# Однажды в Риме

Нина Мамыкина (Вирэт)

Молодая римская аристократка безумно и безответно влюбляется в христианина-иудея. И эта страстная и горькая любовь переворачивает, ломает по корню и меняет всю ее жизнь…

– Юния!..

Она тут же поднялась и быстро прошла в соседнюю комнату, где всегда принимал посетителей отец Дементий. В этот раз у старца тоже был гость, поэтому девушка заранее приготовила им еду и напитки.

Старый священник сидел на своем стуле, укутанный в теплый плащ – простудился накануне, посещая умирающего в соседнем селении. Напротив него сидел гость, по одежде и внешнему виду – римский легионер.

– Юния, прошу тебя приготовить для гостя комнату и всё необходимое для ночлега. Центурион Гай Луций изъявил желание во славу Божию помочь общине в постройке здания церкви.

Девушка перевела глаза на гостя и с уважением поклонилась ему. Потом обратилась к старцу:

– Принести вам ужин, отче?

– Да, принеси, пожалуйста.

Она быстро и умело накрыла мужчинам стол и удалилась готовить комнату.

– Красивая девушка, – сказал Гай Луций. – Ваша родственница?

– Нет. Она ухаживает за моей немощью и дорога мне, как дочь. Но отцом её был консул Юний Пелевий, советник Цезаря и второй после него в Риме. Когда ей исполнилось пятнадцать лет, Пелевий выдал её замуж за патриция Публия, своего друга, покровителя искусств, человека ученого, но развратного и невоздержанного до крайности. Через год Публий умер от удара во время пира, который давал гостям. А его юная и красивая вдова получила в наследство приличное состояние и осталась одна перед лицом бездны столичных соблазнов… Но Господь уберег своё дитя от падения в эту адскую пропасть и привел на спасительный путь служения Ему. Это светлый, всеми любимый ангел нашей общины!

Когда Гай Луций вошел в свою комнату, девушка уже постелила гостю постель. Он спросил, где можно помыться с дороги, и она провела его в термы. Когда он вернулся, то увидел на столе кувшин с питьевой водой и горящий светильник, теплый свет которого был, как пожелание ему доброй ночи.


– …Мне писал о нем брат Алипий из александрийской общины. Гай Луций принял крещение от пресвитера Игнатия в Египте, где центурион командовал когортой. Позапрошлый год был для него трагическим: сам он получил тяжелое ранение, а его жена и двое маленьких сыновей были убиты во время смуты в Александрии. Гай Луций держался… а потом что-то надломилось в этом сильном человеке. Говорит, что потерял цель и смысл в жизни, хочет оставить военную службу, а куда дальше деться – не знает. К монашеству призвания не чувствует. Но душа его тоскует и ищет покоя… Бог весть, что случилось с этой человеческой душою, но думаю – всё промыслительно. Алипий послал его к нам в Рим за советом и помощью – недалекий человек: разве Господь в Риме сильнее, чем в Александрии?! Я сказал центуриону: помолимся Господу, но, если ты хочешь, чтобы Господь сделал что-то для тебя, разумно и тебе сделать что-либо для Господа. Он попросил совета: что именно сделать? Я и предложил ему построить обетную церковь для небогатой торирской общины, – первое, что пришло в голову. Он согласился, и теперь он наш гость. Прошу тебя, доченька, позаботься о нем и постарайся помочь выговориться: он скуп на слова, но вижу, что эта душа ищет облегчающих горе слов и доброго слушателя.


Ранним утром, когда Юния принесла центуриону завтрак, то увидела, что он уже на ногах – заканчивал во внутреннем дворике физические упражнения. Пока она накрывала стол, он облился холодной водой из бассейна и вошел в комнаты. Девушка заметила, что выглядит гость бодрее, чем вечером, и порадовалась этому хорошему знаку.

– Побудь немного со мною, – попросил Гай Луций, усаживаясь за еду. – Последнее время я редко делил с кем-либо трапезу.

Девушка присела за стол напротив него.

Он благословил и разломил хлеб. Она смотрела на его руки – крепкие, загорелые, бугрящиеся мышцами, и удивлялась, насколько руки воина отличаются от белых изнеженных рук римских аристократов.

Он ел молча и посматривал на нее яркими серыми глазами, живыми и наблюдательными. Юния удивилась, что ей легко с ним молчать. Привыкшая развлекать гостей вежливой беседой, она сейчас не чувствовала никакого смущения от того, что оба молчат. Слышалось лишь пение птиц за окном и шелест листьев акации.

– Если попрошу тебя рассказать о себе – захочешь? – произнес Гай Луций.

Она опустила глаза и молчала еще некоторое время. Потом тихо сказала:

– Почему – нет? Это назидательно… Моя жизнь – история падения и восстания по Божьей милости. Моя мать умерла, когда я родилась, и её я не знала, но отец любил меня и баловал бесконечно. Я росла в роскоши и неге и к пятнадцати годам была пресыщена всем, чем только можно пресытиться в таком городе, как Рим. Замуж меня выдали за патриция, который по возрасту годился мне в отцы, – видимо, из соображений, что муж будет заботиться обо мне так же, как и отец, который к тому времени заболел неизлечимой желудочной болезнью, не редко встречающейся у тех, кто за обедом воздает хвалу Лукуллу и Дионисию. В связи с этим замужеством, помимо роскоши и неги, появился в моей жизни и изощренный чувственный разврат – позорище римской аристократии. Но тогда подобная жизнь была для меня нормой, потому что о другой я не знала и не догадывалась. Не прошло и года, как во время очередного пира муж подавился рыбьей костью, постарался скорее протолкнуть кусок, плеснув себе в горло вино, и – захлебнулся. Я осталась одна и некоторое время продолжала жить по инерции, но уже тогда завелась во мне тоска, которая не находила объяснения. Я стала думать о том, что в свои семнадцать лет насытилась всем, что мог дать мне этот мир, что впереди у меня лишь потеря женской красоты и здоровья, старение и бессмысленное угасание. Я старалась прогонять эти мысли, жадно искать что-либо еще, что может оживить во мне интерес и удовольствия жизни – рискованные приключения или умные беседы… Помню, даже выписала труды греческих философов, но не смогла принять и малой доли их рассуждений.

Но вот однажды, услыхав разговор моего управляющего с приказчиком купца, поставляющего нам специи, я случайно глянула в проем дверей. И увидела там юношу-иудея, который поразил мой взор – не столько своею красотой, сколько какой-то нездешностью. Этот народ, в отличие от римлян, носит длинные хитоны, не оголяет рук и ног, и он тоже был во всем длинном и темном, с повязкой на густых вьющихся волосах. Он был очень хорош собой и стоял, как в раме, в световом проеме двери, выходящей в солнечный двор. Меня он не увидел, поговорив, ушел, а я спросила управляющего: почему иудей вошел в дом, ведь эти люди считают, что оскверняются домами римлян? Кто этот человек?

Так впервые увидела я Гамалиила, помощника отца Дементия. По сути, он и был тем, кто открыл мне первым истину о Господе Иисусе… привел в конце концов в общину… и теперь я – здесь.

Гай Луций внимательно слушал её, сложив на столе перед собою руки.

– Сколько тебе сейчас лет? Двадцать?

– Да. В секстилисе исполнилось двадцать.

– И община не нашла тебе доброго мужа? Или ты сама не хочешь снова замуж?

– Я хочу быть подле отца Дементия, – кротко сказала Юния. – Рядом с ним в моей душе покой и отрада.

– Тебя не обижают здесь?

– От чего такой вопрос? – изумилась Юния.

– Из опыта, – просто и спокойно разъяснил центурион. – Я всю жизнь обучал молодых солдат. Я вижу, кто чем дышит, к кому какой подход. Легион – не частокол из палок. Это живой организм, состоящий из живых людей. Там, где кто-то болен, строй окажется уязвимым… Почему святой и мудрый старец держит тебя – молодую и очень красивую – подле себя? Чего ты боишься? От чего ищешь защиту?

Она порозовела, опустила глаза. Долго молчала.

Потом едва слышно выдохнула:

– От себя…


***

Весь день Юния была молчаливой и задумчивой; занимаясь рукоделием, часто поднимала глаза к небу в проеме окна, словно ожидая от него каких-то ответов.

Когда центурион вернулся вечером из Торира, девушка не сразу заметила, что он подошел и, улыбаясь, смотрит на нее. Она вздрогнула, шитье скользнуло из ее рук. Девушка подхватила его и поднялась, немного смутившись.

– Отец Дементий принял лекарство и спит. А я сейчас приготовлю вам ужин.

– Не спеши, – сказал Гай Луций. – Я пока не голоден. В Торире тоже очень гостеприимная община. Я хочу немного побыть с тобой. Оказывается, я успел по тебе соскучиться.

Она прямо посмотрела ему в глаза. Потом ответила с удивлением:

– Не могу понять, почему так легко чувствую себя с вами. Я даже не смущаюсь, когда вы говорите мне слова, от которых постаралась бы оборониться, произнеси их кто-нибудь другой.

Он кивнул.

– Я рад. Был бы больше рад, если бы ты сказала, что тоже по мне скучала.

Девушка рассмеялась:

– А ведь это правда!

– Ты думала обо мне?

– Да. Как прошел у вас день в Торире?

– Похоже, Господу и правда угоден мой обет. Пришли к согласию по всем вопросам и с зодчими, и с каменщиками. Фундамент будет старый, что упрощает задачу. Завтра пошлю за деньгами, чтобы оплатить начало работ.

Юния отложила рукоделие, и они вышли в сад к бассейну. Девушка села на его каменную кладку, зачерпнула ладонью воду, розовую от зарева заката.

– Расскажешь дальше? – спросил Гай Луций.

– О чем? – удивленно обернулась она.

– О Гамалииле.

Девушка вздрогнула, вода пролилась у нее между пальцев.

Оба долго молчали. Краски заката угасали.

Потом она бесцветно проговорила:

– Почему бы и нет?.. Это тоже может быть поучительно…

– Нет, – твердо сказал центурион. – Это слово здесь не приемлемо.

Тогда она развернулась, – так, что длинные золотые локоны разлетелись по плечам.

– Да… я знаю! Вы не будете смеяться… Я действительно влюбилась в него! Это было похоже на безумие… Влюбилась впервые в жизни! Какая я была глупая… как умела, старалась понравиться… Приходила к дому этого купца… заводила разговор о заказе товара, о специях, фруктах, тканях… потом о иудейских обычаях… об их религии… пыталась заинтересовать и женской красотой, и торговой выгодой, и умом… Наверное, это и правда было ужасно – как я вела себя… Но штурмовала я совершенно неприступную крепость. Я ничего не могла понять – чем я плоха, чем отталкиваю? Ведь половина элитной римской молодежи сходила по мне с ума. А тут сошла с ума я – по красивому иудейскому мальчику… Закончилось тем, что я оставила в покое торговлю и обычаи и спросила его прямо – почему он не хочет ответить мне взаимностью? Тогда он тоже ответил прямо – что он думает обо мне, какая я тварь и блудница, и насколько ему отвратительна, и что с такими велит делать иудейский закон, и что помочь таким может только Господь Христос, который есть Спаситель грешников! Мы просто стояли и орали друг на друга – зрелище не для нервных… И тогда я уцепилась за это совершенно незнакомое мне Имя, произнесенное им с таким почтением, потому что понимала: если уйду отсюда – то сразу кинусь в Тибр! Я кричала, что пусть его Христос – спасатель, но он – его ученик – готов убивать, закидывать камнями вместо того, чтобы просветить, научить и помочь! И грош цена такому Имени в его устах, потому что произносит его злое сердце!

И вот здесь что-то стронулось… Видимо, я задела единственное чувствительное место, что и дало мне надежду. Он замолчал, отдышался… потом, запинаясь, произнес, что, если я перестану к нему приставать с низкими намерениями и стану слушать, то он расскажет… просветит и научит. Естественно, я пообещала, и мы разошлись в тот день почти друзьями – настолько устали от споров и противоборства.

Конечно, я пересмотрела свою тактику и превратилась в прилежную ученицу. И вскоре поняла, насколько все это чудовищно! Меня совсем не интересовало то, что бедный мальчик с таким воодушевлением начал втолковывать заблудшей душе. Я только смотрела на его лицо, волосы, руки, мне был важен блеск этих глаз, его запах, дыхание, звук голоса… Мне хотелось закричать: перестань! Лучше убей! Пусть я тварь, но я не могу тебе лгать!

И я помню тот оранжевый вечер, когда ждала его на портике храма Сатурна, куда пригласила, чтобы сказать правду, чтобы проститься. Я бродила и кружилась между колонн по самой кромке, внизу был город, площадь, я смотрела только на золотой вечерний диск солнца, голова моя тоже кружилась, словно в бредовом мареве… И я не заметила, как шагнула в пустоту…

Ты мог слышать об этом процессе – про это говорили во всех римских общинах. Гамалиила, который как раз поднялся на портик, схватили, обвинив в покушении на убийство дочери римского консула. Я лежала дома разбитая, без сознания, а между тем шел судебный процесс, и просто чудо, что я вовремя очнулась и из разговора слуг услышала, что Гамалиила вот-вот осудят! Меня принесли на носилках в помещение суда, и я боялась только одного: что могу вновь потерять сознание, но я успела выкрикнуть эти слова и опередить обвинительный вердикт: «Справедливости! Этот человек невиновен! Я просто оступилась – клянусь Юстицией!»

…Жалела ли я о том, что не разбилась насмерть? Иногда… Но семья Гамалиила навестила меня и потом присылала лекарства и подарки. У меня хватило ума и совести не тревожить больше этих людей, которым принесла я столько несчастья. Я перестала искать встреч с Гамалиилом, но обо всех событиях в его жизни мне тут же сообщали. По сути, я продолжала жить им одним.

Так прошло полгода. И тут на должность префекта Рима заступил некто Тиберий Титус – человек явно с манией величия, но, что еще хуже – яростный ненавистник христиан. Это ты тоже мог слышать, ведь говорят: если в Риме разобьется горшок – стук слышно по всему миру. Первое же происшествие – разбойное нападение на торговый обоз – он связал с общиной римских христиан. Их всех схватили во время богослужения и бросили в тюрьму – ту, что за акведуком, возле городских бань. Гамалиила тоже. Я узнала об этом от своих людей и тут же побежала к тюрьме.

Помню, была ветреная ночь, страшный ливень… Я подкупила охрану, вызвала его… умоляла позволить спасти, просила уйти со мною, обещала переправить на другой конец страны, исчезнуть из его жизни навсегда – утопиться, повеситься… но лишь бы он выжил… лишь бы жил!.. Он отказывался… кажется, готов был ударить меня.

Тогда я отстранила его и – вошла в камеру. Они сидели на соломе, на каменном полу – человек сорок. Посреди каземата в какой-то плошке горел свечной огарок. Я встала на колени. Рассказала всё, как есть. Что люблю его. Что не могу допустить его гибели. И если он не хочет спасаться один – просила разрешения спасти их всех, увести от завтрашней казни. Я ведь могла продать имение, подкупить всю префектуру…

Я была, как в бреду, плакала, сотрясалась от страшной дрожи. Они молча смотрели на меня…

И тут я услышала ласковое: «Иди-ка сюда, дочка! Ты же вся промокла, совсем замерзла…» Это заговорил беловолосый старик в углу. Когда я подошла, он усадил меня рядом, снял с себя покрывало и укутал в него, как ребенка. Он стал спрашивать, как меня зовут, кто я такая, грел мои руки своими – так, словно это было самое главное, совсем не беспокоясь о том, что убегает драгоценное время. Мы стали разговаривать, и именно тогда я услышала слова о Христе, которые легли на самое сердце, потому что были сказаны с любовью ко мне. Помню их, как что-то очень простое и пронзительно ясное: мы спокойны, потому что верим, что Господь наш Иисус Христос силен спасти нас от смерти в любую минуту и при любых обстоятельствах, если Он этого хочет. А если Он хочет уже принять нас к себе, в свое Царство – так к этому мы шли всей своей жизнью, этого и сами желаем. Потому что жизнь вне того, кого любишь, не имеет ни цены, ни смысла…

А потом он говорил о самом Христе, и все мы слушали эту потрясающую проповедь о Боге Любви, заворожено, на одном дыхании, на пороге смерти, и помню, как было радостно и тепло на душе, словно все мы сидели под одним покрывалом, и не было ни страха, ни времени, и я уже понимала, что пойду с этими людьми до конца, что у меня больше нет другого дома и другой семьи…

…А потом за окном рассвело, и я спохватилась, что ни разу за ночь ни один стражник не обеспокоился моим присутствием в камере… Тут загремел запор, дверь открылась, вошел старший тюремщик – очень растерянный, который сказал, что случилось нечто невероятное: ночью скоропостижно скончался Тиберий Титус, а новоназначенный префект на вопрос стражников – что делать с заключенными христианами, ответил: «Гоните их всех в шею, мне срочно нужны свободные камеры для банды настоящих разбойников, которых вечером отловили легионеры на центральном тракте!»

И христиане вышли на свободу, воспевая славу Богу, увидели сияющие лучи восходящего солнца… а вместе с ними пошла и я… по сути, так и ушла за отцом Дементием. Навсегда из старой жизни…

Юния замолчала. Гай Луций смотрел на нее: лицо его было непроницаемо, только поблескивали живые глаза. Потом он решительно поднялся:

– Пойдем-ка в дом, становится прохладно.

Девушка поняла, что он заметил ее нервную дрожь после горького рассказа, но, как ни странно, дрожь проходила сама, и на душу Юнии мягко опускался покой – впервые за долгое время. Словно птица-боль, которую она решилась выпустить из клетки-души, взмахнула крылами и улетела прочь в закатное небо. Этот центурион действительно умел работать с людскими душами!

Гай Луций сам приготовил и подал напитки. Она улыбнулась и позволила ему эту заботу, приятную обоим.

И тут он сказал:

– Сейчас, когда ты стала его сестрою во Христе – он не пошел навстречу?

Юния медленно опустила чашу.

– Мы… общаемся… но… отец Дементий готовит его принять сан священника. Для этой цели в феврале он обручился с Софонией. Но случилось несчастье: девушка сильно простудилась и умерла за неделю до свадьбы…

– А ты? – твердо гнул своё центурион.

Тогда она глянула ему в глаза:

– Я не гожусь, Гай Луций! Даже очень раскаявшаяся блудница не может стать женою священника! Есть Правила, кто может… на ком можно…

– Это он так сказал? – сузив глаза, уточнил легионер.

Юния не ответила.

Тогда центурион жестко произнес:

– А ты знаешь, что такие слова полностью уничтожают, сметают в мусор саму Жертву Христову?! Ту Жертву, которую Он принес ради раскаявшихся грешников! Он пришел умереть за них, Он умер за них! А теперь я слышу, что «раскаявшаяся грешница недостойна стать женою Его слуги»!

Юния смотрела на него, широко раскрыв глаза.

– Так мог сказать или очень глупый, или ослепленный гордыней, – уже спокойнее произнес центурион. – И если есть законы на эту тему, то они не имеют ничего общего с любовью.

Девушка опустила глаза. Потом тихо ответила:

– Никого нельзя заставить полюбить насильно…

– Вот это верно! – уже мягко ответил центурион. – Где нет любви – там ничто не поможет!..


***

Девушка вошла в комнату и вздрогнула. А потом рассмеялась:

– Напугал меня! Подумала: что за чужой человек в доме?! Побрился – тебя и не узнать. Без бороды – совсем другое лицо…

Гай Луций молчал и глядел исподлобья, и Юния поспешила сказать:

– Тебе так хорошо. Лицо выглядит моложе!

Он усмехнулся, объяснил:

– Решил пройтись сегодня по городу и встретил своего бывшего подчиненного. Сейчас он сам командует легионом. Очень способный парень, быстро пошел на повышение. Проводит аттестацию своим легионерам – показательные состязания на арене Колизея. Заодно и публику потешит, согласовал это с префектурой Рима. Просил меня принять участие в аттестации, посмотреть, кто из его парней во что горазд. Вот и привожу себя в порядок. Рим – это не Александрия…

– И как тебе показался Рим?

– Мне он отвратителен. Вавилонское столпотворение…

– Ах, ты читал про вавилонское столпотворение? – развеселилась Юния.

– Я много что читал. Александрия – это вам не Рим!..


***

…Со всех сторон прыгала и кричала пьяная от азарта толпа. Юния цеплялась руками за Димаса и крепкого плечистого Марка, понимая, что оступись она – и толпа Колизея её растопчет! Марку зрелище скорее нравилось, а вот мирный духом Димас ворчал почти непрерывно: когда же все это закончится?! Для чего ты нас сюда притащила?!. Всё отцу Дементию скажу!..

Юния видела, что Гай Луций не проиграл ни одного поединка – будь то единоборство или бой на учебном оружии. Под конец состязаний было организовано что-то совсем грандиозное: атака фаланги против одного! Девушка смотрела широко раскрытыми глазами и не верила своим глазам: он поднял на щит одного, отбил мечевую атаку другого, сбил с ног подножкой третьего, оглушил щитом четвертого, ударом рукояти меча под колени завалил пятого… шестого… десятого… пятнадцатого… Она ошеломленно смотрела на россыпь поверженных тел вокруг центуриона, когда он, потрясая над головой щитом и гладием, перекрывая рев восторженной толпы, громогласно закричал: «Рим! Рим!! Рим!!!»…


***

Юния нашла Гая Луция в пристройке возле кузни: он возился с какими-то железными заготовками. Увидев ее в проеме двери, отложил железо и подошел, вытирая руки ветошью.

– Принесла вам с Олимпием обед.

– Хлеб за брюхом ходит? – улыбнулся он. – А я, в отличие от Олимпия, не заработал еще на еду. Дармоед я… Скажи прямо, что соскучилась.

– Соскучилась. Тебя же не найти! Хорошо, что Люция подсказала – в кузне ты сегодня с её мужем. Хочешь в кузнецы переквалифицироваться?

– Всё в жизни может пригодиться. Тебя я тоже второй день не вижу.

– У Люции трое детей болеют, сама болеет – не могу не помочь!

Она поставила корзину на дощатый стол.

– Где же Олимпий?

– Позову, – он заглянул в кузню и окликнул кузнеца. Потом сказал:

– Докаливает заготовку. Скоро подойдет.

Юния подала ему еду.

– Я видела твое выступление в Колизее.

Он вскинул от тарелки глаза:

– Видела?..

Она кивнула.

– Я думаю, что тебе нельзя оставлять военную службу. Такое мастерство не должно пропасть.

Он молча ел и смотрел на неё.

А Юния думала о том, что очень правильно она делает, оставаясь ухаживать за больными ребятишками Люции круглосуточно. А завтра уже вернется из Торира отец Дементий…

– Сегодня алтарь освятят в новой церкви, – подумала вслух она. – Через неделю будет богослужение.

– Да. Хочу помолиться и причаститься там на первой службе. Потом нужно возвращаться в Александрию.

Она подняла глаза:

– Тогда, в Колизее, ты кричал: «Рим! Рим!..» Но ведь Рим тебе не нравится…

– Рим – это не город. Рим – это идея, – спокойно ответил Гай Луций, отодвигая тарелку. – Почему римские легионы покорили весь мир? Потому, что хорошо тренированы? Потому, что им пообещали богатую добычу? Нет, их сплачивала идея – великое, мощное, организованное, сильное государство, которое создало армию как орган защиты и поддержки этой власти. Легионы и центурионы – на службе царству земному…

– Я вижу, ты и сам уже решил остаться на военной службе.

– Это ты исцелила меня! А я видел тебя сегодня с этим симпатичным парнем – Димасом, который абсолютно весь тает от одной твоей улыбки! И сама ты не выглядела привычной букой…

Юния рассеянно улыбнулась.

– Да… Димас… Димас – хороший… хотела бы я иметь такого брата…

Гай Луций поднял глаза – на стол легла тень. В дверях стоял Гамалиил.

– Отец Дементий вернулся, брат Гай! И просит тебя придти сейчас к нему.

Центурион кивнул и поднялся. Рядом с Юнией приостановился:

– Благодарю тебя. Мясо с бобами – мое любимое блюдо. Было очень вкусно!


***

Юния приготовила для старого священника отвары трав для купания. Возвращаясь из терм, остановилась на полпути – увидела, что в проходе внутреннего двора стоит Гамалиил.

– Я думала, вы все у старца…

– Отче захотел сначала поговорить с Гаем Луцием. Видимо, личные вопросы центуриона.

Она кивнула и пошла в свою комнату. Села у окна с рукоделием. И с изумлением увидела, что Гамалиил пришел за нею следом.

– В Торире просили отца Дементия о своем священнике…

Юния подняла глаза:

– Если тебя рукоположат[1] – будет хорошо.

Он прошел и сел напротив неё. Долго молчал. Потом сумрачно сказал:

– Я давно просил его об этом. Не мыслю себя без служения перед престолом Божьим.

Девушка молчала и продолжала шить.

– Еще два года назад я умолял поставить меня служить с обетом безбрачия. Но отче отказал категорично. Только женатым. Я смирился… И тут беда с Софонией… Я начинаю думать, что не угоден Богу, как священник. Я не могу понять… Всю жизнь на первом месте в моей душе были ревность о Боге и чистота… Я с малых лет горел этим… еще когда мой дядя – фарисей – читал мне Тору. Потом он крестился и повел ко Христу меня… и всю нашу семью… Я знал, что тех, кто чисто и всей душою идет к Богу, сатана будет искушать особо люто, и то, что я встретился с тобою, было как подтверждение тех слов… моей праведности… испытание… искус… Я дрался не с тобой, а с Сатаною…

– Ты говорил, – кротко ответила Юния. – Мы давно уже обсудили это. Я не держу обиду на тебя, и знаю, что ты меня тоже простил.

Он кивнул, глядя в пол.

– Но ты однажды мне сказала, что у меня жестокое сердце. До последних дней я и не думал, какой я – добрый или злой… Считал, что праведный… и этого достаточно…

– Я говорила это в гневе, – мягко возразила Юния. – Тогда я и сама была злой и эгоистичной.

Он покачал головою.

– Я однажды сказал отцу Дементию: «Я с радостью умру за Бога!» А он ответил: «А знаешь ли ты Бога, за которого хочешь умереть? И за того ли Бога ты умрешь, за которого хочешь?»

Юния подняла на него глаза, забыв про шитье.

Они долго молчали.

Потом он горько произнес:

– После похорон Софонии, когда я вновь просился целибатом[2] и вновь получил отказ, я разозлился. И собирался оставить общину… Сейчас я снова близок к такому шагу. Если я не гожусь для церкви такой, разумнее мне служить писцом, библиотекарем, канцеляристом… Работа честная, знакомая…

– Покой в душе можно найти только внутри себя, – кротко сказала Юния. – В тебе нет покоя – это плохо. Я думаю, что ты не прав перед самим собой. Ты в чем-то виноват сам перед собою, и в глубине души ты это понимаешь. Поэтому душа не может успокоиться, периодически всплескивает гневом. Тот, кто имеет покой в душе, стоит твердо перед всеми внешними бурями. Долго терпит и крепко стоит. Не важно, где – в церкви, в библиотеке, в каменоломнях…

Он поднял глаза и долго смотрел на неё. И она смотрела на него, привычно любуясь красотою этих черт и глаз, но с удивлением осознавая, что глядит без боли или вожделения, а с нежностью, теплотой и состраданием…

Когда Гамалиил вышел, она закрыла лицо руками, сама не понимая – плачет или смеется.


***

– Мы завтра все поедем в Торир, – сказал ей отец Дементий. – Первую литургию отслужим уже на Преображение.

– Как скажете, отче. Я думала, что через неделю… Не тяжело ли вам будет?

– Нет. Господь укрепит. Тут кое-что изменилось. Гай Луций расскажет. Я благодарен тебе, доченька, что ты помогла этой душе укрепиться.

– Он и сам исцелил меня, – улыбнулась девушка. – Я представить себе не могла, что смогу кому-то откровенно рассказать о своем прошлом. Такое чувство в душе, словно был разрезан гнойник, рана очищена и зашита…

– Благословен Бог наш, ныне, присно и во веки веков! – сказал старец.


***

– Если у тебя есть время, не захочешь ли прогуляться со мною?

Юния тут же встала, отложила работу и вышла с центурионом в сад.

– Отец Дементий сказал, что завтра поедем в Торир.

– Знаю. Виною я.

Он протянул ей бумагу.

– Получил послание от Цезаря. Меня назначают легатом в Мемфис. Дают в подчинение тамошний легион. Поэтому сроки моего пребывания в Риме сокращаются до минимума. А ведь надо еще в Александрию – собраться.

– Я поздравляю тебя, – изумленно сказала Юния. – Понимаю… отче хочет, чтобы ты успел помолиться в отстроенной тобою церкви.

– Теперь я всегда буду с любовью вспоминать Рим, – улыбнулся Гай Луций. – И благодарить отца Алипия, который послал меня к епископу Дементию – святому и дорогому мне человеку Господа нашего Иисуса Христа.

– А меня будешь вспоминать? – тихо спросила Юния. – Или за большим чином станет недосуг?

– Ты всегда будешь в моем сердце – печатью и заветом… кажется, так было сказано у царя Соломона? Мы ведь вылечили друг друга и теперь сможем жить, благодаря Бога. Почему ты молчишь?..

– Поблагодарить друг друга мы могли бы и завтра, прощаясь.

Гай Луций замолк. Смотрел, как рябь играет на водной глади бассейна.

– Ты права, – сказал он наконец. – Я говорю невесть что. Потому что трушу. Первый раз в жизни я трушу… Когда я пришел в тот вечер к отцу Дементию, открылся ему, выслушал советы и принял предложенный им обет, он кликнул тебя… и ты вошла… и я увидел его – тот новый смысл… ту цель жизни, которую искал… Я не умею красиво говорить. Нас учили говорить лаконично и сразу о сути. А о сути – так. Мне тридцать пять. Я не молод. И не красавец… Но даже если ты не любишь меня так, как я тебя… я думаю, что нужен тебе… нужен, чтобы жить дальше. Я прошу тебя сегодня подумать… и, если согласишься стать моей женой, завтра на службе отец Дементий соединит нас.

Юния низко опустила голову.

Центурион с сильно бьющимся сердцем смотрел на золотые пряди ее волос, скрывающие лицо.

– Я выйду за тебя, Гай Луций, – ответила Юния.


***

Утром центурион явил себя в белой тоге с пурпурной полосой – одежде аристократов для парадных случаев. После его повседневной коричневой туники, перетянутой портупеей с металлическими легионерскими бляхами, это был верх элегантности. Юния не преминула со смехом уверить, что население Торира будет потрясено неотразимостью достойного представителя рода Луциев, только она беспокоится о сохранности складок тоги при передвижении верхом и о том, что носилки могут застрять на узких улочках предместья, если патриций намерен передвигаться в Торир на носилках…

Гай Луций сообщил, что в церковь всегда передвигается своими ногами, и притянул ее к себе за предплечья:

– Который день ты открываешь мне красоту этого мира заново: вчера любовался твоей улыбкой, сегодня обнаружил, что ты умеешь и смеяться… смотрел бы и смотрел, как ты смеешься… всё сделаю, чтобы ты всегда смеялась…

Юния отвела счастливые глаза, тихонько отстранилась. Но центурион притянул её снова, и она больше не стала противиться, уткнулась лицом ему в грудь…


***

После того, как община помолилась на праздничном богослужении, и все прихожане приняли святое Причастие, старый епископ Дементий вышел к народу и произнес:

– Возлюбленные дети мои! Сегодня у нас происходит еще одно радостное событие. Все вы знаете и любите нашу добрую Юнию, которую Господь вручил мне, недостойному и немощному, на опеку и окормление – до той поры, пока Он не пошлет более достойного преемника, чтобы передать её в новые руки! И сегодня брат Гай, всадник из рода Луциев, подаривший общине это здание церкви, и сестра наша Юния объявили о желании заключить брак во Христе. Помолимся же все вместе о благословении Божьем для этой христианской семьи и о любви и согласии им на долгие годы…

– Нет!!

Все изумленно зашевелились, оборачиваясь на голос. Раздвигая народ, вперед прошел Гамалиил и остановился напротив Юнии. Лицо его было совершенно смятым, он задыхался.

– Подождите!.. Зачем ты делаешь это?! Ведь ты не влюблена в него! Мы сейчас перед Богом стоим! Не солги! Не влюблена?!

Юния подняла глаза:

– Нет.

Гамалиил пристально посмотрел в ее глаза. Потом кивнул. И вскинул голову:

– Братья и сестры! Знайте – перед вами великий грешник! Никогда никому не открывал я это, но Господь, видящий все лукавство моей души, не подпускал меня к служению у своего престола! Ведь я лгал и Ему… лгал и себе… Ты права, Юния! Я изображал из себя великого праведника и – прятал, заминал, зажимал в глубине сердца… то, что все эти годы… все это время… я любил тебя… желал тебя! И ненавидел тебя и себя за это! Господь выдернул тебя, как розовый куст, из почвы смрадной помойки, и ты расцвела здесь, потому что всегда была розой! А я – чертополох, колючий и злобный, как фарисей, из тех, кому Господь отвел место для ехидн, в геенне огненной!

– Ты всегда был самый лучший из всех людей, Гамалиил! – прервала его Юния, из сияющих глаз которой текли слезы. – Боец Христов, который бьется до последнего! Который не щадит гордыню и злое самолюбие ради чистоты и правды Господа нашего! У общины Торира будет самый лучший пастырь!

– Я не буду священником, Юния! Что ж теперь… Но я хочу быть собой и не лгать больше ни себе, ни Богу, ни общине! Останься со мною! Стань моей женою! Я знаю, что ты простила все многочисленные обиды, которые я причинил тебе. Прости ж меня до конца!

Девушка опустила голову. Гамалиил напряжено смотрел на нее, и все вокруг молчали – и старец Дементий, и помрачневший Гай Луций, и Люция с дочкой на руках, всё порывающаяся что-то сказать…

Юния подняла глаза. В них были свет и нежность.

– Ты правильно спросил, Гамалиил – влюблена я или нет в того, с кем обручаюсь. Господь спросил твоими устами. И я ответила, что нет. Это истинная правда! Я не влюблена в Гая… я – люблю его! То, что хотела я от тебя, будучи влюбленной, – это владеть тобою! И как же ты был прав, что отвергал меня! Вся чистота твоя противилась такой драконьей страсти! И в чем ты был виноват? В том, что не дал себя сожрать? Это Господь берег тебя, Господь отвел тебя! А от Гая Луция – Бог видит! – мне не нужно ничего, лишь бы он был счастлив и благополучен! И знаю – где бы он ни находился, я буду следовать ему сердцем, мыслью и заботой. Я не помню себя за ним и знаю, что он тоже не помнит себя, желая послужить лишь моему счастью…

Рука центуриона крепко сжала её руку.

– Синоним любви – отдавать, Гамалиил. Отдавать, а не брать! Храни тебя Господь от этой пожирающей влюбленности! Всех вас… – Юния повернулась к общине, обвела с любовью глазами, – …я благодарю, люблю и буду помнить, как свою душу!

Тут Юния замолчала, потому что маленькая дочка Люции с рук матери потянулась к ней и плюхнулась ей на грудь. Следом обняли девушку заплакавшая Люция и все, кто мог дотянуться: люди гладили ее по плечам, голове, говорили и говорили слова любви и добрые пожелания.


***

Вернувшись в Рим, старый священник сразу прошел в свою домашнюю церковь, где молился обычно в одиночестве, но в этот раз он позвал с собою Гамалиила. Слушая чтение псалмов, юноша первое время просто стоял – молча и опустив голову. Потом тоже взял псалтирь и опустился на колени.

Они молились долго, а когда закончили, лицо Гамалиила было грустным, но спокойным. Он подошел под благословение, и старец сказал:

– Теперь я могу рукоположить тебя и целибатом. Но лучше, если сделаю это ровно через год – день в день. Ты должен полностью отпустить прошлое. Как ты сам думаешь?

Юноша удивленно глянул на него: никогда раньше епископ Дементий не спрашивал его мнения. Он вдруг понял, и сердце его радостно дрогнуло.

– Да, отче. Через год – лучше, – твердо сказал он.

Старец кивнул.

– И знаешь что? Возьми тоже какой-нибудь посильный обет ради Господа на этот год, сынок. Молись, чтобы Он помог тебе определиться.

– Посоветуете, отче – какой?

– Что ж, давай вместе и поразмыслим!

# Примечания

1

Рукоположе́ние – процедура, посредством которой лицо посвящается в духовный сан, то есть определяется как священнослужитель для выполнения различных религиозных обрядов и церемоний.

2

Целибат – принятый по религиозным соображениям обязательный обет безбрачия.