1

Пожалуй, непросто и одновременно желанно быть уникальным. Когда ты чужой в другой стране, тебе кажется, будто ты – белая ворона и совершенно непохож на всех. А ведь ты просто никому не нужен. Идёшь сам по улице, гуляешь один в парке, пропускаешь под носом груды машин и, словно пуля, нарочно минующая цели, огибаешь муравейники людей. Но ты ничем не выделяешься, не представляешь никакой ценности, никем не узнаваем. Думаешь, ты – не такой, как все? А ты – такой же, тебя не отличить, на горизонте не расступается море, и за тобой никто не следует. Куда-то идти ещё сорок лет ты обречён в одиночестве. Может быть, конечно, ты не сам, есть я, есть они, все мы здесь ищем кого-то. Ищем друзей, идеи, знания, приключения, алкоголь, ищем себя.

Если бы я родился у моря, вероятнее всего, я бы стал моряком. Вышло так, что мне не хватило примерно ста километров. В детстве я обожал карты, истории о пиратах, рассказы о дальних странах, грезил далёкими островами и мечтал откопать сокровища. Часами разглядывал политическую карту мира в надежде найти незнакомое место, спрятавшийся от меня далёкий берег, хотя помнил названия буквально всех стран, неоднократно «побывав» там уже по несколько раз. Вскоре я вырос и всё-таки оказался на море. Этим чудным городом стала Одесса. И вот шёл без малого шестой год моего там нахождения. Естественно, я уже понимал разницу между Большой и Малой Арнаутской, неоднократно исколесил Трассу Здоровья, успел пожить на Черёмушках, и уже жил на Таирова, а когда в маршрутке передавали через меня оплату, я без смущения просил остановку на Кустанайской, не переспрашивая названия улицы. Помню себя первые месяцы в городе, приходилось считать остановки троллейбуса от Пятой станции, чтобы не проехать: Судостроительная, Лунина, Вымпел…

Мне казалось, я полюбил этот город на столько, на сколько, конечно, может любить его тот, кто в нём не родился и одесситом не считается. Без лишнего романтизма и иллюзий, на столько, на сколько, конечно, без них может обойтись молодой индивид, я просто жил, как один из миллиона. Наступило время, когда осталось позади беззаботное студенчество и юношеский максимализм, а вагон с планами и чёткими координатами «что делать дальше» ещё не был найден на длинном перроне одесского вокзала с тупиком.

Год с лишним после защиты диплома магистра прошёл, как по инерции, новое место, новые знакомые, новые обязанности, только я оставался старым. Новый этап взросления ломал меня, новая среда обитания требовала более покладистого характера, более серьёзного отношения к действительности, но я всё ещё сопротивлялся. Попутный ветер пока что дул в спину. Как говорится, везёт тому, кто везёт. Вот и мне хотелось верить, что на поднятых парусах я далеко уйду. А жизнь не видит упёртых, она иногда проходит мимо них.

На Приморском бульваре, под бой часов и звуки «Белой акации» пролетел целый год. Мимо томно проходили гуляющие, угрожающе проезжали инкассаторские машины, привычно периодически менялись охранники отделения банка, а постоянные клиенты добровольно, но нехотя расставаясь со своими кровными, тянули ярем оброка новых дней, другие же, приезжие, сошедшие с круизных лайнеров гости города меняли частенько у нас валюту. Время шло от девяти до восемнадцати, ранний уход не приветствовался, ранний приход не засчитывался, мог хоть ночевать там, главное – не опаздывать. Тогда-то я стал понимать, что единственным приятным моментом в нелюбимой работе является перекур, а кто не курит, тот работает. Но справедливости ради отмечу, здесь я повстречал отличного друга и единомышленника, и признаюсь, мне страшно неловко и стыдно, что спустя годы я потерял эту тонкую нить нашей дружбы. Остальные, немногим десять человек отделения банка, стали моей маленькой семьей.

И времена меняются, и ветер становится штормом. Хотели перемены к лучшему, а получили кризис. Никому не нужен доллар по двенадцать, тем более который даже нельзя найти и купить. Люди чувствуют беду, снимают деньги со счетов. Ведь заработали их трудом и потом. И как им отказать, как убедить, что всё будет хорошо, если сам знаешь, что не будет? Семья Приморского отделения распалась. Из банка я ушёл, прихлопнув дверью. Не только потому, что мне не нравились рубашки белого цвета и зелёные галстуки. Цвет не имеет значения, когда петля туго затянута. Давно уже пришло время. А потом и эта война началась.

Лето становилось жарким. Одесса тянула всех к морю днём, а после сумерек оживали весёлые, яркие и пьяные кварталы центра. Холодное пиво тёплыми вечерами в переулке Чайковского выполняло нам ритуал разогрева перед долгим снованием по людному городу, плавно пустевшему к полуночи. Кто не «имел продолжение», ехал домой последними маршрутками, чтобы не тратиться на такси, кто-то задерживался в центре с ограниченным бюджетом, позволявшим вернуться «на фаре», остальные счастливчики, сумевшие уцепиться за праздник жизни и алкоголя, пировали всю ночь на пролёт и заканчивали торжества, встречая утро в клубах. А пока дети ещё не спят, по Дерибасовской и Екатерининской, Приморскому и Ласточкина, на Соборной и Греческой, словно по венам, плавными потоками двигались загоревшие и постепенно пьянеющие искатели приключений. Ярмарка на Дерибасовской прижилась с зимы, освежающий сидр к лету сменил горячий глинтвейн. Смешиваясь с шумом толпы, издали доносилась бессмертная классика, объединявшая в те моменты пронзительную скрипку и бодрящий саксофон, из кухонь бесконечных ресторанов официанты заботливо выносили разные яства и напитки на любой вкус, а затем со столов с любовью и почтением собирали щедрые чаевые. Музыкальную перекличку на Потёмкинской подхватывал гитарист, смешавший в репертуаре Егора Крида и давно забытый Animal Джаz, а у Горсовета молодая девушка радовала слух звуками флейты. Бурлящий фонтан возле Оперного убаюкивал бредущих вниз по Ришельевской, вырвавшихся из котла сияющего огнями города, но оживлял своими брызгами вновь прибывших. Мелодии, запахи и ритмы лета, томящее солнце, долгие вечера в городе у моря. «Как и где потратить?» – не стоял тогда вопрос, голова болела за то, «что тратить?» Мои сбережения и денежные ресурсы, отведённые на месячный отпуск и время без дела, подходили к концу.

Занявшись поиском работы, я не горел желанием возвращаться в банки, да и меня бы никто не взял туда с большой вероятностью после слов властной женщины, регионального директора, пригрозившей незадолго до ухода испортить мою жизнь. Я воспринял её слова с насмешкой, не всерьёз. Волей судьбы, по случайному стечению обстоятельств я зашёл в гости к своему другу со старой работы, о котором уже упоминал чуть ранее. Там моя прошлая и, как окажется, будущая начальница М. предложила снова пожевать то, чем я успел как следует полакомиться и не так давно со скривлённым лицом выплюнуть. То ли под гипнозом, то ли от безысходности, я всё же решился войти в одну и ту же реку дважды, мы согласовали дату и время собеседования с самым главным боссом. Говорят, что надо следовать за своим сердцем, но иногда сердце молчит, а его перекрикивает желудок и хозяйка квартиры, которая тоже хочет кушать. В те моменты жизни мне хотелось стать художником, жить под крышей где-нибудь в Стокгольме, превратить комнатушку в мастерскую с измазанными стенами и разбросанными холстами, каждый день рисовать серые крыши, острые шпили с флюгерами и мачты яхт, стоящих у пирса, слушающих противные крики надоедливых чаек. Жил я в другой реальности, не такой уж и плохой, но местами удручающей.

На часах 14:10, с Таирова ехать в центр примерно сорок минут, плюс ещё пешком от Александровского дойти до Греческой через Красный переулок, это светофор и пара переходов. Время выходить. Ремень затянут, рубашка выглажена, часы – на руке, телефон – в одном кармане, кошелёк – в другом. Зайдя на страницу «В контакте», чтобы выйти из профиля, вижу сообщение от незнакомого человека: «привет. это слава порядов. помоги мне, у меня украли деньги и документы, я в ильичевске». Полминуты шока отправляют мозг на перезагрузку, и будто после сигнала, медленно он оживает, как Windows XP на двухъядерном процессоре. Мне бы не опоздать на собеседование… А вдруг судьба другого человека сейчас в моих руках? И почему ты пишешь с другого аккаунта? Неужели сложно зайти на свою страницу? Это пахнет разводом… Какова вероятность, что это не розыгрыш? Могу ли я вообще тебе доверять? Время сейчас сложное, человек человеку волк. Почему я должен бросать всё и чем-то жертвовать ради неизвестного, хоть и знакомого бывшего одноклассника? Так. Стоп. Приеду и вечером разберусь, сейчас будет момент всё обдумать. Как-то ты, Слава, протянешь пару часов без паспорта, всё равно я тебе его не привезу сейчас. Меня же ждут и другие люди, пора ехать…

2

Когда-то в школе мы дружили, нас было четверо, как в «Бригаде»: Белый, Космос, Пчёла и Фил. Но в отличие от тех настоящих мы никого не убивали, а просто вместо урока по трудам катались на качелях во дворе, пока не появился новый трудовик, и занятия не возобновились. Учились неплохо, если меня и освобождали от экзаменов в конце года, то Слава без особых сложностей сдавал их на пятёрки. В классе шестом Слава начал ругаться матом и пререкаться с учителями, я не углядел в этом особой прелести, хотя в душе поддерживал юношеский протест, но не был активным участником революционного движения по срыву уроков из-за неподобающего поведения целого класса, в результате которого все два десятка с лишним дневников лежали на столе классного руководителя, а их страницы утопали в обилии красных чернил. Мятеж подавлялся лёгким движением шариковой ручки. Наши со Славой пути разошлись в лицее, где выяснилось, что я – гуманитарий, а он – математик. С того момента пропасть между нами стала расти, детские иллюзии по поводу дружбы остались где-то там на качелях во дворе. Жизнь текла по разным руслам. Казалось, его река бурлила, с грохотом разбивая пороги, моя же – шла размеренно по широкой равнине. Через год, перейдя в девятый класс, я узнал, что Слава уехал в Израиль. Так, мне представлялось, наши общие некогда дороги навсегда остались в мемуарах детства. Неожиданностью стало увидеть его в следующем году снова в форме лицеиста, преградой на пути к Земле обетованной стало его взбалмошное, безответственное поведение. Но поведение не двоечника, прогуливающего уроки, бездарного, не желавшего учиться, а бунтарское, протестное, заставляющее видеть мир иначе, как видят его гении, коими движет любопытство. А мы и наше окружение тушим это в себе и других, боимся безумства, жертвуя своим нравом во благо всеобщего порядка и равновесия, убивая свою природу, свою жизненную силу. Я не понимал Славу уже тогда, становясь заложником общественного сознания, вся школа видела в нём способного, умного, но недостаточно старательного и прилежного ученика. Стоит отметить, что в Тирасполе живут достаточно консервативные люди, в награду за сохранение советского наследия консерватизм и строгость достались им от предыдущих поколений, многие до сих пор уверены, что социальное равенство возможно, а коммунизм придёт незамедлительно, как только вымрут все капиталисты. По окончании школы я не знал, кем хочу быть дальше, точнее сказать, я пошёл на поводу у стереотипов и решил стать экономистом, хотя даже не представлял, куда и с чем это едят. С железной уверенностью и жадной страстью я хотел уехать в Одессу. Это стало отправной точкой, а выбор вуза – второстепенным решением. Мой Чевенгур на золотом песке лежал за сто километров от родного дома. Пожалуй, лучше и не придумаешь. О мечтах и планах Славы я не знал, но думаю, его взгляды были более прагматичны и дальновидны, он уехал учиться программированию в Кишинёв. Теперь только страницы в социальных сетях позволяли нам знать хотя бы что-то друг о друге. Пугающая близость далёких и незнакомых друг другу людей. Вчерашних одноклассников, сидевших рядом за партой, любивших и ненавидящих, друживших и не прощавших, вышедших из одной клетки, казалось бы, знавших всё и о каждом тогда, сейчас стали объединять просто странички с фотографиями и записями об интересах, любимых книгах и цитатами о премудростях жизни. И стало незачем собираться вместе, стали ненужными вопросы «как дела?» и «как поживаешь?», ведь я же вижу, где ты проводишь время по альбомам с выложенными фото, вижу, какое у тебя сейчас настроение по статусу вверху страницы, знаю, с кем ты встречаешься, как одеваешься, что ешь. И только потом это стало мало походить на правду, стало миром грёз и идеалом, ориентиром для подписчиков. А когда-то не было подписчиков, мы были друзья школьные, после ставшие друзьями «В контакте».

Параллельно жизни обычной бурлила жизнь в интернете. Эта виртуальная реальность давала нам возможность отслеживать чужие успехи. Я видел, что Слава после третьего курса уехал в США и, судя по всему, задержался там надолго. Меня покоряли всяческие проявления авантюризма, я радовался и в глубине души одновременно завидовал тем, кто кардинально менял свою жизнь, отправляясь за океан. К тому времени я разочаровался в своей профессии, и учёба становилась мучительной, поэтому подсознательно я готов был, как и все авантюристы-мигранты, бросить всё ради поиска себя и лучшей жизни. Свободная Одесса освобождала мой ум из оков консерватизма, мой страх перед неизвестностью ломался под тяжестью мечт о далёких странах и фантазий, с детства блуждающих по политической карте мира. И всё же страх оставался страхом, я всегда ставил его в противовес мечтам и выбирал что-либо иное нежели своё будущее, оправдывался отсутствием возможностей. По инерции я закончил университет, благодаря стечению обстоятельств устроился на работу, волей судьбы продержался там больше года. И начал утопать в трясине. Вы скажите, что в этом нет трагедии и большинство так проводят всю жизнь. Соглашусь, я тоже не видел трагедии, но для меня это становилось драмой. Личная драма никого не должна беспокоить. Я имел неосторожность ляпнуть своей начальнице, что хороший раб – тот, кто не осознаёт, что он раб. Но ведь она же ни в чем не виновата. Не нравится, не делай. Никто не держит у твоего виска дуло пистолета. Хочешь, бросай всё и отправляйся хоть за океан. Но, как выяснилось, Слава вернулся оттуда, естественно, я не обладал информацией, почему и как всё случилось, но новых фотографий из Нового Света на странице Славы я больше не замечал уже продолжительное время, вплоть до того дня, как получил от него сообщение с просьбой о помощи. Иногда случайные встречные с подозрительными физиономиями, испорченными частым употреблением алкоголя, обращаются к вам на улице, прося некоторое количество денег, возможно, вы думаете, от лени и безделия человек не в состоянии заработать себе на жизнь, а если бы хотел, то потратил бы все свои силы на перемены к лучшему. Проходя мимо, игнорируя просьбы, спустя несколько минут вы забываете обо всём и не испытываете мук совести. Разговор с главным боссом на будущей работе стал формальностью, когда-то мне казалось, что я бы с лёгкостью мог даже организовать новую профессию «человек, ходящий по собеседованиям». Минимум стресса, максимум уверенности, опрятный внешний вид, соответствующий будущей роли, лёгкая улыбка на лице, способность шутить над собой, но следовать своим принципам, готовность отдавать себя без остатка, вежливость, – всё это может даже не понадобиться, если вы устраиваетесь на работу по знакомству. Приехав домой, я заметил Славу онлайн на его странице. Решился и написал в надежде, что не опоздал, ещё больше надеясь, что всё это было глупым розыгрышем. Закрыл страницу. То ли меня редко просили о помощи, то ли мой мир был на столько безобидный и идеальный, что я не подозревал, что у знакомого мне человека могут появиться проблемы. Хотя за долгие годы, со дня выпускного Слава постепенно перешёл в разряд людей, которых я просто знал, но при этом он уже был для меня человеком незнакомым. В этот момент я не чувствовал ответственности за его жизнь, ведь он уже взрослый, сам может за себя постоять, сам должен расхлёбывать свои проблемы, которые, учитывая его поведение и характер, он себе мог создать, тем более находясь в другой стране. Только совесть меня мучила, говорила мне, что буду сволочью. Он ответил со своей страницы: «можем встретиться у памятника екатерины, давай в 22:00». Я одобрил время и место.

3

Второй раз за день выезжал привычным маршрутом в сторону центра. Волнение и любопытство атаковали сразу, перед сегодняшним собеседованием на работу я испытывал стресс меньший, чем перед встречей со Славой. Я выехал заранее назначенного времени. Меня будто позвали на «стрелку», я не знал, чего ожидать, не подозревал, каким вернусь оттуда. Был будний день, Одесса так же сияла, так же манила огнями, искушала запахами и соблазняла звуками. Но всё же Одесса была тиха и размеренна, она набирала силы перед выходными. Чем я мог помочь Славе? Деньгами? Их у меня и так не водилось. Советами? Что я знал о жизни? С меня, как с козла молока. Хотел увидеть бывшего друга? Вряд ли он за мной соскучился. Я вышел несколькими остановками ранее, думал, что так оттяну момент встречи, но пришёл на Екатерининскую площадь за десять минут перед положенным временем. Сел на скамейку. Ожидание только порождало сомнения. Терять было нечего. Я пытался расслабиться, заблудиться во всей суматохе мыслей, окунуться в теплоту зудящего города и спокойно ожидать своей участи. Вечер заканчивался, но всё только начиналось.

На фоне темного ночного неба Екатерина II сияла от радости и света жёлтых фонарей, будто держала в одной руке мой приговор, другой указывала на меня, сидящего одиноко на лавке, чтобы все обращали внимание. Вот он, здесь передо мной, забывает старых друзей, подходите смотрите! На самом деле императрица приглашала кочующих зевак на Приморский бульвар, где обычно на двух уличных музыкантов приходилось в лучшем случае пять кофемашин. За музыку платили реже, чем за кофе. Из-под ступеней, обвивавших памятник, на меня выплыли два силуэта. Слава шагал размеренно, выглядел уставшим, густая небритость на лице прибавляла несколько лет возрасту, то ли Слава сменил имидж, то ли сказывались последние обстоятельства жизни и отсутствие бритвы в небольшом коричневом рюкзаке за спиной. С небрежно запущенной бородой человек становится похож на мудреца, а с ровно вылизанной – на брутального хипстера. Слава стоял где-то между в этой классификации. Вальяжной поступью приблизился ко мне мой одноклассник, а рядом с ним молодая девушка, робея и смущаясь, готова была вырваться и убежать от бессмысленности и неловкости происходящего.

– Привет, – Слава протянул мне руку, а девушка стояла в пижамных штанах и тапочках, будто бы вышла на минутку за хлебом, – это моя подружка, знакомься.

Не ожидал встретить его с кем-то, присутствие спутницы насторожило меня ещё больше, стало неловко, но я представился девушке и протянул руку Славе.

– Не думал, что так встретимся, – выдавил я из себя вступительное слово.

Конечно, я был рад этой встрече, мне без сомнения было интересно увидеть, каким стал мой старый знакомый, хотелось узнать о нём как можно больше, но я ступал осторожно, боясь соскользнуть, боясь открыть все карты раньше времени. Смущали обстоятельства жизни, обстоятельства, сведшие нас в одну точку у памятника Екатерины. Нас объединяло какое-то прошлое, но в настоящем ничего общего не предвиделось. Когда-то свои, сейчас – чужие люди, мне казалось, я повстречал иностранца. Можно было завести разговор о погоде, о том, как живётся у него в стране, рассказать о себе, показать ему Одессу, эти четыре квартала центра, наводнённые туристами, морвокзал, Ланжерон. Глупости это всё. Интересно, необычно, ярко и с шиком, но глупости.

– Как так тебя угораздило? – не стал я временить с расспросами. Нет, чтобы самочувствием поинтересоваться. Неужели непонятно, что преступность выросла в свете последних заметных перемен и социально-экономических реформ, и что сплошь и рядом тут крадут и обманывают.

– Нормально всё, поспал себе на пляже… – с досадой произнёс Слава, уже сидя рядом со мной на скамейке.

– Ужасная история, но это Одесса, – отозвалась со стороны девушка, оправивши пижаму, с надеждой кивнула головой, – Я пойду, вы, ребята, меня извините, поздно уже.

– Думал, вы вместе, – поражённый выходкой пробурчал я.

– Спасибо, Инна, можешь идти, – повелительно выставив руку вперёд, показывая направление движения, распорядился Слава, – мы будем скучать.

– Пока… Держись и не теряй больше ничего, – с улыбкой попрощалась девушка и сбежала от нас и молчаливой Екатерины.

– До встречи.

– Это не твоя знакомая?

– Нет, просто пока к тебе шёл, встретил, шли общались, – в словах Славы чувствовалась апатия и безразличие к происходящему.

– Так ты в море пошёл купаться, и тебя ограбили? – не унимал я своё любопытство.

– Заснул. Купил бутылку виски, пошёл на пляж, познакомился с одной особой, выпил и заснул чуть пьяненький, – начал рассказ Слава, словно ничего страшного не случилось, – Проснулся, девушки нет, паспорта нет, телефона нет, четыреста долларов нет, только рюкзак есть.

– А в Ильичёвске ты что делал?

– Спал на пляже, – ответ на мой вопрос был предсказуем.

– Мог бы и в Одессе поспать, – шутка не к месту выскочила, но осталась без внимания Славы.

– Собирался ехать паромом на фестиваль в Грузию, там меня уже друг ждал.

– Вот и пофестивалили, – вторая шутка не к месту дождалась своей очереди, – это Одесса, тут такое случается, могут в трамвае или маршрутке вытащить, на рынке, а на пляже, думаю, легче простого, когда люди друг на друге лежат.

Я рассуждал об одесской преступности, будто был с ней знаком, на самом деле моя точка зрения – всего лишь мнение обывателя. Может я слишком не доверяю людям, но деньги и документы в общественных местах всегда стараюсь держать под бдительным присмотром от греха подальше.

– Денег не жалко, в Грузию как-нибудь другой раз поеду, обидно получается, зато вот в Одессе со всеми повидаюсь, будет много времени, – звучало оптимистично, но без сомнения Слава был расстроен случившимся.

– А надолго здесь? Домой когда собираешься?

– У меня паспорт украли, был я в консульстве молдавском, чтобы справку для возвращения домой получить, а консул в отпуске, – в голосе Славы слышалось сожаление, но отчаяния там не было.

– Придётся подождать… – выдохнул я.

– Да, но денег на две недели проживания мне там никто не дал. Буду импровизировать, – мне нравился его настрой, – Поживу пока у приятеля, с которым в Штатах когда-то работал вместе.

– А почему оттуда уехал? Ты в Нью-Йорке жил? – моё любопытство перескочило на другую тему.

– В Нью-Джерси, это рядом. Счастья там не нашёл, заработал немного, тяжело было. Там либо идёшь и бьёшь, либо пропадаешь, нужно что-то делать, не стоять на месте, постоянно на пределе. Можно с ума сойти. За домом заскучал, вот и вернулся.

– Не все счастье находят, не попробуешь – не узнаешь, – потянуло меня на философию.

– А ты как устроился? Уже женат, наверное, карьеру построил? – неужели Слава и правда так обо мне думал, как-то он переоценил мои возможности.

– Конечно, уже директор департамента, – подыгрывая ему, ответил я с иронией.

– Почему бы и нет? – улыбнулся Слава, – У тебя же со школы всё по полочкам разложено, каждая тетрадь, пенал, ручки, всё на своих местах, думал, что и жизнь так уложил. Ты же с красным дипломом универ закончил?

– Ну нет, смеёшься что ли, мне там учиться не хотелось, а ты о красном дипломе.

– Зачем тогда учился, если не хотелось?

– Как это зачем? Не бросишь же, раз поступил, родители не поймут…

– Не родителям же потом ходить на нелюбимую работу…

– Согласен, но, если уходишь, лучше знать, куда идти, – я понимал, что это всего лишь оправдание, когда боишься перемен.

– Не попробуешь – не узнаешь, сам же так говорил, – Слава бил моими же картами.

4

Случается, что хочешь сойти с тормозящего поезда, но нет, и движешься по инерции дальше. Мы тоже двигались дальше. Разговор перемещался вдоль пустых лавочек Приморского бульвара, освещенного яркой ночной иллюминацией, минуя гостиницу Лондонскую, восхищавшую своим фасадом в стиле раннего ренессанса.

– Вот моя карьера… несостоявшаяся, – я указал на дом номер 14, – Приморское отделение.

– Шикарное место, – восхитился Слава.

– И не поспоришь, – ухмыльнулся я, – Конечно, здесь не работать, а отдыхать хочется, особенно когда тепло, греет солнышко, а в тени каштанов веет прохладой, так вот взять, выйти на перекур и забыть вернуться.

Остановившись, мы уставились на зелёные балконы на втором этаже. Рядом угловое здание под номером 15, пустующее, обложенное строительными лесами, завешенное грязной безвкусной материей, скрывающей от прохожих его непрезентабельный вид, могло бы с достоинством и во всей прелести завершать архитектурный ансамбль бульвара, но стоящее на реконструкции уже много лет, будто забытое, несуществующее и уже привычное жителям города. Как и множество ветхих зданий Одессы, измученных временем, ставшее неживой громадной скалой, служит оно символом безответственности поколения и темноты наступившей эпохи. В этом моменте куранты на Думе звонко ударили, нарушая тишину и сигнализируя об очередном временном рубеже.

– Всё-таки спасибо тебе, что ответил на сообщение, не отморозился, – мне было приятно слышать от Славы эти слова, хотя я до сих пор переживал, терзаемый муками совести, что не могу быть достаточно полезен своему товарищу.

– Вообще не за что, и извини, что я не сразу отозвался.

– Ладно, я всё понимаю, свалился, как снег, на голову.

Слава выглядел чересчур спокойным и рассудительным, я ожидал от него прессинга, подколов, неудобных вопросов. Не таким знал его я, когда много лет назад мы виделись последний раз. Видимо, время меняет людей, иногда меняет до неузнаваемости. Сюрпризом становятся случайные встречи. Какое-то незримое забытое прошлое, связывавшее меня и Славу, оттаяло вдруг, а из него пробились ростки новой дружбы, возможно, она родилась заново.

– Тебе не нравится твоя профессия, твоя работа, – продолжал Слава, – А что ты любишь делать?

– Не знаю, – засмущался я и, разумеется, был поставлен в тупик, сделав паузу, ответил, – Стихи писать, например…

– Ты серьёзно? А ну давай. Интересно послушать.

К этой минуте мы свернули в переулок Чайковского, это был своего рода реверс Приморского бульвара, практически неосвещённый, местами заброшенный, с кое-какими обветшалыми фасадам и не везде ровной дорогой. Огромный город контрастов, даже его титульная сторона не блистала совершенством, даже этикетка была кое-где помята, но именно так звучала его настоящая душа. Местами фальшивила, но не наслаждаться ею не представлялось возможным. Сомневаюсь, что именно здесь моя поэзия могла быть уместной, если вообще её можно было таковой называть. Многие сочиняют в раннем возрасте, не питая иллюзий, для них стихи становятся песнью молодости. Поборов стеснение, я начал декламировать, очевидно, первое, что пришло на ум:

«Я против системы, система – мой враг.

Повсюду менты диктуют моду.

А я не хочу жить вот так,

Я выбираю свободу.

Идти больше некуда, закрыты пути.

Не хочется верить, что всё повторится.

Слова всюду лживы, как ни крути,

Единственный выход – убиться.

Оковы скрепили руки,

Душа просит огня.

Я никогда не умру от скуки,

Система убьёт меня».

Есть люди талантливые, а я просто сочинял, потому что получалось придумать рифму. Кроме меня, это не было никому интересно. Тем не менее Слава прервал молчание:

– Круто, – сказал он, задумавшись, – Не знаю, почему милиция не хочет работать. Приняли заявление. Я им описал ту бабу, которая всё украла, они нашли её и дали её адрес, но сказали, чтобы сам разбирался. Конечно, из-за границы приехал, турист глупый. Сам заснул – сам виноват.

– И даже с места не сдвинулись? – меня шокировало услышанное. Нет, я знал, как с малолеток в парках за алкоголь сбивают мелочь, как за курение в якобы «общественных местах» берут на лапу, но чтобы иностранцу не помочь, это было для меня верхом наплевательства.

– Говорят, что если даже деньги найдут, то половину себе оставят «за оказанные услуги».

– Ну да, надо же им на что-то жить, хлеб жевать, воду пить…

– Я пошёл по тому адресу, но без результата. Потом из Ильичёвска на маршрутке в Одессу. Сел в самом конце, когда приехали, и все вышли, говорю водителю, что денег нет, а он орать на меня начал. Поскандалил, но отпустил.

– Давай зайдём купим выпить, – предложил я, показав на магазин по правой стороне в конце переулка.

Красное сухое стало нашим трофеем, выбор пал на один из дешёвых вариантов. Больших вкусовых ожиданий мы не имели, а ценовые запросы данная покупка оправдывала полностью. Поспешность и лёгкость выбора затуманили ум и не дали здраво оценить ситуацию, что привело к дальнейшему разочарованию, когда обнаружилось отсутствие штопора. Не долго размышляя над проблемой, мы забрели во дворик около Оперного театра, увидев свет всё ещё работающего ресторанчика, спустились вниз по ступенькам в подвал и упёрлись в бар, где уже немного сонный бармен любезно открыл нам нашу бутылку. Вдобавок мы услышали одобрение с его стороны, связанное с выбором алкоголя:

– Не водка, уже хорошо!

5

Вино – практически идеальный напиток. Пьянящий не молниеносно, оставляющий шанс вовремя выйти из игры, не теряя рассудок, но имеющий право на тотальный контроль при неумелом обращении с ним. Пале-Рояль замолкал, официанты сворачивали работу террас, рассчитывая последних гостей. И мы под платаном допивали последние капли. Затем оказались снова на Екатерининской, пройдя через арку. Планов не было, продолжение в такую пору найти почти невозможно.

– Не угостите сигаретой? – заглянув из-за ограды, поинтересовался любезно Слава у двух молодых женщин, сидящих за столиком одного пафосного заведения.

– Держи.

– Спасибо… Parliament? – не то с восхищением, не то с удивлением, не то с издёвкой изрёк Слава, – Мы как раз только такие и курим.

В таких местах пространство затянуто пеленой дыма. Видимо пожарных сигнализаций там не устанавливают. Пачка сигарет уходит за вечер. Публика, не спеша, выкуривает одну за одной. На диванах расслаблено и томно восседают состоявшиеся мужчины, хозяева своих жизней, и дорогие женщины, опустошающие кошельки и кредитные карточки этих самых хозяев своих жизней. Худые кальянщики ловко пляшут вокруг, меняя угли и мешая вкусы. Здесь не приходят есть и пить, здесь приходят красоваться. Здесь сидят те, кому не нужно утром рано спешить на работу, кто, возможно, сбился в подсчёте дней недели. В этом мраке не существует времени, его меряют деньгами и связями. Здесь встречают по одёжке, а провожают рано утром. Любой смертный может попасть на этот бал, достаточно только пройти фейс-контроль на входе.

Независимый мужчина, испытывая недостаток средств, старается увеличить доходы, независимая женщина в аналогичной ситуации ищет мужчину с большими доходами.

– Света, давай найдём карету, – предложила одна из дам.

– Ты на коне хочешь покататься? – хихикнула в ответ её подружка.

Слава быстро смекнул, он действовал мгновенно и без предупреждения бросался в бой. Я не успел среагировать и догнать его, как он уже возвращался от извозчика, который спешил развернуть своё транспортное средство, подгоняя коней ко входу в заведение.

– Сейчас покатаемся, – подмигнул мне Слава, затем громко обратился к двум особам, угостивших его сигаретой и всё это время наблюдавших за проделками незнакомого безумца, – Девушки, карета подана.

Спустя секунды мы вчетвером сидели на повозке мощностью в две лошадиные силы. Кучер-цыган, дёрнув вожжи, привёл механизм в действие, задал привычный одесский вопрос:

– Где едем?

– Одесский дворик, – распорядились наши спутницы.

Кони зашагали по мостовой в сторону улицы Успенской, мерно чеканя шаг. Чувство неловкости и напряжения понемногу отпустило меня. Я начал понимать Славу, спонтанность и непредсказуемость, это можно даже назвать импровизацией, – вот что побуждало его к движению. Невероятная раскованность и ощущение момента добавляли приключениям Славы больше красок, а местами и вовсе составляли основу его приключений.

– Когда твой из Киева возвращается?

– Кажется, он как будто там прописался, то приедет, то уедет.

– В субботу можем в «Аркадию» заглянуть, там опять какой-то рэпер приезжает.

– Ох, скорей бы уже этот отпуск, хочется взять и куда-то улететь от всей этой суеты, городского шума.

– Думаете с Серёгой в Турцию лететь?

– Наверное, я бы хотела в Испанию или на Кипр, но в этом году кризис, надо выбирать бюджетные варианты.

– Вот и я уже жду, когда нормальная жизнь настанет, – девушки одновременно рассмеялись, словно по команде вдвоём достали сигареты, протянули пачку нам. Мы отказываться не стали. Втянувши дым поглубже, под стук копыт Слава заполнил момент тишины банальной фразой:

– Жизнь прекрасна.

Видимо, его мало интересовала наша компания, хотя я тоже должен признаться, что чувствовал себя будто в маршрутке, в обществе случайных пассажиров. Славу интересовала жизнь в данный момент, было неважно, как далеко отъехала карета и куда она его завезёт. Здесь он чувствовал себя прекрасно, он ничего не искал и не ждал ничего от вечера, от города, от всех нас, тех, кто мелькал перед его глазами день за днём. Жизнь поставила ему программу «выжить», и с ней он с лёгкостью справлялся, превосходя все ожидания.

– Завтра собираюсь в Оперный на «Кармен», может дамы составят мне компанию? – снова с едкой издёвкой на грани безрассудства поинтересовался Слава.

– Спасибо, у нас другие планы, – кокетливо, но без капли интереса ответила одна из девушек, осознавая всю несерьёзность вопроса.

Дорога не успела наскучить, но и короткой не показалась.

– А чем вы, мальчики, занимаетесь?

– Я – актёр, – указал на себя Слава, – а мой друг – поэт.

Мне показалось, что он начал заигрываться, а я был вынужден ему подыгрывать. Не думал я, что это так далеко зайдёт, но Слава, заметив мой взгляд изумления и растерянности, решил идти до конца, подмигнул мне, хлопнул по плечу и выпалил:

– Прочитай нам что-то из своего.

Был брошен вызов моей адекватности. Читать свои стихи незнакомым девушкам ночью в карете я бы сам уж точно никогда не решился. Мало того, что они никогда не оценят моих поэтических стараний, хоть я далеко и не Есенин, но вдобавок я ещё сгорю от стыда раньше, чем вспомню что-то мало-мальски сносное. С другой стороны, терять было нечего, может именно тут настал мой звёздный час, тем более и так все всё забудут. Я не стал упираться и плавно затянул:

«Мне кажется, выбор сделан,

И кто-то решил всё за нас.

А где-то написано мелом,

То, что пишу я сейчас.

И письма написаны будут,

Отправленные и полученные.

Увидят друг друга люди,

Зачем-то сведённые случаем.

Мне кажется, все мы – фантазия,

Плод воображения чудака,

Сценарий, безвкусный до безобразия,

Бестолковый обман дурака».

Аплодисменты не последовали, наш транспорт остановился. Кучер-цыган крикнул «приехали» и развернулся к нам в пол-оборота, чтобы с ним рассчитались. Девушки синхронно вытащили кошельки. Слава поблагодарил их за удивительную поездку, ловко спрыгнул вниз, минуя ступеньки, я последовал его примеру и тоже оказался на асфальте, откланявшись перед спутницами, мы побрели обратно в сторону центра.

– Все мы – фантазия, – задумчиво произнёс Слава, – а эту поездку на карете кто-то за нас придумал?

– Ты просто воспользовался случаем.

– Я не верю в случайности…

– А как тогда можно охарактеризовать нашу встречу? – не отступал я.

– Я верю в совпадения.

– Разве это не одно и то же? – мне думалось, что Слава и сам запутался.

– Случайность – это просто оправдание для неудачников, а совпадение – это стечение обстоятельств.

– Ясно. Значит это совпадение…

– Вероятнее всего.

6

Дойдя до Пушкинской, мы свернули вправо. Вдоль по улице с платанами с шумом, грохоча брусчаткой, проезжали редкие машины, из какого-то окна доносились стоны удовольствия, издали слышались отголоски пьяных компаний. Громадой возвышались окна-витрины филармонии, а через дорогу блистал огнями «Бристоль», кажущийся яркой белой глыбой льда, поддерживаемой мощными атлантами, украшенный изящными выступами-балконами, тихо спящий в такую позднюю пору вместе со своими постояльцами. За ним издалека виднелся еле заметный в темноте силуэт Александра Сергеевича, днём которому нет отбоя от фотографирующихся рядом прохожих зевак. Здесь давным-давно ступал великий поэт, у дверей отеля портье когда-то встречал и провожал величайших артистов, писателей, героев своего времени. И настал наш час, теперь мы праздно шатаемся по ночному городу в надежде быть такими же яркими, как и он, без цели, в неизвестном направлении, хотим забыть, как скучно бывает днём, хотим быть частью карнавала, примеряем маски, стараемся понравиться. Одесса тянет магнитом, Одесса создана для праздника и фотоснимков. Нас тянуло к центру, на Греческой возле «Порто-Франко» был взят курс в левую сторону, вверх по улице.

– Одесса – самый лучший город на постсоветском пространстве, в котором я был! – восхищённо произнёс Слава.

– Полностью с тобой согласен, хотя я мало, где был, но здесь одновременно чувствуешь себя и немножко заграницей, и дома, она – для всех своя, и нельзя не влюбиться!

Пройдя Ришельевскую, стало понятно, куда нас тянула ночь. Мы стояли у входа без вывески с названием, около пристройки с деревянной крышей и со ступеньками в подвал, рядом толпились люди. Дверь со скрипом открывалась и с грохотом захлопывалась, выпуская на кислород по несколько довольных смеющихся человек и слегка заглушённые звуки энергичной музыки. Как будто Иванушку к избушке Бабы Яги, развёрнутой задом, незаметной, спрятанной среди архитектурных творений предыдущих столетий, привёл нас сказочный клубок в «Шкаф». Люди, парни и девушки, поднимались за глотком свежего воздуха, за возможностью уединиться, за спасительной порцией никотина. Парни должны быть напористы, тихие и скучные ничего не получат, девушки – застенчивы, за ними остаётся последнее слово. Народ «разношёрстный», здесь мало пафоса, неформалы и рэперы сливаются в потоках электронной музыки, рок-группы и хип-хоп вечеринки чередуются каждый день.

– Как там вообще атмосферка? «Много людей?» – спросил Слава у вышедшего покурить первого встречного.

– Ну такое себе… Уже поздновато, но ещё есть.

В общем ответ не имел большого значения, нам было всё равно, куда идти в такое время. Если вход бесплатный, то можно и заглянуть внутрь. Иногда в «Шкафу» играли хорошую музыку. Дверь грохнула за спиной, вторая закрылась мягче, тропа по ступеням вниз вывела нас в подземелье. По левой стороне у стены выстроили очередью молодцы и девицы в ожидании справить нужду. Прямо – дорога на пир. Справа – богатыри-охранники воспрепятствовали нам:

– Вы не проходите.

– Как так? Почему? – бессмысленный вопрос задал Слава.

– Скоро закрываемся.

– Мы имеем право войти, – с такой же бестолковостью стал возражать я.

– Развернулись и вышли.

– У нас много денег, вы пожалеете, что нас не впустили, – начинал задираться Слава, – вам нужны деньги? Можем вам заплатить.

– Если вы не свалите, я вызову пульт охраны, – секьюрити начал терять терпение.

– А ты здесь кто такой, просто охранник что ли?

В этом споре не могла родиться истина. Импровизация моего друга плавно выходила из-под контроля. Казалось, что ситуация накаляется с каждым словом Славы, в воздухе запахло жареными шинами, когда этот охранник взял телефон и набрал какой-то номер. К этому моменту нас со Славой оттеснили к двери, не оставалось выхода, кроме того, через который мы вошли, пришлось покинуть помещение, пятясь назад. Ясно было, что дорога внутрь для нас сегодня закрыта. Я перестал анализировать происходящее, а из потока многочисленных фраз Славы вдогонку одной из последних перед тем, как выйти наружу, было что-то вроде:

– Если б ты головой ещё думал, а не только мышцы качал.

Всё те же старые и вновь прибывшие лица на улице у входа живо обсуждали свои будни, друзей, работу, делились впечатлениями, выдыхая изо рта табачный дым, дыша парами алкоголя, смеясь, флиртуя, кокетничая, заигрывая. Присев рядом на выступе стены, чтобы перевести дух, мы не успели отдышаться, как заметили подъехавшую машину с высадившимися из неё двумя мужчинами в одинаковой форме, один из них был с автоматом. Событие неприятное. Обрадовало, что это была не милиция. Охранник, вышедший вслед за нами, встретил своих знакомых у входа, оглянулся вокруг и, найдя нас взглядом, указал в нашу сторону.

– Праздник продолжается, – иронично заметил Слава.

– Давай не будем их злить, – произнёс я с надеждой пробудить сознательность Славы.

– Не переживай, – успокоил он.

Двое подошли к нам. Полненький невысокого роста стоял с автоматом, за его спиной спрятался высоченный амбал. Первый отважно сказал:

– Проваливайте с этого места.

– Разве нам запрещено здесь сидеть? – возразил я ему со смелостью, удивившей меня самого.

– Тогда сейчас с нами поедете, – борзо и резко продолжал вооружённый мужчина.

– Вы нам угрожаете? – с улыбкой спросил Слава, – Может из автомата нас застрелишь?

– Шлёпайте отсюда! – перешёл на крик взбешённый вояка.

Сложно предположить самый худший сценарий развития событий, но уверен, что в нас бы никто не выстрелил, тем более, вероятно, автомат и не был заряжен. А вот Славе понадобилось собственное оружие, чтобы деморализовать оппонента. Услышав последнюю фразу, Слава расценил этот призыв к действию буквально. Не сдвинувшись с места, сидя на выступе, он начал громко шлёпать ногами в сандалиях по тротуару. Я тут же поддержал ироничную выходку, резонируя, в такт застучал ногами по асфальту.

– Шлёпайте отсюда. Шлёп… шлёп… – не переставая отбивать свою чечётку, повторял Слава, заливаясь смехом, заражая им меня и привлекая всеобщее внимание.

Глупость и безобидность акта усмирила пыл боевых ребят. Ещё какое-то время они курили в машине, наблюдая за нами, медленно шлёпающими к Екатерининской, пока мы не скрылись за углом, за «Двумя Карлами». В приподнятом настроении обратно шагали мы к Приморскому бульвару, не замечая позднего времени.

Дерибасовская опустела, в это время суток на ней, как правило, редко, но встречались прохожие, не те, что медленно прогуливаются вдоль от Садовой до Пушкинской и дальше, а снующие поперёк улицы, спешащие в темноту соседних переулков, тёплый свет фонарей отражался от брусчатки, как от глянца, торговцы с ярмарки в тишине закрывали на ночь прилавки, складывали столы, связывали стулья, местные бомжи осматривали урны в поисках бутылок и прочих ценностей. В одиночестве на скамейке сидел Утёсов, отдыхающий от отдыхающих, а двенадцатый стул не штурмовали пятые точки фотографирующихся туристов. Фонтан перед беседкой обдавал брызгами спящего рядом на картонке бродягу, у которого Слава, незаметно присевши, бессовестно вытащил из баночки для пожертвований десятку. Огромные шахматы стояли безмятежно на поле битвы в ожидании будущих гроссмейстеров. Минуя Гаванную по безлюдной Ланжероновской, мы вышли снова к Екатерининской, где замкнули петлю, опутанные усталостью и сном побрели теперь уже без смены курса на Приморский бульвар. Проходя возле места, откуда несколькими часами ранее отъезжала наша карета, Слава заметил на дороге сигарету, поднял её, ожог фильтр зажигалкой, положил за ухо и сказал:

– Parliament. Пригодится. Мы только такие как раз и курим.

Я молча перебирал ногами, шаги давались тяжелее, я бы охотно поискал дорогу в царство сна. Возможно, Слава это заметил и заботливо спросил:

– Ты может уже домой хочешь?

– Нет, ну куда там? Ничего не ходит в такое время, а на фару денег не хватит.

– А меня вырубает… – зевнул Слава, – Что-то надо придумать.

От Дюка мы свернули вправо. Сегодняшние наши ночные приключения подходили к концу. Обзорная экскурсия по центру города завершилась на бульваре. Тут Слава улёгся на скамейку, положил под голову рюкзак, вокруг не было ни души, вдали слышался гул порта, стук вагонов и скрежет кранов. Я разместился на лавочке с противоположной стороны и вскоре незаметно погрузился в сон.

7

Говорят, что самое холодное время суток наступает перед рассветом. Одессу во второй половине лета холодной язык назвать не повернётся. Пекло начинается с самого утра. Сквозь кроны каштанов просочились лучи и нагревали мою физиономию, но проснулся я не от этого, меня разбудила струя воды едущей по тротуару поливальной машины, намочившая мои ноги. Брызги летели во все стороны, по этой причине мгновенно проснулся и Слава. Ничему жизнь не учит молодых людей. Каким-то чудом нас спящих не обокрали ночью. Хотя уже и воровать было нечего. Думаю, если бы у Славы исчезли сандали, лежавшие под скамейкой, то он бы не был расстроен и ходил по Одессе босиком. А мои стёртые кеды вряд ли принесли бы кому-то пользу. Я не мог похвастаться разнообразным гардеробом, а купить даже одну новую вещь на сезон удавалось не часто. Эпоха советского однообразия осталась позади, мы жили во времена турецко-китайского изобилия. И тем не менее, обновка становилась праздником. Сытому голодного не понять. Потянувшись, зевнув, летний день выпрямил спину и весело зашагал на встречу морскому бризу. Мы последовали за ним.

– Может тебе стоит уехать за границу? – спросил меня Слава.

– А я, по-твоему, где?

– Ну туда, дальше, на запад, Чехия, Польша…

– Честно говоря, я не думал об этом, – идея была интересной, но с трудом я себе представлял, как её реализовать, – Я же язык не знаю. Чем я там буду заниматься?

– Заработать денег можно, потом вернёшься.

– Не знаю, надо подумать, знакомых поспрашивать.

Даже если перемены назрели, даже если стал в тупике и не знаешь, куда идти, всё равно не двинешься с места, пока не налетит волна и не смоет тебя. Вот и говорят «ждёшь с моря по морде».

– Там все более открытые, либеральные, не стесняются своих эмоций, взглядов, мыслят свободно.

– В Одессе тоже общительные и открытые люди и тоже мыслят свободно.

– Да, но одесситов меньше становится, многие где-то разъехались.

– А сюда понаехали, – усмехнулся я.

– Везде к приезжим относятся с опаской.

– А ты мне предлагаешь стать таким.

– Так не на всегда же, мир бы посмотрел. Короче, я тебя не заставляю и не предлагаю.

– Не, ну понятно… Я тебя понял.

Слава меня абсолютно не уговаривал, это остатки моего критического мышления начинали с ним спорить. Его предложение даже не несло в себе какой бы то ни было конкретики.

– Вообще, делай, что хочешь, если это делает тебя свободней и раскованней: пей, кури, ругайся матом. В мире столько дорог, что можешь ещё и выбрать.

Необходимо найти ответ на вопрос, в каком направлении следует двигаться. Я задумался. Где-то кто-то, может быть, и решил всё за нас, но стоит лишь под другим углом взглянуть, и ты уже из фаталиста превращаешься в решительного человека. А для начала я выбрал путь через Греческую и переулок Нахимова на Ланжерон. На подступах к пляжу, с утопающих в зелени склонов, над верхушками акаций, издалека в ясную, летнюю, солнечную погоду проглядывается чёткая линия горизонта, эта граница синевы моря и небесной лазури, на которой дежурят сухогрузы, отдыхающие после долгого плавания. Начинаясь от арки, палатки с едой и сувенирами сопровождают отдыхающих, спускающихся по ступеням лестницы, где брусчатка становится асфальтом, а теперь, когда живётся по-новому, можно увидеть новую плитку. История дорог – как история города, со сменой общественных формаций, сменой правящих элит меняется и поверхность, по которой мы ходим. Базальт, гранит и булыжные мостовые на полвека были поглощены асфальтом, а ныне настал час бетонной тротуарной плитки. Поодаль столов с магнитами и табуреток с вареными раками стояла молодая девушка, держа в руках вязанку пластиковых трубочек с закреплённой на них жёлто-голубой материей. Слава выцепил её взглядом, замер рядом, рассматривая с ног до головы, и с интересом задал вопрос:

– А вы продаёте флажки?

– За символическую плату.

– Раньше бесплатно такие раздавали.

– Не переживайте, деньги пойдут на нужды армии, – с гордостью, но с капелькой хамства ответила барышня.

– Вы сказали, и я ещё больше переживать начал, – не унимался Слава, – Разве Вы поддерживаете войну?

– Мы поддерживаем солдат.

– Есть же правительство, которое их обеспечивает.

– Этого мало.

– Вам мало того, что война приносит смерть? Может лучше пробовать её остановить, – такие крамольные мысли было непозволительно высказывать вслух.

– Не хотите – не берите. Оно Вам надо?

Повышался градус. Я поспешил оттянуть Славу как можно дальше, иначе выяснять отношения пришлось бы с неизвестными в камуфляже без опознавательных знаков, такие могут появиться по обе стороны баррикад и в любой момент.

– Они ж страну продают и зарабатывают на этом, – уже мне доказывал Слава, не уточняя, кто такие эти «они».

– Надеюсь, ты не в таком виде собрался с ними бороться? Ты плавки не забыл взять, когда сюда ехал?

– Их в Ильичёвске тоже стянули, когда я спал, – пошутил Слава.

– Ага, морем смыло… вместе с деньгами и документами, ты ж их там прятал?

– Живём, как в анекдоте: одесситы не виноваты, что вокруг Одессы построили Украину.

– Тихо ты… Время сейчас не то, чтобы анекдоты рассказывать.

– Сейчас не время анекдотов, настало время патриотов, – весело, нараспев протараторил Слава.

– А тебе какое до них дело? Пускай себе продают. Каждый хочет урвать кусочек Родины, всем положено, она же общая.

Ланжерон, как всегда, ужасно прекрасен. Два шара, прыжок в раскалённый песок. «Горячая кукурузка, холодное пиво, креветки, трубочки, семечки». В час-пик приходится переступать через ноги людей, распластавшихся в разных позах, обходить лежаки и зонтики, прокладывать тропинку к морю среди полотенец с загоревшими телами, румянящимися под лучами солнца, как сосиски на гриле. Дельфинарий, шаурма, хот-доги, палатки с пивом, вяленая рыба, бары с лаунж музыкой, шезлонги, водные горки, катание на банане. Волны ласково гладят берег, рыбаки терпеливо наблюдают на пирсах за поплавками, некоторые собирают мидии на волнорезах, чайки «со смехом» делят добычу, дети в воде сходят с ума от радости до посинения губ. Здесь оно море, и где-то рядом гуляет счастье.

– Интересно, тут всегда так было: шум, гам? – мне казалось, что море тянет магнитом, а время останавливается.

– Не знаю, когда-то стеснялись обнажаться друг перед другом.

– Ну да, сейчас этим никого не удивишь, мода меняется. А вот эти вот «креветки, трубочки» ?..

– Это тебе надо с кем-то из местных постарше пообщаться, – Слава указал на мужчину лет шестидесяти, стоящего у воды, важно расположившего руки в боки, с упоением впитывающего витамин Д.

– А я бы даже хотел перенестись в старую Одессу, может только на денёк. Всегда представлял её такой, как на фотографиях в справочнике-путеводителе, по-моему, 78-го года, нашёл его как-то летом в детстве у бабушки в селе. Наверное, это два совершенно разных города: тогда и сейчас. И люди, и места другие.

– Приедем сюда через лет тридцать, посмотрим, как всё будет, – подытожил Слава.

– Только ты в Ильичёвск не заезжай в следующий раз, – рассмеялся я.

День подходил к концу, и тем временем, на город опустилась темнота. Привычными маршрутами разгуливали прохожие, блестели огни улиц, вкусно пахли кафе и рестораны. Слава показал мне новое место, о котором я, признаться, не догадывался, думаю, что о его существовании не догадывались и большинство гуляющих в то время по Бульвару. Стоило свернуть в первую арку по правой стороне от Дюка, войти в распахнутые металлические ворота, пройти коридор с афишами, как получалось оказаться в шумном дворике. Sunday Cinema появился этим летом, так назывался проект общественного пространства для ночных тусовок местной современной богемы, ярмарка с деревянными домиками с фастфудом, баром в левом углу двора, тут же стоящими столиками вокруг фонтанчика, где распивали холодный сидр и сложно было вечерами найти свободное место. Далее проём в стене нас уводил в следующий двор, где в окружении старинных заброшенных домов размещались зрители на деревянных скамейках, кто поудачливей, имел подушку, и тут же, напротив импровизированного зрительного зала, под фронтоном в греческом стиле, между колонами висело полотнище, на нём под открытым небом в полном мраке и тишине вечерами проектор показывал кино. В доме справа, в коридоре на первом этаже уместили общественные туалеты, несколько уборных, в которые иногда устраивалась небольшая очередь, а около окна напротив санузла стояло пианино, и каждый умеющий мог скоротать время ожидания, сыграть что-нибудь на нём, таким образом заодно заглушив непристойные звуки, слышные из кабинок. Мы сели на подоконник, закурили, рядом кто-то играл. Мелодия эхом отражалась в пустоте зашарпанных стен, табачный дым рассеивался в недосягаемости высоких потолков. Каждый новый человек оставляет свой след, несёт свою историю, создаёт своё настоящее. В каждом из нас остаётся кто-то, с кем были пройдены минуты времени и километры расстояний. Так и в Одессу заезжал Слава без денег и документов, но собрал воспоминания. Пожалуй, это была лишь капля в море. Смешалось всё, и теперь сложно понять, где правда. Многих он видел, видели его тоже. Одесса – мама, она для всех.