Сергей Макаров
Царь Шуйский

Москва, палаты царского дворца в Кремле. Вечер 24-го июня 1610-го года от Р.Х.

Большая палата дворца. Посередине палаты стоит стол, вокруг него скамьи. Сзади – окна.

Входит царь Василий Шуйский, он явно чем-то сильно озабочен.

ШУЙСКИЙ

(с тревогою)

Ну что же целый день нет вестей от брата Дмитрия? Он же со своим войском еще вчера подошёл к Клушину. У него большое войско, и с ним соединилось шведское войско, приглашенное мной, под командой Якуба Делагарди, военачальника известного, опытного. Почему же нет вестей? Они идут освобождать Смоленск, осажденный королем польским, Жигимондом. У них большое войско, они должны победить. Почему же нет вестей?

Шуйский отходит к окну, смотрит в него

ШУЙСКИЙ

(смотря в окно, настороженно)

Ночи сейчас короткие, почти не темнеет, и небо такое умиротворенное – но почему мне так смутно? почему мне так тревожно? Смотрю на Москву – и чувствую, что там что-то замышляется. Неспокойно мне.

(с тревогою)

Смутно у меня на душе.

Шуйский отходит от окна, ходит по палате. Вновь подходит к окну.

ШУЙСКИЙ

(буднично)

Всю жизнь, всю свою жизнь я чего-то опасаюсь, я что-то и кого-то подозреваю. Сейчас я царь Московии, я правлю этой землёй – и все равно чего-то опасаюсь.

(смотря в окно)

Вон, стрельцы несут службу, охраняют мой покой. Тишина. И в Кремле тишина, и в городе тишина. И спокойствие. Но я подозреваю, что где-то там притаились заговорщики, или просто бунтовщики, и что-то злоумышляют.

(с сомнением)

Может быть, я зря беспокоюсь? Может быть, действительно тишина и спокойствие?

(с грустью)

Да нет, по-прежнему неспокойно на Руси, неспокойно в Московском царстве. Восстания подавлены – но новые готовятся, самозванца отогнали от Москвы – но еще жив, и злодействует.

(с сокрушением)

И еще Жигимонд вторгся, хочет Смоленск отвоевать!

Шуйский молча ходит по палате. Вновь подходит к окну, молча смотрит в него.

ШУЙСКИЙ

(тихо)

И как мне не беспокоиться? Я всю жизнь в тревоге и беспокойстве.

(глухо)

Моего деда убили псари, спустив на него собак – когда царь Иоанн велел своим псарям убить его. Его растерзали заживо, и растерзанный труп бросили в дворовой грязи. Его убийство подавило всех, ибо царь Иоанн приказал растерзать знатнейшего боярина, правителя государства, князя Шуйского.

(обращаясь в сторону зрителей, поднимая указательный палец, многозначительно)

Князя Шуйского!

(смотря в пол, буднично)

Моего отца, маленького мальчика, спас верный слуга – после убийства его отца он увез его тайно из Москвы, спрятал, а потом сам пришел к царю Иоанну и вымолил ему прощение. Всю жизнь мой отец жил при дворе, и хотя царь Иоанн ни разу даже опалу на него не наложил – он всю жизнь боялся, что царь разгневается за что-то и прикажет как-нибудь изуверски убить его. Он всю свою жизнь боялся этого. И этот страх передался мне и моим братьям. Уж царя Иоанна Васильевича не было, умер он, наконец-то, и кроткий царь Феодор Иоаннович правил – а мы все боялись – как бы чего лишнего не сказать. И потому мы, князья Шуйские, трепетали перед безродным Годуновым, который был всевластным правителем при царе Феодоре как его шурин, брат царицы Ирины, всем управлял и распоряжался жизнью и смертью всех.

(глухо)

Мы, знатные бояре, попробовали убедить царя Феодора развестись с царицей Ириной Годуновой из-за ее бесплодности, отправить ее в монастырь и жениться на знатной невесте, княжне Ирине Мстиславской, как ему и отец его, царь Иоанн, предписал. И все мы, и Шуйские, и Мстиславские, и Воротынские, все знатнейшие бояре, объединились и упрашивали царя Феодора ради блага государства развестись с его женой и жениться вновь и дать наследника царству. Но царь Феодор впервые в жизни проявил твердость и отказался разводиться с Ириной Годуновой. Так ее брат Борис переиграл всех нас, остался при власти, и только больше усилился, постепенно избавившись от всех других регентов. А потом всех нас, Шуйских, он сослал – самого старшего, главу нашего рода, князя Ивана Петровича, в Кирилло-Белоозерский монастырь, и там его уморили дымом. Меня сослали в Галич, моих младших братьев Дмитрия и Ивана – в Шую, нашу бывшую родовую удельную вотчину – это Борис Годунов так унизил нас, отправив нас, Шуйских, в ссылку в Шую.

(со скорбью)

А нашего старшего брата Андрея он сослал в Каргополь, и там его убили.

Шуйский некоторое время молчит.

ШУЙСКИЙ

Через четыре долгих года Годунов вернул нас в Москву – мы уже не были опасны для его властвования. Мы смирились и служили при дворе. Но мы всегда боялись.

(хмурея)

А потом погиб царевич Димитрий, младший сын царя Иоанна, брат царя Феодора.

Шуйский молча ходит по палате. Потом подходит к окну.

ШУЙСКИЙ

(показывая рукою в окно)

Вон там, в том дворе, я последний раз видел его живым – когда он, еще мальчик, со своей матерью и родней уезжал в Углич, определенный ему уделом, и царь Феодор вышел провожать его, а я как боярин сопровождал царя. Димитрию тогда два года было, маленький мальчик. Не знаю, каким он рос. Одни говорили, что он страдал падучей болезнью и был жесток, другие говорили, что он был светлым ребёнком. Не знаю, как было.

Шуйский молчит, молча смотрит в окно.

ШУЙСКИЙ

(приглушенно)

Не знаю, что там случилось, в Угличе, когда погиб царевич. Царь Борис доверил мне провести расследование, я приехал в Углич, всех, кого смог опросил, но тех, кто был в тот день рядом с царевичем и кто видел, как он погиб, угличане растерзали. Мать его, царица Мария, твердила мне только одно – что ее сына ненаглядного приказал убить Годунов. Понимал ее – она единственного сына потеряла, единственную надежду. Братья ее, Нагие, тоже твердили про убийство.

Шуйский поворачивается к зрителям, но смотрит как бы слегка в сторону от них.

ШУЙСКИЙ

(недоуверенно)

Я не знаю, что там тогда случилось.

Шуйский, смотря прямо, но себе под ноги, не на зрителей, идет к краю сцены

ШУЙСКИЙ

(спокойно, смотря себе под ноги)

Я не знаю, что случилось тогда в Угличе. И никто этого уже не сможет узнать. В докладе царю Феодору я написал, что его брат погиб, упав на свой ножик – ну, вот так случилось. Я знал, что правитель Годунов ждет такой вывод, и поэтому так написал – я не хотел, чтобы он нас с братьями вновь за что-нибудь отправил в ссылку, и помнил, что наш брат Андрей был убит в ссылке – а я хотел, чтобы мы с братьями Дмитрием и Иваном жили.

(неожиданно озабоченно)

Почему же нет вестей от брата Дмитрия?

(еще более озабоченно)

Битва ведь уже должна была состояться и завершиться. Я приказал гонцов из войска пускать в Москву и в Кремль в любое время. И дороги к Москве теперь свободны – после того, как Михаил разбил самозванца, и тот из Тушино сбежал в Калугу.

(после некоторого молчания, задумчиво)

Самозванец…

Шуйский возвращается к окну, стоит у него, смотрит в него.

ШУЙСКИЙ

(задумчиво)

Когда пошли слухи о том, что царевич Димитрий спасся и объявился у ляхов, в Литве, царь Борис вызвал меня. Я уже знал о слухах о спасшемся царевиче, понимал, что он меня вызовет, и был готов к тому, что он может меня приказать заточить или даже казнить. Попрощался с родными, приехал во дворец. Царь Борис был хмур. Он спрашивал меня еще раз про убийство в Угличе, про то, как погиб царевич. Я все рассказал. Я точно знал, что царевич тогда погиб – я видел его мертвым, и хотя он подрос, пока был в Угличе, черты его лица я узнал – уж очень он на отца был похожим. Это был он. Царь Борис отпустил меня, но велел перед народом сказать, что истинный царевич Димитрий умер.

Шуйский начинает медленно ходить по палате.

ШУЙСКИЙ

(смотря на зрителей, но как бы немного в сторону, осторожно)

Я так и сделал – выступил с Лобного места, громко заявил москвичам, что настоящий царевич Димитрий мертв. Я как никто другой знал, что царевич погиб, а тот, кто объявился в Речи Посполитой у ляхов – самозванец. Но ляхи его поддержали, и вокруг него стали собираться и буйные польские паны, только и умеющие, что наводить смуту, либо у себя, либо где-то ещё, и беглецы из Москвы.

(буднично)

А дальше так все завертелось, закрутилось, смутно все стало. Самозванец собрал на ляшские деньги войско и заявил, что он идет отвоевывать отцовский престол. Тьфу!

(лицо Шуйского искажает гримаса)

Безродный самозванец, мелкий слуга, наглый проходимец, ничтожный холоп, Гришка Отрепьев, замахнулся на московский престол!

(задумчиво)

Чего я за свою жизнь только не повидал…

(продолжает рассказ буднично)

Царь Борис неожиданно умер, скоропостижно. Я не жалел о его смерти, он ведь тоже был самозванцем, хотя и организовал свое избрание Земским собором после смерти царя Феодора.

(неожиданно решительно)

Мы, Шуйские, должны были править после царя Феодора! Или уж князь Мстиславский, ближайший кровный родственник царей Иоанна и Феодора, потомок великого государя Иоанна Васильевича, свергшего ордынское иго и возродившего Русь.

(слегка пренебрежительно)

Ну или Романовы – громко кричавшие, что они ближайшие родственники царя Федора.

(разводя руками)

Но царем стал Борис Годунов, как всевластный правитель государства при царе Феодоре, а мы все заранее смирились с тем, что он станет царем. Романовых он всех сослал, старшего, Федора, постриг в монахи, двух других убил руками приставов, которые их охраняли.

(по некотором молчании, приглушенно, в размышлении)

Я много раз думал, может, Борис действительно приказал убить царевича Димитрия? Может быть, он уже тогда задумал стать царем, по бездетности царя Феодора, и царевич, единственный последний представитель Московского Дома, ему мешал? Тогда-то мы все думали, что если у царя Феодора и царицы Ирины так и не будет сына, Борис воспитает царевича Дмитрия так, чтобы и при нем продолжать править.

(с прорвавшимся изумлением)

Мы даже и представить не могли, что Борис решится самого себя царем сделать!

(вновь буднично)

И вот Борис Годунов умер. Царем стал его сын Федор. Царское войско перешло на сторону самозванца – его же многие считали спасшимся царевичем.

(неодобрительно, хмурясь)

Народу только дай во что-то верить. Он во что угодно поверит, в любую небылицу – лишь бы побуянить.

(вновь ровно)

Молодого царя Федора Годунова с его матерью свергли и задушили, самозванец вошёл в Москву, в Кремль. Я приготовился к смерти, попрощался с родными, но самозванец велел привести меня к себе, и спросил, признаю ли я его Димитрием.

(смотря в сторону зрителей, разводя руками)

Что мне было делать? Сказал, что признаю его истинным сыном царя Иоанна, и перед народом с Лобного места заявил, что он – истинный царевич, спасшийся тогда в Угличе, и покаялся, что тогда я говорил неправду, боясь гнева и мести Бориса Годунова.

Шуйский молчит.

ШУЙСКИЙ

(приглушенно, с удивлением)

Почему он меня не казнил – не знаю. Даже когда заподозрил, что я готовлю заговор, он схватил меня, я попрощался с родными, он приказал вывести меня на место казни, поставить рядом с плахой, я уже перекрестился и приготовился к смерти, стоял, мысленно просил всех простить меня за все мои прегрешения – и тут объявили мне царское помилование. Меня лишь выслали из Москвы, но вскорости вернули.

Шуйский вновь молчит, отворачивается к окну, молчит.

ШУЙСКИЙ

(смотря в сторону от зала, приглушенно)

Потом самозванца убили москвичи, не смогли терпеть его разнузданности, его самоуверенности, и того, что он, попирая наши обычаи, навязывал нам польские обычаи. Говорили, что он хотел латинскую веру насадить, отвергнув Православие – для этого ляхи его и поддержали. И жена его, Маринка, сановная полька, не захотела принимать наши обычаи, высмеивала их, называла нас дикими схизматиками. Не стерпели этого поругания москвичи, поднялись, ворвались в Кремль, вытащили самозванного царя и убили его.

(показывает рукой в окно)

Вон из того окна он упал, лежал на земле, тут его схватили и прикончили и бросили труп собакам. А потом сожгли его труп, пепел зарядили в пушку и выстрелили из нее в сторону Польши, откуда он пришёл.

(хмурясь)

От Польши только гадость всякая и лезет к нам.

Шуйский молчит, стоя у окна, потом молча ходит по палате.

ШУЙСКИЙ

(приглушенно)

Я знал о том, что готовится его свержение.

(после некоторого молчания, еще глуше)

Мои люди поговорили москвичей восстать и убить его.

(задумчиво смотрит в окно)

И потом москвичи выкрикнули меня на царство. В Москве никого другого не было, князь Мстиславский, первый боярин при всех царях, всегда всего боялся, князь Воротынский решил меня поддержать, никого другого не было.

(некоторое время молчит)

Достойного другого никого не было.

(буднично)

Я вышел на Лобное место в третий раз, и объявил москвичам, что царевича Димитрия тогда в Угличе убили по приказу царя Бориса.

Некоторое время Шуйский молчит.

ШУЙСКИЙ

(равнодушно)

Люди восприняли это мое обращение молчаливо.

ШУЙСКИЙ

(буднично)

Я обещал боярам править с их согласия. Я надеялся править в мире. Я не люблю битвы.

(спохватившись)

Битва!… почему нет вестей от брата?

(успокаиваясь)

Не люблю я битвы, войны, оружие. Я хотел править мирно. Хотя всякие холопы – это сброд, но нужно, чтобы они жили спокойно. Я новое Соборное уложение принял, новый воинский устав принял, торговлю обеспечил. Но нет!

(с горечью)

Народу надо бунтовать! Народ только и хочет, что бунтовать!

(с грустью)

Холоп один, знающий военное дело, Болотников, в том же году восстание поднял, с ним через год едва смогли справиться мои воеводы, даже мне пришлось на поля сражений выезжать.

(кривится)

Не люблю сражения, не люблю выезжать из Москвы. Царь должен отсюда, из дворца, из нашего великого Кремля Московского государством управлять.

(с грустью)

А этого холопа, Болотникова, даже некоторые бояре поддержали.

(с возмущением)

Некоторые бояре командовали отрядами Болотникова и во главе их сражались с моими войсками!

(с возмущением и недоумением)

Им-то чего не хватало? Для них же правлю! Едва удалось подавить то восстание. А потом появился второй самозванец…

Шуйский молча ходит по палате, потом присаживается на скамью.

ШУЙСКИЙ

(с горечью)

Ну как эти люди могли поверить, что царевич Димитрий вновь спасся? Видели же того самозванца, убитого в Москве, но нет – снова пошли разговоры, что он чудесно спасся!

(с горечью, соединенной с отчаяньем)

И тысячи – тысячи людей присоединялись к нему! Войско его все росло и росло. Я брата Дмитрия с войском направил против него – так брат проиграл сражение и бежал. А самозванец подошёл к Москве и осадил ее. Полтора года!…

(повышая голос)

Полтора года Москва была в осаде! Самозванец обосновался в Тушино и оттуда правил, и его власть признали почти все уезды моего царства!… они его считали истинным царем Димитрием Иоанновичем, сыном царя Иоанна, присягали ему и подчинялись ему! У него и боярская дума своя была, и многие мои бояре переметнулись к нему!

(громко)

Им-то чего не хватало?… Для них же правлю!

(с горечью, удивляясь)

Как Москва выстояла? Не знаю. Но тут проявил себя племянник мой, Михаил, Скопин-Шуйский. Он молодой, но попросил дать ему войска и пошёл на север.

(повышая голос, с отчаяньем)

У меня не было других воевод, поэтому назначил Михаила!…

(воодушевляясь)

А он стал побеждать! Посмотрев шведские порядки, он хорошо подготовил собираемых им воинов, и с ними он стал наносить поражения и полякам, и самозванцу, и с помощью шведов, которых я пригласил, и даже без их помощи! И он освободил многие уезды, и они стали признавать мою власть. И видя это, приспешники самозванца начали ссориться между собой, самозванец испугался и этой зимой бежал от Москвы, а остававшиеся в Тушино ляхи сожгли свой лагерь и ушли, и так осада Москвы превратилась.

(еще больше воодушевляясь)

Жизнь стала налаживаться!

(мрачнея)

Но тут умер князь Михаил.

(погружаясь в мрачность)

На крестинах сына князя Ивана Михайловича Воротынского Екатерина, жена моего брата Дмитрия, как крестная мать, поднесла князю Михаилу как крестному отцу кубок вина. Михаил выпил – и тут же упал, у него пошла кровь, он промучался и умер.

(с отчаяньем)

Жена Дмитрия отравила Михаила на виду у всех!

(с горечью)

Я знал, что Дмитрий и его жена хотят отравить Михаила – и не остановил их! Почему я не остановил их? Это же был мой единственный надежный военачальник!

Шуйский подходит к скамье, садится на нее, ставит руки локтями на стол и ладонями закрывает лицо. Со стороны кажется, что его трясут беззвучные рыдания.

Через некоторое время он успокаивается, открывает лицо, поворачивается к зрителям, смотрит вроде бы на них, но вновь мимо них.

ШУЙСКИЙ

(глухо)

Зачем я допустил его убийство? Он был моей единственной опорой. Как я мог допустить его гибель?

(сухо)

Брат Дмитрий убедил меня, что Михаил угрожает нашей власти, что недовольные мной убедят Михаила свергнуть меня и самому стать царем, а нас сослать и заточить по темницам.

(громче, с отчаяньем)

Как я мог поверить этому? Ну как? Я же знал, что в прошлом году Михаил однажды уже отверг предложение лихого Ляпунова провозгласить его царем, и с гневом порвал грамоту, присланную ему Ляпуновым. Это мне донесли соглядатаи. Но я подумал, что один раз отказался, и в другой раз, может быть, откажется, а в третий раз задумается – и согласится – кто ж будет отказываться от царской власти?

(тихо, смотря в пол)

Я же сам долго шел к этой власти, и не отказался, когда меня провозглашали царем.

(немного громче, с нажимом)

Я хотел власти, я видел в ней спасение и надежду. Я хотел все преодолеть и стать царем. И я стал царем.

(с горечью)

И что я обрел? Лишь беспокойство. Раньше боялся гнева царей – теперь боюсь возмущения народа. Раньше хитростью спасался – теперь хитростью правлю. Что дальше будет? Ох, смутно мне на душе.

(после некоторого молчания, хмуро, явно досадуя)

Дмитрий, брат… Зачем он отравил Михаила? Зачем он лишил нас надежды и опоры?

(с недовольством)

Всю жизнь брат Дмитрий идет за мной. Сам он ничего не добился, лишь за мной стоял. И всю жизнь завидует мне. Сейчас, когда я царем стал, он возомнил себя наследником престола.

(с возмущением)

И он завидует мне! Когда я женился, уже будучи царем, он даже на свадьбу не приехал – так рассердился, что у нас с женой может родиться сын, и он больше не будет наследником престола.

(с неподдельной печалью)

Но у нас так и не родилось сына.

(просветляясь)

Но жена моя! Как же она меня поддерживает! В прошлом году она здесь, в Кремле, со своими ближними боярынями продавала ценности из дворца, и деньги отправляла мне, для оплаты военных расходов.

(с радостной улыбкою)

Она украсила мои старческие годы.

(хмурея)

Но Дмитрий!… как же он боялся того, что Михаил отстранит нас от власти и станет царем вместо него.

(с сомнением)

Не знаю, может быть, и прав он был. Власть тянет к себе, власть не отпускает от себя, держит при себе. Может быть, и Михаил поддался бы уговорам моих врагов.

(с тоскою)

Но на кого мне положиться теперь, когда его нет?! на кого полоджиться?! Не на кого! И кто будет так успешно полки в бой водить и города осаждать и освобождать? Никто! Князь Мстиславский так и будет первым боярином, но сделать решительное он ничего не может. Князь Воротынский, он стал свояком моим, женился на сестре царицы, он верная опора моя, но полки в бой он не поведет. А врагов много у меня. Князья Голицыны и князья Трубецкие, вижу, сами престол хотели бы занять. Романовы тоже мечтают о престоле… Романовы опасны своими надеждами на родство с царем Феодором. Князь Василий Туренин верен мне, но влияния у него нет. На кого положиться?

Шуйский встает и ходит по палате, подходит к окну, молча смотрит в него.

ШУЙСКИЙ

(глухо, смотря в окно)

Народ меня не любит. Знаю, что не любит, ненастоящим царем считает, «шубником» меня как боярина называет. Знаю, что свадьбу мою с царицей высмеивали, мол, у самозванца, лжедмитрия, его свадьба с Маринкой богаче была.

(с возмущением)

Вот ведь люди! Сами же его свергли – а теперь говорят, что свадьбу у него богаче была! Ничем не угодишь им, неразумным!

(глухо)

И еще укоряли меня тогда, что даже в дни свадьбы я не проявил милосердия, что заговорщиков в Кремле пытали и потом казнили – топили в реке.

(смотря в сторону зрителей, но поверх них, разводя руками)

А как их не пытать и не казнить? Они же заговорщики, бунтовщики, они же на мою власть покушались.

(глухо)

Знаю, что брожение уже здесь, в Москве, идёт, собираются люди, слушают гонцов от самозванца, меня ругают. Тишина, а по закоулкам смута зреет. И всех недовольных не перехватать.

(с надеждою, поворачиваясь в сторону зрителей, но смотря мимо них)

Как мне нужна сейчас победа! Чтобы ляхов из наших пределов изгнать, а там и с самозванцем справиться. Как мне нужна победа!

(тревожно)

Но почему же так и нет вестей от брата Дмитрия? Что там, в Клушине, происходит? Ох, как смутно мне, как смутно! Как же тревожно…

Шуйский опускает голову и выходит из палаты

ГОЛОС ЗА СЦЕНОЙ

Русско-шведская армия в тот день потерпела при Клушине жестокое поражение. Через 20 дней в Москве началось восстание, москвичи ворвались в Кремль, свергли Шуйского, спровадили его в его старый боярский дом, а потом постригли в монашество, хотя он яростно возражал против этого.

Восстание возглавил его свояк – князь Воротынский, а клятвы при пострижении за него, отказывавшегося произносить слова, говорил князь Туренин.