвета. Входим в станцию и располагаемся на диванчиках. Вслед за нами являются стрелочник и дорожный рабочий, и первым делом требуют очистить диваны, так как нам-де спать негде, и станция закрывается в 3 часа. И все это в крайне грубой форме, с насмешками, в роде: «надел шляпу и думаешь – Бог знает, кто» и т. п. Начальник станции, к которому пришлось обратиться, также объяснил, что «вокзал» (?) в 3 часа закрывается, и что, если начальство позволит оставаться публике в вокзале после указанного времени, то это – любезность. При ближайшем рассмотрении оказалось, что стрелочник расположился в станционной комнате совершенно по-семейному: на одном из диванчиков поставлен довольно солидных размеров сундук и самовар, на нем же разостлано какое-то рунье (рванье? – прим. ред.), изображающее постель. Нужно же быть, наконец, повнимательнее к публике – тем более, что такса за проезд чрезвычайно высока: за 11 ½ верст от Владимира до Улыбышева – извольте платить 25 к. и пользоваться такими прекрасными удобствами. Так поступают, впрочем, только с обыкновенными, рядовыми пассажирами. Но здесь есть и привилегированная публика, ездящая по своим торговым операциям чуть не ежедневно во Владимир и обратно. Для нее и самоварчик поставят и стол вынесут на платформу, и закусочки приготовят, если из Владимира захватить рябиновочки или «монопольки» и т. п.

Иногда и нередко происходят просто ненормальные вещи: отправляют из Владимира поезд и тут же по телефону делают распоряжение приготовить для паровоза воды. И бежит стрелочник на водокачку и изо всех сил начинает ручным способом накачивать воду, а во Владимире, между тем, паровая водокачка. Таковы порядки на нашей дороге. Лет 15 тому назад нам приходилось ездить по вологодской и обоянской земской узко-кол. ж. д., там и в то довольно отдаленное время ничего подобного не было. Когда, наконец, наша «Манчжурка» будет хоть сколько-нибудь походить на железную дорогу?


Н. Спрн-ский.

Подольская волость, влад. у.[345]

28 мая нашу волость посетил г. владимирский губернатор. Обозрев делопроизводство волостного правления, г. начальник губернии посетил рядом с правлением находящуюся улыбышевскую земскую школу, построенную два года назад из казенного леса, на средства местных крестьян Е. Ф. Ковалева и С. И. Козлова. Помещением г. губернатор остался весьма доволен, и в книге для записки ревизий сделал следующую заметку: «честь и слава строителям и попечителю за приметные заботы на образовательные нужды родного угла».

Улыбышевская школа представляет из себя обширное, просторное, светлое здание – 11 окон по фасаду, 6 аршин высоты, окна 3 аршина; разделена на два обширных и светлых отделения, при школе две квартиры для учителя и учительницы. Школа обнесена палисадником; напротив окон разбиты клумбы и насажены молодые клены – это забота и труды учительницы совместно с учениками.

Из Подольского вол. правления, по дороге в березниковскую волость, суд, у., г. губернатор посетил завод Ковалева (производство серпов), находящийся в дер. Коняеве, и булановскую земскую школу-церковь, которой также остался доволен.


Н. Спр – нский.


Подольская волость, влад. у.[346]

В подольской волости некогда процветало производство деревянной посуды – ведер, шаек, лоханей, ушатов и т. п. Некоторые деревни, как наприм. Кадыево, поголовно с октября вплоть до Пасхи занималось производством ведер и шаек, сбывая их скупщикам, последние же отправляли большую часть этой посуды в Москву, часть же продавали на сельских базарах владимирского и соседних уездов. В Москву деревянная посуда шла и теперь идет бойко, так как она требуется в громадном количестве при каменных работах (ушаты, ведра), а шайки, кроме того, шли еще и в бани. За сотню ведер скупщики платят 8–12 руб., а за шайки 5–7 р.

Благодаря этому промыслу, несмотря на то что скупщики, само собой разумеется, дают далеко не «настоящую цену», крестьяне все же имели необходимую для домашнего обихода копейку, и к Пасхе сколачивали необходимую сумму, чтобы приличным образом встретить светлый праздник и расплатиться с духовенством за молебен. Мало этого – щепами и стружками отапливали в течение всей зимы железные печи, и это много значит – особенно там, где нет своего леса (наприм., у кадыевцев).

Сильное поднятие цен на лесной материал, а главное – неимение средств на его приобретение привело этот промысел почти к полному упадку, тогда как спрос на деревянную посуду почти прежний и цена на нее значительно возросла, хотя в пропорции и не соответствующей возвышению цены на материал. Как бы то ни было, во всяком случае этот промысел мог бы гарантировать крестьян от той кабалы, в которую он по необходимости отдает себя разным подрядчикам.

Задолго до Пасхи тянутся наши бедняки к подрядчикам, преимущественно, каменных работ (а в этих подрядчиках в нашем уезде недостатка нет), предварительно выправив в волостном правлении «билет». Подрядчик прекрасно знает, нюхом чует, что этих бедняков пригнала к нему крайняя нужда, и, поэтому, для всевозможных прижимок – полный простор. И вот он «под билет» дает им по десятке и тут же заключает с ними весьма выгодный для себя договор на предстоящие работы, которые обыкновенно начинаются после Пасхи. Бывают, впрочем, и такие случаи: взяв «под билет» известную сумму, бедняк видит, что при помощи ее «справиться» нет никакой возможности, нужно, значит, что-нибудь предпринимать. Он идет в волость, куда несет последние 1 ½ руб., на публикацию и заявляет о потере билета; ему выдается новый, который он и утилизирует таким же образом, конечно, только у другого уже подрядчика… Крайняя нужда чего не делает?!..

По нашему мнению, земство весьма легко может оказать существенную пользу этим беднякам. Ведь весь вопрос здесь заключается, главным образом, в том, что крестьяне не имеют средств на заготовку необходимого материала. Значит, кредит на более или менее льготных условиях спас бы не один десяток семей от той тяжелой кабалы, в которую толкает нашего крестьянина крайняя нужда. Не мешает также позаботиться и об организации более нормального посредничества между производителем и потребителем.


Н. Спр-ский.

## СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

100 владимирских краеведов / сост. В. Г. Толкунова; МУК «Центральная городская библиотека» г. Владимира. Отдел краеведческих исследований; Владимирское городское краеведческое общество. – Владимир: Транзит—ИКС, 2010. – 239 с.

Акты служилых землевладельцев XV – начала XVII века. Т.1. / сост. А. В. Антонов и К. В. Баранов. – М: Археографический центр, 1997. – 432 с.

Акты феодального землевладения и хозяйства XIV–XVI веков в 3 т. Т.1 / подгот. к печати Л. В. Черепнин; отв. ред. чл. – кор. АН СССР С. В. Бахрушин. – М.: Изд-во Акад. наук СССР, 1951. – 404 с.

Акты, относящиеся до юридического быта древней России в 3 Т. Т 2 /изд. Археологической комиссией под ред. члена комиссии Н. Калачева. – Спб: Типография Императорской академии наук, 1864. – 873 с.

Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографическою экспедициею имп. Академии наук: дополнены и изданы высочайше учрежденной комиссией: В 4-х т. Т. 1 «1294–1598» / Ред. Я.И. Бередников. – СПб.: Тип. II отд-ния собств. Е.И.В. канцелярии, 1836. – 658 с.

Антонов, В. А. Владимирское купечество второй половины XIX – начала XX в. Численность и торгово-промышленная деятельность // Владимиро-Сузд. Музей-заповед.: офиц. сайт: URL.: http://vsmz-old.vladmuseum.ru/rus/services /books/nauch/ antonov.php

Артюх, Д. А. Культурные центры волости в XIX – начале XX вв.: (на примере Подольской волости Владимирского уезда) // Рождественский сборник: мат. конф. «История в лицах»: интеллигенция и провинция, посвященные 80-летию со дня рождения писателя С.К. Никитина (1926–1973). – Ковров, 2006 – Вып. XIII. – С. 37–44.

Артюх, Д. А. Коняевская серповая фабрика и ее владельцы старообрядцы Ковалевы // Мещера край. Альманах по истории и культуре Мещерского края. Вып. 1. – М, 2011. – С. 26–37.

Артюх, Д. А. Деревня Улыбышево Судогодского района // Материалы. обл. краев. конф. «История населенных мест Владимирской обл». 19.09.2002 г. – Владимир, 2003. – С.80–82.

Ахметгалин, Ф. А. Историческая топография ханской столицы г. Касимова // Поволжская археология. – 2020. —№ 2 – С. 130–145.

Барышников, М. Н. Деловой мир России: ист. – биогр. справ. / М. Н. Барышников. – СПб.: Искусство-СПБ: Logos, 1998. – 445 с // Вологодская областная универсальная научная библиотека им. И. В. Бабушкина. Электронная библиотека сайт. – URL: https://www.booksite.ru/localtxt/del/ovo/delovoi _mir/ 13.htm (дата обращения 15.05.2023 г.).

Бирюков, С. В. Все мы из прошлого. – Пущино, 2015. —144 с.

Благовещенский, В. С. Статистические обозрение состояния Владимирской губернии в 1817 году: Владимирский историко-статистический сборник / под ред. К. Тихонравова. – Владимир: губернская типография, 1869. – С. 82

Буянова, М. Э. Региональное устройство российского государства: от Петра I до наших дней // ЭКО. – 2006. – № 7(385). – С. 68–82.

Ватутина, В. В. Социально-экономическая трансформация кустарных промыслов Владимирской губернии во второй половине XIX – начале XX столетий, автореф. дисс. канд. ист. наук. – Орел, 2009. – 27 с.

Вашкинский, А. Н. И. Сперанский (некролог) // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. – 1904. – № 47 – С. 6–7.

Веселовский, С. Б. К вопросу о происхождении вотчинного режима. – М.: Росс. ассоц. науч. – исслед. институтов общественных наук, 1926. – 127 с.

Веселовский, С. Б. Феодальное землевладение в Северо-Восточной Руси. В 3 т. Т. 1 Ч.1.Частное землевладение; Ч.2 Землевладение митрополичьего дома. – М.: Издательство АН СССР, 1947. – 496 с.

Ветлужских, В. А. Здравоохранение в Уржумском уезде // Село Буйское Уржумского района Кировской области.: сайт. URL: https:// web.archive.org/web/20171004105939/http://buiskoe. ucoz.ru/publ/zdravookhranenie/zdravookhranenie_v_urzhumskom_uezde/42-1-0-228 (дата обращения 11.05.2023 г.).

Владимирская десятина пустовых церковных оброчных земель 1638–1746 гг. Отдел второй. – Владимир.: Типо-Литография В. А. Паркова, 1895. – 80 с.

Владимирский календарь и памятная книжка Владимирской губернии на 1917 год. – Владимир: Типография губернского Правления, 1917. – 110 с.

Владимирский календарь и памятная книжка на 1908. – Владимир: Типография Владимирского губернского правления, 1908. – 235 с.

Владимирский сборник. Материалы для статистики этнографии, истории и археологии Владимирской губернии / сост. К. Тихонравов. – М.: Университетская типография, 1857. –204 с.

Володарский, Я. Е. Население России в конце XVII – начале XVIII века (численность, сословно-классовый состав, размещение) / под ред. М. М. Медведева. – Москва: Издательство «Наука», 1977. – 265 с.

Воробьева, С. Е. Правовой статус столицы – исторический аспект // Вестник Академии права и управления. – 2021. – № 4 (65). – С. 19–23.

Гильтебрандт, П. Село Баглачево, его происхождение и обычаи // Известия Императорского Русского географического общества. Т. 14 – Спб, 1878. – С. 470.

Голованивская, М. К. Легендарные дороги России: опыт построения модели синтаксической территориальной связности // Вестн. Моск. ун-та. Сер. 19. Лингвистика и межкультурная коммуникация. – 2013. – № 4 – С. 56–68.

Готье, Ю. Замосковный край в XVII веке. – М.: Типография Г.Лисснера и Д. Совко, 1906. – 602 с.

Готье, Ю. Материалы по исторической географии Московской Руси. Замосковные уезды и входившие в их состав станы и волости по писцовым и переписным книгам XVII столетия. – Москва: Типография Г. Лисснера и Д. Собко, 1906. – 58 с.

Даль, В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т, Т. 1–4. – М.: Гос. изд. иностранных и национальных словарей, 1955.

Деятели революционного движения в России. Биобиблиографический словарь. От предшественников декабристов до падения царизма. Т. 3. Восьмидесятые годы. Вып. III «Г-З» / под общ. ред. Б. П. Козьмина, Ф. Я. Кона, В. И. Невского, и др. – М., 1934. – 339 с.

Добронравов, В. Церковные школы Владимирской Епархии с 1884 по 1904 годы: краткий историко-статистический очерк. – Владимир: Типо-Литография В. А. Паркова, 1904. – 30 с.

Добротворский, Н. Клад в Баглачеве // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. – 1883. – № 45. – С.1–2.

Добротворский, Н. Село Баглачево, Владимирский уезд // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. – 1878. – № 44 – С. 1–5.

Егорова, Е. С. Предпринимательская деятельность династий купцов-старообрядцев Владимирской губернии (вторая половина XVIII в. – 1917 г.): автореф. дисс. канд. ист. наук. – Владимир, 2012. – 26 с.

Ершов А. Л. О закрытии старообрядческого храма в д. Коняево // Мещера-край 2014: Альманах… / ред. С. С. Михайлов. – М., 2014. – С 279–288.

Журнал очередного Владимирского уездного земского собрания 1881 г. – Владимир-на-Клязьме: Типография губернской земской управы, 1883. – 95 с.

Журнал очередного владимирского уездного земского собрания 1885 г. – Владимир-на-Клязьме: Типография губернской земской управы, 1886. —205 с.

Забелин, И. Е. Кунцево и древний Сетунский стан: исторические воспоминания. – Москва: Изд. К. Солдатенкова, 1873. – 276 с.

Земский, В. Г. Обзор сельскохозяйственной деятельности земства // Хозяин. – 1897. – № 5 – С. 175–176.

Златовратский, Н. Н. Воспоминания / вст. ст., подготовка текста и примечания С. А. Розанова. – М.: Гос. Из-во худ. лит., 1956. – 482 с.

Златовратский, Н. Н. Устои. Очерки крестьянской общины (деревенские будни): в 2 т. Т. 2. – М. Кушнеров и К., 1897. – 405 с.

Историко-статистическое описание церквей и приходов Владимирской Епархии / сост. В. Добронравов, В. Березин. – Владимир: Типо-Литография В. Паркова, 1893. – 286 с.

К вопросу о влиянии войны на деревню: очерк под ред. П. И. Неволина. – Владимир-на-Клязьме: Типо-Литография Губернской Земской Управы, 1905. – 62 с.

Кириллова, Л. В. История Владимирского края в датах (с древнейших времен до начала XX века): справочник / Л. В. Кириллова, С. А. Калиничева. – Владимир: Изд-во Владим. гос. ун-та, 2008. – 104 с.

Климова, А. К. Идейно-политическая и организационная деятельность организаций социалистов Центральной России в марте-октябре 1917 г. (На материалах Владимирской, Московской, Смоленской и Тульской губерний): дис… канд. ист. наук: 07.00.02. – Владимир, 2003. – 298 c.

Ключевский, В. О. Русская история – М.: Эксмо, 2005. – 908 с.

Комарович, В. Л. Китежская легенда. Опыт изучения местных легенд: труды отдела древней литературы. – М., Изд. АН СССР, 1936. – 184 с.

Коммерческий указатель фабрик, заводов и других промышленных заведений Владимирской губернии / сост. Ф. Черешнев, С. Воронинский. – изд. испр. и доп. новейшими данными на 1912 г. – Владимир: Скоропечатня И. Коиль, 1912. – 300 с.

Кузнецов, А. А. Этнополитическая ситуация в регионе устья Оки накануне Батыева нашествия // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: История России. – 2018. – Том 17. – № 4. – С. 863–889.

Кузнецов, А. А. Пространство Восточной Европы в политической деятельности владимирских князей // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. – 2019. – № 4. – С. 24–33.

Кучкин, В. А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в Х – XIV веках. – М.: Наука, 1984. – 353 с.

Лицедейство или Масочники нашего времени // Ярмарка мастеров: интернет-журнал: URL: https://www.livemaster.ru /topic/878501-litse dejstvo-ili-masochniki-nashego-vremeni (дата обращения 05.06.2023 г.).

Луппов, П. Политическая ссылка в Вятский край. – М.: Изд-во всесоюзного общ-ва политкаторжан и ссыльно—поселенцев, 1933 – 210 с.

Макаров, Н. А. Археологическое изучение Северо-Восточной Руси: колонизация и культурные традиции // Вестник РАН. – 2009. – Т. 79. – № 12. – С. 1068–1081.

Малиновский, Ю. В. Административно-территориальное устройство России периода формирования и укрепления Русского единого государства (XV–XVII вв.) // Дальневосточный аграрный вестник. – 2009. – № 4. – С. 93–97.

Материалы для оценки земель Владимирской губернии. Том II. Владимирский уезд., Выпуск III Промыслы крестьянского населения. – Владимир-на-Клязьме: Типо-литография Губернской земской управы, 1912. – 216 с.

Милованов, С. И. История изучения торговых связей Великого княжества Рязанского // Вестник Тамбовского университета. Серия: Гуманитарные науки. – 2009. – № 10. – С. 148–154.

Михайлов, А. И. Русская литература XX века. Прозаики, поэты, драматурги / под ред. Н. Н. Скатова. – М.: Олма-Пресс Инвест, 2005. – Т. 2: 3—О. – 719 с.

Михайлов В. Конец 90-х, Радужный, «Пляски на болоте», – история одной песни длинной в 25 лет // Ключ-Медиа: сайт: URL: https://kluch.media/materials/konets-90-kh-raduzhnyy-plyaski – na-bolote – istoriya-odnoy-pesni-dlinoy-v-25-let/ (дата обращения 05.06.2023 г.).

Михайлов, С. С. Из позднейшего периода истории народа мещеры (XIX–XX вв.) // Мещера-край: Альманах по истории и культуре Мещерского края / ред. – сост. С. С. Михайлов; Независимая ассоц. исследователей Зап. Мещеры «Гуслиц. перекресток». – М.: Рус. деревня; АИРО-XXI, 2013. – Вып. 3. – С. 6–15.

Московкина, А. С. Народная празднично-обрядовая культура в содержании подготовки специалистов по социально-культурной деятельности и народному художественному творчеству: дис… канд. пед. наук. – Москва, 2003. – 177 с.

Наживин, И. Ф. Распутин. Полное издание в одном томе / И. Ф. Наживин. – М.: «Издательство АЛЬФА" КНИГА», 2013. – 824 с.

Наживин, И. Ф. Во дни Пушкина: исторический роман в 2 т. т. 1 / И. Ф. Наживин. – М.: Вече, 1999. – 492 с.

Недешев, С. И. Краткое описание рукописей церковно-исторического древлехранилища при Братстве… Александра Невского: Вып.1-. – Владимир: тип. Губ. правл., 1906. – 170 с.

О состоянии начальных народных училищ Владимирской губернии в 1883 г.: доклад членов Губернского училищного совета от земства А. П. Смирнова и Г. В. Тюрикова. – Владимир-на-Клязьме: Типо-Литография Губернской Земской Управы, 1884. – 522с.

Об установлении границ сельских округов Судогодского района: закон Владимирской области от 19 июля 2004 г. № 123-ОЗ // Владимирские ведомости. – 2004. – 18 июня.

Отчеты Владимирской губернской земской управы XLII очередному губернскому земскому собранию 1907 года по страховому отделению. – Владимир-на-Клязьме: Типо-Литография Губернской земской управы, 1907. – 92 с.

Памятная книжка Владимирской губернии на 1862 г.: издание Губернского Статистического Комитета – Владимир, губернская типография, 1862. – 421 с.

Памятная книжка Владимирской губернии на 1863–1864 г. Отдел 1: Владимир: Типография Губернского Правления, 1861. – 353 с.

Памятная книжка Владимирской губернии. – Владимир-на-Клязьме: Типография Губернского Правления, 1900. – 208 с.

Памятная книжка Владимирской губернии: под ред. Н. П. Шипина – Владимир-на-Клязьме: Типография Губернского Правления, 1895. – 829 с.

Пасхина М. В. Картографическое исследование истории административно-территориального деления России в связи с потребностями анализа социальной географии регионов // Ярославский педагогический вестник. – 2011. – № 3. – С. 132–137.

Пентина, Н. Б. Из истории Уржумского земства. Главные направления деятельности: здравоохранение // Кировская искра. 1994. 14 мая (№ 55–56). С. 3–4; 7 июня (№ 66). С. 3.;То же: Уржумская центр. библ.: офиц. сайт. URL: http://urzhumlib.ru/kraevedenie/trudy-kraevedov/pentina-iz-istorii-urzhumskogo-zemstva/ (дата обращения 11.05.2023 г.).

Первая всеобщая перепись населения Российской империи: VI. Тетрадь 2 Владимирская губерния / под ред. Н. А. Троицкого: издание центрального статистического комитета МВД – Спб, Паровая скоропечатня П.О. Яблонского, 1904. – 283 с.

Песни крестьян Владимирской и Костромской губерний / собраны А. Смирновым. – М: Университетская типография, 1847. – 189 с.

По муромской дороге. Губерния в старой открытке: сост. В. П. Машковцев, А. А. Мельников. – Владимир, Издательство «ПОСАД», 1997. – 224 с.

Поздеев, В. А. Деятельность А. А. Андриевского и Н. А. Добротворского по собиранию и изданию Вятского этнофольклорного материала (1880-е гг.) // Традиционная культура. – 2019. – Т. 20. – № 5. – С. 204–214.

Позднеев, В. А. Вятские песни из Архива РГО, записанные Н. А. Добротворским // Живая старина, 2010. – № 1 – С. 52–55.

Радужный. Времена и люди / под. ред. А. Тороповой, ред. – сост. В. Скарга. – Владимир: Калейдоскоп. 2017. – 256 с.

Ребров, В. И. Наши корни. Очерки по истории Кольчугинского края (Книга 2-я) / под ред. З.Т. Лемех. – Кольчугино: типография АО «Кольчугполиграфсервис», 1994. – 281 с.

Романов, В. В. Ландшафты Владимирской области. Ландшафты Мещерской провинции: учеб. пособие / В. В. Романов; Владим. гос. ун-т имени Александра Григорьевича и Николая Григорьевича Столетовых. – Владимир: Изд-во ВлГУ, 2013. – 134 с.

Русские фольклористы: Библиографический словарь. XVIII–XIX вв.: в 5 т. / под ред. Т. Г. Ивановой. – Т. 2: Д-Кошурников. – Спб.: Дмитрий Буланин, 2017. – 788 с.

Сборник статистических и справочных сведений по народному образованию во Владимирской губернии. Вып. III. – Владимир-на-Клязьме, Типо-Литография Губернской Земской Управы, 1907. – 504 с.

Сборник статистических и справочных сведений по народному образованию во Владимирской губернии. Вып. VI. – Владимир-на-Клязьме: Типо-Литография Губернской Земской Управы, 1902. – 466 с.

Сперанский, И. И. Необыкновенные Роды // Владимирские епархиальные ведомости. Часть официальная. – 1874. – № 3. – С.49–50 (154–155).

Сперанский, Н. И. Какие песни поет современная деревня // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. – 1900. – № 25. – С.1–2; № 26. – С. 1–4; № 32. – С. 1–4; № 33. – С. 1–2.

Сперанский, Н. И. Крестьянский брак // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. – 1900. – № 1. – С. 1–3; № 2. – С. 3–8; № 3. – С. 7–8; № 4. – С. 2–5; № 1.3 – С. 3–6.

Сперанский, Н. И. Крикуны// Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. – 1898. – № 39. – С. 6–8.

Сперанский, Н. И. Об упадке кустарных промыслов // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. – 1901. – № 44. – С. 1–3.

Сперанский, Н. И. Об упадке народного песенного творчества // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. – 1897. – № 19. – С. 1–3.

Сперанский, Н. И. Сельские хороводные песни и игры // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. – 1898. – № 32. – С.3–6; № 33. – С. 6–8;

Сперанский, Н. И. Сельские храмовые праздники во Владимирском уезде // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. – 1904. – № 44. – С. 6–7.

Сперанский, Н. Подольская волость, Влад. у. // Владимирская газета. – 1903. —№ 132.

Сперанский, Н. Подольская волость, Влад. у. // Владимирская газета. – 1903. —№ 180.

Сперанский, Н. С.Улыбышево, ряз. – влад. ж.д. // Владимирская газета. – 1903. – № 123.

Сперанский, Ф. И. Девишник у крестьян Подольской волости, Владимирского уезда// Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. – 1873. – № 40 – С. 1–2.

Сперанский, Ф. И. Песни на девишник у крестьян Подольской волости, Владимирского уезда// Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. – 1873. – № 41. – С. 1–4; № 42. – С. 1–2.

Сперанский, Н.И. Сельские храмовые праздники во Владимирском уезде // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. – 1904. – № 44. – 6–7.

Списки воспитанников Владимирской духовной семинарии 1750–1900 г./ сост. Н. Малицкий. – М.: Печатня А. И. Снегиревой, 1902. – 342 с.

Список населенных мест Владимирской губернии. – Владимир, Типография Губернского Правления, 1905. – 345 с.

Список населенных мест по сведениям 1859 г./ обработан редактором М. Раевским. – Спб.: Статистический комитет МВД, 1863. – 339 с.

Справочная книжка и Адрес-Календарь Нижегородской губернии на 1914 год. часть I и II. – Н-Новгород, Типография Губ. правления, 1914. – 282 с.

Статистический список населенных мест Владимирской губернии / сост. по офиц. сведениям редактор Неофициальной части Владимирских губернских Ведомостей К. Тихонравов. – Владимир: Губернская типография, 1857. – 510 с.

Судогодское благочиние: история приходов и храмов / Владимирская епархия Русской православной церкви. – 2-е изд., доп. – Владимир; Судогда: Транзит—ИКС, 2015. – 132 с.

Тимоха, Т. Мой городок называется Радужный. – Владимир: ВладБизнесИнвест, 2005. – 43 с.

Тихонравов, К. Княгинин Успенский Девичий монастырь во Владимире Клязьменском // Владимирский историко-статистический сборник: под ред. К. Тихонравова. – Владимир: губернская типография, 1869. – 302 с.

Топографическое описание Владимирской губернии, составленное в 1784 году / под ред. Г.А. Ряжского. – Владимир: Типо-Литография Губернского правления, 1906. – 132 с.

Труды Владимирского губернского статистического комитета. Вып. III. – Владимир: Типография Губернского Правления, 1864. – 99с.

Труды Владимирского губернского статистического комитета. Вып. IV. – Владимир: Типография Губернского Правления, 1865. – 183 с.

Труды Владимирского губернского статистического комитета. Вып. VII. – Владимир: Типография Губернского Правления, 1867. – 93 с.

Труды пятнадцатого съезда членов и представителей земских учреждений по врачебно-санитарной части во Владимирской губернии с 27 мая по 5 июня 1914 года. Часть 1: издание владимирского губернского земства. – Владимир-на-Клязьме, Типо-литография Губернской земской управы, 1914. – 658 с.

Указатель содержания неофициальной части Владимирских губернских ведомостей с 1838 по 1900 год включительно и Владимирских епархиальных ведомостей с 1865 по 1900 год включительно / сост. А. В. Смирнов/ – Владимир Типо-Литография Губернского Правления, 1902. – 714с.

Унбегаун, Б. Русские фамилии: пер. с англ. /общ. ред. Б. А. Успенского. – М.: Прогресс, 1989. – 443 с.

Уроженцы и деятели Владимирской губернии, получившие известность на различных поприщах общественной пользы (материалы для биобиблиографического словаря). Вып. 5 / соб. и доп. А. В. Смирнов. – Владимир: Типография губернского правления, 1917. – 224 с.

Фабрики, заводы и прочие промышленные заведения Владимирской губернии / сост. В. Ф. Свирский. – Владимир-на-Клязьме: Типо-Литография Губернской Земской Управы, 1880. – 276 с.

Фабрики, заводы и прочие промышленные заведения Владимирской губернии / сост. В. Ф. Свирский. – Владимир-на-Клязьме, Типо-Литография Губернской Земской Управы, 1890. – 198 с.

Фарсобин, В. В. Храм Бориса и Глеба в погосте Борисоглебском Владимирского уезда // Материалы. обл. краев. конф. «История населенных мест Владимирской обл». 19.09.2002. – Владимир, 2003. – С. 85.

Фарсобин, В. В. Храм Бориса и Глеба в одноименном Владимирском селе // Владимирская неделя. 1995, 31 дек.

Федорова, Г. В. Записки фольклора Подольской волости Владимирского уезда Владимирской губернии священника И.И. Сперанского и их публикации (1873–1900 гг.) // Материалы обл. краев. конф. «Роль православной церкви в истории и культуре Владимирской земли», 19 мая 2000. – Владимир, 2001. – С. 119–125.

Хронологическая опись дел о расколе, хранящихся в архивах Губ. г. Владимира. часть первая (1720–1855 гг.) / сот. В. К. Сахаров. – Владимир: Типография губернского Правления, 1905. – 363 с.

Чугунов, Л. А. Отчет о деятельности Баглачевского болотного опытного участка Владимирской губернии (бывшего опорного пункта по культуре борот) за 1912–1918 гг. – М. Государственное издательство, 1912. – 152 с.

Экземплярский, А. В. Великие князья Владимирские и Владимиро-Московские. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период с 1238 по 1505 г. – М.: Издательство «Центрполиграф», 2019. – 680 с.

## Сведения об авторах

Давыдова Диана Дмитриевна – студент факультета права Владимирского филиала Российской академии народного хозяйства и государственной службы (РАНХиГС) (Часть 2, глава 2 п. 1; составитель Части 2)

Карпунина Меланья Вячеславовна – студент факультета права Владимирского филиала РАНХиГС (Часть 2, глава 2 п. 1; составитель Части 2)

Леванова Виктория Алексеевна – студент факультета права Владимирского филиала РАНХиГС (Часть 2, глава 1 п. 1; составитель Части 2)

Листратов Иван Вадимович – студент факультета права Владимирского филиала РАНХиГС (Часть 1, глава 1 п. 3; составитель Части 2)

Михайлов Алексей Евгеньевич – доцент кафедры правового обеспечения государственного и муниципального управления Владимирского филиала РАНХиГС, кандидат юридических наук, доцент (Часть 1, глава 1 п. 1, 2, глава 2 п. 1,2; Часть 2, глава 1 п. 1, глава 2 п. 1)

Рябова Софья Владимировна – студент факультета права Владимирского филиала РАНХиГС (Часть 2, глава 1 п. 1; составитель Части 2)

Рябышев Олег Витальевич – священник, настоятель храма Казанской иконы Божьей Матери (с. Борисоглеб) (Вступительное слово);

Семенович Александр Владимирович – адвокат Владимирского регионального адвокатского бюро «Залевский и партнеры», кандидат философских наук (Часть 1, глава 2 п. 3)

Сидорова Ирина Владимировна – студент Педагогического института ВлГУ (составитель и технический редактор Части 2)

Тихановский Владимир Владимирович – студент факультета права Владимирского филиала РАНХиГС (Часть 1, глава 1 п. 3; составитель Части 2)

Фомина Олеся Алексеевна – студентка факультета права Владимирского филиала РАНХиГС (Часть 1, глава 1 п. 3; составитель Части 2)

# Примечания

1

Кузнецов, А. А. Этнополитическая ситуация в регионе устья Оки накануне Батыева нашествия // Вестник Российского университета дружбы народов. Серия: История России. 2018. Том 17. № 4. С. 863–889.

2

Михайлов, С. С. Из позднейшего периода истории народа мещеры (XIX–XX вв.) // Мещера-край: Альманах по истории и культуре Мещерского края. М., 2013. Вып. 3. 3. С. 6–9, 13–15.

3

Статистический список населенных местностей Владимирской губернии / сост. К. Тихонравов. Владимир, 1857. С. 4.

4

Об установлении границ сельских округов Судогодского района: закон Владимирской области от 19 июля 2004 г. № 123-ОЗ // Владимирские ведомости. 2004. 18 июня.

5

Романов, В. В. Ландшафты Владимирской области. Ландшафты Мещерской провинции: учеб. пособие. Владимир, 2013. С. 27, 30, 74.

6

Добротворский, Н. Село Баглачево, Владимирский уезд // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. 1878. № 44. С. 1–5.

7

Из воспоминаний уроженки д. Коняево Надежды Николаевны Клетенберг (урож. Степанова).

8

Златовратский, Н. Н. Сочинения: в 2 т. Т. 2. М., 1897. С. 268.

9

Указатель содержания неофициальной части «Владимирских губернских ведомостей с 1838 по 1900 год включительно и «Владимирских епархиальных ведомостей» с 1865 по 1900 год включительно / сост. А. В. Смирнов. Владимир, 1909. С.439, 455.

10

Историко-статистическое описание церквей и приходов Владимирской епархии. Вып. I. Владимир и Владимирский уезд / сот. В. Добронравов и В. Березин. Владимир, 1893. С. 271.

11

Веселовский, С. Б. К вопросу о происхождении вотчинного режима. М., 1926. С. 86–87.

12

Бирюков, С. В. Все мы из прошлого. Пущино, 2015.144 с.

13

Ватутина, В. В. Социально-экономическая трансформация кустарных промыслов Владимирской губернии во второй половине XIX – начале XX столетий: автореф. дисс. канд. ист. наук. Орел, 2009. 222 с.

14

Егорова, Е. С. Предпринимательская деятельность династий купцов-старообрядцев Владимирской губернии (вторая половина XVIII в. – 1917 г.): автореф. дисс. канд. ист. наук. Владимир, 2012. 26 с.

15

Ершов, А. Л. О закрытии старообрядческого храма в д. Коняево // Мещера-край 2014: Альманах. М., 2014. С 279–288.

16

Климова, А. К. Идейно-политическая и организационная деятельность организаций социалистов Центральной России в марте-октябре 1917 г. (На материалах Владимирской, Московской, Смоленской и Тульской губерний): дис… канд. ист. наук. Владимир, 2003. 298 c.

17

Московкина, А. С. Народная празднично-обрядовая культура в содержании подготовки специалистов по социально-культурной деятельности и народному художественному творчеству: дис…. канд. пед. наук. М., 2003. 177 с.

18

Фарсобин, В. В. Храм Бориса и Глеба в погосте Борисоглебском Владимирского уезда // Материалы. Обл. краев. конф. «История населенных мест Владимирской обл». 19.09.2002. Владимир, 2003. С. 85.

19

Федорова, Г. В. Записки фольклора Подольской волости Владимирского уезда Владимирской губернии священника И. И. Сперанского и их публикации (1873–1900 г.г.) // Материалы обл. краевед. конф. «Роль православной церкви в истории и культуре Владимирской земли», 19 мая 2000. Владимир 2001. С. 119–125.

20

100 владимирских краеведов. Владимир, 2010. С. 15–16.

21

Артюх Д. А. Культурные центры волости в XIX – начале XX вв.: (на примере Подольской волости Владимирского уезда) // Рождественский сборник: материалы конф. «История в лицах». Ковров, 2006 Вып. XIII. С. 38.

22

Добротворский Н. А. Клад в Баглачеве // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. 1883. № 45. С. 1.

23

Сведения по результатам наблюдений и бесед с местными жителями настоятеля храма в честь Казанской иконы Божией Матери села Борисоглеба О. Рябышева.

24

Гильтебрандт П. Село Баглачево, его происхождение и обычаи // Известия Императорского Русского географического общества. Т. 14. Спб, 1878. С. 470.

25

Добротворский Н. Клад в Баглачеве. // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. 1883. № 45. С.1.

26

Добротворский Н. Село Баглачево, Владимирский уезд // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. 1878. № 44. С.1.

27

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. В 4 т. Т. 1 «А—З». М., 1955. С. 35.

28

Добротворский Н. Село Баглачево, Владимирский уез // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. 1878. № 44. С. 1.

29

Владимирская губерния. Атлас карт со статистическими данными Владимирской губернии, сочиненный в 1813 году Президентская библиотека: офиц. сайт. URL: https://www.prlib.ru/item/772865. (дата обращения: 10.07. 2023).

30

Историко-статистическое описание церквей и приходов Владимирской Епархии Вып. I. Владимир и Владимирский уезд / сот. В. Добронравов и В. Березин. Владимир, 1893. С. 272

31

Добротворский, Н. Село Баглачево, Владимирский уезд // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. 1878. № 44. С. 1.

32

Фарсобин, В. В. Храм Бориса и Глеба в погосте Борисоглебском Владимирского уезда // Материалы. Обл. краев. конф. «История населенных мест Владимирской обл». 19.09.2002. Владимир, 2003. С. 85.

33

Ахметгалин, Ф. А. Ситдиков, А. Г. Историческая топография ханской столицы г. Касимова // Поволжская археология 2020. № 2. С. 130.

34

Милованов, С. И. История изучения торговых связей Великого княжества Рязанского // Вестник Тамбовского университета. Серия: Гуманитарные науки 2009. № 10. С. 152.

35

Голованивская, М. К. Легендарные дороги России: опыт построения модели синтаксической территориальной связности // Вестник Моск. ун-та. Серия. 19. Лингвистика и межкультурная коммуникация. 2013. № 4. С. 62.

36

Кузнецов, А. А. Пространство Восточной Европы в политической деятельности владимирских князей // Вестник Нижегородского ун-та и м. Н.И. Лобачевского. 2019. № 4 С. 24–33.

37

Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографическою экспедициею имп. Академии наук: дополнены и изданы высочайше учрежденной комиссией: В 4-х т. Т. 1. 1294–1598 / ред. Я. И. Бередников. СПб., 1836. С. 111–112.

38

Малиновский, Ю. В., Кушнарев, Е. Н.

Административно-территориальное устройство России периода формирования и укрепления Русского единого государства (XV–XVII вв.)  // Дальневосточный аграрный вестник. 2009. № 4. С. 94.

39

Историко-статистическое описание церквей и приходов Владимирской епархии. Вып. I. Владимир и Владимирский уезд / сот. В. Добронравов и В. Березин. Владимир, 1893. С. 271.

40

Там же С. 271.

41

Веселовский, С. Б. Феодальное землевладение в Северо-Восточной Руси. В 3 т. Т. 1. Ч.1.Частное землевладение, Ч.2 Землевладение митрополичьего дома. М., 1947. С. 369–370.

42

Акты, относящиеся до юридического быта древней России в 3 Т., Т 2 /изд. Археологической комиссией под ред. члена комиссии Н. Калачева. Спб., 1864. С. 546.

43

Реестр зарегистрированных в АГКГН географических названий объектов на 15.12.2022 Владимирская область // ФГБУ «Центр геодезии, картографии и ИПД»: офиц. сайт. URL: https://cgkipd.ru /upload/iblock/e11/v87z97avpekb1qdlxi58a4koo9w8yxho.pdf (Дата обращения 10.02.2023 г.).

44

Даль, В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. В 4 т. Т. 4. Р—V. М., 1955. С. 260.

45

Артюх, Д. А. Деревня Улыбышево Судогодского района // Материалы. Обл. краев. конф. «История населенных мест Владимирской обл». 19.09.2002. Владимир, 2003. С.80–81.

46

Добротворский, Н. А. Село Баглачево, Владимирский уезд // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. 1878. № 44. С.1.

47

Наблюдение автора.

48

Комарович, В. Л. Китежская легенда. Опыт изучения местных легенд: труды отдела древней литературы. М., 1936. С. 13.

49

Веселовский, С. Б. К вопросу о происхождении вотчинного режима. М., 1926. С. 86–87.

50

Артюх, Д. А. Деревня Улыбышево Судогодского района. // Материалы. Обл. краев. конф. «История населенных мест Владимирской обл». 19.09.2002. Владимир, 2003. С.80–82.

51

Акты феодального землевладения и хозяйства XlV–XVl веков в 3 т. Т.1 / подгот. к печати Л. В. Черепнин; Отв. ред. С. В. Бахрушин. М., 1951. С. 190.

52

Отчеты Владимирской губернской земской управы XLII очередному губернскому земскому собранию 1907 года по страховому отделению. Владимир-на-Клязьме, 1907. С. 70

53

Из воспоминаний жительницы д. Коняево Е. М. Степановой.

54

Акты, относящиеся до юридического быта древней России, в 3 Т. Т 2. /изд. Археологической комиссией под ред. члена комиссии Н. Калачева. Спб., 1864. 547–548.

55

Даль, В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. В 4 т. Т. 4. Р—V. М., 1955. С. 172

56

Макаров, Н. А. Археологическое изучение Северо-Восточной Руси: колонизация и культурные традиции // Вестник РАН. 2009. Т. 79. № 12. С. 1068–1081.

57

Экземплярский, А. В. Великие князья Владимирские и Владимиро-Московские. Великие и удельные князья Северной Руси в татарский период с 1238 по 1505 г. М., 2019. С. 12–17.

58

Воробьева, С. Е. Правовой статус столицы – исторический аспект // Вестник Академии права и управления. 2021. № 4 (65). С. 19–23.

59

Кучкин, В. А. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в Х—XIV веках. М., 1984. С. 125, 143–144.

60

Ребров, В. И. Наши корни. Очерки по истории Кольчугинского края (Книга 2-я) / под ред. З. Т. Лемех. Кольчугино, 1994. С. 236.

61

Готье, Ю. Замосковный край в XVII веке. М., 1906. С. 183.

62

Там же. С. 184

63

Пасхина, М. В. Картографическое исследование истории административно-территориального деления России в связи с потребностями анализа социальной географии регионов // Ярославский педагогический вестник. 2011. № 3. С. 134.

64

Готье, Ю. Указ. соч. С. 183.

65

Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографическою экспедициею имп. Академии наук: дополнены и изданы высочайше учрежденной комиссией: В 4-х т. Т. 1. 1294–1598 / ред. Я. И. Бередников. СПб., 1836. С. 111–112.

66

Добротворский, Н. Село Баглачево, Владимирский уезд // Владимирские губернский ведомости. Неофиц. часть. 1878. № 44. С. 1.

67

Ребров, В. И. Наши корни. Очерки по истории Кольчугинского края. Кольчугино, 1994. С. 236.

68

Готье. Ю. Замосковный край в XVII веке. М., 1906. С. 195.

69

Веселовский, С. Б. Феодальное землевладение в Северо-Восточной Руси. В 3 т. Т. 1. Ч.1.Частное землевладение, Ч.2 Землевладение митрополичьего дома. М., 1947. С. 367.

70

Готье, Ю. Замосковный край в XVII веке. М., 1906. С. 187.

71

Готье, Ю. Материалы по исторической географии Московской Руси. Замосковные уезды и входившие в их состав станы и волости по писцовым и переписным книгам XVII столетия. М., 1906. С. 12.

72

Ребров, В. И. Наши корни. Очерки по истории Кольчугинского края. Кольчугино, 1994. С.236.

73

Пасхина, М. В. Картографическое исследование истории административно-территориального деления России в связи с потребностями анализа социальной географии регионов // Ярославский педагогический вестник. 2011. № 3. С. 132–137.

74

Готье, Ю. Материалы по исторической географии Московской Руси. Замосковные уезды и входившие в их состав станы и волости по писцовым и переписным книгам XVII столетия. М., 1906. С. 12–15.

75

Веселовский, С. Б. Феодальное землевладение в Северо-Восточной Руси. В 3 т. Т. 1. Ч.1.Частное землевладение, Ч.2 Землевладение митрополичьего дома. М., 1947. С. 369.

76

Забелин, И. Е. Кунцево и древний Сетунский стан: исторические воспоминания. М., 1873. С. 44.

77

Даль, В. Толковый словарь живого великорусского языка. В 4 т. Т. 2. И—О. М., 1955. С. 116.

78

Даль, В. Толковый словарь живого великорусского языка. В 4 т. Т. 1. А—З. М., 1955. С. 160.

79

Готье, Ю. Замосковный край в XVII веке. М., 1906. С. 97

80

Даль, В. Толковый словарь живого великорусского языка. В 4 т. Т. 2. И—О. М., 1955. С. 197.

81

Володарский, Я. Е. Население России в конце XVII – начале XVIII века (численность, сословно-классовый состав, размещение) / под ред. М. М. Медведева. М., 1977. С. 249.

82

Там же. С. 235–236.

83

Акты служилых землевладельцев XV— начала XVII века. Т.1/ сост. А. В. Антонов и К.В. Баранов. М., 1997. С. 26, 39.

84

Там же. С. 39.

85

Историко-статистическое описание церквей и приходов Владимирской Епархии / сост. В. Добронравов, В. Березин. Владимир, 1893. С. 281–283.

86

Ребров, В. И. Наши корни. Очерки по истории Кольчугинского края. Кольчугино, 1994С. 248.

87

Кириллова, Л. В. История Владимирского края в датах (с древнейших времен до начала XX века): справочник / Л. В. Кириллова, С. А. Калиничева; Владим. гос. ун-т. Владимир, 2008. С. 49.

88

Ребров, В. И. Указ соч. С. 249.

89

Пасхина М. В. Картографическое исследование истории административно-территориального деления России в связи с потребностями анализа социальной географии регионов // Ярославский педагогический вестник. 2011. № 3. – С. 133, С 136.

90

Буянова, М. Э. Региональное устройство российского государства: от Петра I до наших дней // ЭКО. 2006. № 7 (385). С. 71–72.

91

Статистический список населенных мест Владимирской губернии: составил по офиц. сведениям редактор Неофиц. части Владимирских губернских Ведомостей К. Тихонравов. Владимир, 1857. С.3.

92

Памятная книжка Владимирской губернии на 1862 г.: издание Губернского Статистического Комитета. Владимир, 1862. С. 385–421.

93

Список населенных мест по сведениям 1859 г.: обработан редактором М. Раевским. СПб., 1863. С. 66.

94

Владимирский календарь и памятная книжка на 1908. Владимир, 1908. С. 152.

95

Список населенных мест Владимирской губернии. Владимир, 1905. С. 45–46.

96

Веселовский, С.Б. Феодальное землевладение в Северо-Восточной Руси. В 3 т. Т. 1. Ч.1.Частное землевладение, Ч.2 Землевладение митрополичьего дома. М., 1947. С. 369–370.

97

Владимирская десятина пустовых церковных оброчных земель 1638–1746 гг. Отдел второй. Владимир, 1895. С.5, 23

98

Тихонравов, К. Княгинин Успенский Девичий монастырь во Владимире Клязьменском // Владимирский историко-статистический сборник. Владимир, 1869. С. 11–12 (С. 177–178).

99

Топографическое описание Владимирской губернии, составленное в 1784 году; под ред. Г.А. Ряжского. Владимир, 1906. С. 19.

100

Благовещенский, В.С. Статистические обозрение состояния Владимирской губернии в 1817 году // Владимирский историко-статистический сборник: под ред. К. Тихонравова. Владимир, 1869. С. 46.

101

Статистический список населенных мест Владимирской губернии: составил по офиц. сведениям редактор Неофиц. части Владимирских губернских Ведомостей К. Тихонравов. Владимир, 1857. С.3

102

Список населенных мест по сведениям 1859 г.: обработан редактором М. Раевским. СПб., 1863. С. 34.

103

Добротворский, Н. А. Село Баглачево, Владимирский уезд // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. 1878. № 44. С. 1–5.

104

Фабрики, заводы и прочие промышленные заведения Владимирской губернии; сост. В.Ф. Свирский. Владимир, 1880. С. 7.

105

Фабрики, заводы и прочия промышленные заведения Владимирской губернии: сост. В. Ф. Свирский. Владимир-на-Клязьме, 1890. С. 6–7, С. 71–77.

106

Памятная книжка Владимирской губернии. Владимир-на-Клязьме, 1900. С.4.

107

Артюх, Д. А. Коняевская серповая фабрика и ее владельцы старообрядцы Ковалевы // Мещера край. Выпуск 1. Альманах по истории и культуре Мещерского края. М., 2011. С. 27.

108

Ватутина, В. В. Социально-экономическая трансформация кустарных промыслов Владимирской губернии во второй половине XIX – начале XX столетий: автореф. дисс. канд. ист. наук. Орел, 2009. С. 22

109

Барышников, М. Н. Деловой мир России: Ист. – биогр. справ. СПб., 1998. 445 с // Вологодская областная универсальная научная библиотека им. И. В. Бабушкина. Электронная библиотека. URL: https://www.booksite.ru/localtxt/del/ovo/delovoi_mir/13.htm (Дата обращения 15.05.2023 года).

110

Сперанский, Н. И. Об упадке кустарных промыслов // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. 1901. № 44. С. 2.

111

Добротворский, Н. А. Село Баглачево, Владимирский уезд // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. 1878. № 44. С. 3.

112

Бирюков, С. В. Все мы из прошлого. Пущино, 2015. С. 11.

113

Егорова, Е. С. Предпринимательская деятельность династий купцов-старообрядцев Владимирской губернии (вторая половина XVIII в. – 1917 г.). автореферат дис. … канд. ист. наук. Владимир, 2012. С. 15.

114

Ватутина, В. В. Социально-экономическая трансформация кустарных промыслов Владимирской губернии во второй половине XIX – начале XX столетий: автореф. дисс. канд. ист. наук. Орел, 2009. С. 23.

115

Журнал очередного Владимирского уездного земского собрания 1895 г. Владимир-на-Клязьме, 1896. С. 174.

116

Памятная книжка Владимирской губернии: под ред. Н.П. Шипина. Владимир-на-Клязьме, 1895. С. 254–257.

117

Сперанский, Н. И. Подольская волость, Влад. уезда // Владимирская газета. 1903. № 80.

118

Земский, В. Г. Обзор сельскохозяйственной деятельности земства // Хозяин. 1897. № 5. С. 176.

119

Памятная книжка Владимирской губернии, Владимир-на-Клязьме, 1900. С. 4–5.

120

Сперанский, Н.Н. Сельские храмовые праздники во Владимирском уезде // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. 1904. № 19. С. 6–7.

121

Фото из архива Коняевской сельской библиотеки (д. Гридино Судогодского района Владимирской области).

122

Прейс-Курант на 1910 г. серповых фабрик Торгового дома Ефим Ковалев с С-ми. Вязники., 1910.

123

Там же.

124

Артюх Д. Коняевская серповая фабрика и ее владельцы старообрядцы Ковалевы // Мещера край. Выпуск 1. Альманах по истории и культуре Мещерского края. М., 2011. С. 32–33.

125

Сперанский Н. И. Какие песни поет современная деревня // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. 1900. № 25. С.1–2.

126

Материалы для оценки земель Владимирской губернии. Том II. Владимирский уезд. Выпуск III Промыслы крестьянского населения. Владимир-на-Клязьме, 1912. С.204–211.

127

Там же. С. 214–216.

128

Чугунов, Л. А. Отчет о деятельности Баглачевского болотного опытного участка Владимирской губернии (бывшего опорного пункта по культуре борот) за 1912–1918 гг. М., 1912. С. 119–123.

129

Коммерческий указатель фабрик, заводов и других промышленных заведений Владимирской губернии: сост. Ф. Черешнев, С. Воронинский. Владимир, 1912. С. 16.

130

Список населенных мест по сведениям 1859 г.: обработан редактором М. Раевским. СПб., 1863. С. 34.

131

Добротворский, Н. А. Село Баглачево, Владимирский уезд // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. 1878. № 44. С. 4.

132

Златовратский, Н. Н. Устои. Очерки крестьянской общины (деревенские будни): в 2 т. Т. 2. М., 1897. С. 271–272.

133

Памятная книжка Владимирской губернии на 1863–1864 г. Отдел 1: Владимир, 1861. С. 191.

134

Ершов, А. Л. О закрытии старообрядческого храма в д. Коняево // Мещера-край 2014: Альманах… М., 2014. С. 279.

135

Сведения по результатам наблюдений и бесед с местными жителями настоятеля храма в честь Казанской иконы Божией Матери села Борисоглеба О. Рябышева.

136

Хронологическая опись дел о расколе, хранящихся в архивах Губ. г. Владимира. часть первая (1720–1855 гг.): сот. В. К. Сахаров. Владимир, 1905. С. 42, 178–179, 187.

137

Златовратский, Н. Н. Устои. Очерки крестьянской общины (деревенские будни): в 2 т. Т. 2. М., 1897. С. 271.

138

Со слов жителя Нижней Занинки Алексея Никерова.

139

О состоянии начальных народных училищ Владимирской губернии в 1883 г.: доклад членов Губернского училищного совета от земства А. П. Смирнова и Г. В. Тюрикова. Владимир-на-Клязьме, 1884. С. 62.

140

Сперанский Н. И. Крикуны // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. 1898. № 3 9. С. 7–8.

141

Сведения по результатам наблюдений и бесед с местными жителями настоятеля храма в честь Казанской иконы Божией Матери села Борисоглеба О. Рябышева.

142

Сперанский, Н. И. Сельские храмовые праздники во Владимирском уезде // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. 1904. № 19. С. 6–8.

143

Златовратский Н.Н. Устои. Очерки крестьянской общины (деревенские будни): в 2 т. Т. 2. М., 1897. С. 271.

144

Историко-статистическое описание церквей и приходов Владимирской Епархии / сост. В. Добронравов и В. Березин. Владимир, 1893. С. 274.

145

Добротворский Н.А. Село Баглачево, Владимирский уезд // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. 1878. № 44. С. 3.

146

О состоянии начальных народных училищ Владимирской губернии в 1883 г.: доклад членов Губернского училищного совета от земства А. П. Смирнова и Г.В. Тюрикова. Владимир-на-Клязьме, 1884. С. 62

147

Бирюков С. В. Все мы из прошлого. С. 12

148

Журнал очередного владимирского уездного земского собрания 1895 г. Владимир-на-Клязьме, 1896. С.93.

149

По муромской дороге. Губерния в старой открытке / сост. В. П. Машковцев, А. А. Мельников. Владимир, 1997. С. 206.

150

Бирюков, С. В. Все мы из прошлого. Пущино, 2015. С. 12.

151

По муромской дороге. Губерния в старой открытке / сост. В. П. Машковцев, А. А. Мельников. Владимир, 1997. С. 203.

152

Егорова Е.С. Предпринимательская деятельность династий купцов-старообрядцев Владимирской губернии (вторая половина XVIII в. – 1917 г.). С. 16–17.

153

Ершов А.Л. О закрытии старообрядческого храма в д. Коняево // Мещера-край 2014: Альманах… М., 2014. С. 279–280.

154

Фото из архива Коняевской сельской библиотеки (д. Гридино Судогодского района Владимирской области).

155

Первая всеобщая перепись населения Российской империи VI. Тетрадь 2 Владимирская губерния: под ред. Н. А. Троицкого. Спб, 1904. С.11.

156

Сборник статистических и справочных сведений по народному образованию во Владимирской губернии. Выпуск III. Владимир-на-Клязьме, 1900. С. 57.

157

Добронравов В. Церковные школы Владимирской Епархии с 1884 по 1904 годы: краткий историко-статистический очерк. Владимир, 1904. С. 17.

158

Сборник статистических и справочных сведений по народному образованию во Владимирской губернии. Вып. VI. Владимир-на-Клязьме, 1902. С. 68–72.

159

Сперанский, Н. Подольская волость, Владимирский уезд. // Владимирская газета. 1903. № 132.

160

Журнал очередного Владимирского уездного земского собрания 1885 г. Владимир-на-Клязьме, 1886. С. 70–71, 165.

161

Журнал очередного Владимирского уездного земского собрания 1881 г. Владимир-на-Клязьме, 1883. С.46.

162

Журнал очередного Владимирского уездного земского собрания 1895 г. Владимир-на-Клязьме, 1896. С. 152–153.

163

Там же. С. 165, 190.

164

Бирюков, С. В. Все мы из прошлого. Пущино, 2015. С. 13.

165

По муромской дороге. Губерния в старой открытке / сост. В. П. Машковцев, А. А. Мельников. Владимир, 1997. С. 209.

166

По муромской дороге. Губерния в старой открытке / сост. В. П. Машковцев, А. А. Мельников. Владимир, 1997. С. 209.

167

Труды пятнадцатого съезда членов и представителей земских учреждений по врачебно-санитарной части во Владимирской губернии с 27 мая по 5 июня 1914 года. Часть 1. Владимир-на-Клязьме, 1914. С. 391–395.

168

Там же. С. 406–407.

169

Сперанский, Н. И. Об упадке народного песенного творчества // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. 1897. № 19. С. 1–3.

170

Владимирская газета.1902. № 8.

171

Сперанский Н.И. Крестьянский брак // Владимирские губернские ведомости. Неофициальная часть, 1900 – № 1 С. 3

172

Златовратский Н. Н. Устои. Очерки крестьянской общины (деревенские будни): в 2 т. Т. 2. М., 1897. С. 272.

173

Артюх Д. А. Культурные центры волости в XIX – начале XX вв.: (на примере Подольской волости Владимирского уезда) // Рождественский сборник: материалы конф. «История в лицах». Ковров, 2006. Вып. XIII. С. 43.

174

Недешев С. И. Краткое описание рукописей церковно-исторического древлехранилища при Братстве… Александра Невского: Вып. 1. Владимир, 1906. С. 8–9.

175

Фото из архива Коняевской сельской библиотеки (д. Гридино Судогодского района Владимирской области).

176

Артюх, Д. А. Культурные центра волости в XIX – начале ХХ века (на примере Подольской волости Владимирского уезда // Рождественский сборник: материалы конф. «История в лицах». Ковров, 2006. Вып. XIII. С.40.

177

Фото из кн. Наживин, И. Ф. Распутин. Полное издание в одном томе. М., 2013. С.6.

178

Михайлов А. И. Русская литература XX века. Прозаики, поэты, драматурги / под ред. Н. Н. Скатова. М., 2005. Т. 2. С. 600–601.

179

Старый Владимирец. 1910. № 20.

180

Сперанский Н. И. Сельские храмовые праздники во Владимирском уезде // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. 1904. № 19. С. 7.

181

Старый Владимирец. 1910. № 7.

182

Памятная книжка Владимирской губернии на 1862 г.: издание Губернского Статистического Комитета. Владимир, 1862. С. 385. Владимирский календарь и памятная книжка Владимирской губернии на 1917 год. Владимир., 1917. С. 78.

183

Артюх Д. Коняевская серповая фабрика и ее владельцы старообрядцы Ковалевы // Мещера край. Выпуск 1. Альманах по истории и культуре Мещерского края. М., 2011. С. 32–33.

184

Старый Владимирец. 1917. 8 марта

185

Фото из архива Коняевской сельской библиотеки (д. Гридино Судогодского района Владимирской области).

186

Фото из архива Коняевской сельской библиотеки (д. Гридино Судогодского района Владимирской области).

187

Наживин, И. Ф. Во дни Пушкина: исторический роман в 2 т… Т.1. М.,1999. С. 13.

188

Архивный отдел администрации МО Судогодский район. Фонд № 102.

189

Ершов А. Л. О закрытии старообрядческого храма в д. Коняево // Мещера-край 2014: Альманах… М., 2014. С. 287.

190

По Муромской дороге. Губерния в старой открытке. / сост. В. П. Машковцев, А. А. Мельников. Владимир, 1997. С. 206.

191

Судогодское благочиние: история приходов и храмов / Владимирская епархия Русской православной церкви. Владимир; Судогда, 2015. С. 95.

192

Призыв. 1924. 29 марта.

193

Призыв. 1945. 28 октября.

194

Фото из кн. Тимоха Т. Мой городок называется Радужный. Владимир, 2005. С. 42.

195

Судогодское благочиние: история приходов и храмов / Владимирская епархия Русской православной церкви. Владимир; Судогда, 2015. С. 95.

196

Фото из архива Коняевской сельской библиотеки (д. Гридино Судогодского района Владимирской области).

197

Поселок Коняево / Любовь безусловная: сайт… URL: http://lubovbezusl.ru/ publ/istorija/sudogda/s/56-1-0-5241 (дата обращения 05.06.2023 г.).

198

Список населенных пунктов Владимирской области, исключенных из учетных данных 1944–2008 гг. / Государственный архив Владимирской области: сайт. URL: https://web.archive.org/web/ 20170801 044003/http://vlarhiv.ru/settlement_pointer_out_from_data (дата обращения 05.06.2023 г.).

199

Радужный. Времена и люди / под. ред. А. Тороповой, ред. – сост. В. Скарга. Владимир, 2017. С. 5.

200

Там же. С. 6.

201

История // ЗАТО г. Радужный Владимирской области: офиц. Сайт. URL: http://www.raduzhnyi-city.ru/city/photogallery/7/ (дата обращения 05.06.2023 г.).

202

Радужный. Времена и люди / под. ред. А. Тороповой, ред. – сост. В. Скарга. Владимир, 2017. С. 10, 12.

203

Радужный. Времена и люди / под. ред. А. Тороповой, ред. – сост. В. Скарга. Владимир, 2017. С. 54.

204

История // ЗАТО г. Радужный Владимирской области: офиц. Сайт. URL: http://www.raduzhnyi-city.ru/city/photogallery/7/ (дата обращения 05.06.2023 г.).

205

Тимоха Т. Мой городок называется Радужный. Владимир, 2005. С. 3.

206

Радужный. Времена и люди / под. ред. А. Тороповой, редактор-составитель В. Скарга. Владимир, 2017. С. 29.

207

Изображение из семейного архива А.Е. Михайлова.

208

Радужный. Времена и люди / под. ред. А. Тороповой, ред. – сост. В. Скарга. Владимир, 2017. С. 33.

209

Из воспоминаний жительницы д. Коняево Е.М. Степановой.

210

Радужный. Времена и люди / под. ред. А. Тороповой, ред. – сост. В. Скарга. Владимир, 2017. С. 182.

211

Виктор Иванович Шамаев // Министерство культуры Владимирской области: офиц. сайт. URL: https://mincult.avo.ru/-/viktor-ivanovic-samaev-1 (дата обращения 05.06.2023 года).

212

Радужный. Времена и люди / под. ред. А. Тороповой, ред. – сост. В. Скарга. Владимир, 2017. С. 235.

213

Фокин П. Виктор Иванович Шамаев // Zebra-tv.ru: сайт. URL.: https://zebra-tv.ru/novosti/jizn/viktor-ivanovich-shamaev (дата обращения 04.06.2023 года).

214

Лицедейство или Масочники нашего времени // Ярмарка мастеров: интернет-журнал: URL: https://www.livemaster.ru/topic/878501-litse dejstvo-ili-masochniki-nashego-vremeni (дата обращения 05.06.2023 г.).

215

Акустический лес: офиц. страница группы // Вконтакте: сайт. – URL: https://vk.com/rockmusicrussia (дата обращения 05.06.2023 г.)

216

Михайлов В. Конец 90-х, Радужный, «Пляски на болоте», – история одной песни длинной в 25 лет // Ключ-Медиа: сайт: URL: https://kluch.media/materials/konets-90-kh-raduzhnyy-plyaski-na-bolote – istoriya-odnoy-pesni-dlinoy-v-25-let/ (дата обращения 05.06.2023 г.).

217

Фотография из архива С. А. Кондакова.

218

Хтонь – это что-то жуткое, древнее и связанное с землей. Слово «хтонь» – производное слово от прилагательного «хтонический», то есть относящийся к земле и подземному миру. Хтонический в мифологии – это олицетворяющий дикую мощь земли или подземного царства.

219

Песни крестьян Владимирской и Костромской губерний: собраны А. Смирновым М., 1847. 189 с.

220

Владимирский сборник. Материалы для статистики этнографии, истории и археологии Владимирской губернии: сост. К. Тихонравов. М., 1857. С. 36–42.

221

Труды Владимирского губернского статистического комитета Вып. III. Владимир, 1864. С. 16–41.

222

Труды Владимирского губернского статистического комитета Вып. IV. Владимир, 1865. С. 1–141.

223

Труды Владимирского губернского статистического комитета Вып. VII. Владимир, 1867. 93 с.

224

Поздеев, В. А. Деятельность А. А. Андриевского и Н. А. Добротворского по собиранию и изданию Вятского этнофольклорного материала (1880-е гг.) // Традиционная культура. 2019. Т. 20, № 5. С. 204–214.

225

Деятели революционного движения в России. Биобиблиографический словарь. Т.3. Вып. III. М., 1934. С. 257.

226

Указатель содержания неофициальной части Владимирских губернских ведомостей с 1838 по 1900 год включительно и Владимирских епархиальных ведомостей с 1865 по 1900 год включительно /сост. А.В. Смирнов. Владимир, 1909. С 439.

227

Там же. С. 297.

228

Списки воспитанников Владимирской духовной семинарии 1750–1900 г. / сост. Н. Малицкий. М., 1902. С. 272.

229

Златовратский, Н. Н. Воспоминания. М., 1956. С. 370, 444.

230

Деятели революционного движения в России. Биобиблиографический словарь. Т.3. Вып. III. М., 1934. С. 257.

231

Луппов, П. Политическая ссылка в Вятский край. М., 1933. С. 70.

232

Деятели революционного движения в России. Биобиблиографический словарь. Т.3. Вып. III. М., 1934. С. 257.

233

Луппов, П. Указ соч… С. 42.

234

Позднеев, В. А. Вятские песни из Архива РГО, записанные Н. А. Добротворским //Живая старина, 2010. № 1. С. 52.

235

Луппов, П. Политическая ссылка в Вятский край. М., 1933. С. 71.

236

Указатель содержания неофициальной части Владимирских губернских ведомостей с 1838 по 1900 год включительно и Владимирских епархиальных ведомостей с 1865 по 1900 год включительно /сост. А.В. Смирнов. Владимир, 1909. С. 290.

237

Русские фольклористы: Библиографический словарь. XVIII–XIX вв.: в 5 т. / под ред. Т.Г. Ивановой. Т. 2. Спб., 2017. С. 115.

238

Деятели революционного движения в России. Биобиблиографический словарь. Т.3. Вып. III. М., 1934. С. 257.

239

Добротворский, Н. А. Село Баглачево. Владимирский уезд. // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. 1878. № 44. С. 1–5.

240

Дубняку в особенности много по пойме, так что автор превосходной статьи «топография и статистика охоты во Влад. уезде» помещенной в «Ежегодник Влад. Статистического комитета» за 1876 г., г. Гаврилов, полагает, что все эти бесчисленные дубовые рощицы, или, как называют их крестьяне, «перелески», составляли когда-то один большой лес, покрывавший всю пойму которая, так широко раскинулась к юго-западу от Владимира и к северу от Баглачева.

241

Нижегородский сборник. 1875. X. V стр.

242

Замечу мимоходом, что вообще учителя и учительницы нашей губернии жалуются на недостаток книг и учебных пособий. Я сам не раз бывал свидетелем того, как в некоторых школах два-три ученика занимаются по одной книге.

243

В статье ошибочно указан инициал имени автора – Г. Добротворский (прим. ред.).

244

Добротворский Н.А. Клад в Баглачеве // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. 1883. № 45 (11нояб.). С. 1–2.

245

Фарсобин В. В. Храм Бориса и Глеба в одноименном Владимирском селе // Владимирская неделя. 1995. 31 дек.

246

Унбегаун, Б. Русские фамилии. М., 1989. С. 169, 177.

247

Списки воспитанников Владимирской духовной семинарии 1750–1900 г. / сост. Н. Малицкий. М., 1902. С. 271.

248

Данные из материалов семейного архива правнука М. И. Сперанского.

249

Федорова, Г. А. Записи фольклора Подольской волости Владимирского уезда Владимирской губернии сыновьями священника И. И. Сперанского и их публикации (1873–1900 г.г.) // Материалы обл. краевед. конф. «Роль Православной церкви в истории и культуре Владимирской земли». Владимир, 2001. С. 120.

250

Владимирские епархиальные ведомости. Часть офиц. 1872. № 18. С. 11–12 (467–468).

251

Сперанский, Н. И. Сельские храмовые праздники во Владимирском уезде. // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. 1904. № 19. С.7–8.

252

Владимирские губернские ведомости. Часть официальная. 1876. № 35.

253

Сперанский, И. И. Необыкновенные Роды // Владимирские епархиальные ведомости. Часть офиц… 1874. № 3. С.49–50.

254

Списки воспитанников Владимирской духовной семинарии 1750–1900 г. / сост. Н. Малицкий. М., 1902. С. 273.

255

Данные из материалов семейного архива правнука М. И. Сперанского.

256

Списки воспитанников Владимирской духовной семинарии 1750–1900 г. / сост. Н. Малицкий. М., 1902. С. 273.

257

Данные из материалов семейного архива правнука М. И. Сперанского.

258

Портрет Н. И. Сперанского из кн. Уроженцы и деятели Владимирской губернии, получившие известность на различных поприщах общественной пользы (материалы для биобиблиографического словаря). Вып. 5 / соб. и доп. А.В. Смирнов. Владимир, 1917. С.183.

259

Так Н. Н. Златовратский написал, размышляя о детях сельского священника (И. И. Сперанского) и их возможной судьбе. Златовратский Н.Н. Устои. Очерки крестьянской общины (деревенские будни): в 2 т. Т. 2. – С. 271.

260

Списки воспитанников Владимирской духовной семинарии 1750–1900 г. / сост. Н. Малицкий. М., 1902. С. 273.

261

Вашкинский, А. Н. И. Сперанский (некролог) // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. 1904. № 47. С. 6.

262

Сперанский, Н. Н. Об упадке народного песенного творчества // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. 1897. № 19. С.1–3.

263

Вашкинский, А. Н. И. Сперанский (некролог) // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. 1904. № 47. С. 7.

264

Ветлужских, В. А. Здравоохранение в Уржумском уезде // Село Буйское Уржумского района Кировской области.: сайт. URL: https:// web.archive.org/web/20171004105939/http://buiskoe.ucoz.ru/publ/zdravookhranenie/zdravookhranenie_v_urzhumskom_uezde/42-1-0-228 (дата обращения 11.05.2023 г.).

265

Пентина, Н. Б. Из истории Уржумского земства. Главные направления деятельности: здравоохранение // Кировская искра. 1994. 14 мая (№ 55–56). С. 3–4; 7 июня (№ 66). С. 3. То же: Уржумская центр. библ.: офиц. сайт. URL: http://urzhumlib.ru/kraevedenie/trudy-kraevedov/pentina-iz-istorii-urzhumskogo-zemstva/ (дата обращения 11.05.2023 г.).

266

Списки воспитанников Владимирской духовной семинарии 1750–1900 г. / сост. Н. Малицкий. М., 1902. С. 270.

267

Приказ по ведомству Министерства юстиции // Судебная газета. 1895. № 14 (1 апр.). С. 15.

268

Приказ по ведомству Министерства юстиции от 30 марта // Судебная газета. 1895. № 16 (15 апр.). С. 17.

269

Приказ по ведомству Министерства юстиции от 11 декабря 1899 г. // Судебная газета. 1899. № 52 (24 дек.). С. 14.

270

Справочная книжка и Адрес-Календарь Нижегородской губернии на 1914 год. часть I и II. Н-Новгород, 1914. С. 126.

271

Списки воспитанников Владимирской духовной семинарии 1750–1900 г. / сост. Н. Малицкий. М., 1902. С. 271.

272

Данные из материалов семейного архива правнука М. И. Сперанского.

273

ГАВО. Фонд 14. Опись 10. Д. 329.

274

Данные из материалов семейного архива правнука М. И. Сперанского.

275

Сперанский, Ф. И. Девишник у крестьян Подольской волости, Владимирского уезда// Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. 1873. № 40 (5 окт.). С. 1–2.

276

Ношение в косе ленты девица начинает тогда, когда года ее будут соответствовать возможности выйти замуж, когда она начинает принимать участие во всех гуляньях и играх. До этого времени девица, а также, когда года ее «уйдут», т. е., когда она состарится, носить хотя и одну косу, но без ленты, а с гарусом, или косником.

277

Сперанский, Ф.И. Песни на девишник у крестьян Подольской волости, Владимирского уезда// Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. 1873. № 41 (12 окт.). С. 1–4; № 42. С.1–2.

278

Припев: «Ай лей, ай лели!» поется после каждых двух строк песни с повторением последней из них.

279

Или «дитя – чадо милое».

280

Тафта – материя, употребляемая крестьянами на подкладку под одежду.

281

Местоим. притяж. от имени невесты в пр. пад.

282

«Офинист» – финифть.

283

Поневестная – сваха.

284

«Притулить» происходит от слав. слова «туло» – ложе лука («наликоша лук свой в туле». (Давид.) и значит прикрыть.

285

Вм. «своего»

286

Вм. «своего»

287

Хресьянин – Крестьянин

288

Вм. «ея»

289

Эти два стиха повторяются после каждых двух последующих.

290

«Простенек» – веретено с нитками в небольшом количестве. Простенек еще называют «запрядком».

291

Навитком назыв. Веретено с навитыми на него нитками с трех простенков, или запрядков. Навиток еще называется запрядком.

292

Если на стане, на котором ткут холст, навито пряжи более, чем на один холст, (холст считается в 30 арш.,), то новина (пряжа, навитая на стан) назыв. «красна».

293

Коклюшки – обрубленныя с обоих концов веретена; к ним привязываются веревки, идущия к цепкам, сквозь которые проведена новина, и к подножкам. Подножки-дощечки, к которым попеременно прикасается ткач, или ткачиха ногами, чтобы привести в действие цепки.

294

Место, где ходит челнок.

295

Эти две строки, а также:

Дружинька, слышишь ли?

Не хорошенькай, слышишь ли?

2) Эко дружка-то какой!

Повторяются, попеременно, после каждых двух строк этой песни.

296

Ковырять – плести лапти, ступни и т. п.

297

После этих слов песни, стихи, помещенные в 7-й прим., не поются.

298

Тоже, что сказано в 1-м примеч.

299

Сперанский Н. И. Об упадке народного песенного творчества // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. 1897. № 19. С. 1–3.

300

До какой степени иногда бывает нелеп набор слов в припевах, можно судить по следующим образчикам, которые мы приводим в выноске для курьеза: во время игры, состоящей в том, что парни и девицы, кроме одного или одной, сидят, а один или одна ходит вдоль разместившейся молодежи, поется такого рода 4-х стишие:

Сарай мой, сарай,

А в сарае сено;

Сено овцы едят,

Целоваться велят.

Во время пения последнего стиха парень подходит к девице, а если ходит девица, то она к парню по собственному выбору, так сказать, по симпатии, и целуются. -

Или – нам пришлось слышать в Подольской волости, Влад. у., такое начало песни:

Сидел заяц на березе,

Неженатый – холостой…

Поистине, непостижимо: в первом случае – овцы целоваться велят, а во втором – каким-то неведомыми судьбами заяц очутился на березе, да при этом «не женатый – холостой».

301

Каждый, подлежащий жеребьевке, считает своей обязанностью купить «гармошку», «тальяночку», – умеет или нет играть на ней – это совершенно безразлично, и в течении всей осени перед набором, освобожденный от работ, «гуляет», т. е., ходит к своим товарищам, «записанным в некруты» и их у себя принимает; угощают друг друга, едят, пьют, дебоширят; переходя партиями из одной деревни в другую, непременно играют в «гармошку» и поют «припевчики». Ко всем вольностям, а нередко – безобразиям, которые допускают записанные в рекруты, население относится совершенно снисходительно, в виду предстоящей трудной военной службы, – обыкновенно говорят: «что с них взыскивать?! последние деньки гуляют». Эти гулянки, продолжающиеся несколько месяцев, обходятся очень дорого семейству рекрута.

302

В солдаты.

303

Сперанский, Н. И. Сельские хороводные песни и игры // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. 1898. № 32. С.3–6; № 33. С. 6–8.

304

1 Установление празднования послепасхальных пятниц восходит к прошлому столетию; празднование их установлено, как говорит предание, в память избавления от моровой язвы. Что «пятницы» установлены в память прекращения какого-нибудь серьезного бедствия, на это указывает название их «мольбой» – «10 мольба, 11 мольба», – очевидно, было такое серьезное бедствие, которое заставило прибегнуть к «мольбе» перед Богом.

305

Т. е. полотенце.

306

Очевидно, следует петь: «видной», т. е. видимый, заметный, хороший.

307

Каким образом «мужики со лопатами» очутились в «тереме», – не понятно: кажется, их место на кладбище. Автор.

308

В недавнее время припев изменили таким образом:

Здесь лето,

Там зима,

Веселее для меня

309

Сперанский Н. И. Крикуны// Владимирские губернские ведомости. Неофициальная часть, 1898. – № 39 – С. 6–8.

310

Относительно времени, когда возникли «крикуны», – нам удалось узнать лишь только то, что они существовали, когда в Баглачеве был 3-х штатный причт, т. е. состоящий из 3-х священников, 2 диаконов и 6 причетников и это имело место в начале настоящего столетия. Прим. автора

311

У Златовратского текст этот приведен неточно. – Мы несколько раз спрашивали крикунов, почему они не поют: «Христос воскресе», – на что получали всегда один ответ: «Христос воскресе» так шибко не споешь!.. да уж это пенье испокон веку ведется. Замечательно, что попытка одного из священников в этом направлении нашла в себе протест не только со стороны крикунов, но и со стороны прихода. Прим. автора

312

Сперанский Н. И. Крестьянский брак // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. 1900. № 1. С. 1–3; № 2. С. 3–8; № 3. С. 7–8; № 4. С. 2–5; № 13. С. 3–6.

313

Достойно примечания: при таком близком и интимном общении молодежи случаи соблазна настолько редки, исключительны, что их можно не класть в счет: лет в 10–15 на 25–30 селений выпадает один – не больше такой несчастный случай. Прим. автора

314

В описываемой нами местности браки бывают преимущественно, если не исключительно, в зимний мясоед, когда все возвращаются с заработков и вообще время сравнительно свободное от работ; в другое время года женятся лишь вдовцы, вынужденные на то необходимостью. Во избежание недоразумений мы считаем необходимым указать, что наш материал касается Владимирского уезда – преимущественно Подольской, Воршинской, Погребищенской волостей. Прим. Автора.

315

Этим песням вслед за настоящей статьей мы посвятим отдельную. Н.С.

316

Подарки, преподносимые невестой жениху (платки), возвращаются в большинстве случаев назад родителям невесты, так что они пустая проформа. Прим. автора.

317

Петр Серг. и Маша – имена дружки и его жены.

318

«Последними» они называются потому, что больше, после них, гостей других не бывает. Прим. автора.

319

На свадьбах выпивается просто невероятное количество водки: у кр-на средней руки выпивается до 5-ти ведер простой водки и наливки, и это не феноменальное, а общее явление. – Вообще вся свадьба с постоянными угощениями, подарками, выкупами и т. п. весьма чувствительно отзывается на кармане жениховой семьи. Чтобы отправить мало-мальски приличную свадьбу, необходимо 60-70р. – сюда входит и плата за венчание от 6 до 10 р. Нередко на покрытие свадебных расходов продается скот и берутся у подрядчиков (каменщиков и хозяев косников) деньги в счет будущих заработков. Автор.

320

Это указывает, что прежде, когда не только шерстяных материй, но и ситца деревня не знала, подарки состояли из материй собственного, домашнего производства. Автор.

321

В смысле, конечно, совокупности под одним кровом, и при общем хозяйстве нескольких семей, состоящих из нескольких женатых братьев во главе с отцом или дедом, а иногда даже дядей или старшим братом. Автор.

322

Сперанский Н.И. Какие песни поет современная деревня // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. 1900. № 25. С. 1–2; № 26. С. 1–4; № 32. С. 1–4; № 33. С. 1–2.

323

См. нашу статью: «Об упадке народного песенного творчества» № 19 Влад. губ. вед. За 1897 г. Автор.

324

Подробнее – см. указанную выше нашу статью № 19, губ. вед. 1897 г.

325

Поют «скандалы».

326

Т. е. Сахалин.

327

См. нашу статью: «Сельские хорошие песни и игры» – «Влад. Губ. Вед». за 1898 г.

328

Эта песня записана нами со слов парня-косника из дер. Конюшни Подольской волости; по его словам, он разучил эту песню в с. Середе Ярославской губернии от карусельщика. Поется она на мотив известной «Баламуты». – Вот образец того, каким путем проникают в нашу деревню песни. Автор.

329

Надо полагать – «ее», т. е. козацкую голыдьбу. Автор.

330

Т. е. тиран.

331

Материала, собранные и приведенные в порядок П. В. Шейном. Т. 1 вып. 1. Изд. Имп. Акад. Наук. С.-П. 1898 года: Великоруссь в своих песнях, обрядах, верованиях, сказках, легендах и т. п.

332

Мы не изменяем текста подлинника, считая себя на это не в праве. Автор.

333

Сперанский Н. И. Об упадке кустарных промыслов // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. 1901. № 44 С. 1–3.

334

Паровой привод поставлен лет 6 назад, раньше работали при помощи лошадей. Н.С.

335

На страницах Влад. Губ. Вед. мы, вскользь, между прочим, несколько раз касались этого вопроса. См. наши статьи: «Об упадке народного песенного творчества» и «Какие песни поет современная деревня». Мы как-нибудь постараемся нашим косникам посвятить отдельную статью. Автор.

336

Сперанский Н. И. Сельские храмовые праздники во Владимирском уезде // Владимирские губернские ведомости. Неофиц. часть. 1904. № 44. С. 6–7.

337

В холеру 1870 года из пог. Николопольского Судогодского уезда брали чтимую икону Николая Чудотворца по соседним селам Владимирского уезда, при чем, так как это делалось без разрешения епархиального начальства, то по этому поводу было возбуждено даже дело одним анонимным письмом против священника пог. Борисоглебского о. Сперанского; дело это, впрочем, кончилось ничем. Автор.

338

Сперанский И. И. Необыкновенные Роды // Владимирские епархиальные ведомости. Часть официальная. 1874. № 3 С. 49–50 (155–154).

339

Муж – лет 30, а жена около 23-х.

340

Погост Борисоглебский, владимирский уезд // Владимирская газета. 1903. № 10.

341

Автор этой статьи не указан. Коллектив сборника хотел бы верить, что ее автором является Н. И. Сперанский. Косвенно на это указывает то обстоятельство, что в 1903 году Н. И. Сперанский активно сотрудничал с редакцией Владимирской газеты. В таком случае это его первая заметка годовой подшивки. Кроме этого, тематика данной статьи прямо пересекается с сюжетом повести Н. Н. Златовратского «Деревенские будни», где один из персонажей (школьный учитель) также жалуется на трупный запах от кладбища. Н. И. Сперанский в своих публикациях уже обращался к «Деревенским будням», поэтому такая аллюзия для него вполне закономерна. Сходны и название этой публикации с другими статьями о Подольской волости, где Н. И. Сперанский указан в качестве автора. Прим. редактора.

342

Д. Коняево, владим. у // Владимирская газета. 1903. № 10.

343

Автор этой статьи также не указан. Коллектив сборника хотел бы верить, что ее автором является Н. И. Сперанский. Косвенно на это указывает то обстоятельство, что в 1903 году Н. И. Сперанский активно сотрудничал с редакцией Владимирской газеты. Обращает на себя внимание сходство названий этой публикации с другими статьями о Подольской волости во Владимирской газете, где Н. И. Сперанский указан в качестве автора. Прим. редактора.

344

Сперанский Н. И. С. Улыбышево, ряз. – влад. ж.д. // Владимирская газета. 1903. № 123.

345

Сперанский Н. Подольская волость, Влад. у. // Владимирская газета. 1903. № 132.

346

Сперанский Н. Подольская волость, Влад. у. // Владимирская газета. 1903. № 180.