Михаил Зарубин
Долгая дорога к маме

Посвящается дочерям Анне и Наталье

Дорога к самому себе

Читать эту книгу мучительно. Но эта мука – очищающая, эта мука – возвышающая душу, и возвращающая себя к себе. В ней равномерно, по всему тексту растворена боль главного героя, и, следовательно, автора, поскольку она автобиографична. Не почувствовать этой душевной боли – значит ничего не понять в новой книге Михаила Зарубина.

Впервые в своей творческой биографии автор обратился к жанру рассказа, возможно, самому трудному из существующих жанров. Скажу сразу: рассказы вызвали у меня живейший интерес, хотя далеко не все они совершенны. Однако новизна ситуаций и та психологическая достоверность, которую невозможно сочинить, выдумать, а можно только угадать, почувствовать интуитивно, и к тому же выразить – вот что привлекает в творчестве писателя, и что само по себе есть немалое достижение.

Особенно выразительно рассказано о душевных терзаниях героя рассказа «Долгая дорога к маме» Михаила Карнаухова, о том непреходящем чувстве вины перед своей матерью, которое сопровождало его долгие годы. Большую часть своей жизни он провел в Петербурге, а воспоминания о своей Малой Родине, которой давно уже нет на карте, по-прежнему бередят душу. Он любил свою мать, той сильной, ревнивой, болезненно-сиротской любовью, которая обычно бывает в неполных семьях. Отца своего он никогда не видел, да и не испытывал в этом особой надобности. Но когда смертельно заболела мама, для четырнадцатилетнего подростка это стало трагедией:

«…Это же его мама! Как она может умереть?

Мама погладила его руку, прижалась к ней щекой, и слезы ручьем полились из ее глаз.

Мишка молчал. Смотрел на мокрое, родное лицо, на покрасневшие глаза, и понимал, что слова ее не успокоят. Ему хотелось кричать от отчаяния и беспомощности. Он встал на колени, положил голову на грудь матери, а она гладила ее тонкими холодными пальцами, повторяя, как заклинание:

– Прости меня, прости меня…»

Он слишком рано покинул свою родную деревню, но связи с матерью не потерял. Это была какая-то мистическая, сверхъестественная связь, природы которой он не понимал и сам. Впервые мама пришла к нему, когда он жил у своего старшего брата, и не во сне, что было бы делом обычным, а наяву. Они сидели на крылечке, беседовали, обсуждали житейские проблемы, потом мама вдруг исчезла, и он отчетливо понял: приходила она неспроста. Разбудил брата.

«– Коля, мама умерла.

– Что это ты придумал? Ты не заболел?

– Она только что была здесь…

Николай с тревогой и недоумением вглядывался в лицо младшего брата, вероятно, пытаясь разглядеть в нем признаки безумия.

– Она была здесь, – упрямо повторил Мишка. – Мы сидели на крыльце, разговаривали, но я не видел ее. Она сказала, что всех, кто на том свете, увидеть нельзя…

Невестка тоже проснулась, при последних Мишкиных словах покрутила пальцем у виска.

А в полдень почтальон принес телеграмму, в ней было всего три слова: «Мама умерла ночью».

Другая весточка пришла от матери примерно через полвека, когда герой рассказа вместе с женой был в составе туристической группы на острове Валаам, и при чрезвычайно странных обстоятельствах. Вестником оказался местный монах, которого Михаил не знал и никогда не видел. Он назвал Михаила по имени и передал просьбу матери: побывать у нее на могиле не позднее сентября. Уже потом, пытаясь анализировать этот невероятный случай, он не смог ничего объяснить самому себе, и принял единственно правильное решение: выполнить просьбу матери.

Он преодолел семь тысяч километров. На само кладбище Михаил добирался на катере, потому что его родная деревня Погодаева уже много лет покоилась на дне рукотворного моря.

«…А вот здесь, возможно, был их огород. Он посмотрел на воду: ничего не видать. Все скрыто водой и темнотой. Грустно, печально, жалко той давней детской жизни, когда тебя любили, и ты любил, когда и хлеб был вкуснее, и чай слаще, а впереди – долгая-долгая, интересная жизнь…»

Удивительный эффект возникает при чтении этого рассказа: все эти мистические и полумистические происшествия вовсе не кажутся чем-то из ряда вон выходящим, требующим немедленного объяснения с точки зрения логики, физики и прочей науки, которой нас пичкают в средней школе.

Наоборот, они вполне укладываются в рамки простой житейской мудрости: любовь может творить чудеса!

«…Мамину могилку он увидел во втором ряду от центральной дорожки. Встал на колени, обнял могильный холмик, прижался к нему.

– Здравствуй, мама!

– Здравствуй, сынок, – голос был тихий, еле слышный. Но он его слышал. – Я знала, что ты придешь.

– Прости меня, мама.

– За что?

– Я так долго у тебя не был. Все собирался, и никак не мог собраться…

– Как ты живешь, сынок?

– Живу, как многие. У меня жена, две дочки, четыре внука. Я им рассказываю о тебе, о нашей деревне. А ты как?

– Скучно здесь, Мишенька, люди редко бывают…

– А зачем тебе люди?

– А как же, сынок, с людьми веселее…

Он лежал на могиле, поглаживая ладонью землю, словно волосы матери. Потом встал, подошел к краю обрыва, обнял молодую сосну и долго смотрел на то место, где когда-то была его деревня: пристально, до рези в глазах, словно хотел навсегда запомнить и унести с собой то, что было ему дороже всего на свете…»

Рассказ «Долгая дорога к маме» заслуживает того, чтобы так подробно о нем говорить. Его вполне можно назвать программным: Зарубин принадлежит к числу тех прозаиков, для которых то, что было заложено в детстве, в юности, в ранней молодости, играет особенно большую роль. Сопоставление, противопоставление, связь с начальными основами жизни, их новое переосмысление проходят через все его творчество.

Рассказы, собранные в этой книге, очень разные и по объему, и по проблематике, и тематически – от небольшой зарисовки, эпизода, до глубокого, напряженного анализа-размышления, сегодняшнего переживания, напоминания, нравственного и гражданского обязательства. И, наконец, некоторого первого подведения итогов, результатов пройденного пути:

«…Завтра мне шестьдесят пять лет. Годы эти ушли от меня, словно на мягких кошачьих лапах, так тихо и стремительно, что я не заметил.

Странно. Куда ушли? Ведь жизнь моя началась только вчера!

Я открыл глаза и увидел кусочек нашей прекрасной сибирской природы: пронзительно-синее небо, высокий ангарский берег, а на берегу дом, где жила наша семья. Глухо шумела Ангара, о чем-то своем шелестела впадающая в нее речка Кеулька, а на меня внимательно смотрели три пары глаз: мамины и сестер – Милы и Капы. Не знаю, сколько мне было: месяц, два, три? Память выхватывает только отдельные картинки – яркие и радостные. Но самой первой, конечно, я увидел бабку Степаниду с черными и корявыми от тяжкого крестьянского труда руками: это она принимала роды у моей матери, произведя увесистый шлепок в нужное место, отчего я громко заорал, оповещая жителей Кеуля о своем появлении на свет. Смотрите: вот он Я – ваше продолжение, ваша надежда и опора!»

(Рассказ «День рождения»)

Для автора (и для его героя, конечно) чрезвычайно важны традиции, вернее, остатки традиций, которые еще существуют в отдельных местах и отдельных сообществах. Можно только позавидовать персонажу рассказа «Семейный совет», к которому пришел старший внук с невестой и попросил у деда благословения на брак. Пусть это было неофициально, пусть не вполне серьезно (сейчас даже у родителей не спрашивают!), но все же так наивно-трогательно… Разумеется, дед вспомнил свое собственное сватовство, трудности, с ним связанные, и всю свою нелегкую, но счастливую жизнь в многолетнем браке… А поздно вечером, уже перед сном, младший внук Паша признался деду, что влюблен в свою одноклассницу, но не знает, как сообщить ей об этом – стесняется… Этот рассказ – ответ автора тем, кто уже похоронил институт семьи и брака, кто отвергает любовь, верность, самопожертвование, и даже свою единственную на свете «половинку» предпочитает искать с помощью компьютера…

Отдельный блок рассказов выделен автором под рубрикой «невыдуманные истории» – это портреты-зарисовки людей, с которыми его сталкивала судьба. Люди эти ничем не примечательны, кроме, пожалуй, одного – они отвратительны. Целая галерея отрицательных персонажей проходит перед читателем: судья-взяточница, общественница-шантажистка, руководитель банды, рядящийся в одежды респектабельного бизнесмена, старый партийный работник, вымогающий у бывшего коллеги кусочек недвижимости… Да, они неинтересны, и писать о них, возможно, и не стоило бы, если бы не одно обстоятельство: они типичны для нашего сложного времени, когда слово «коррупция» стало обыденным, привычным, а высокопоставленные коррупционеры никого не боятся, потому что их охраняет целая армия продажных судей и адвокатов. Именно в этих «невыдуманных историях» проявляется темперамент Зарубина, его умение хлестко и точно характеризовать общественные пороки, его гражданская позиция.

Завершает книгу большой очерк о великом волейбольном тренере Платонове, человеке нелегкой судьбы, ярком и талантливом. Блюстители жанровой чистоты, вероятно, не согласятся с тем, что в художественной ткани книги появляется откровенная публицистика, но вряд ли это смутит автора. У него тоже свои резоны: знаменитому петербуржцу слишком многого не додали и при жизни, и после жизни. Нужно спешить, нужно исправить положение, нужно восстановить справедливость… С этой точки зрения автор, разумеется, прав, и кому придет в голову упрекать его за «жанровую неразбериху»…

О рассказе «Во сне и наяву…» хочется сказать особо. В нем нет четкого сюжета, какой-то явной сверхзадачи, а просто есть дедушка, внук, теплая осень, дача, поездки на велосипеде, обыденные домашние разговоры, замечательная природа, словом, все то, из чего и состоит настоящая жизнь. Жизнь без ложного пафоса и так называемой «идеи», которую неопытные авторы часто помещают в самый конец произведения, боясь, что читатель не поймет их глубокого замысла.

А может быть, в жизни и нет никакого замысла, и прелесть ее в том, чтобы в хороший летний день покататься с внуком на велосипеде, ответить на его наивные вопросы, погулять по осеннему саду, и наперегонки бежать к дому, когда бабушка позовет за стол…

Такие рассказы «ни о чем» писать чрезвычайно трудно, и уж если автор сумел это сделать – можно говорить о нем, как о состоявшемся, одаренном литераторе.

Александр Яковлев,

доктор филологических наук

Часть первая
Рассказы

Долгая дорога к маме

1

В доме Анны Карнауховой проснулись рано. Кроме четырнадцатилетнего Мишки, который спал на сеновале.

Сама Анна уже и не помнила, когда нормально отдыхала. Сильнейшие боли не давали покоя ни днем, ни ночью. Иногда, в промежутках между приступами, ей удавалось забыться, но это случалось все реже и реже. Жила вдвоем с сыном, дочери вышли замуж и разлетелись из дома, счастливые даже не от замужества, а от возможности освободиться от колхозного крепостного права и получить в сельсовете паспорт, который многие деревенские жители никогда не видели.

Деревня Погодаева стояла на берегу Илима. Сорок домов вытянулись цепочкой вдоль реки, и только два или три стояли на отшибе. У Карнауховых собственного жилья не было, ютились в прирубленной части к добротному дому Харитины Перетолчиной. Но Мишка не испытывал неудобства от этого. Он любил свой дом, стоящий на краю деревни. Летом прямо из окон любовался огромным полем золотой пшеницы, которое переливалось на солнце и от малейшего ветерка становилось похожим на огромное море. В своей недолгой четырнадцатилетней жизни Мишка, единственный из деревни, уже побывал на море: его, как лучшего ученика в районе, в прошлом году посылали в Артек.

Зимой он прямо со двора убегал на лыжах к Кулиге. Лыжню делал прямой, без изгибов и крутых поворотов, и почти каждый день нарезал по ней круги, тренируя тело и воспитывая волю. Знал окрестности своей деревни на десятки километров вокруг: где в изобилии водятся грузди и рыжики, где растет крупная и сладкая малина, а куда и вовсе соваться не следует – можно встретиться с «хозяином тайги», и не факт, что сумеешь от него убежать.

Особенно он любил речку. Илим, веками бежавший к Ангаре, делавший столько поворотов, петель, зигзагов, что вряд ли сосчитаешь, перед Погодаевой выравнивался, становился широким и полноводным, а уже за деревней, ударившись в лоб Красного Яра, поворачивал почти под девяносто градусов, и дальше вновь начинал петлять.

– Мила! – позвала Анна дочь.

– Что, мама?

– Разбуди Мишаню, пора.

Но Мишка уже входил в дом, успев умыться под умывальником во дворе.

– Здравствуйте всем, – степенно сказал он сестрам и матери, которую уже привели в порядок: умыли, причесали, надели новую кофту и, усадив на кровать, пододвинули к ней стол, где стоял нехитрый деревенский завтрак.

Мать таяла на глазах. Сестры приехали, чтобы ухаживать за ней, и, как говорили в деревне, «проводить по-людски». Чем-то страшным, необратимым веяло от этих слов, и Мишкино сердце сжималось от тоски и безнадежности. Мила, родившая два месяца назад дочку, приехала из Иркутска, а Капа добралась из низовьев Ангары, где ее муж работал в экспедиции.

Завтракали молча, украдкой поглядывая на мать, не желая даже взглядом напоминать ей о страшной болезни. Все, в том числе и она, знали, что болезнь эту не победить, но все равно каждый надеялся на чудо.

Медсестра, которая приходила делать матери уколы, под большим «секретом» сообщила Мишке, что его мама умирает, и ему надо набраться мужества и терпения. От неожиданности он выронил стакан чая, который подавал медсестре. Он хотел закричать на нее, оскорбить ее, обозвать последними словами, но сдержался. Он не поверил ее словам. Он видел, что мать с каждым днем слабела, черты лица ее заострялись. Синие большие глаза побледнели, светлые густые волосы, которые она заплетала в косу, поредели и почему-то потемнели. Ей было трудно говорить, чистый, как родник голос, который он так любил слушать, стал слабым, надтреснутым. Из груди вырывались не слова, а хрипы, она долго прокашливалась, вытирая губы платком. Маленькие руки с длинными тонкими пальцами пожелтели и стали прозрачными, как пергамент.

Мать никогда не была дородной, как большинство деревенских женщин. Для Мишки она была эталоном красоты. Среднего роста, худощавая, с правильными чертами лица: прямой нос с чуть заметной горбинкой, голубые глаза, роскошные пшеничные волосы. В колхозе она не отказывалась ни от какой работы: была дояркой, жала хлеб, ухаживала за курами на ферме, пасла коров. Все домашнее хозяйство, разумеется, было на ней. И при этом каторжном труде у нее были удивительно красивые руки, стройная фигура, которую не портили даже телогрейка и сапоги. Наоборот, они только подчеркивали ее красоту.

Взгляд ее буквально светился добротой, рядом с ней было уютно и тепло. Некоторые деревенские бабы побаивались ее. Вероятно, оттого, что она никогда не ругалась, как они, грязно, с криками и матом, призывая в помощь всех святых и самого господа Бога.

Мишка видел, как мужики заглядывались на нее, и тогда его охватывал страх. Он боялся, что в ее взгляде промелькнет какая-то заинтересованность – в его глазах это было равносильно предательству. Некоторые приходили свататься, но мать всем отказывала, чему он был несказанно рад.

Она говорила ему: «Ты у меня самый лучший мужчина…» – и прижимала его большую голову к своей груди, и он вдыхал такой родной, вкусный, привычный запах, исходивший от ее тела. Это же была его мама! Как она могла умереть? Одна мысль о том, что он может остаться без нее, приводила его в отчаяние. Пытаясь во всем угодить больной матери, Мишка наивно надеялся, что однажды утром он проснется, и все будет, как прежде.

Он не понимал еще чувства любви, но неодолимая тяга к матери была первым ростком в его душе. Он учился у нее, как держать себя в присутствии старших, как отвечать, не быть злым, хотя иногда так хотелось крикнуть тяжелые слова в лицо обидчику, чтобы они задели его за живое, и ему было бы так же больно. Улица всегда имеет влияние на детскую психику, улица – это образец подражания, это узнавание всего того, что вокруг и хорошего, и плохого. Конечно, встречи с ребятами оставляли след. След не всегда хороший.

Но, получая заряд негативной энергии, он всегда разряжался рядом с мамой, она находила слова, которые удивительным образом действовали успокаивающее и гасили возникшие страсти. Дом был местом, куда всегда хотелось придти, там было душевное тепло, согревающее и вылечивающее. Он так много разговаривал с ней, обычно это было по вечерам, когда они гасили керосиновую лампу и под свет луны вели долгие разговоры о жизни. Он даже не задумывался о том, как может неграмотная женщина знать столько, знаний ее хватало, чтобы полюбить мир вокруг, землю, свою деревню. Рассказы ее были образны, слова сочны. Если шел разговор о людях, он по едва уловимым приметам узнавал их, если о местности, ей хватало несколько образов, и он видел Тушаму или Россоху. Он не удивлялся этому, для него и не могло быть иначе. Материнские рассказы были для него открытием мира, в котором ему предстояло жить, без них бы жизнь вокруг становилась тусклой. Он постоянно испытывал радость от узнавания, нет, не удивление, а радость. Это становилось нормой жизни. Конечно, он понимал, что сестры приехали не зря. Если бы мама могла выкарабкаться из когтей ненавистной болезни, вряд ли бы они бросили своих мужей.

А сейчас пришла пора расставания. Мишку отправляли на областной пионерский слет в Иркутск. Вот мать и уговорила его воспользоваться оказией и навестить старшего брата, что жил в Черемхово, шахтерском городке в ста километрах от областного центра. Ранней весной он приезжал в Погодаеву, тогда они с матерью решили судьбу Мишки. Ехать в Иркутск и Черемхово он был непротив, однако хотел вернуться назад. Ему не представлялось жизни без мамы. Она просила хотя бы лето прожить у брата, а там будет видно. На том и порешили, каждый думая о своем. Он считал себя взрослым парнем, способным выполнить любую работу, и надеялся вернуться к осени, чтобы учиться, ухаживать за матерью, доить корову и делать другие дела по хозяйству. Мать же рассчитывала, что пока жива, нужно устроить его, так как не стань ее, думать о сыне будет некому, и попадет парень в детдом.

Завтрак закончился, сестры собрали посуду, поставили стол на место. Мама, устав находиться в неудобной позе, прилегла, попросив его присесть рядом с ней. Он сел, взял ее руку, положив ладошки сверху и снизу, чтобы ей не было больно держать свою. Он смотрел на родное лицо, говорить не было сил, к горлу накатывал комок, на глазах выступала противная влага. Понимая, что он может сейчас разреветься, он осторожно положил мамину руку на одеяло и встал у окна.

Перед ним во всю свою могучую ширь раскинулось зеленое погодаевское поле. Пройдет месяца два, и заколосится пшеница на нем, сияя солнечной красотой и удивляя всех урожаем. Чуть впереди стена леса, который на сотни километров убегает в синюю даль, сначала к Качинской сопке, затем к Шальновскому хребту, а потом еще дальше и дальше, где Мишка никогда не бывал.

Слева навис Красный Яр, почти вертикальная стена над рекой, он прикрывал деревню от северных ветров, был ее защитой.

– Миша, – позвала мама.

Он быстро сел, взглянув на мать, погладил ее руку.

– Прости меня, мама.

– Это ты меня прости, сынок, что не вырастила тебя.

– Опять ты, мама, не надо. Уверен, что ты поправишься, и я вернусь, только зря расстаюсь с тобой.

Мать посмотрела и улыбнулась.

– Отправляю тебя в такую даль, береги себя, по дороге не выскакивай на станциях.

– Мама, ты ведь знаешь, что я уже всю страну объехал, когда добирался в Крым.

– Тогда ты был не один, у вас старшие были.

– Не бойся, мама, я буду внимателен.

Она погладила его руку, прижалась к ней щекой, и слезы полились ручьем из ее глаз. Мишка осторожно высвободил руку, взял платок и обтер лицо.

– Спасибо, – и слезы вновь полились из ее глаз.

Он молчал, смотрел на мокрое родное лицо, на покрасневшие глаза, понимая, что слова не успокоят ее. Ему захотелось кричать от нестерпимой боли, возникшей у него в груди. Он встал на колени, положил голову на грудь матери, она гладила ее тонкими холодными пальцами, хотела дотянуться поцеловать, но сил не хватило и еле слышно прозвучали ее слова, как заклинание:

– Прости меня, прости.

В дом вошла Мила.

– Миша, нужно идти, самолет ждать не будет.

Он поднял голову, посмотрел в лицо матери, ее глаза смотрели прямо в его глаза. Потом она улыбнулась.

– Пора, сынок. Береги себя, как приедешь, сразу напиши мне письмо, я буду ждать весточки.

Он попытался что-то сказать, не смог и вдруг неожиданно для себя расплакался, ему стало стыдно, он выбежал в сени, прижался к стене за кадушкой с водой. Сестра обняла его:

– Не плачь, Миша, матери будет тяжело, иди попрощайся, – она вытерла ему слезы. Он снова вошел в дом, подошел к матери, поцеловал ее в губы, потом прижался к рукам, целуя их:

– До свидания, мама!

– До свидания, – тихо ответила мать, – будь осторожен, береги себя.

Мила взяла его за плечи, но он не дал ей развернуть себя спиной к матери, неловко ступая до самой двери, все смотрел на родное лицо, на чуть приподнятую руку, на добрую родную улыбку.

Уже во дворе он немного успокоился, прошел в огород, дошел до межи, отделяющий огород от колхозного поля, обратил внимание, что по дороге, ведущей в лес, появились столбы пыли. «Значит люди выехали работать», – мелькнула мысль. Солнце поднялось над высокой Ждановской сопкой и стало пригревать. Все вокруг было знакомо. Каждая тропинка и дорожка вели в заповедные места, где он рос, собирая ягоды и грибы, возил копны сена на сенокосе, рыбачил, пас коров, с ребятами ездил в ночное, где у костра велись долгие разговоры, пока звездное небо не успокаивало их, и они мгновенно отрубались, порой засыпая в тех же позах, в которых еще сидели минуту назад. Все отрывалось от него, впереди ждал мир незнакомый, его хотелось увидеть, побывать в нем. Не в кино, а наяву увидеть паровоз, трамвай, троллейбус, высокие дома, красивые улицы. Но одна мысль, что рядом не будет мамы, приводила его в замешательство, и ему уже никуда не хотелось. Нить, связывающая их, была настолько прочной, что обрыв ее для обоих был смертелен.

– Мишаня, нужно ехать.

Мила взяла его за руку и повела по проулку к реке.

Его любимая лодка покачивалась у лавницы. Сестра положила вещи, сама села посередине, а Мишка, отталкиваясь длинным веслом, повел лодку против течения. У берега течение было слабым, и лодка быстро побежала вперед. Мила молчала, Мишка тоже, сил для разговора не было, мысли путались в голове, хаотично сменяя одна другую. То он с жалостью думал о матери, и тут же радовался, что полетит на самолете. Жалел, что не поедет в этом году на сенокос. Сейчас он бы косил наравне с мужиками! Он даже представлял, как свежая, сочная трава под его косой ложится ровным рядком на зеленом покрывале, расположенном вдоль берега таежной речки Тушамы. И тут же в голове возникала другая картина, в городе он пойдет в цирк и увидит настоящего слона. Он гнал от себя эти мысли, заставляя себя думать о матери, о ее болезни. Как она там сейчас? Наверное, плачет. И опять перед ним рисовались соблазнительные картины города, куда он едет. Все крутилось и вертелось, как на городской карусели, и было трудно думать о чем-то одном.

Переплыли Илим, пристали к берегу у скобяного магазина.

– Не забывай нас, Мишаня, осенью встретимся. Смотри там, в городе… И письма пиши, мать будет ждать…

Взяв свой маленький фибровый чемоданчик, Мишка пошел в школу, где собиралась вся группа для поездки на областной слет. Он шел по центральной улице, такой знакомой и родной. Вот красивый двухэтажный дом, где располагался райисполком. Вот небольшое здание почты, в зимние дни они с приятелем отогревались здесь перед окончательным броском к дому. Рядом с почтой, чуть в глубине, чайная. Она притягивала к себе необыкновенно вкусным запахом выпечки, столами, покрытыми вышитыми белыми скатертями, и макаронами, экономно политыми ложечкой сливочного масла. За чайной, в самом центре села – Дом культуры. Это был, без преувеличения, центр мироздания. Все, самое значимое, дорогое и радостное в жизни селян, проходило именно здесь. Праздничные концерты и театральные постановки, в которых Мишка непременно участвовал, кинокартины, танцы, собрания… Каждый день сюда стремились люди.

Мишкины ботинки стучали по деревянному тротуару. Все оставалось позади: мама, река Илим, село и деревня, где прошли детские годы.

Самолет Ли-2, разбежавшись по грунтовой полосе, взлетел и сделал круг над деревней. Мишка в иллюминатор увидел свой дом. Отсюда, с высоты, все казалось маленьким, игрушечным. Дом стоял на краю деревни, справа пылила дорога, и он хорошо видел несколько повозок, едущих на Малую речку. Да и вся деревня – как на ладони. От домов к реке спускались тропинки. В воде стояли лавницы, к каждой из них была привязана лодка… Он разглядел и свою лодку. «Мила уже дома» – подумал он. У Малой речки Илим делал крутой поворот и мимо крутого песчаного берега бежал к Ангаре. Вот еще раз самолет сделал круг над селом и деревней. Мишка смотрел в иллюминатор, стараясь запомнить в мельчайших подробностях картины родных мест.

Наконец, самолет выровнялся, и на сотни километров потянулась тайга с редкими зимовьями. Она казалась такой огромной и бесконечной, что не верилось в то, что рано или поздно она закончится, расступится, и большой, красивый город Иркутск встретит их.

Он еще некоторое время смотрел вниз, а потом стал прислушиваться к своим сверстникам. Несмотря на шум мотора, все громко разговаривали, стараясь перекричать гул двигателя, радостно делились впечатлениями. Вскоре и это прошло. Все сидели тихо, каждый думал о чем-то своем…

2

Месяц жил Мишка у брата в маленьком шахтерском городке под Иркутском. Городок, объединивший несколько шахтерских поселков в одно целое, был зеленым и красивым. Деревья росли между бывшими населенными пунктами, деля их на микрорайоны с многоэтажными домами. Частный сектор представлял собой сплошное море зеленых насаждений, из-за которых не видно было даже крыш. Бывшие поселки объединяла асфальтированная дорога, она же – центральная улица города. Она же была частью Московского тракта; в праздники колонны демонстрантов шли по ней к площади, где стоял памятник Ильичу, а по вечерам улица служила любимым местом прогулок местной молодежи. Здесь знакомились, влюблялись, демонстрировали обновки, сплетничали, дрались – словом, шла обычная уличная провинциальная жизнь.

Каждый квартал-поселок мог существовать автономно, там была собственная, как сказали бы сейчас, инфраструктура: больница, кинотеатр, школа, магазин. В центральной части города стояли общегородские постройки: горком партии, техникум, филиал института.

Транссибирская магистраль не разрезала город надвое, как часто бывало в сибирских городах, а проходила сбоку. Электрички останавливались в каждом поселке, что было большим подспорьем для местных жителей. Шахт в городе было много, все они соединялись друг с другом и с центральным вокзалом железнодорожными путями, по которым беспрерывно сновали паровозы: пыхтящие, чумазые, изрыгающие клубы черного дыма. Да что там дым, из труб паровозов вылетали вместе с искрами и кусочки горящего угля. Все железнодорожные пути и окрестности всегда были покрыты слоем угольной копоти, и даже ливневые дожди не могли смыть ее.

Переулочки, ведущие к центральной дороге, всегда пересекали подъездные пути и человек, уходящий из дома в белой рубашке, возвращался в серой. Особенно трудно было пережить это девчонкам, бегущим в клуб на танцы.

Удивляло большое количество стадионов. Не просто спортплощадок, а настоящих стадионов с трибунами для зрителей и хорошим покрытием. В Черемхово их было несколько, в каждой шахте и разрезе. Они никогда не пустовали. Мишка участвовал в спортивных баталиях с первого дня приезда. В основном это был футбол, но и в городках, и в волейболе он не был последним.

Но самое большое впечатление на него произвел городской парк. Ему, таежному жителю, привыкшему к дикой, естественной природе, было странно видеть среди лесного массива аккуратные, посыпанные песком дорожки, лодочную станцию на пруду, концертную площадку со сценой-раковиной и скамейками. Но больше всего его поразили качели. Деревенские по сравнению с этими были игрушечными.

Не было такого дня, чтобы Мишка не побывал в парке, не посидел бы на скамейке, не покатался на качелях. В большой беседке он наблюдал шахматные баталии, любил бывать на концертах местных артистов-любителей. Бывало, заезжали и столичные гастролеры.

Он вспоминал деревню но жизнь его была такой насыщенной, что часто он забывал о ней совершенно, и только перед сном вспоминал свой двор, сеновал, огород, который в этом году стоял пустой, не-вскопанный, и наверно, весь зарос сорняками и крапивой. Вспоминал маму, ее исхудавшие руки и добрые глаза. Каждую неделю он писал домой письма, рассказывал о своей новой городской жизни, спрашивал о здоровье, но ответов не получал. Каждый день он подбегал к почтовому ящику, но кроме газет и разных официальных писем для брата там ничего не было.

Брата Мишка видел редко. Он работал бригадиром навалоотбойщиков и одновременно был депутатом и членом горкома партии, и еще куда-то входил, и обязан был где-то присутствовать.

В доме хозяйничала жена брата. Мишка удивлялся, как эту некрасивую, шипящую, словно гусыня, женщину, мог выбрать Николай? Все в ней было отвратительным: выпученные глаза и белесые ресницы, толстый мясистый нос и слюнявый, никогда не закрывающийся рот. Говорила она громко и непрерывно, слова вылетали каркающие и пронзительные, однако понять, о чем она говорит, было затруднительно. Мишка давно заметил: у некрасивых людей почти всегда паршивый характер, они злы, недовольны всем, завистливы. Все это в полной мере относилось и к жене брата. Профессии у нее не было, она никогда и нигде не работала. Приехала из Москвы в Сибирь, к своим дальним родственникам, чтобы найти себе мужа. Нашла. Но почему мужем оказался его брат, Мишка так и не понял. Однако сразу, с первых же минут общения почувствовал жгучую ненависть свояченицы к себе. Он пытался не обращать на это внимания, болтаясь с новыми друзьями по бесконечно длинным улицам городка, придумывая себе занятия и развлечения. В жаркие дни они убегали на карьеры, где были удивительно чистые озера с родниковой водой, и купались до посинения. Никогда еще Мишка не купался так много – в холодных сибирских реках, таких, как Илим, не очень-то покупаешься. Вечером в его адрес звучала отборная брань. Каждое утро свояченица давала ему кучу заданий и поручений, выполнить которые было практически невозможно. Выйти из дома разрешалось только после выполнения всех заданий.

Он убегал, не обращая внимания на крики свояченицы – он быстро привык к ее ругани, относился к этому терпеливо-презрительно, чем приводил хозяйку в бешенство. Но жизнь вокруг была настолько хороша, что даже злобная свояченица не могла ее испортить. Оставаясь один, Мишка философски говорил сам себе:

– Ну, не может же все быть хорошо…

Семнадцатого июля (он навсегда запомнил эту дату!), в пять часов утра его подняла с постели неведомая сила. Никогда, даже в деревне, Мишка не поднимался в такую рань, а уж если возникала такая необходимость, то его будили всей семьей, даже брызгали на него холодной водой. А здесь он сам открыл глаза, сон как рукой сняло. Не одеваясь, вышел на крыльцо.

Нежно розовел горизонт. Плыла тонкая, прозрачная вуаль утреннего тумана. Мишка сел на крылечке, положил голову на резные перильца, и задремал. Он не видел, как первые лучи солнца осветили сонный городок, проникая в просторные дома и тесные бараки. Солнце поднималось все выше, и наконец засверкало, отражаясь в стеклах многоэтажных домов и слюдяных прожилках породы, выброшенной в огромные горы – терриконы.

Сладко пахли цветы, сладковато-приторный запах пропитал все вокруг. Где-то вдалеке выводил свою трель соловей. Теплые лучи разбудили спящего голубя, тихо дремавшего на веточке старого тополя. Облака растворились, за легкой линией горизонта уже показался огненный шар.

Солнце светило все ярче и ярче, постепенно выбираясь из-за горизонта, птичий гомон усиливался.

Во сне Мишка не слышал начала дня: криков петухов, гулких ударов копра, забивающего сваи около центральной электростанции. Днем шума стройки не было слышно из-за бегающих туда-сюда кричащих паровозов, но по утрам удары копра разносились окрест на несколько километров.

Он спал, обняв перила крылечка, не испытывая неудобств, как вдруг почувствовал, что кто-то рядом присел на ступеньку, обнял его за плечи и поцеловал в висок. Мишка удивился – кто бы это мог быть? Он открыл глаза. Никого не было. Теплые лучи согревали его, он прикрыл веки и снова провалился в дремоту. И снова кто-то поцеловал его в висок. Так всегда делала мама. «Может, это сон? – подумал Мишка. – Ну, конечно, я сплю и чувствую все это. Разве может быть здесь мама? Она так далеко». Но тут он почувствовал на своих плечах чьи-то теплые руки, услышал легкое дыхание.

– Мама, это ты? – спросил Мишка.

– Здравствуй, Мишаня, – голос прозвучал тихо, но настолько явственно, что все ему стало ясно. Этот голос он узнал бы из миллионов других.

– Мама! – тихо позвал он.

– Я здесь, Миша, здесь…

– Но я не вижу тебя.

– А ты и не можешь меня увидеть.

– Почему?

– Потому что я уже умерла, и сейчас нахожусь очень далеко, на том свете. Но я так просила Всевышнего повидаться с тобой, что он смилостивился. И вот я здесь. Я тебя вижу, а ты меня – нет…

– Да что ты, мама, все это сказки. Нет никакого того света, и никакого всевышнего нет.

– Давай не будем об этом. Какое счастье, что я тебя увидела! Я чувствую себя виноватой, что не сумела поставить тебя на ноги, оставила беспомощным мальчишкой. Болезнь оказалась сильнее. Но ты знай – в трудные минуты жизни я буду рядом.

– Я не верю в сказки, мама.

– Как тебе живется у брата, Миша?

– Не могу привыкнуть. Вхожу в дом, а тебя в нем нет. Только эта гадюка, свояченица. Днем еще ничего, когда убегаю из дома, а по вечерам крики, ругань. Не знаю, как мне жить.

– А что же Николай? Неужели он не может дать укорот своей жене? Он-то хоть знает, как она к тебе относится?

– Я его почти не вижу. Я так решил: закончу восемь классов, поступлю в строительный техникум, в Иркутске. Закончу, буду работать, а потом в институт. Ты же знаешь, в школе я был лучшим учеником…

– Знаю, сынок. Я всегда тобой гордилась. Береги себя, и меня не забывай…

Мишка открыл глаза и сразу закрыл их, настолько ослепительным было солнце. Он встал, держась за перильца и, повернувшись спиной к солнцу, внимательно осмотрел крыльцо. Ничего необычного не было в этом крыльце. Тогда он тихо позвал:

– Мама!

Тишина. Но ведь только что, мгновение назад он разговаривал с ней. Растерянно он прошел по дорожке к летней кухне и там несколько раз позвал маму. Никакого ответа. Он вошел в дом, разбудил брата.

– Коля, мама умерла.

Брат спросонья переспросил:

– Какая мама?

– А у нас что, две мамы?.

– Что это ты придумал?

– Она только что была здесь.

Николай с изумлением и тревогой вглядывался в лицо младшего брата, вероятно, пытаясь разглядеть в нем признаки безумия.

– Она была здесь. Мы сидели на крыльце, разговаривали, но я не видел ее. Узнал ее по голосу. Она сказала, что всех, кто на том свете, увидеть невозможно.

– Может, тебе это приснилось?

– Я разговаривал с мамой, – упрямо повторил Мишка.

Невестка тоже проснулась, при последних Мишкиных словах повертела пальцем у виска. Мишка пошел к себе в комнату.

В полдень почтальон принес телеграмму, в ней было три слова: «Мама умерла ночью».

3

Тридцать лет он прожил в Питере. Совершенно случайно оказавшись в этом городе, он прижился в нем. И хотя работа занимала большую часть суток, он находил время полюбоваться этим удивительным созданием архитектурной мысли, его улицами и площадями. Он гулял по Английской и Дворцовой набережным, мимо площадей, вытянутых вдоль Невы, окруженных царскими дворцами и государственными учреждениями, и не переставал удивляться пышности и великолепию «Северной Венеции», как принято было называть этот город.

Жить в Питере, особенно в первые годы, было трудно. Он скучал по яркому сибирскому солнцу, по своим землякам-сибирякам, общительным и понятным, по чистым сибирским рекам. Низкие темные облака, сырость, постоянные дожди – все это давило, заставляло постоянно вспоминать край своего детства и юности. Да и люди здесь были более замкнутые, обособленные, ревниво оберегающие свой внутренний мир.

Питер – это два города. Исторический и обыкновенный, типовой, каких сотни. Типовые для простоты называют «спальными районами». Вначале и он жил в таком районе, а через несколько лет переехал в центр, в настоящий Петербург. Жить в исторической части города тоже нелегко, как будто живешь в музее, всегда на обозрении. В спальных районах – большая скученность и масса неудобств. Чего стоит одна дорога до дому! Однако он не задумывался об этом – не было времени. Главным смыслом его жизни была работа.

В Сибири он выучился на строителя и своим упорством и настойчивостью многого добился в профессии. Ему стали поручать все более ответственные объекты. Они хоть и находились в городской черте, но были прикрыты от людского взгляда. Все они строились для того, чтобы выпускать продукцию оборонного назначения. Он гордился подобным доверием, хотя мало кто знал, какой ценой достаются ему эти успехи… Дома его не видели сутками. Но это сверхнапряжение делало его сильным, выносливым и уверенным в себе человеком. Он поднимался по служебной лестнице, но каждая последующая ступенька давалась все тяжелее. Пришло время, когда ему доверили руководить крупнейшим коллективом, выполнявшим самые ответственные задачи. Жить он стал на работе, а с родными встречался по большим праздникам. Надо отдать должное его любимой жене Нине, которая понимала его и заботились о нем.

Он не заметил, как две дочки закончили школу, потом стали невестами, вышли замуж и подарили ему четырех внуков. Только тогда он понял, что большая часть жизни прожита, ему уже за пятьдесят. Но он не смог остановиться и уйти на отдых. Да и как уйдешь? Общество стало новым, к власти пришли другие правители. Прежние мало заботились о людях, все больше на словах, а новые и про слова забыли, занимались собой. Пенсии стали такими убогими, что жить на них стало невозможно, и умиреть нельзя – денег не хватит на простенький гроб и могилу. Какой уж тут отдых, тяни лямку, пока не упадешь. На улице падать не рекомендуется – никто не заметит.

Он поседел, постарел, набрался жизненного опыта, научился думать и анализировать. Вместе с этим приобрел множество возрастных болячек, от которых, увы, никуда не деться. Человеческий организм, как и любой механизм, имеет свойство изнашиваться: какие-то детали выходят из строя, что-то требует замены.

Религия в его жизни занимала едва ли не последнее место. Сказать точнее, вообще никакого места не занимала. Он не был убежденным атеистом, иногда и в церковь захаживал, но к церковным обрядам был равнодушен.

В Петербурге церквей построили великое множество и, несмотря на лихолетье советских времен, многие из них уцелели. Он любил заходить в собор Петра и Павла, который был почти ровесником города, здесь хоронили русских царей, начиная с Петра Великого. Часто бывал в Казанском соборе, когда-то главном общегородском храме, поражавшем своим величием и монументальностью, множеством колонн из розового гранита, бронзовыми скульптурами. И все равно эта роскошь не трогала его душу.

После свержения советской власти набожность стала в большой моде среди российского чиновничества. Президенты и их холуйское окружение стали присутствовать на богослужениях в главных российских храмах, истово крестясь, демонстрируя глубокую религиозность. Разве что земных поклонов не били.

Мода не затронула его, и не потому, что он верил в коммунистические идеалы. Он был далек и от них. В их деревне не было церкви, а это чрезвычайно много значит в воспитании ребенка. Церковь могла воздействовать на детский ум, несмотря на оголтелую атеистическую пропаганду, которую вели в школе, в клубе, в газетах, журналах и книгах Он стал атеистом, потому что атеистами были все вокруг. Ему внушили, что церковный пафос – лживый, искусственный, попы все врут, бога нет, космонавты летали, никого не видели… Еще в юности он увлекся театром, и именно театральный пафос послужил для него образцом искренности и правды. Это увлечение наложило отпечаток на его чувства и мысли, на способ их выражения.

У него не было желания покреститься, стать воцерковленным человеком, православным, посещать богослужения. Он никогда об этом не думал. Но однажды, неизвестно почему, он захотел посетить Валаам. Лет двадцать пять назад ему неоднократно предлагали профсоюзную путевку на этот остров в Ладожском озере, но он предпочитал в выходные дни оставаться дома и отдохнуть. В России об этом архипелаге, что разбросал свои острова по центральной части Ладоги, знают многие. Утверждают, что нигде нет такой природы, как на Валааме, а хвойного леса, что растет на чудо-островах, не встретишь во всей Европе.

Это желание было настолько необычным, что жена с удивлением сказала:

– Ты же столько раз отказывался от этой поездки!

– А сейчас захотел. Не знаю, почему. Давай съездим.

Жена обрадовалась. Она тоже не была верующей, не соблюдала постов и обрядов православной церкви. Однако она давно хотела побывать на Валааме, потому что много читала о нем и своими глазами хотела посмотреть на тамошние чудеса.

Купили билеты на круизный теплоход и отправились в плавание. Ночью теплоход плыл по Ладоге, которая встретила их неприветливо. Какая-то неведомая сила раскачивала судно, скрипели и стонали перегородки и корпус. Ночью он не спал, поэтому уставший, разбитый, с больной головой ступил на землю Северного Афона. Несколько часов экскурсии добили его окончательно. Он остановился у краснокирпичного Воскресенского скита, красивейшего ансамбля, состоящего из храма, двухэтажного келейного корпуса с мезонином и подсобного здания с баней. Сказал жене, что подождет группу здесь, по словам экскурсовода, они скоро вернутся к этому же месту.

Присел на лавочку, опершись спиной на холодную кирпичную стену, ограждавшую скит. Вытянул ноги, прикрыл глаза. Задремал. Тишина на острове стояла такая, что было слышно, как шелестят листья. В воздухе витал тонкий, едва уловимый запах, такой родной, знакомый, но вспомнить его он так и не мог. Неожиданно увидел монаха, который возник, словно бы из воздуха. Это был высокий мужчина, с хорошо ухоженной бородой, синими, как васильки, глазами. Монашеская одежда сидела на нем ладно и аккуратно, можно сказать, она шла ему. Он был еще молод, на лице ни единой морщинки, выправкой напоминал бывшего военного… В левой руке монах держал четки, сделанные из деревянных брусочков, обшитых кожей. Подрясник прикрывала длинная, без рукавов, накидка с застежкой на вороте. Мантия, как заметил Михаил, была из простой и грубой ткани. Все одеяние было черным, как и положено. Однако в нем он не выглядел смиренным и безропотным. Наоборот, фигура его была статной, величественной, а взгляд умных глаз – внимательным и строгим.

«Почему он сел рядом? – подумал Михаил. По словам экскурсовода, местные монахи крайне редко контактируют с мирскими. Он улыбнулся, вспомнив свои детские представления о монахах, и вообще церковных служителях. Он был твердо убежден, что скит – это нечто, похожее на пещеру, где сидят монахи, никуда не выходят и фанатично молятся днем и ночью, без перерывов на сон и обед. Здесь он увидел прекрасные комплексы зданий, жилых и производственных – это и были скиты, самые настоящие. Вот тебе и остров! Таких зданий и в городе-то редко встретишь.

– Здравствуйте, Михаил.

– Здравствуйте, святой отец, – автоматически ответил он и встал со скамейки.

«Господи, откуда он знает мое имя?»

– Знаю, – словно читая его мысли, сказал монах. – Жду вас уже с утра.

– Меня? – еле слышно пролепетал он, потому что в горле моментально пересохло. Повинуясь жесту монаха, он присел рядом.

– Нет, вы не бойтесь и ни о чем плохом не думайте. Я ни с кем вас не перепутал, а ждал, чтобы передать следующее: вам пора побывать на могиле у матери.

Он смотрел на монаха, ничего не соображая. Слова и мысли вихрем крутились в голове, но зацепиться за что-то и остановиться не могли. Он был удивлен, шокирован, напуган. Его, прожившего такую длинную и непростую жизнь, трудно было чем-то удивить. Особенно сегодня, в новой стране с ее абсурдными реальностями. Он был материалистом и вполне доверял авторитету науки. Он не понимал и не принимал мистики, хотя бы потому, что достаточно насмотрелся на жуликов и шарлатанов, исцеляющих от всех болезней, на всех этих черных и белых магов, кашпировских, чумаков и гробовых. Он с улыбкой читал в бесконечных газетных «таблоидах» объявления «потомственных ведьм» и «колдунов в пятом поколении», обещающих снять венец безбрачия, родовое проклятье, в общем, избавить от любых недугов.

Но чтобы такое случилось с ним?

«…А может быть, так называемый потусторонний мир существует? Возможно, это реальность высшего плана, где в той или иной форме запечатлен каждый миг бытия, и где одновременно пересекаются прошлое, настоящее и будущее? В этой реальности хранится информация о людях с момента их появления на свет. Там известно обо всех перенесенных болезнях, травмах, причинах смерти человека. Все хранится, что некогда происходило, что происходит сейчас, и что произойдет в будущем…».

Он украдкой дернул себя за ухо. Не снится ли ему все это? Боль была реальной, значит, это не сон. А может быть, это розыгрыш, шутка, мистификация? Но кто же может так зло и неостроумно шутить?

– Побывайте у матери до сентября. Она об этом очень просила, она будет ждать вас, – монах встал и направился к скиту.

– А если не успею, что случится? Путь ведь неблизкий. Вы встречались с ней?

– Не задавайте вопросов. Ответов на них не будет…

Через мгновение монах скрылся, вернее сказать, исчез – так же мгновенно и таинственно, как и появился. Послышались голоса, это группа, где была жена, возвращалась с осмотра.

– Что с тобой? – спросила Нина, с беспокойством вглядываясь в его лицо… – Ты весь побледнел. Сердце не болит?

– Все в порядке. Пока вы ходили, я посидел здесь на лавочке и неплохо отдохнул. Ты знаешь, я познакомился и поговорил с интересным человеком, монахом. Такой высокий, осанистый, с большой бородой, а глаза, как у ребенка – синие и доверчивые. Ты не встретила его?

– Нет, я никого не видела.

– Странно, он шел навстречу к вам.

Он шел рядом с женой и понимал, что не может рассказать ей того, что с ним приключилось – она, чего доброго, подумает, что он тронулся умом. Все произошло вопреки его понятиям, его разуму, его воспитанию. Он мучился тем, что никому не сможет поведать о странной просьбе монаха, о его невероятной осведомленности. Откуда монах знает его имя? Откуда он знает, где могила его матери?..

…Теплоход дал прощальный гудок и медленно отвалил от причала. Он прощался с Монастырской бухтой, узкой полоской, глубоко врезанной в сушу. Поклонился изящному и простому храму Николая Чудотворца. Когда-то Александр Дюма, посетивший Валаам во время своего путешествия по России, сравнил эту церковку с драгоценностью, только что вынутой из бархатной шкатулки.

Долго стоял на корме. Остров удалялся вместе с Поклонным крестом, установленным апостолом Андреем Первозванным. Вот он скрылся в вечерней мгле, чудесный Валаам, «предивный остров, древний и святой», оставляя по себе тревожную память и мучительные, неразрешимые вопросы.

4

У каждого человека есть малая родина. Не большая страна, великая и могучая, со своими законами и народом, а маленький клочок земли, где он родился, произнес первые слова, научился ходить. И куда бы в дальнейшем не бросала его судьба, в памяти навсегда осталась лесная тропинка, сенокосные поляны, шум могучих сосен, раскачивающихся от сильного ветра, езда на лошадях, походы с одноклассниками по заповедным местам, уборка урожая.

Он никогда не забывал родные места: реку Илим, Красный Яр, Качинскую сопку, речку Тушаму, Кулигу, и единственную деревенскую улицу, вытянувшуюся вдоль крутого берега Илима. И, разумеется, знаменитую поляну. Ни в одном краю, да и во всем мире, пожалуй, не было такой поляны, как перед деревней Погодаевой. Место встреч, игр, праздников, собраний и гуляний по самому разному поводу. Поляна была большой, место красивое. По традиции, идущей из глубины веков, осенью и весной на ней жгли костры. Первобытная, какая-то языческая радость охватывала людей, они приплясывали, прихлопывали и пританцовывали, словно северно-американские индейцы. Здесь давали клятвы, уезжая в другие края, сюда приходили прощаться. Но все это осталось только в памяти.

В действительности у него нет Малой Родины. Нет кусочка земли, где была деревня Погодаева с длинной улицей вдоль реки, цветущей черемухой, белизна которой, словно платья невест, ярко выделялась на зеленом фоне. Нет деревенских палисадников с цветниками, нет и самих домов – добротных, рубленых по большей части из лиственницы, а значит – вечных. Нет той самой поляны, что была на краю деревни, доброй предвестницы жилья. Вышел из тайги, добрался до поляны, и ты уже дома: слышны звуки жизни, душа поет от радости.

Все исчезло в один миг, словно легендарная Атлантида. Кому это понадобилось? Безумцам. Горе той стране, во главе которой стоят безумные люди. Сколько бед вершат они, не ведая об этом. Илимская пашня, отвоеванная у тайги за триста лет по кусочку, по капельке, осталась под водой.

Да что для безумцев чужой край, они уничтожат и свою собственную малую родину, прикрываясь заботой о людях и болтая о «высших целях». Какие это цели, люди знают на своем собственном горьком опыте. Советская власть приобрела большой опыт в деле переселения не только отдельных граждан, но и целых народов.

Слова монаха, сказанные на Валааме, глубоко запали в его душу. Анализируя, раскладывая все по полочкам, он был почти уверен, что все это ему приснилось. Не могло такого случиться наяву. С другой стороны, он знал, что не засыпал ни на секунду и все время контролировал себя. Но что это за странный монах, который знал о могиле матери на Красном Яру? Может, это материализовались его собственные мысли? Он не верил в мистику, но объяснить ничего не мог. Наконец, он принял решение: надо ехать! Отбросил сомнения, возражения жены, приступы болезни. В голове стучало: надо ехать! надо ехать! надо ехать!

От Питера до Красного Яра напрямик пять тысяч километров. Но это по карте. В реальности путь туда значительно длиннее, потому что идет кругами. Сначала нужно добраться до Москвы. Самолет из Питера в Иркутск стал редкостью, билет на этот рейс стоит в два раза дороже, чем через Москву. Почему и от чего это происходит, никто не станет объяснять. А если уж попадется слишком любознательный и настырный, ему ответят: во всем виноват рынок.

От Иркутска до Железногорска-Илимского самолеты нынче не летают: не стало малой авиации. Видимо, тоже рынок стал причиной. Все самолеты и аэропорты уничтожены, они не нужны бедным людям в бедной стране. Осталась железная дорога, слава Богу, на металл ее пока не сдали. Да еще автодорога, что была пробита среди тайги нашими предками. Как не крути, чтобы добраться до деревни Погодаевой, нужно преодолеть семь тысяч километров. В один конец.

Сестра Мила из родных мест никуда не уезжала. Когда пришел потоп, она перебралась в Новую Игирму, за сто километров от Погодаевой. Она сумела перезахоронить мамины останки. Кладбище безумцы устроили на вершине Красного Яра, хорошо понимая, что добраться к нему можно двумя путями: на вертолете или на катере. И то и другое простому народу недоступно. Вот потому среди огромной водной глади пристроилось кладбище на Красном Яру. Люди наведывались сюда по великим праздникам: когда мочи не было терпеть и душа просила поговорить с родным человеком.

А когда-то эта вершина Красного Яра, где стоит кладбище, была самым любимым местом сельчан. Отсюда можно было увидеть далекий мир, на десятки километров окрест, поговорить со знакомыми земляками, родственниками, выпить стопку-другую, спеть песню. Но не звучат нынче песни, место это – место скорби, памятник безумию и жестокости.

Он был у сестры только один раз, в марте восемьдесят девятого. Но тогда из-за непогоды и большого количества снега ему не удалось побывать на могиле матери. В тот приезд все отталкивало его, все было чужим, неприветливым, неузнаваемым. Да и о чем говорить: расчистили делянку в тайге, поставили дома, свезли людей с затопленных деревень и сказали – это будет ваша родина, любите ее. Возможно, для тех, кто здесь появился на свет, это и станет малой родиной, но как быть с теми, кто еще жив и хорошо помнит «Илимскую Атлантиду»?

Семь тысяч километров остались позади. Он добрался до поселка Брусничное. Теперь – на катер, и по знакомым местам. Он стоял на берегу в ожидании катера и смотрел на воду. Вдали виднелись знакомые очертания Красного Яра. Одиннадцать километров разделяли их. Где он сейчас находится? Нет, не в теперешнем красивом поселке, который построили уже без него, а в той, прошлой жизни. До Кулиги – три километра, до Малой речки – четыре, значит, сейчас он ближе к Россохе. Он ведь часто бывал здесь! Ходил за грибами и ягодами. Но где знакомые ориентиры? Справа – Качинская сопка, она вечная, ей никакая вода не страшна, но уж если и она уйдет под воду, Сибири не будет.

Катер тяжело преодолевал волны, в свое время на Илиме их называли валами. Он крепко держался за поручень, даже пальцы побелели. Странное ощущение испытывал он: когда-то мальчишкой, переплывая на лодке Илим, он смотрел на воду, в которой отражались облака. Было ощущение, что суденышко плывет не по воде, а по облакам.

Вот знакомый распадок. Весной они пилили здесь сухостой на дрова и везли домой. Вот Малая речка, здесь он пас коров, рыбачил, мечтая о дальних краях. От Малой речки рукой подать до большого погодаевского поля. Он часто вспоминал колосящиеся рожь и пшеницу, а посредине – большой зеленый луг, где они с мамой заготавливали сено для своей коровы Зорьки. Он с косой идет впереди, она за ним. Жужжит «литовка», эти звуки поют в его душе: наконец-то он помощник! Недолгая передышка, и он, как взрослый мужик, протирает лезвие травой, и профессионально, легкими небрежными движениями точильного камня поправляет косу. И вновь жужжит коса, и вновь поет душа…

А вот здесь, возможно, их огород. Он посмотрел на воду, ничего не видать. Все скрыто водой и темнотой. Грустно, печально, жалко той давней детской жизни, когда тебя любили, и ты любил, когда и хлеб был вкуснее, и чай слаще, а впереди – долгая-долгая интересная жизнь…

Вот и Красный Яр. Нет уже здесь праздничной поляны, все заросло молодым лесом. Чуть заметная тропинка вела к кладбищу. Он шел по ней, все вокруг было незнакомо. Одна мысль, что он на Красном Яру, заставляла сердце учащенно биться. В просветах между соснами мелькала глубокая синь воды, по которой бегали белые барашки волн. На небе ни облачка. Его больные легкие расправились, принимая целебный воздух, напоенный благодатным хвойным ароматом. Он кружил голову. Михаил присел на поваленное дерево, оно было теплым.

Мамину могилку он увидел во втором ряду от центральной дорожки. Встал на колени, обнял холмик, прижался к нему.

– Здравствуй, мама.

– Здравствуй, сынок, – голос у матери был тихий, еле слышный. – Я знала, что ты придешь.

– Прости меня, мама.

– За что?

– Я очень долго у тебя не был. Все собирался, и никак не мог собраться.

– Ну ты же здесь! Я просила Всевышнего о нашей встрече, и он меня услышал.

– Да, мама, твою просьбу мне передал один монах на Валааме.

– Как ты живешь, сынок?

– Живу, как многие. У меня хорошая жена, двое детей, внуки. Я им рассказываю о тебе, о нашей деревне. А ты как живешь?

– Скучно здесь, Миша. Очень редко здесь бывают люди.

– А зачем они тебе?

– А как же, сынок, с людьми-то веселее… Ты береги себя, Мишаня, не простудись. Одет ты уж больно легко, не по погоде…

Он еще долго лежал на могиле, поглаживая ладонью землю, словно это была голова матери. Потом встал, подошел к краю обрыва, обнял молодую сосну и долго смотрел на то место, где была его деревня: пристально, до рези в глазах, словно хотел навсегда запомнить и унести с собой то, что было ему дороже всего на свете

День рождения

Завтра мне шестьдесят пять. Годы эти ушли от меня, словно на мягких кошачьих лапах, так тихо и стремительно, что я и не заметил. Странно. Куда ушли? Ведь жизнь моя началась только вчера!

Я открыл глаза и увидел кусочек нашей прекрасной сибирской природы: пронзительно-синее небо, высокий ангарский берег, а на берегу дом, где жила наша семья. Глухо шумела Ангара, о чем-то своем шелестела впадающая в нее речка Кеулька, а на меня внимательно смотрели три пары глаз: мамины и сестер – Милы и Капы. Не знаю, сколько мне было: месяц, два, три? Память выхватывает только отдельные картинки – яркие и радостные. Но самой первой, конечно, я увидел бабушку Степаниду с черными и корявыми от тяжкого крестьянского труда руками: это она принимала роды у моей матери, произведя увесистый шлепок в нужное место, отчего я громко заорал, оповещая жителей Кеуля о своем появлении на свет. Смотрите, вот он – Я, ваше продолжение, ваша надежда и опора!

Кто скажет, что так не бывает, ребенок не может помнить себя в грудном возрасте, советую прочесть воспоминания Бунина о Толстом, где он пишет, будто наш великий реалист Лев Николаевич утверждал, что хорошо помнит в длиннющей цепи буддийских перевоплощений время, когда он был козленком. Так далеко в прошлое я не заглядываю, однако картины моего младенчества я вспомнил через шестьдесят с лишком лет…

Вспомнил своенравную Ангару, нашу кормилицу и спасительницу, теплую колючую землю, по которой шлепал босиком, лавочку перед палисадником, где сидел и ждал с работы отца с матерью. Я не просто вспомнил все это – я это ощутил. Передать подобные ощущения непросто. Как расскажешь о той сладкой деревенской гармонии, когда от таежной тишины и чуть слышного пения птиц хочется плакать?

Мне года три. Лютый январь, за окном под пятьдесят градусов. Мы с сестрами на русской печке, огромной и теплой, внизу под нами трещат дрова в раскаленной чугунке, которую почему-то называют голландкой. Девчонки режут ножом картофель пополам и запекают на голландке. Ужасно хочется есть, я прошу, мне дают, но хочется больше, кричу от нетерпения, тяну руки, меня толкают, и я лечу вниз, прямо на раскаленную печь…

Тишина.

Все темно.

Очнулся: холодный воздух вокруг меня, я закутан в платки и шаль. Мама на руках несет меня, она бежит по улице, я слышу ее учащенное дыхание. В больнице опять провал, словно включают и выключают свет. Домой я вернулся через неделю. Снова среди своих, все радуются мне. На груди и подмышкой осталась память, вечная, на всю жизнь. Память о детстве, о голодном и бедном. Телогрейка, шапка с чужой головы, подшитые по нескольку раз валенки. Когда дети вырастали, все аккуратно складывалось для следующей смены.

После полета «на печку» случился еще более страшный полет.

Теплый летний день. Сестры идут на Илим за водой. Я знаю, они будут купаться. Мне тоже хочется купаться. Одному мне не разрешают заходить в воду, я еще не умею плавать. Сестры не хотят, чтобы я шел вместе с ними, видимо, не желают возиться, они отгоняют меня, заставляя идти домой. Я не слушаюсь, ковыляю босиком чуть поодаль. Вдруг какая-то темная неведомая сила стремительно отрывает меня от земли и кидает в небо. Я лечу к солнцу, словно мяч. Этот полет, сопровождаемый невыносимой болью, мне кажется вечностью, но все-таки он заканчивается. Прямо с небес я падаю на землю. Яркий солнечный день мгновенно превращается в ночь. Темно, и ни звука вокруг.

Очнулся на руках у мамы. Она целует меня, прижимая к себе. Слезы капают на мое лицо, я увертываюсь от них, прижимаюсь к ее груди. Мне больно, боль во всем теле, меня спрашивают, где болит, но я молчу, ничего не могу сказать. Бодучую корову уже загнали за изгородь, обломав об нее жердину, причем хозяин ревниво следил, чтобы животное ненароком не покалечили. Очень понятная крестьянская психология.

Я снова провалялся в больнице несколько недель. Мне нравилось здесь: лежу на чистой кровати, кормят неплохо и регулярно, я вместе с людьми.

Следы от рогов остались у меня надолго, но сейчас, когда скальпели хирургов прошли по моему телу уже несколько раз, найти их стало трудно. Да и зачем искать? Ясно одно: ничто не проходит бесследно, сегодняшние мои боли, возникающие неожиданно и днем, и ночью, могут быть отголосками тех самых злополучных «полетов».

…В десять лет для меня – новое испытание. Оказывается, моя фамилия вовсе не та, по которой все звали, а другая – Зарубин. Почему?

– Мама, расскажи об отце…

И слышу рассказ, и узнаю, что у меня много сводных сестер и братьев, я последний в этой длинной шеренге.

– Мама, почему они не с нами?

– Они уже взрослые, и я же им не мама.

– Как такое может быть? Мне ты мама, а им нет?

– В жизни может быть и не такое…

Позднее я встречал своих братьев и сестер, особого родства не почувствовал, видимо, кровь – не самое главное. А что главное? Совместная жизнь, радости и тревоги. Всегда быть готовым прийти на помощь, и, если надо, пожертвовать собой. Я рос, в общем-то, самостоятельно, старался быть взрослее, и каждый день, даже сам не понимая этого, учился у жизни: не врать маме, не совершать дурных поступков. Частенько я получал подзатыльники, иногда плакал, но не от боли, а от обиды. Всегда воевал с сестрами.

– Почему, – говорила мама, – ты делаешь это? Они ведь самые родные люди на всем белом свете.

На этот счет я был не согласен. Вот Володька Куклин или Ванька Качин, да даже Виталька Белобородов – роднее, они друзья, что надо.

Но относительно сестер мама оказалась права.

Мое детство закончилось семнадцатого июля шестидесятого года прошлого столетия. Мама умерла. Еще вчера было солнце, теплый свет голубых маминых глаз. Место под названием отчий дом, где всегда ждала меня доброта и чудесный мамин голос.

После смерти матери я узнал, что такое родные люди, которые на деле оказываются чужими. Многим родным не было до меня никакого дела, а чужие частенько помогали. Я был предоставлен сам себе и, конечно, как губка, впитывал «науку жизни». Все нужно было испытать, испробовать на себе. Однажды втроем мы забрались в вентиляционный ствол шахты – из любопытства. Сотни метров спускались вниз по металлическим скобам. Добрались до горизонтального штрека. Но как подняться наверх? Несколько часов ползли, помогая друг другу, отдыхали, привязываясь ремнями к скобам. Не передать, что испытали мы, поднявшись уже ночью наверх. До утра лежали на траве, никаких сил не было.

Случались забавы и пострашнее. Однако судьба была ко мне милостива: она не дала мне отправиться в «места, не столь отдаленные», не увлекла сомнительными предприятиями и не утащила в полуподвалы, где было весело, денежно, и пьяно. Наверное, того запаса жизненных сил, которым меня в дорогу снабдила мама, мне хватило. И удача помогла: вовремя уехал учиться. Через несколько лет, побывав в этом городке, узнал, что многие мои приятели-одноклассники давно кочуют по «зонам», а несколько человек сгорели заживо в «вагонзаке» при перевозке их по этапу. Сейчас я твердо знаю: мама с небес помогала мне, наставляла, сопровождала и берегла.

Поступив в техникум, я остался совсем один. Изредка сестры присылали переводы из своих скудных доходов, стипендия маленькая, чтобы прожить на нее. Потому с первых дней учебы я искал работу. Любую. Вскопать огород, разгрузить машину, перерабатывать металлолом. Все время хотелось есть – это мой юный организм просил пополнять его силы. Все было расписано, учеба, работа, короткий сон.

Очень рано я заболел болезнью, которую называют – любовь.

Не знаю, что это такое, но жить без этого человека я уже не мог, мне без него было плохо физически. Это как воздухом не дышать. Все кругом изменилось, жизнь стала прекрасной. Сорок пять лет мы с моей любимой Ниной вместе. Я испытал великое счастье быть отцом, дедом. Иной раз в разговорах я слышу, что любить столько лет невозможно, что большую часть жизни люди проводят друг с другом по привычке. Видимо, это не про нас. Даже один день разлуки я переношу тяжело. Мне нужно быть всегда рядом: видеть ее лицо, слышать ее голос, держать ее руку в своей руке.

Может быть, лучшее, что я создал в жизни – семья. И мне опять повезло, я так и не узнал страшного слова «теща». Меня встретила мама, так похожая на мою собственную мать. Мудрую и добрую, помогавшую и советом, и делом. Я и звал ее мама. Иногда мы говорим, рассказывая о своей жизни, что всего добивались сами: работали, учились, рожали детей. Лукавим. Ну как одновременно по вечерам учиться, работая днем, и двоих девочек вырастить? Конечно, это мама, это ее труд помог, незаметный и нужный. Без нее трудно было бы нам бодро шагать по жизни.

Уже давно она ушла от нас. В памяти моей есть небольшой уголок, где собраны добрые слова, чувства, улыбки, предназначенные этой чудесной женщине. Очень жалею, что при ее жизни не сказал ей этих слов.

А несколько лет назад я заболел «по-настоящему». Причиной болезни вряд ли можно было назвать те давние детские травмы. Скорее, это были последствия моей профессии, связанной с бесконечными походами по стройкам: в дождь, в грязь, в морозы и жару, днем и ночью. Кашель и одышка не давали ходить. Мукой был подъем по лестнице к собственной квартире, хотя раньше я пролетал эти три этажа в шутку.

В клинике Первого медицинского мне предложили отдельную палату со всеми удобствами: санузел, ванная, телевизор, телефон и даже мини-кухня с холодильником. Признаться, меня это удивило: я помнил еще советские больницы, когда две кровати в комнате считались каким-то невероятным сервисом.

За неделю, напичкав мой бедный организм лекарствами под завязку, врачи поставили меня на ноги. Кашель прошел, одышка уменьшилась. Я уже ждал выписки, но лечащий врач попросила потерпеть несколько дней.

– Необходимо повторить некоторые анализы, чтобы поставить окончательный диагноз, – сказала она.

Через неделю пришел директор клиники, профессор – немолодой, совершенно седой человек, с острым, пронзительным взглядом. Сделав какие-то свои дежурные манипуляции, послушав дыхание со стороны спины и груди, постучав пальцами по лопаткам, проверив давление, профессор долго рассматривал рентгеновские снимки.

– Да, коллега, – наконец-то сказал он лечащему врачу, – вы правы.

Повернувшись ко мне, подытожил:

– У вас неприятнейшая болезнь, идиопатический фиброзный альвеолит.

Я попросил профессора объяснить столь мудреный термин по-простому, насколько возможно.

– По-простому, – профессор улыбнулся, – это будет примерно так. Представьте себе озеро с чистой водой, и в один прекрасный момент оно начинает зарастать камышом. Все меньше и меньше становится гладь воды, и наконец, озеро превращается в болото. Эта болезнь имеет такие же свойства: альвеолы зарастают фиброзными рубцами… Болезнь коварна, случаются и летальные исходы…

– Как же ее лечить, профессор?

– Будем подбирать лекарства, наблюдать, проводить процедуры…И надеяться, что смерть ваша наступит еще очень нескоро, и совсем от другой болезни…

Я не чувствовал ни боли, ни какого-либо неудобства, связанного с этой странной болезнью. Удивительно: болезнь смертельная, а ничего не болит. Но профессор не похож на шутника, и сейчас за окном июнь, а не рождественские святки.

Вспомнил Италию, на майские праздники мы с Ниной побывали там. Яркое солнце, теплое море. По вечерам мы прогуливались по улочкам Милана, Флоренции, Пизы, забредали в крохотные придорожные ресторанчики, ели пиццу, запивая сладеньким кьянти. Это было так недавно. Со мной что-то случилось: каждый день я признавался Нине в любви. Жена смеялась: «Это не я, а природа тебя возбуждает…»

Я не позволил этой страшной болячке сломить меня, овладеть моими мыслями, вселить в сердце тревогу, помешать мне работать и жить. Я сделал вид, что ее не существует…

Завтра мне шестьдесят пять. Для моего младшего внука это, вероятно, кажется вечностью. А для меня пролетевшие годы – маленькая песчинка в океане времени. И жизнь моя не закончена. Впереди планов «громадье», их нужно выполнить: построить дома, написать книги, увидеть далекие страны. Останавливаться нельзя. Автомобилисты хорошо знают: стоит одну только зиму не поездить на машине, да еще подержать на улице – можно готовить свою «ласточку» на металлолом.

А память опят уносит меня в детство. На русской печке, где было мое законное место, я зажигал керосиновую лампу и читал ночи напролет. Читал о героях войны, летчиках, сынах полков, пионерах, отдавших жизни за Родину. Я проживал героическую жизнь вместе с ними. А утром вставал на лыжи и по прямой, как стрела, лыжне бежал к Кулиге и Малой речке. О чем я думал в это время? Может быть, о том, что еще ничего не успел сделать в такой коротенькой еще жизни. Как жаль, что я родился так поздно, во времена, совсем не героические…

Я и сейчас бегу по лыжне жизни, стараясь еще кое-что успеть. Я не хочу подводить итоги. Мне рано подводить итоги!

Я способен еще жить и любить. Любовь помогла мне преодолеть все трудности, ограждала от бед, освещала мой жизненный путь, непростой и извилистый. Я немало сделал в своей профессии, руководствуясь словами моего любимого поэта Евтушенко:

Требую с грузчика, с доктора,
С того, кто шьет мне пальто, —
Все надо делать здорово —
Это неважно, что!
Ничто не должно быть посредственно —
От здания и до галош.
Посредственность неестественна,
Как неестественна ложь.
Сами себе велите
Славу свою добыть.
Стыдно не быть великими.
Каждый им должен быть!

Завтра мне шестьдесят пять лет. А я только вчера появился на свет около быстрой речки Кеульки. Я открыл глаза и увидел кусочек нашей прекрасной сибирской природы: пронзительно-синее небо, высокий ангарский берег, а на берегу дом, где жила наша семья. Глухо шумела Ангара, о чем-то своем шелестела впадающая в нее речка, а на меня внимательно смотрели мамины глаза…

Семейный совет

Зима наступила быстро. Вчера еще все зеленело, шел мелкий холодный дождь, а сегодня – снег. Его было много, и хотя на улице еще не подморозило, снег не успевал таять. На дачу приехали только поздно вечером, поэтому не успели насладиться всей прелестью первого снегопада, когда можно лепить снежные бабы и играть в снежки. Ночью похолодало, снег валил с прежней силой, но к этому добавился ветер, сильный и колючий. Метель укрыла дома, скамейки, деревья в саду, баню, гараж, колодец, одиноко стоящие вдоль улицы машины, соседские дома. Грязь и пыль были спрятаны под белым покрывалом, приятное ощущение чистоты и свежести разлилось вокруг. Днем с небес исчезли облака, открыв бездонное прозрачное небо.

Утром я встал раньше всех, на цыпочках пробрался к окну, чтоб никого не разбудить. Отодвинул штору, и не поверил своим глазам. Может, ошибся? Надел очки и замер от неожиданности: нет, это не ошибка, передо мной чудесная картина: на оконном стекле нарисована изумрудная пушистая ветка, вокруг нее блестящие снежинки из бриллиантов, и все это выписано так тщательно и искусно, что даже я, давно знающий, как это получается, удивился и восхитился. Но чему же здесь удивляться? Разумеется, это искусник-мороз сотворил такое чудо. А за окном насупились стройные ели, опустились под тяжестью снега их ветви, макушки в белых шапках. На небе еще не погасли звезды, они сияют холодным голубым блеском.

Быстро одеваюсь и бегу в этот сказочно-волшебный мир. Тишина, ни малейшего дуновения ветра. В тусклом свете луны и звезд на рябине выделяются грозди ягод.

Беру лопату и начинаю чистить дорожки. Чуть мерзнут пальцы рук, забыл надеть рукавицы. Мороз пытается пробраться под куртку, но домой все равно не хочу. Светло и хорошо на душе. Хочется петь, прыгать, дурачиться.

Мои проснулись, смотрят на меня в окно. Я машу им рукой, зову на улицу, они смеются. Жена открывает форточку.

– После завтрака обязательно выйдем, – говорит она и разглядывает рисунки на стекле.

Вновь пошел снег. Снежинки падают с неба, кружась в медленном танце, плавно и бесшумно опускаются на землю. Изящные создания, маленькие дети зимы. Ловлю несколько снежинок, подставив ладонь, за мгновение успеваю заметить, что среди них нет ни одной одинаковой. Не верю сам себе. Неужели нет? Повторяю несколько раз, результат тот же – снежинки разные. Почищенные дорожки быстро покрываются чудо-снежинками. Иду домой, очень хочется есть. Запах сваренного кофе встречает меня на крыльце: он такой вкусный и ароматный! Глупости говорят, что кофе – наркотик, что к нему привыкаешь быстро и навсегда. Кофе – прекрасный напиток, он придает бодрости, прочищает мозги, укрепляет интеллект.

Паша, мой младший внук, восьмилетний мужичок, сообщает, что к нам в гости едет Андрей с Настей.

Андрей – тоже внук, старший. Настя – его девушка. У нас четверо внуков. Чем старше они становятся, тем реже мы их видим. Понятно, почему. Они растут, у них много появляется дел, важных и необходимых. Дед с бабкой могут подождать, никуда не денутся. Ну, а мы? Мы не обижаемся, мы всегда рядом, стоит только протянуть руки. Тем более, есть мобильные телефоны.

Андрей и Настя приехали у ужину. Когда сели за стол, Андрей попросил слова. Это было так непривычно. Мы всегда говорили за столом то, что считали нужным, без церемоний, но чтобы попросить слова…

– Бабушка и дедушка, – сказал Андрей, – мы решили с Настей пожениться. Я люблю ее, она меня, думаю, тоже…

– Думаешь, или уверен? – шутливо-грубовато сказал я, чтобы разрядить обстановку. Андрей был явно смущен.

– Уверен, – стараясь попасть мне в тон, ответил внук.

Нельзя сказать, что женитьба Андрея была для нас неожиданной. Мы ждали, когда это случится, не вмешиваясь и не торопя событий. То же самое делали и родственники Насти.

Все равно это произошло неожиданно.

Все смотрели на меня. Нужно было немедленно реагировать.

– Я не против. Я даже очень рад этому, Андрей. Думаю, родительское благословение вы уже получили?

– Получили, – подтвердил внук.

Паша тоже вставил слово:

– И я тоже не против.

– Ну, раз Паша не против, значит, дело в шляпе. Если позволите, я скажу по этому поводу несколько слов, пользуясь старшинством…

Я попытался рассказать молодым о том, что такое любовь, как ею нужно дорожить, и что делать для того, чтобы она не угасла… Скажу прямо: ничего путного из этой лекции не вышло, слова были какими-то чужими, заимствованными, это сразу почувствовала моя жена:

– Утомил, дед, хватит. Это тебе не лекция в Доме Культуры – и сказала просто и буднично – Дорогие ребята, мы рады за вас, – она обняла и поочередно поцеловала Андрея и Настю. – Рассчитывайте на нашу помощь. Что такое любовь, не знаю, но догадываюсь. Словами об этом не скажешь. Смотрите на нас с дедом, и живите так же. Это называется – жить в любви и согласии…

Мы говорили до поздней ночи. Я рассказывал о том, как сорок лет назад просил благословения на брак у родителей Нины, как возражали ее сестры, как волновался и переживал я сам. На тот давний семейный совет съехались все родичи моей невесты, и каждый из них считал своей обязанностью высказать свое мнение. Рассказывая, я одновременно наблюдал реакцию Андрея и Насти: было отчетливо видно, что подобные отношения между людьми им кажутся пришедшими из глубины времен… Для меня же и моей жены Нины это была жизнь, и не такая уж давняя.

* * *

…Все собрались в «большой» комнате. Не такой уж она была и большой: квадратная, четыре на четыре метра. Два окна выглядывали на улицу. Улицу от дома отделял палисадник, в нем росли смородина и куст черемухи. Еще одно окно открывало вид на веранду, в которой жизнь начиналась ранней весной, а затихала поздней осенью. Здесь завтракали, обедали и ужинали, обсуждали новости и отдыхали на диванчике, прижатом между столом и стенкой дома. Только сильные холода вытесняли оттуда обитателей, заставляя садиться за крошечный столик в маленькой кухне, и жизнь сразу становилась скучной от тесноты и зимнего мрака за окном. Единственной радостью была кровать, находившаяся за печкой и прикрытая занавеской. Приятно было в холодный зимний день забраться в теплую постель и уснуть, повернувшись спиной к стенке, от которой исходил теплый дух нагретых кирпичей.

В полном составе семейство собиралось здесь редко, в дни рождения родителей, и когда приезжал из Ленинграда брат. Сегодня причина была экстраординарная: мы с Ниной подали заявление в ЗАГС. Подали тайно, за две недели до восемнадцатилетия Нины. Рассуждали мы так: испытательный срок закончится, а потом все пойдет по закону. Я долго уговаривал Нину подать заявление. Почему я так спешил, и сам не знаю. Может быть, боялся потерять ее? Но мы каждый день были вместе, только на ночь расходились по своим «углам», я – в общагу техникума, она – домой. Мы давно поклялись в любви друг другу, и изменять этой клятве не собирались.

Нина хотела замуж, но любовь к родителям и старшим сестрам удерживала ее. Она придумывала разные отговорки, но я убеждал ее, что родители не разрешат нам жениться, поэтому зарегистрироваться надо тайно. Я знал, что меня считали женихом несостоятельным. Ни жилья, ни работы. В конце концов, Нина сдалась, но директриса дворца бракосочетания, к которой мы попали в тот день, оказалась хорошим психологом, долго выпытывала причины столь раннего брака и убедила Нину, что бракосочетание – это праздник, он не может состояться без родителей, друзей и близких.

Я сопротивлялся до последнего, но Нина согласилась с директрисой и заявила мне, как отрезала:

– Тайно в ЗАГС не пойду.

Как же уговорить родителей?

Пошли к сестре Катерине, зная ее мягкий и добрый характер.

Катерина повидала за свои тридцать четыре года всякого. Война, голод и холод, работа на производстве, тяжелая, до седьмого пота. Она научилась делу, которое пригодилось в дальнейшей жизни, стала швеей. Дважды выходила замуж, оба раза неудачно, мужья оказались пьяницами. Родила двух сыновей. Но при всех этих бедах сердце ее не ожесточилось, она всегда была весела и искренне радовалась счастью других. Это редкое качество в человеке – радоваться за других, им обладают только чистые сердцем и сильные духом. С Катей было просто: не надо было ничего придумывать, осторожничать, боясь сказать что-то не то, о чем впоследствии пожалеешь.

…Мы рассказали Кате все. Она долго не раздумывала:

– Господи, я уже давно ждала этого. Ну и что из того, что вы еще очень молодые? Это же хорошо!

– Так ты не против? Поговори с мамой, она тебя послушает…

– Нет, Нина, извини, с мамой тебе надо говорить самой, в таких делах посредники не нужны.

– Я боюсь, Катя.

– А чего ты боишься? Что мы, Мишку не знаем? Вы сколько уже встречаетесь, года два?

– Почти три.

– Тем более. Наши родители свою судьбу сами решали: когда жениться, когда детей рожать. Ты – пятая у них.

– Все равно боюсь, Катя, с тобой мне легче будет.

Утром я с трудом дождался Нину. По ее лицу увидел, что разговор был нелегким.

– Ну как?

– Мама попросила подождать отца из поездки.

– А заявление в ЗАГС?

– Я дала слово, что подождем.

Отец вернулся через две недели. Таких длинных дней и ночей у меня не было никогда. Все мысли были об одном: что скажет отец, как решится наша судьба? Для встречи с «молодыми» отец попросил приехать всех дочерей.

Из соседнего городка приехала старшая сестра Тоня с мужем. Властная женщина, привыкшая, чтобы все подчинялись ей, болезненно любившая порядок и чистоту, ради которой доводила себя до самоистязания. У нее было четверо детей, причем старшая была ровесницей Нины.

Юность ее пришлась на жестокие военные годы, и поэтому, хлебнувши бед и несчастий выше головы, сама сделалась жестокой. Многим она казалась угрюмой и неприветливой, но стоило с ней пообщаться несколько часов, как маска неприветливости сходила с ее лица, и перед тобой был вполне адекватный человек, полный жизни и радости. Муж всегда прислушивался к ней, иногда позволял себе иметь собственное мнение, но не отстаивал его, если вдруг возникали разногласия. Как бывший военный, он подчинялся старшему по званию, а старшим была Тоня.

Пришла семья Чубуков, Юра и Шура. Шура была чуть помладше Кати, больше всех в семье походила на отца. Черты лица у нее были тонкие и красивые, глаза чистые и спокойные, она всегда носила хорошо сшитые платья, туфли на высоком каблуке. Если она шла по улице, на нее часто засматривались прохожие, не только мужчины, но и женщины, настолько она выделялась из общей массы.

Шура с Юрой объехали почти половину Сибири, и сейчас снова приехали в Иркутск. Шура молила Бога, чтобы Юру опять не позвала в дорогу какая-нибудь очередная стройка. Она была домоседкой, а Юра с десятилетнего возраста колесил с отцом по стране, восстанавливая мосты и дороги, и это бродяжничество невозможно было выветрить никакой силой.

Еще одна сестра, Галя, пришла вместе с мужем Васей, знаменитым игроком городской футбольной команды. Гале, родившейся перед войной, испытавшей в годы лихолетья трудности, которые порой не выдерживают и взрослые, всегда хотелось иметь достаток. После свадьбы с Васей достаток появился, но вместе с ним пришло одиночество. Разъезды мужа на игры, на сборы, а по возвращении рыбалка, встреча с друзьями, выпивки, компании поклонников, сделали Галю нервной, психованной. Они долго ругались, выясняли отношения, потом мирились. Через некоторое время все повторялось в той же последовательности. Вася – высокий, сильный и красивый мужчина, был практически безграмотным. Перед войной закончил четыре класса, в войну учебу бросил, помогал семье. Играл в футбол. Бить по мячу – грамоты не надо, говорил он, и бил хорошо. Зимой играл в хоккей с мячом. Он никогда не думал о будущем, жил сегодняшним днем. Вот и сейчас, немного помаячив в дверях комнаты, ушел в сарай – готовить рыбацкие снасти.

– Тут вы и без меня справитесь, – с улыбкой сказал он.

Родители Нины – удивительные люди. Они похожи друг на друга: интонацией, движениями, взглядом. Сколько они испытали вместе! Война, тяжкий труд от темна до темна, и все ради одной цели – вырваться из нужды. Дети вырастали, вылетали из гнезда, больше с радостью, чем с чувством сожаления. Родителям легче от этого не становилось, наоборот, возраст брал свое, работать на производстве они уже не могли. Спасал огород, маленький садик, куры, корова. Все это создавало иллюзию благополучия, но только иллюзию. Одно они знали твердо: чтобы выбиться в люди, нужно учиться. Сами они не сумели выучиться, зато все их дети, за исключением Кати, получили образование.

Нину они любили особо. Она была послевоенная и родилась, когда им было за сорок и у них уже появилась первая внучка. Все, что они не додали старшим, досталось ей. В первую очередь родительская любовь, которая в этом возрасте становится особенной. Поэтому известие о замужестве младшей дочери они восприняли очень болезненно. Почему их младшенькую, такую родную, такую любимую, хочет увести другой, чужой человек? По какому праву?

Мы с Ниной сели на маленький диванчик, стоявший перед окном. На нас смотрели родные и добрые лица. Смотрели внимательно, будто запоминая, и мы чувствовали эти взгляды. Мать вытирала слезы концом головного платка, стараясь делать это незаметно.

«Повестка дня», разумеется, была известна всем, но требовался формальный зачин. Отец сам решил начать обсуждение.

– Ну, так о чем говорить будем? – задал он вопрос, стараясь говорить как можно значительней – к этому располагала структура момента.

– Мы хотим с Мишей пожениться, – выдохнула Нина.

Тоня завелась, как говорится, с полоборота.

– Вы посмотрите, они жениться собрались! А вы подумали, где жить будете, и кто кормить вас будет? – громко и категорично спросила она. Вопросы эти наверняка вертелись у всех на языке, но только Тоня могла озвучить их сразу, без дипломатической подготовки.

Шура решила смягчить бестактность сестры:

– Тонечка, погоди, рановато еще об этом думать, – и, уже обращаясь к Нине, мягко и тактично спросила:

– Нина, а что вдруг так срочно женитьба понадобилась? Может, случилось что?

– Что именно? – уже с вызовом ответила Нина.

– Ну, как бы тебе это объяснить, – замялась Шура.

Тоня снова врезалась в наметившуюся склоку.

– Чего же тут непонятного? Ты не беременна?

– С чего ты это взяла? – на щеках Нины выступил лихорадочный румянец.

– С того, что я постарше тебя буду, и хорошо знаю, как это бывает…

Нина немного помолчала, оглядела всех внимательно, но отвечать сестре не стала. Ответила матери с отцом.

– Конечно, если бы я сказала, что беременна, вы бы согласились с нашей женитьбой, я уверена в этом. Но я не хочу врать. Я не только не беременна, но за эти три года мы не позволили себе даже близости. Мы любим друг друга, и вы знаете об этом. Мы могли бы расписаться тайком, никого не спрашивая, но не хотим начинать свою жизнь с обмана и взаимных обид…

Все молчали, сестры переглядывались, мать уже не вытирала глаза платком, а как-то гордо и торжествующе смотрела на отца, словно говорила:

«А я о чем тебе говорила! Это ведь наша Нина!»

Тоня вновь решила высказаться.

– Нина, тебе учиться надо… Радуйся, что у тебя есть такая возможность…

– Тоня, опять ты свое, – попытались ее одернуть.

– Пусть Мишка хотя бы институт закончит, – не унималась Тоня, – будет хоть на что жить, и чем задницу прикрыть…

– А может, сначала пусть докторскую защитит? – ехидно отозвалась Катя.

Галя, до сих пор не сказавшая ни слова, только вздохнула:

– Мое замужество ничего хорошего мне не принесло, кроме муки. А ты еще жизни не видела, и уже хочешь хомут на себя надеть…

Я понял, что пришло время подключаться к дискуссии. Я никогда не был «говоруном», но здесь постарался блеснуть своим красноречием и аргументами. Я обращался вроде бы ко всем, но при этом смотрел на Нину.

– Для начала скажу главное: я люблю вашу дочь и не мыслю себе жизни без нее. Прошу вашего родительского благословения. Вспомните себя, свою молодость. Вы были ненамного старше нас, на год, от силы на два. Вы вместе добивались того, что имеете сейчас. У нас тоже свои планы. Через полгода, после производственной практики, я напишу диплом и к концу года буду защищать его. Поступлю на работу, в начале лета сдам экзамены на вечерний факультет института. К этому времени Нина закончит техникум, и мы уедем в Усть-Илимск. Что здесь плохого? Эти полгода будем жить в общежитии…

Все молча слушали мою зажигательную речь, даже заядлые рыбаки Юра и Вася с интересом наблюдали за ходом переговоров. Рыбацкие проблемы отошли у них на второй план, на их лицах читалось явное одобрение.

Точку в той давней дискуссии поставила мать. Она села между нами, обняв меня и Нину за плечи, и очень просто, очень буднично сказала:

– Давайте не будем спорить, кто кого больше любит, мы – свою дочь, или ты, Миша, нашу Нину… Мы давно тебя знаем, верим тебе. Давайте сыграем свадьбу после твоей защиты диплома. Это будет двойной праздник. Согласны?

– Согласны! – крикнули мы с Ниной, а отец сдержанно прокомментировал:

– Ну ты, мать, даешь!

* * *

Кто рано встает, тот первый уходит спать. Меня с Пашей это касается в первую очередь. Мы потопали спать. Я постелил ему раскладушку рядом с нашей кроватью. Паша долго не засыпал, а потом под страшным секретом сообщил мне новость:

– Ты знаешь, мне очень нравится одна девочка в нашем классе.

– Ты сказал ей, что она тебе нравится?

– Нет. Я стесняюсь.

– Она красивая?

– Очень. У нее длинные волосы, большие глаза, она такая, ну, в общем, на маму похожа… Как ты думаешь, это любовь?

– Думаю, да.

– А она о моей любви даже не знает!

– Наберись смелости, и скажи.

– А вдруг она будет смеяться?

– Значит, это не любовь.

– А что это?

– Твоя первая влюбленность.

Через пять минут Паша спал. А я долго еще не мог уснуть. На кухне шел разговор. Голоса родных людей доносились до меня. Вспомнил себя, детский сад, красивую девочку Наташу. Она нравилась всем мальчишкам, или мне так тогда казалось? Я тоже был в нее влюблен, но, как и Паша, не сумел признаться ей в своем чувстве. Возможно, внук еще сделает это. Только бы кораблик его детской любви не разбился о рифы предательства и насмешек. Она ведь слишком хрупкая и чистая, эта первая детская любовь…

Компьютер

Анна Петровна Поленова – наша добрая знакомая, несколько лет назад мы жили с ней на одной лестничной площадке в сталинском доме на улице Стачек, недалеко от станции метро Автово. Потом мы поменяли квартиру и уехали, но с Анной Петровной продолжали поддерживать добрые отношения, не забывая поздравлять друг друга с праздниками и днями рождения. Я даже побывал у нее на даче, поскольку она просила советов, связанных с ремонтом.

После смерти мужа Анна Петровна живет на два дома: в петербургской квартире и в хорошем, добротном доме в маленьком городке под Питером. Дачей он теперь называется, а на деле родители в нем жизнь прожили, Анну Петровну вырастили и дом ей, единственной наследнице, завещали.

Участок земли небольшой, не слишком ухоженный, но, может быть, именно это и придает ему поэтичность: старые яблони и смородина в саду плодоносят, а вдоль дорожки, что идет от ворот к дому, в начале лета зацветают кусты белой сирени. Все радует глаз, душа летает от наполняющей радости. Когда солнце – хорошо, и в дождик – хорошо. Все здесь нравится Анне Петровне: сосновый лес, в котором стоят дома, тишина и постоянные занятия. Все время в движении, присесть некогда, да и не хочется.

Дел всегда много, хотя огородничеством она почти не занималась, раскапывала две маленькие грядки под зелень, да пятачок земли под цветы. Газонов красивых не заводила, сил не было подстригать и ухаживать, но когда трава вместе с побегами молодых кленов и рябин, семена которых разносил ветер, вырастала до пояса, просила соседа, и он за угощение и свежий корм для своих кролей выкашивал участок.

Когда-то, в детстве и позже, это был поселок с поэтическим названием Мельничный ручей. Позже объединили три поселка и нарекли городом, однако городские дома и асфальтированные улицы были только в одном месте – на Котовом Поле, что вблизи знаменитой Дороги Жизни. Там же и местная власть располагалась, почта, и даже бассейн и много разного, что бывает в городе. Во всем же остальном все было по-прежнему: деревянные дома, заборы, дачные улочки, а главное, сосновый лес.

В Мельничном ручье строились пионерские лагеря и летние базы отдыха, а сейчас, когда город назвали Санкт-Петербургом, большую часть этих баз приватизировали и построили дворцы, где живут очень богатые люди, что видно по высоким заборам, охране и видеокамерам. Нет, зла у Анны Петровны не было ни на кого, и зависти тоже. Она многое повидала на своем веку и сейчас радовалась своему уголку, который называла райским. С началом весны и до поздней осени не могла надышаться сосновым воздухом, воздухом своего детства. Удивительно, но радость всегда приходила, стоило ей закрыть за собой калитку в сад, и не исчезала весь день. А вставая утром, рано-рано, и думая, что ей нужно сегодня сделать, она невольно улыбалась, так было хорошо. А почему так хорошо, она даже не задумывалась. Хорошо, и все.

Последние два года она в основном жила на даче, а в город наведывалась ненадолго, на два–три дня. Каждый месяц ездила на электричке в Питер, чтобы получить пенсию, оплатить коммунальные услуги и проведать квартиру. Вытирала непонятно откуда налетевшую пыль, придирчиво осматривала все и отправлялась в Мельничный ручей. Ездить с возрастом становилось все труднее, но, несмотря на это, расставаться с квартирой Анна Петровна не хотела и даже разговоров о продаже слушать не желала. Она любила питерский дом – массивный, могучий, очень красивый домище. И городскую квартиру любила: две просторные комнаты с высокими потолками, большой кухней. На шумную улицу Стачек выходили только окна кухни. Стоило закрыть туда дверь, и наступала тишина.

Квартиру муж получил от Кировского завода, где работал металлургом в прокатном цехе. Она помнит охватившее ее чувство, когда они с Володей первый раз вошли в эту квартиру. От радости она заплакала, муж успокаивал ее, приговаривая:

– Ну, Аннушка, разве от радости плачут…

Она прижалась к нему и шептала:

– Не буду, не буду. – А слезы текли по щекам.

Нет Володи. Не то, чтобы она думала, будто жизнь будет вечной, но казалось, продлится она очень-очень долго. В тот день, когда муж последний раз уходил на работу, он остановился во дворе и помахал ей рукой, а она ответила ему тем же, стоя у окна. Так было всегда, как только они стали жить вместе, обязательно на прощание помахать рукой.

Вечером Володя не вернулся домой. Сердце остановилось. Он упал прямо в цехе, перед печами. Его отвезли в больницу, и врачам удалось вывести его из клинической смерти, но через шесть дней он все-таки умер. Почему остановилось сердце, никто не знает, не нашли никакой патологии. Чувствовал он себя всегда хорошо, был бодрым и веселым.

С уходом Володи жизнь померкла, стала черно-белой. Краски, музыка, радость остались в той жизни. Но еще был внук, которого оба они любили как никого другого. Теперь эта любовь осталась с ней одной. Первая мысль, проснувшись, была о нем. И днем она не раз вспоминала его, и, засыпая, думала о нем.

Она изредка смотрела на карту и поражалась, как далеко забросила внука воинская служба, о которой он мечтал, грезил с детства. Далекая Камчатка – словно другая планета. Письма от него приходили редко, а встречи по пальцам можно сосчитать. Для него берегла квартиру Анна Петровна, зная, что нет в целом мире прекраснее Петербурга. Все равно он вернется сюда. А внук все не приезжал, говорил: «Успеется, впереди целая жизнь». Ну что поделаешь, молодость… Она-то знала, что жизнь – это миг.

Однажды сдала квартиру внаем, оказались мошенники, чуть не приватизировали на себя. Испугалась, после того случая никого уже не пускала. В апреле этого года ей исполнилось восемьдесят пять годков, и хоть старушка она была шустрая, все равно мотаться в город на автобусе, электричке и метро было нелегко.

Вот тогда она и воспользовалась услугой Сбербанка, которую мы с женой ей насоветовали. Дело простое. Получая деньги на отдельный счет, пенсионер может полностью избавить себя от хлопот по оплате коммунальных услуг. Достаточно оформить в Сбербанке длительное поручение, и со счета автоматически и точно в срок будут переводиться для этого необходимые деньги. Контролировать операции легко и просто с помощью информации о платежах банком – об этом сообщат на сотовый телефон. Сколько радости было у Анны Петровны!

Однако месяца через четыре она позвонила мне, и я сразу почувствовал неладное.

– Миша, помоги мне, пожалуйста.

– Что случилось, Анна Петровна?

– Да особо ничего не случилось, только после того, как я заключила договор со Сбербанком, меня уже дважды оштрафовали за несвоевременную оплату коммунальных услуг. Я уже несколько раз была в банке, но все безрезультатно. Ссылаются на компьютер и обещают разобраться.

Через час я с Анной Петровной был в банке. Тесное помещеньице, четыре стеклянных окошка для операторов. Работало всего двое, на остальных висели таблички с извещением о перерыве на обед. Народу много, страшная духота, очередь продвигалась медленно. Я давно не попадал в такие условия. Мне казалось, очереди исчезли с приходом демократии и рынка. Ну, разве что в кассы стадионов или на гала-концерты известных исполнителей очереди еще случались. Однако нет, они не стали рудиментом прошлого. Присесть было некуда, только в уголке стоял маленький, почти игрушечный столик с такими же игрушечными стульями. Кое-как уговорил уже немолодую женщину, чтобы она уступила место Анне Петровне.

Два часа нечеловеческого испытания, когда малейшее неосторожное движение, необдуманное слово или желание «подвинуться» без очереди может привести к взрыву. Господи, для меня эта мука несравнима ни с чем, даже с нахождением у зубного врача. Бессмысленное стояние в очереди – нет этому никакого оправдания, это проклятие за все грехи человеческие. Так вот, наконец мы приблизились вплотную к окошечку, за которым сидела женщина лет тридцати с усталым, потерянным лицом и, казалось, у нее было одно желание – закрыть глаза, заткнуть уши, чтобы не видеть и не слышать всего, что творится вокруг. Раза два я повторил просьбу проверить, по какой причине со счета Анны Петровны сняты штрафы за несвоевременную уплату коммунальных услуг. Женщина-оператор смотрела на меня равнодушно-стеклянным взглядом, потом и вправду зажмурила глаза, обхватив рукой лоб, но это были доли секунды. Откинув руку и широко открыв глаза, она спросила:

– А я-то тут причем?

– Тогда скажите, кто причем. За этим мы к вам и пришли.

– Не мешайте работать, это не мой вопрос.

– Вы думаете, отстояв два часа, я просто так уйду? – спросил я.

Все это приходилось говорить в небольшое овальное отверстие снизу окошка, куда суют документы и деньги для оплаты. Диалога явно не получалось. Я постоянно нагибал голову, чтобы услышать ответы на вопросы. Но ответы были одни: с нарастающим раздражением меня просили не мешать работать. Очередь нервничала. Я взял себя в руки, давил на жалость – то есть на возраст Анны Петровны и невозможность стоять в очередях. Наконец ситуация, как мне показалось, разрядилась.

– Я позову старшего по смене, – сказала оператор и ушла. Ее не было минут пять. Спиной чувствовал, как за мной накаляется очередь, там не просто роптали, там уже слышались угрожающие нотки.

К счастью, явилась старшая по смене, она оказалась более спокойной, может, не так обалдела от клиентов за день. Она взяла договор, села за компьютер, совершила некие манипуляции на клавиатуре, посмотрела на экран и быстро сказала:

– Нашей вины здесь нет, был сбой компьютера, и платежи не прошли.

Я обомлел, переводя взгляд со старшей смены на оператора. Старшая уже собирала листы договора, чтобы передать мне:

– Я ответила на ваш вопрос?

– Постойте, постойте, – вскрикнул я. – А кто виноват?

– Компьютер, – тут же ответила старшая.

– Но позвольте, Анна Петровна Поленова не с компьютером заключила договор.

– Да, но она же была «забита» в компьютер, а он дал сбой, – объяснила мне старшая, как тупому двоечнику, который не понимает простых вещей. – Мы-то здесь причем? Мы, простые исполнители?

– Уважаемая, но ведь компьютер – это ваш инструмент, с помощью которого вы работаете.

Холодный и липкий взгляд безразлично скользил по моему лицу. Она даже не слушала, что я говорил.

– Не отнимайте, пожалуйста, у нас время. Не нравится – пишите заявление. Мы его в течение месяца рассмотрим и дадим ответ.

– Но здесь все ясно, как божий день, можно сейчас все решить!

Но старшая по смене и оператор уже отвернулись от меня и потихоньку говорили о чем-то. Очередь сзади гудела, и я понимал, что если через мгновенье не отойду от окошка, меня вырвут вместе с окошком и подоконником перед ним. Я отошел.

Позднее мне пришлось применить все свои связи, чтобы выйти на начальников Сбербанка и разрешить эту неувязку. Конечно, все исправили, Анна Петровна получила тысячу извинений и «подарок» от банка: ей вернули неправильно снятые штрафы.

Встречая Анну Петровну, я больше не спрашиваю о том, как она платит за коммунальные услуги. Она тоже не жалуется. Значит, компьютер работает нормально. А может, платит она, как и раньше, стоя у окошечка в большой очереди…

Письмо Чубайса

Деревня Михайловка стояла на берегу большого озера, потихоньку зарастающего камышами, и, несмотря на заброшенность, до сих пор выглядела красивой. Тамара Ивановна и Иван Сергеевич жили здесь всю жизнь. В деревне в свое время была начальная школа и клуб. Иван Сергеевич покидал деревню на три года, что служил в армии. Тамара Ивановна за шестьдесят лет больше чем на месяц не уезжала из нее. Когда-то здесь был колхоз. Она работала дояркой, а Иван Сергеевич плотником.

Деревня в те годы была большой, двадцать пять дворов. Сейчас, когда пришла новая жизнь, все, кто мог, покинул деревню, бросил и дома и землю, долгие годы бывшую кормилицей. На улицу страшно взглянуть, словно враг прошелся по ней. Взмахнул рукавом направо – нет крыши, налево – пустыми глазницами зияют окна. Обитаемых осталось всего пять дворов. В двух живут два брата Никита и Владимир, немолодые уже, однако ездят на заработки в крупные города, разрываясь между деревней и работой. Еще в двух – Светлана Петровна со взрослой больной дочерью, и дед Степан, глухой старик, похоронивший здесь всех родных и сам ждущий смерти каждый день.

В деревне уже давно пропал свет, «добрые люди» провода «свинтили» на металлолом, газа отродясь не было, а год назад из-за ужасного состояния дороги в деревню перестала ездить автолавка райпо. До цивилизации, то есть до ближайшего села Демидова, где есть магазин и аптека, от Михайловки двадцать четыре километра. До деревни Ягодное, куда раз в неделю машина все еще приезжает, четыре километра, но идти надо «заповедными тропками», через лес и овраги. Куда только не обращались брошенные на произвол судьбы жители, даже в прокуратуру. Помочь их горю, сделать хоть что-нибудь местные власти не могут, ответ один – нет денег.

В теплое время года жизнь еще терпима, но когда приходит зима и вокруг деревни начинают выть волки, которых развелось тьма тьмущая, становится невмоготу. Однако живут. Деться-то некуда. Всю жизнь здесь, детей не завели…

К прибытию автолавки ходят в Ягодное. И пенсию получать туда же, по очереди. Все в округе их знают, потому и пенсию дают, доверяют. Но все равно, если кто два месяца подряд не появится, пенсию задерживают.

Однажды Тамаре Ивановне пришло письмо. Конверт большой, с картинкой, марки на нем красивые, разных штемпелей со всех сторон понаставлено. А надо сказать, что писем они с Иваном Сергеевичем лет двадцать не получали, газет они тоже не читали. Телевизор у них был, но при отсутствии света ничего не показывал.

Вручая Тамаре Ивановне письмо, водитель автолавки, он же и продавец, и почтальон, сказал:

– Ну что, Тамара Иванна, до Чубайса дошла? Теперь-то уж точно свет вам проведут.

– А кто это – Чубайс?

– Да ладно придуриваться-то. Этого рыжего каждая собака в России знает. Столько «добра» он России понаделал, что только глухой о нем не слышал.

Тамара Ивановна не стала спорить со знающим человеком, осторожно взяла конверт и положила в сумку, решив, что если такой важный человек написал ей письмо, то читать его надо обязательно с Иваном Сергеевичем.

Придя домой, вытерла она дочиста старенькую клеенку на столе, посадила напротив Ивана Сергеевича, вскрыла конверт и стала читать. На бланке было написано:

«Россия, деревня Михайловка Демидовского р-на Евсеевой Тамаре Ивановне»

Это адрес. Потом стоял длинный номер. А дальше само письмо:

Уважаемая Тамара Ивановна!

Обращается к Вам Анатолий Чубайс, Председатель Правления РАО «ЕЭС России». Я пишу Вам, чтобы объяснить, для чего РАО «ЕЭС России» проводит реформу электроэнергетики и почему она не приведет к «обвальному росту цен», которым сейчас пугают людей многочисленные политики и экономисты.

По инициативе РАО «ЕЭС России» Правительство принимает трехлетнюю программу сдерживания тарифов на электроэнергию на 2004–2006 гг. Это важная часть нашей реформы. Суть плана – в том, чтобы цены на электроэнергию в России росли медленнее, чем цены на другие товары и услуги. По нашему плану уже в 2006 году рост энерготарифов составит 7–7,5 %, что не превысит прогнозируемого Правительством уровня инфляции.

По нашим расчетам, три года – это минимальный срок, который нужен для того, чтобы обуздать энерготарифы по всей стране – без ущерба и для Вас, и для РАО «ЕЭС России».

Подчеркиваю: мы не даем невыполнимых обещаний, мы говорим о сдерживании тарифов, но не обещаем, что цены на электроэнергию остановятся раз и навсегда. Ведь все дорожает, включая и топливо для наших электростанций – газ, уголь, мазут. Тем не менее, мы проводим программу сокращения собственных затрат во всех энергокомпаниях РАО «ЕЭС России». Благодаря этому нам удалось только в 2002 году сэкономить порядка 14 млрд. рублей. Эти средства направляются на проведение ремонтных работ в энергокомпаниях, замену устаревшего оборудования, кроме того, мы приняли решение направить часть этих денег на реализацию программы сдерживания тарифов. Уже с 1 ноября в пяти регионах России – Санкт-Петербурге, Свердловской, Ленинградской, Нижегородской и Пермской областях энергокомпании поставляют потребителям электроэнергию на 20 % дешевле. Это стало возможным потому, что за последние несколько лет мы научились работать без авралов. Мы ввели в строй первую очередь Бурейской ГЭС – станции, которая обеспечивает недорогой электроэнергией Дальний Восток. Мы достраиваем вторую очередь крупной Нижневартовской ГРЭС в Тюменской области. Мы начали восстанавливать единое энергетическое пространство бывшего СССР: РАО «ЕЭС России» уже управляет энергетическими мощностями в Грузии и Армении, ведет переговоры о том же в Казахстане и на Украине.

С началом реформы энергетика уже стала одной из главных движущих сил экономики России.

Во всем, что мы делаем, нам очень нужна Ваша поддержка. Именно об этом я и хотел рассказать

Вам в своем письме.

Всего Вам доброго.

С уважением, Анатолий Чубайс.

И подпись.

Прочитав письмо, Тамара Ивановна перевернула лист лощеной бумаги, но на другой стороне ничего не обнаружила.

– А кто такой Анатолий Чубайс? – спросил Иван Сергеевич.

– Владимир с автолавки говорит, что большой начальник, и его знают во всей России.

– А что про нас в письме прописано?

– Да вроде ничего. Ты погляди, Иван, может, я чего пропустила.

Иван Сергеевич взял осторожно листок в руки, но корявые старческие пальцы не могли удержать его, тогда он положил письмо на клеенку и, щурясь с непривычки, начал медленно, по слогам читать. Прочитав до конца, посмотрел на жену, почесал затылок, пожал плечами, сказал задумчиво:

– Тамара, ведь письмо написано тебе лично. Значит, он знает о нас? Не будет же он писать незнакомым людям? Но о нашей деревне ничего не прописано. Про Грузию и Армению есть, а о нас ничего…

– А может, нам свет дадут с Бурейской ГЭС, – перебила его Тамара Ивановна.

– Эк, хватила. Эта ГЭС на Дальнем Востоке, он сам об этом пишет.

– Ну и что, свет-то откуда угодно может придти.

– А как он, по-твоему, приходит? По проводам. Это сколько же их надо, чтоб с Дальнего Востока нам свет протянуть? Да, мудреное письмо.

Иван Сергеевич подпер подбородок и стал смотреть в окно, на заросшую крапивой и бурьяном улицу, потом спросил:

– Тамара, когда шла домой, братьев не видела? Они ездят везде, должны знать, что в России делается, какая техника появилась. Может, уже на расстоянии электроэнергию передают, без всяких проводов?

– Да, видела, Никита дома, приехал за инструментом. Завтра утром уедет. А Владимир что-то давно не приезжал.

– Надо звать, всех надо звать, может, чего доброго подскажут.

Через час не только Никита, но и все обитатели деревни, кроме Владимира, устроились в маленькой «зале» у Тамары Ивановны и Ивана Сергеевича вокруг стола, который по этому случаю хозяйка накрыла чистой скатертью. Письмо прочитали вновь. Все недоуменно молчали. Вдруг Никита, на которого все смотрели, как на человека много повидавшего и потому всезнающего, хмыкнул:

– Да тут о нас ни слова. Дурилка это!

– А зачем в такую глухомань дурилки писать? Им, наверное, есть чем заняться, – не поверил Иван Сергеевич. – Ты посмотри, Никита, посмотри внимательно, может, мы чего не разглядели. Там же не шутники сидят, там же люди умные.

Никита еще раз посмотрел письмо и вдруг радостно засмеялся.

– Чего?! Чего ты, Никита, расчухал? – кинулись к нему с расспросами.

– Так это же Чубайс письмо написал!

– А кто это? – спросила Светлана Петровна, не отпуская руки больной дочери, притулившейся к ней.

– Как кто? Это тот, что придумал ваучеры, помните или забыли? За каждый из них обещали дать по две машины. Благодетель рода человеческого! Спасибо добрым людям, я свой ваучер быстро отоварил, две бутылки водки получил, – быстро, словно автоматная очередь, выстрелил Никита.

Тамара Ивановна вздохнула:

– А у нас с Иваном они так и лежат вместе со старыми облигациями, теперь уж и водки за них не дадут.

Никита продолжил:

– Враг, вот он кто такой. Уничтожить страну смог без войны, все на благо американцам.

– Ну, ладно, Никита, не заводись, – попросила Тамара Ивановна. – Был бы врагом, давно бы в тюрьме сидел, что выдумывать-то.

– Много ты, Тамара, знаешь. Живешь, как собака, думаешь, что само так случилось, никто не помог в этом?

– Да неужто он один такое совершил?

Никита поглядел на нее:

– Наверное, не один, много их. А в памяти вот он остался…

Все замолчали.

Неожиданно для всех дед Степан, сидевший тихо и напряженно вглядывавшийся в говорящих, потому что ничего не слышал, громко крикнул:

– Бабоньки!

Все повернулись к нему. Больная дочка Светланы Петровны испуганно вздрогнула.

– Бабоньки, вы уж проверяйте меня, нехорошо мертвым в избе лежать. – На него замахали руками, но он продолжал. – Деньги на могилу я в шкаф положил. Хорошо бы летом умереть, но кто знает, когда она придет. А гроб в сарае лежит, – сказал Степан и опять замолчал.

– Одно не пойму, – задумчиво проговорил Иван Сергеевич, почему этот Чубайс Тамаре письмо написал? Если свет делать не собирается, зачем ему ее поддержка? И как она его поддержит, если у нас даже дороги нет? Вот ведь загадка…

…Во сне и наяву

– Дедушка, ну где ты так долго был?! – Пашка бежал по дорожке к воротам, размахивая, что есть силы, руками. – Мы же договаривались, что приедешь к семи!

– Договаривались, Паша, но работа задержала, а потом, как назло, пробка на кольцевой…

Следом за Пашей степенно шла Нина. Тоже упрекнула меня:

– Хоть бы позвонил. Мы уж не знали, что и думать.

– Прости, милая, телефон разрядился, – начал я оправдываться.

– Сколько раз я просила тебя купить автомобильную зарядку.

– Обязательно куплю.

– Одни обещания…

– Завтра, Нина, куплю точно.

Но внук не стал выслушивать мои оправдания:

– Дедушка, хоть и поздно, а слово нужно держать. Ты обещал поехать? Велосипеды готовы. Тебе это тоже нужно, и так целый день сидишь то в кресле, то в машине, – мой девятилетний внук явно повторял бабушкины слова.

Нина с улыбкой смотрела на меня.

– Обещал любимому внуку ежедневные поездки? Выполняй.

Я развел руками, изобразил страдальческую гримасу:

– Но хотя бы переодеться можно?

– Ура! – закричал Пашка, а Нина сказала:

– Конечно, можно. А я подогрею тебе ужин, пока вы ездите. Мы уже поели, но вместе с тобой чай попьем, чтоб тебе не было скучно.

– Спасибо, родная, – я обнял ее за плечи и поцеловал.

Радость общения с женой прошла красной нитью через всю мою жизнь. Увидев ее в шестнадцать, я был поражен удивительной красотой девчонки и долгих три года добивался ее руки и сердца. С годами красота ее не тускнела, прожитые годы не старили. Свою красоту она передала двум дочерям и четырем внукам, учила их уму-разуму и беззаветно любила, по первому зову бросала все дела и летела к ним, прикрывая от бед, помогая быстрее залечить болячки. Для всех она была главной. И никто никогда не слышал ее крика, рыданий, истерик. Тихий голос, ласковый взгляд – вот ее главное оружие во всех семейных невзгодах.

Нина осторожно тронула меня за плечо:

– Внук ждет, Миша, да и время позднее.

Я быстро натянул спортивный костюм, и покатили мы с внуком на велосипедах по улицам маленького городка, который одним бочком почти прижался к Питеру, только небольшая лесополоса разделяла их. Дачный дом летом был постоянным пристанищем для всей семьи. Все нравилось здесь: зеленая лужайка с маленьким футбольным полем, знатные качели, сделанные добротно и способные летать так резво, что казалось, небо приближается с бешенной скоростью и сию секунду ты врежешься ногами в облака. Ранней весной расцветали ландыши, цветы, занесенные в Красную книгу, а вот каким образом их занесло на дачный участок, не знал никто. В середине июля поспевала черника, нет, не садовая, а самая настоящая лесная. И никто не проходил мимо, чтоб не наклониться и не забросить горстку ягод в рот.

Шины шуршали, попадая на гальку, колеса вихляли, преодолевая преграду, но, как только галька заканчивалась, ход становился плавным, и скорость увеличивалась. Пашка всегда был впереди, и не потому, что я разрешал это. Сил у меня не хватало, чтобы обогнать внука, особенно трудно приходилось, если встречалась горка. Совсем недавно врачи обнаружили у меня болезнь легких и настоятельно советовали совершать велосипедные прогулки.

– Дедушка, – Пашка повернулся к мне, – поедем по большому кругу?

Я помолчал, обдумывая. Большой маршрут – пять километров, малый – три. Пашке, конечно, хотелось поехать по большому кругу.

– Ну ладно, раз ты меня заставил поехать, и погода отличная, поедем по большому. Только поосторожнее с машинами и мотоциклами.

– Хорошо!

И Пашка понесся вперед, раскачивая велосипед справа налево.

– Паша! Паша! – закричал я. – А ну стой!

А внук, не слушая, летел по улице.

– Паша, я поворачиваю назад!

Услышав последние слова и чуть притормозив, Пашка обернулся с притворно обиженным выражением, и замахал рукой:

– Ладно, дедушка.

Педали он стал крутить медленнее.

Погода была по-летнему теплая, возле некоторых оград красовались цветы. Отдельные дворы хорошо просматривались сквозь заборы и демонстрировали великолепие дачного летнего отдыха. Легкие металлические скамейки с мягкими цветными подушками, накрытые сверху непромокаемыми зонтиками, кресла-качалки из ратанга, легкие мангалы и курившиеся над ними дымки, тихая музыка, льющаяся из открытых окон домов, смех, крики детей. Все это создавало неповторимое дачное очарование.

Ноги, крутившие педали, стали уставать, сиденье больно врезалось в ягодицы. Я остановился, и Пашка, увидев это, сразу повернул назад.

– Дедушка, что с тобой?

– Устал, отдохну минутку.

– Хорошо, я подожду. Знаешь, дедушка, что я заметил?

– Что?

– Ты на этом повороте всегда останавливаешься.

– Какой ты внимательный. Это правда. На этом повороте я всегда останавливаюсь, а если еду ранним утром один, когда вы с бабушкой еще спите, то сажусь вот на эту скамеечку, что стоит под огромным дубом, и наслаждаюсь покоем утра, появлением первых солнечных лучей. Мне хорошо здесь.

Покатили к родному дому. Нина ждала у ворот. Сначала Пашку обняла и поцеловала, потом меня. Помывшись и поужинав, я даже телевизор смотреть не стал, пошел отдыхать. А Пашка за мной.

– Дедушка, попроси бабушку, пусть она разрешит мне спать на раскладушке в вашей комнате, а то знаешь как скучно одному.

– Знаю, Паша, поэтому никогда один не сплю.

– Ну вот, хоть ты меня понимаешь. Дома я один сплю в своей комнате, и здесь. А перед сном так поговорить хочется, а с кем поговоришь?

Я обнял Нину.

– Пусть Паша спит у нас, он ведь прав, когда и где нам поговорить?

– Миша, но он уже большой.

– Конечно, большой. Но знаешь, если честно, мне, наверное, сильнее, чем ему, хочется, чтоб он был с нами.

– А кто вам мешает общаться? Сидите себе в большой комнате и говорите.

– Нина, самые интересные, самые задушевные разговоры – перед сном.

– Я уж заметила, что ты долго не разговариваешь, только, вроде бы, говорил, а уже спишь. Ладно, что с вами делать, вас не переспоришь. – Она улыбнулась: – И не превращайте меня в чудище, будто я только тем и занимаюсь, что все запрещаю.

Мы с Пашкой быстро разложили раскладушку, благо, стояла она тут же за шкафом, расстелили постель, и внук юркнул под одеяло.

– Ну, что, Паша, будем спать и смотреть сны?

– Дедушка, а ты сны видишь?

– Вижу.

– А я нет. Хотя, вроде бы, и вижу, но когда просыпаюсь, забываю.

– Что значит – «вроде бы»?

– Какие-то картинки остаются.

– У меня тоже такое бывает, просыпаешься и чувствуешь, что твой сон словно уплывает. Некоторые утверждает, что совсем не видят снов, но это не верно. Сны видят все.

– Откуда ты знаешь?

– Ученые этим специально занимались. Человек спит треть своей жизни, представляешь? Существует целая наука о сне.

– И что изучает эта наука? Сны?

– И сон, и сновидения. Сам сон состоит из разных фаз, и только в одной из них бывают сновидения. Фазы чередуются, поэтому за ночь можно увидеть не одно сновидение, а несколько.

– А животные видят сны?

– Конечно, видят, но что они видят, об этом можно только догадываться. Ты замечал, как Мурзик во сне дергает лапами, будто бежит? Может, ему и снится погоня.

– Но откуда же сны берутся? Плохие, хорошие, сны ведь всякие бывают.

– Мозг человека никогда не спит полностью, какой-то его уголок неизменно настороже. И вот он перемалывает то, что в тебе засело, то, что случилось днем или вчера, или позавчера, и даже год назад, если это тебя волнует. Все это хранится в особой кладовой мозга, которую называют подсознанием. Сновидения – зеркало души человека. Там все как будто в жизни: мы видим цвета, слышим звуки, ощущаем холод или жару, даже вкус и запах, а также покой, боль и радость. Мы бегаем, прыгаем, летаем, целуемся, и все это кажется очень реальным. Это работает наше подсознание, помогая освободиться от нервного напряжения, накопленного за день.

– А вещие сны бывают?

– Бывают. Если только мы поймем, что они вещие. Подсознание очень чутко реагирует на нашу тревогу. Эта тревога только-только зародилась в нас, потому что вскользь мы что-то услышали или увидели, но внимания на это не обратили. Потому наше сознание еще молчит, а подсознание реагирует, дает знак во сне. Но в какую форму облечь тревогу, как ее показать, подсознание не знает. Поэтому часто мы не обращаем внимания на сны-предупреждения. А бывают сны о будущем, каким воспринимает его наше сознание, то есть можно увидеть во сне свою мечту. Но гораздо чаще мы видим настоящее или прошедшее.

– Расскажи про свои сны, дедушка?

– Устраивайся поудобней, накройся одеялом, подушку повыше подтяни. Все сделал, ну тогда слушай. Очень часто в последнее время я вижу один и тот же сон. В этом сне я летаю.

– На самолете?

– Да нет.

– На ковре-самолете, как Хоттабыч?

– Не перебивай, Паша. Ни на чем таком я не летаю, ни на самолете, ни на ракете, ни даже на ковре-самолете. Но как будто смотрю я на землю сверху и не с одной точки, а кружусь над большим-пребольшим участком, над зеленым морем кедрово-сосновых зарослей, заполнивших эти благословенные места, над каменистым и крутым Красным Яром, над желтыми, отлогими берегами реки Илима, над лугами и пашнями. И видно мне сверху деревню моего детства Погодаеву, что когда-то стояла на Илиме. Вижу пионерский лагерь в трех километрах от деревни на другой шустрой таежной речке Тушаме.

Как птица, парю и сверху все отчетливо вижу. Вот ясно вижу, как стайка ребят бежит по тропинке из деревни в пионерский лагерь. Среди них узнаю себя. Конечно же, это я!

– Дедушка, ты мне сказку рассказываешь? Как можно летать неизвестно на чем и сверху видеть себя?

– Во сне можно увидеть и не такое. Каждый сон – это сказка. Ну, где я увижу сейчас родную деревню. Ее давно нет и место, где она стояла, покрыто водой. Причем глубина огромная – шестьдесят метров.

– Ого, дедушка, а что случилось? Почему вода затопила деревню?

– Это, Паша, отдельный разговор: про море, про исчезновение деревень. Я тебе свой сон рассказываю, будешь слушать?

– Буду.

– Ну, вот и славно. В моем сне я всегда примечаю поляну перед деревней. Это место игр, встреч, увеселений, празднеств, общественных собраний и гуляний по самому разному поводу. Мы, пацаны, играли здесь в лапту, взрослые – в городки. Поляна – большая, место – красивое. Осенью и весной здесь жгли костры. Иной раз пламя поднималось очень высоко, летели искры в небо, словно настоящий фейерверк. Во всяком случае, все деревенские люди здесь собирались и радовались этому огню не меньше, чем в городе какому-нибудь салюту. А зимой с этой поляны гоняли вниз к речке на санях. Нет, не на санках, какие у нас в сарае стоят, а на больших санях, на которых лошадьми возили грузы. Отпрягалась лошадь, убирались оглобли, сначала девчата в них садились, парни толкали сани сзади, запрыгивали в последний момент, и все вместе весело летели с угора до середины реки. Вот было радости.

Эта замечательная поляна была местом встреч, любовных свиданий. Отсюда же уезжали на покосы. Обойти, объехать эту поляну – невозможно. Откуда бы ни возвращались, она на пути, а дошли до нее, значит, уже дома. Ее никогда не распахивали, и там всегда росла густая зеленая трава. Ты знаешь, я столько повидал в жизни, а такой красоты не встречал.

– Миша! О чем ты говоришь с внуком? Какие любовные свидания? Паше девять лет, разве ему нужны такие разговоры?

– Ниночка, мы ведем беседы про сны.

– Ну, раз про сны, тогда гасите свет и спите, уже поздно.

– Видишь, Паша, как бабушка сурово с нами поступает. Но она права, время позднее. Давай спать, завтра нас ждет суббота, я буду с тобой, и мы найдем время поговорить обо всем на свете.

– Вот так всегда, как интересный разговор, так – спать.

– Хорошо, мои родные, – сказала бабушка. – Пять минут вам на окончание разговоров.

– Ну что ж, попробуем управиться. Знаешь, Паша, что я еще всегда вижу в этом сне? Реку Илим! Сейчас она известна всему миру, а когда я был маленьким, о ней знали лишь наши таежные деревни, что стояли по ее берегам. Со временем, как повзрослел, я понял, что для меня это лучшее место на свете. Там прошло мое детство.

Сразу после весеннего ледохода, как только успокаивалась вода и становилась потеплее, мы купались до пупырышек на теле – почему-то это у нас называлось «продавать дрожжи». Чтобы согреться, бежали на большую площадку, сделанную из плах у колхозного амбара (на ней осенью сушили зерно), и согревались на солнце. Вода нас тянула, словно магнит, а дно Илима мы знали, как свой огород. Знали, где плыть, где встать, где нырять. Я не помню рядом взрослых, мы старались обходиться без них, хотя из-за этого и беды случались.

Илим – река-дорога. Первые русские, осваивавшие Сибирь, шли по Ангаре и Илиму. Это река – трудяга. Летом лодки, баржи и катера шли по ней вверх и вниз. А зимой она превращалась в широкую и ровную сухопутную стезю. Ее очищали от снега, лошади, машины от деревни к деревне возили людей, товары и всякий груз.

Илим – это река кормилица. Летом каждое утро, рано поднимаясь, я бежал к реке, садился в лодку и плыл к поставленным с вечера «мордам» – это такие ивовые устройства для ловли рыбы. Они стояли на реке напротив каждого дома. Места всем хватало. Единственно – чтобы не перепутать «морды», поплавки были разные.

В основном попадались ельцы и сорога. Иногда – ерши и мокчоны, но они безжалостно выбрасывались, мороки с ними много. Правда, из ершей уха получалась отличная, но на ее приготовление требовалось время и вдохновение.

Ельцов и сорогу я нес домой, чистил, и мама тут же зажаривала добычу на сковородке, заливая яйцами. Все покрывалось хрустящей вкусной корочкой. Это был завтрак, который запивался парным молоком. Я до сих пор ощущаю вкус этого необыкновенного блюда. Потом я много раз пробовал его сотворить – не получается. Чтобы получилось, нужен наш Илим, нужен тот особый речной воздух, нужна мама.

– Миша, пора.

– Пашенька, давай спать, у бабушки скоро лопнет терпение. Попробуем утром рассказать друг другу то, что мы видели во сне.

Утром я проснулся, как всегда, рано. На улице было пасмурно, но дождик не крапал. Я вышел на крыльцо, вдохнул утренний прохладный воздух, настоянный на запахе трав, цветов, сосны и ели, и всего остального богатства, растущего в саду. Стоял, думал, рассуждал. Нечего будет рассказать внуку.

Сегодня ночью не было сновидений, а, может, были, но растаяли, не оставив в памяти следа. Сновидение – волшебная сказка, а сказки прихотливы: захочет посетит, не захочет – жди следующей ночи.

Паша спал долго, наверное, еще бы спал, но бабушка разбудила.

– Ну как, видел сон? – спросил я.

Паша задумался, потом честно ответил:

– Нет, ничего не видел, а ты?

– И я ничего. Наверное, моя память слишком быстро положила их на полочки моего подсознания, и перепутала с тем, что я раньше видел во сне и о чем думаю.

– А о чем ты думаешь?

– Ну, так просто об этом не скажешь. Обо всем на свете. Как у каждого человека, все перемешано: мысли о работе, о родных, друзьях и врагах, воспоминания накатывают. Сейчас, как ни странно, на седьмом десятке часто вспоминается детство.

– Почему?

– Наверное, хочется быть юным, чтобы впереди была долгая-долгая жизнь. Иногда и не во сне, еду в машине, прикрою глаза и вспоминаю.

– Как можно закрывать глаза в машине, на дороге?

– Я закрываю, когда не за рулем, у меня же служебный автомобиль. Прикрою и вижу Красный Яр, что заслонял нашу деревню от северо-западных ветров.

Красный Яр – почти отвесный склон, высотой под сто метров. Словно какой-то гигант разрезал ножом краюху хлеба пополам, оставив одну половинку, а вторую прибрал. Я часто приходил туда. С него хорошо было видно нашу деревню, соседнее село, Кулигу, Малую речку. Стоишь на берегу обрыва, дух захватывает. Внизу под ногами птицы летают, Илим, делая крутой поворот, течет к Ангаре, за рекой поля, а дальше, до самого горизонта, тайга без конца и края.

– Добрые люди в это время уже завтракают, а вы еще постели не застелили, все разговоры ведете, – Это бабушка возвращает нас к привычной жизни.

Паша вздыхает и идет умываться. За завтраком он спрашивает меня:

– А бабушка говорила, что ты в детстве спал на печке. Наверное, это сказка. Ну как на печке можно спать, на ней можно только варить или жарить.

– Бабушка права. Место, где мы жили, называлось прирубом. Его прирубили к основному дому. Был он метров шесть в ширину и метров пять в длину, кухонька, отделенная деревянной перегородкой, огромная русская печка. Остальное – большая комната, в которой стояли две кровати. На одной спали две мои сестры, на другой – мы с мамой. Когда я стал постарше, лет шести, мне отвели место на русской печке. Здесь сушилось зерно. Я устраивался на подстилке и засыпал, окутанный запахом свежего хлеба. А утром в воскресенье, когда мать начинала стучать посудой, выглядывал в проем между дымовой трубой и стеной и протягивал руку: «Мама, пирог хочу». И тут же он – только из печи, горячий – у меня в ладони… Хоть печь и топилась дровами, но сгореть на ней было нельзя. Вообще это была жизнь, наполненная чудесами. Научившись читать, я ставил рядом с собой керосиновую лампу и, закрывшись шторкой от остального мира, запоем читал. Вокруг темно, только желтый кружок от керосиновой лампы, и я в мире грез, навеянным прочитанным.

Иногда я не расставался с книжкой до утра, за что мама ругала, правда, без злости, я это чувствовал. Рядом со мной спал любимый кот. Но я с моим чтением интересовал его меньше, чем тепло и блюдечко с молоком. Все, что было у меня дорогим и любимым, хранилось здесь же, на печи. Здесь я мечтал и рос, как писалось в сказках, не по дням, а по часам. Два раза в год печь подмазывалась и белилась и чуть-чуть дав ей отдохнуть от себя, я снова забирался наверх, чтобы жить жизнью счастливого человека.

А какую вкуснятину делала мама в самой печи! Эти круглые большие хлеба, аромат их каждое воскресенье заполнял дом. А щи и борщи в чугунках, подтомленные в русской печи, а пареная брюква…

Разговор с внуком прервала Нина. С улыбкой попросила:

– Поешьте спокойно, не мне вас учить, что за столом лучше помолчать.

– Наша бабушка, как всегда права, Паша.

Мы посмотрели друг на друга, улыбнулись и стали завтракать. Через минуту Паша не выдержал:

– Очень хочу полежать на русской печи.

– Сначала ее надо найти.

Нина погрозила нам, и мы опять смолкли. Но хватило тишины на миг. Через мгновение, поглядев друг на друга, без причины сначала улыбнулся Паша, следом – я, а потом и Нина. На душе было радостно от того, что начался новый день, что выглянуло солнце, чирикали птицы, и всем было хорошо.

Дом на улице Счастливой

Дом, в котором жили Вера и Сергей Антоновы, стоял на улице Счастливой. И хотя улица носила такое удивительное название, дому не повезло. На него вдруг пала черная метка, его начали расселять. Жильцы на дом не жаловались, изредка просили фасад покрасить, да дорожки к подъезду заасфальтировать. Не было в нем щелей, трещин, ничего не вываливалось. Типичная пятиэтажка о трех подъездах. Дом походил на спичечный коробок, поставленный на ребро. Рядом стояли такие же дома-близняшки. В народе их звали «хрущобами». Все было в этом слове: и теснота, и облезлые фасады, и мрак в ночное зимнее время, и имя автора, застроившего всю страну этими нелепыми созданиями.

Но для Веры и Сергея их дом был роднее всех других домов на свете. Здесь прошла большая часть их жизни. Счастливая, пока были молоды, а теперь полосатая, потому что часто болели.

Больше пятидесяти лет назад Вера с родителями приехала сюда из коммунальной квартиры. Она и сейчас помнит радостное чувство, наполнявшее ее, когда оказалась впервые в своей комнате, и на кухне, кроме родных и любимых папы и мамы – никого нет. Можно читать сколько душе угодно, и петь, стоя под душем, от полноты чувств.

Через год появился Сергей – самый замечательный, самый красивый. Сыграли свадьбу. А еще через год родился Миша…

Но жизнь – не только радость. Остались они с Сергеем одни. Миша уехал в Чечню (на дежурство, как он сказал им), а вернулся в гробу. Померк белый свет, жить не хотелось. Родители Веры не выдержали такой беды, не смогли пережить гибели внука и тихо, по-стариковски, не болея, ушли друг за другом. Господи, что пришлось им пережить тогда!

* * *

С трудом поднявшись на третий этаж, Вера открыла дверь квартиры.

– Сергей, – позвала она.

– Да, Вера, я здесь! – откликнулся муж.

После того, как Сергей сломал ногу, он очень сильно хромал, поэтому ходил мало. Вера Степановна силой заставляла его выходить на улицу, и там, поддерживая, вела по дорожке вокруг дома. Он старался, как мог, но быстро уставал и часто садился на скамейки, благо, во дворе их стояло несколько штук.

Она подошла к Сергею, поцеловала его в щеку, включила чайник.

– Ты знаешь, сейчас шла домой по центральной дороге, и здоровалась с березками и теми двумя рябинками. Помнишь, мы их с тобой и Мишей сажали? Они шелестели листочками, словно услышали меня… Наверно, я схожу с ума.

– Не говори глупости. Разговор с живыми существами – вполне нормальное состояние человека. Скажи лучше, о чем шел разговор у чиновников?

– Да, никакого разговора не было. Был монолог. Меня стыдили, упрекали, но главное – не могли понять, почему мы не переезжаем.

Она разлила чай, разрезала булочку с маком. Он смотрел на красивое лицо Веры, на прямой нос, на удивительно голубые глаза. Почти пятьдесят лет вместе, а она для него так и не постарела.

– Знаешь, Сережа, они вряд ли поймут, почему нас так держит это место. А я не хочу объяснять. Как это объяснишь? Когда я захожу в комнату к Мише, мне кажется, что произошла какая-то страшная ошибка, и он вернется. Лежат его вещи, они ждут хозяина… А они думают, что мы боремся за квартиру большей площади. Ты представляешь? Как я жалею, что мы не построили с тобой дачу. Уехали бы сейчас туда и жили себе…

Они перешли в комнату, включили телевизор. Показывали губернатора, который вел диалог с горожанами. На экране кипела жизнь. Звучали «неожиданные вопросы», тут же давались поручения чиновникам, которых якобы разыскивали по телефонам. Вера и Сергей видели эту дешевую игру, но она им нравилась: хоть какие-то меры принимаются! В сегодняшней передаче речь шла о жилье. Горожан ждет новая жизнь. Почти все хрущевки в городе будут снесены, и вместо них построят дома, удивительной красоты и удобства, и на все это не будет затрачено ни копейки бюджетных средств. Все за счет инвесторов! А те уже в очереди стоят, от счастья слова не могут вымолвить, за конкурсы и аукционы готовы платить огромные деньги.

Вера слушала задушевную речь губернатора, пожала плечами, окликнула мужа.

– Ты слышал?

Сергей к этому моменту уже вздремнул, и от громкого голоса жены даже вздрогнул.

– Что?

– Говорят, все хрущевки в городе ломать будут.

– Когда?

Она махнула рукой, выключила телевизор и пошла спать.

А утром, включив телевизор, она узнала, что несколько городских кварталов уже проданы с торгов.

– Сережа, – спросила она мужа, – а разве можно продать землю, на которой стоят дома?

– А ты какого ответа от меня ждешь? Что такого не может быть? По теперешним временам все может быть. Думаю, это очередная идея нашей власти. Или, как любит говорить наш президент, правительство поставило перед собой амбициозную задачу.

Сергей хотел было развить этот свой тезис, но Вера вовремя пресекла эту попытку. Муж любил разговоры о власти, о политике. Она же считала это пустой тратой времени. Прошла в кухню, открыла кран, но воды не было. Вчера чиновники обещали отключить воду. Пунктуальные, гады. Удивительно, как быстро привели угрозу в жизнь. На чай она воды найдет, а вот с туалетом посложнее.

Перед обедом к ним зашла техник, они знали ее еще девочкой.

– Тетя Вера, дядя Сережа, наберите в запас воды, я открыла вентиль. Но если сантехник увидит, мне не сдобровать.

Сергей заковылял набирать воду. Вера заполняла все, что могла найти в кухне.

– Спасибо Танечка, спасибо, родная, – благодарила Вера.

Девушка вместе с хозяйкой набирала воду. Делала все аккуратно. Закончив, вытерла сухой тряпкой полы.

– Побегу я…

Старики сидели в комнате, с трудом переводя дыхание от быстрой работы и тяжелых емкостей. Они давно решили – уезжать отсюда будут последними. Зачем, и почему, только им было известно. Сергей нарушил молчание:

– Вера, ты бы пригласила Андрея, друга Миши, он ведь работает в строительной организации, наверное, знает про хрущевки.

– Сережа, а это интересно только нам.

– Ну позови.

* * *

Андрей пришел на другой день. Вера, встретив его у двери, обняла и расплакалась. Мужчины успокаивали ее.

– Прости, Андрюша, мою слабость, – вытирая глаза платком, говорила она, но слез удержать не могла, и поэтому, махнув рукой, пошла в кухню, готовить стол к чаепитию.

Андрей вместе с Мишей закончил юридический факультет, но пошел работать в строительный трест, который возглавлял его отец.

Какую должность сейчас занимал он, старики не знали, но его семейные дела не были для них тайной. Они радовались, что он был женат, подрастало двое сыновей, один их которых был назван Михаилом. После гибели Миши он частенько бывал у них. Навещая, никогда не забывал о гостинцах.

Все сели за стол. Андрей посмотрел в окно.

– Да, все изменилось вокруг.

– Говорят, на месте нашего дома построят новую школу. Это хорошо, детей стало много, и наконец-то школы начали строить.

– Вера Степановна, не только школы, но и детские сады. А помните время, когда они закрывались?

– Конечно помню, Андрюша, слава Богу, жизнь опять возрождается.

– Ну ладно, здесь школа будет, и наш дом этому мешает, а вот тут мы с Сергеем Федоровичем слышали, что в городе все хрущевки ломать будут.

– Это вы слышали про программу реновации кварталов.

– Как ты сказал, Андрюша?

– Реновации, а по-русски – возрождение. У нас любят красивые слова. Если применить это слово по отношению к домам, то можно сказать так: это процесс замены выбывающих в результате морального и физического износа жилых домов новыми…

– Да разве это возможно? – спросила Вера.

– Теоретически все возможно, а практически – это блеф.

Они смотрели на него непонимающе.

– Расселить дом – сложнейшая задача, даже для власти, а для инвестора – почти невыполнимый труд. Живущих в доме можно отнести к трем группам. Первая – люди, готовые уехать куда угодно, не требуя ничего. Вторая – «хитрованы», старающиеся нагреть руки на таком деле. Они прописывают родственников, разводятся сами, разводят взрослых детей. Иногда, чтобы удовлетворить аппетиты людей, занимающих небольшую квартиру, как правило не собственников, нужно предоставить десяток квартир. Начинаются суды, они могут длиться годами. И третья группа – они не хотят ехать никуда. Все им нравится, и никаких неудобств они не испытывают.

Вера и Сергей переглянулись.

– Нас, Андрюша, к третьей группе можно отнести. Мы тоже не хотим уезжать. Все здесь связано с Мишей. Мы решили уехать последними, когда в доме уже никого не останется. Освобожденные квартиры уже заселили бомжи и гастарбайтеры со всей округи. Мы даже подумать не можем, что в комнате Миши будут жить какие-то люди.

– Вера Степановна, вот видите. Ваш пример – это один дом, а реновация кварталов – сотни домов.

– А что, чиновники не знали об этих сложностях?

Андрей подошел к окну.

– Тут два варианта. Или все сделано было в угоду власти, а народ у нас угодливый, или власть посчитала данные независимых исследований ошибочными, а свою интуицию – верной. Вообще, когда разговор заходит о реконструкции или сносе хрущевок, он всегда совпадает с началом выборных кампаний. Это длится уже двадцать лет. Разговоры то усиливаются, то утихают. За все эти годы снесено только два дома и десять отремонтировано.

– Андрей, о чем ты говоришь? За двадцать лет Ленинград после войны восстановили. Страну восстановили!

– Все правильно, Вера Степановна, отсюда сделайте выводы.

– Андрюша, ты так хорошо и понятно рассказал, а что, наши власти не знают об этом?

– Властям плевать на хрущебы. А вот на выборы не плевать… Каждый раз у них проблема перед выборами. Что сделать такого, чтобы людей на свою сторону привлечь, что бы найти такого, чтобы надолго хватило, вот и придумали, чем народ «порадовать». Решили перестроить кварталы хрущевок, это ведь не исторический центр, ломай, не жалко, да и высотку там не построишь. Всем хороша идея, да только про людей забыли, про живых людей в хрущевках. Аукционы проводить стали, только мало желающих нашлось притворить эту идею в жизнь. С трудом нашли парочку организаций и дали им почти тысячу гектаров земли. За копейки.

– И что же, всех переселят?

– Разумеется, нет, Вера Степановна, в лучшем случае инвесторы свободные пятна застроят и разбегутся, а может, переуступят кому-нибудь землю, за долги или за что другое.

Андрей стал собираться домой, Вера Степановна, провожая его, попросила хотя бы звонить почаще.

Наступил ноябрь, в доме отключили тепло, свет и воду. Пока работал только телефон. Однако, людей не становилось меньше. Было впечатление, что они каждый день прибывали сюда. Из многих окон выглядывали трубы, курился дымок, вечером за окнами виднелся тусклый свет керосиновых ламп. Вере и Сергею было невмоготу. В один день жена решила все дела в жилконторе, даже взглянула на новую квартиру, и пошла собираться. Прошла в комнату сына и стала укладывать в чемодан вещи: рубашки и брюки, куртки, обувь. Подумала при этом: «Вещи еще вполне хорошие, надо бы отдать нуждающимся…»

Заглянул Сергей, от неожиданности остановился:

– Вера, ты что?

– Давай собираться. Что поделаешь, видно, доля такая.

Он сел рядом. Жена посмотрела на него и, отвернувшись, горько заплакала. Сергей не знал, что и предпринять, и повторял, как заклинание:

– Вера, ну что ты, что ты…

Потом Вера взяла себя в руки, помыла лицо, вытерла его, и уже молча, энергично стала собирать вещи.

Утром она пошла в жилконтору просить помощи для переезда.

Дом сломали через год, но школу так и не построили. Никто не знал, почему, видимо, изменились планы, а может, потому, что совсем недавно закончились очередные выборы, а до следующих еще много времени.

Часть вторая
Невыдуманные истории

Судья

Саша Петров, не успев переступить порога моего кабинета, сразу же выдал новость:

– Константиныч, ты помнишь судью Стучалову? Любовь Николаевну?

– Еще бы не помнить! А что с ней случилось? Неужто в гору пошла?

– Да нет, «с горы»… Отправили на пенсию.

– Так она вроде бы молода для пенсии?

– Два года оставалось. Значит, уже невмоготу было терпеть ее выходки. Говорят, на самом верху дело решалось…

– Это какую же причину нужно иметь, чтобы принять такое решение. А может, ей самой все надоело? Устала, денег девать некуда, конфликты. Работа судейская не сахар, особенно у нее. Говоришь одно, делаешь другое, думаешь третье…

Саша рассмеялся:

– Причина банальная, замечена в получении взятки.

– Как это «замечена»? Ты же юрист, а в вашей науке такого понятия нет.

– Ты прав, доказать судейскую взятку чертовски сложно. Взятки берут через целую цепочку посредников, так называемых «черных адвокатов», которые улаживают дело с конкретным судьей за определенное вознаграждение. То-есть передают взятку. Чаще всего «черными адвокатами» являются родственники и друзья судей, короче, люди, проверенные не хуже сотрудников ГРУ… Конторы таких «адвокатов» обычно расположены рядом с судами. Судьи рекомендуют своих адвокатов, «чужих» выдавливают разными способами, или сам судья недвусмысленно намекает на необходимость смены адвоката.

– Саша, раз ты это знаешь, значит, и для органов все это не является тайной?

– Разумеется, все всем известно. Однако на все жалобы ответ один: суд у нас независимый, никто не имеет права вмешиваться в его работу. Бывает и по-другому. Потерпевшего привлекают к уголовной ответственности за клевету, и отвечать человеку придется перед тем же судом, который он ранее обвинил в коррупции, и тут, как ты понимаешь, пощады не жди… Пришьют такую статью, которую судья только пожелает. Никакая защита не поможет. Потому жалоб – единицы.

– Да, Саша, я сталкивался с этой системой и кое-что о ней знаю. И судей видал разных: продажных, циничных, некомпетентных… Но вот что поразительно: если ошибки и нарушения закона, совершенные милиционером, прокурором, следователем, могут быть исправлены в суде, то судебные ошибки исправлять уже некому.

Мы оба помолчали, я разлил по кружкам кофе. Отхлебнув глоток, Саша продолжил:

– Ну ладно, судебные ошибки и нарушения закона были, есть и будут, это ведь жизнь. Дело совсем в другом. Я тебе раньше говорил, что государство, наделив судей исключительными полномочиями, не позаботилось о системе сдержек и противовесов. Поэтому у общества нет реальных механизмов контроля над судейскими чиновниками. Принцип независимости судей стал пониматься ими как независимость от закона. На мой взгляд, это первопричина всех бед…

– Ты эту независимость испытал на своей шкуре, когда вынес решение, неугодное власти. Зато сейчас ты отличный адвокат, правда, не «черный». Что для меня удивительно, при твоих-то связях.

Мой собеседник помрачнел и замолчал. Я понял, шутка была грубой и неуместной.

– Извини, Саша, ты же знаешь мой язык – как помело. Не обижайся, расскажи лучше, что случилось с нашей Любовь Николаевной? Я ведь мало о ней знаю…

– Ты что, забыл, как она из тебя, третьего лица в процессе, сделала ответчика? Виртуозно, надо сказать. Так вот, эту фокусницу я знаю двадцать пять лет. Она вообще-то приехала из Саратова, когда мой стаж народного судьи был уже немалым. Коллектив дружный, взаимопомощь была в порядке вещей. Однако с ее приходом идиллия закончилась. Эту ведьму отличала одна фундаментальная черта – зависть. Завидовала она всем и по любому поводу. Если начальство выносило кому-то благодарность за хорошую работу, а про нее забывали, несколько дней всех лихорадило. Она буквально чернела от зависти, придумывала и наговаривала на отличившихся такое… А уж если обходили премией, все, труба! Все застывали в ожидании взрыва… Некоторые готовы были отдать свои крохотные вознаграждения, только бы она заткнулась.

– А что начальство, не знало об этом?

– С начальством у нее были великолепные отношения. В системе судов давно выстроена жесткая вертикаль: нижестоящие зависят от вышестоящих, большинство решений так или иначе санкционируются.

– Ты хочешь сказать, что все судьи – сволочи?

– Да нет, Константиныч, – Саша усмехнулся, – судьи – это люди. Есть сволочи, есть и порядочные, кто хочет работать на совесть. Другое дело, что им не дают этого сделать, приходится идти на компромисс. У кого язык повернется винить бесквартирного судью в том, что он прислушивается к мнению начальства? Не будет прислушиваться, сгниет в своей коммуналке, или получит «досрочное прекращение полномочий».

– А что же наша мегера? В чем она провинилась?

– Она никогда ни с кем не дружила, ни с кем не откровенничала, так что о ней мало что было известно. Раза четыре выходила замуж, детей не нажила. Закат советской власти встретила с радостью. Наступило ее время. Вокруг нее собралась целая армия профессиональных «жуков». Эти посредники сытно кормились сами, так как точно знали, кому, сколько и когда нужно занести за «правильное» решение вопроса по конкретному спору. В суд она приезжала на личном «мерседесе», за рулем был водитель. Обедала в лучших ресторанах, отдыхала за границей по нескольку раз в год. О замужестве не думала, студенты-мальчики грели ее стареющее тело. Она не скрывала этого, наоборот, делала все напоказ. Она не занималась уголовными делами, ее стихия – собственность: квартиры, коммерческая недвижимость, земельные участки, акции. То есть все, что касалось передела собственности. Вела она себя на заседаниях безобразно. Могла крикнуть, помахивая судейским молотком: «Ответчик, присядь и заткнись, а то посажу, что ни один адвокат лет пять не выковыряет». Передавала дела адвокатам, разумеется, своим, чтоб те готовили решения, при этом на процессах сидели студенты, (в университете она вела курс!) и наблюдали эту вакханалию. Ей ничего не стоило сказать: «Что-то у вас много акций, надо поделиться». Могла прервать процесс, сказав: «Вы мне надоели, пойду, отдохну от дебилов».

– Ты рассказываешь такие страсти, что трудно поверить в то, что этого никто не видел, никто ничего не знал. Создается впечатление, что речь идет о какой-то коммерческой фирме с наглым и жадным менеджментом, а не о суде…

– Ладно, хватит страшилок, Константиныч, об этом каждая газета пишет. Любовь Николаевна и дальше продолжала бы свою деятельность, если бы не перешла все существующие правила и приличия. Представь, она замахнулась на своих покровителей и начальников, и вот этого ей уже не простили…

– У нее что, крыша поехала?

– Очень возможно. Мания величия у нее была всегда. За очередную «помощь» очередным истцам ее попросили уйти. Так как стаж работы позволял, предложили уйти на пенсию, без шума и пыли, без лишней огласки.

– А раскрутить дело было нельзя?

– Можно, но кому это надо? Эту ниточку начни вытягивать, неизвестно, куда она приведет.

– Она попыталась взбрыкнуть, но ее предупредили, что материалы могут попасть на квалификационную коллегию судей.

– А это что, другая «артель»?

– Я бы не сказал. Квалификационные коллегии судей – это единственное, чего судьи побаиваются. По закону судей назначает президент. Но это формально. Решение о назначении принимает квалификационная коллегия. Она же принимает решение о лишении судьи его полномочий.

– Но ведь коллегии избираются на собрании судей. Что, выбирают только честных? Думаю, что и тут действует принцип «рука руку моет» и «ворон ворону глаз не выклюет». Так ведь, Саша?

– Так, да не так. Среди членов коллегий много порядочных людей. Есть и другой аспект. Как в любой «закрытой» касте, в судейском сообществе существует масса противоречий. Часто поступившие материалы становятся удобным поводом для сведения внутрисудейских счетов. Не понимать этого может только дурак. Но к этой категории Любовь Николаевна не относится. Ушла по-хорошему, с надеждой на дальнейшую плодотворную работу.

– В качестве «жука»?

– Хотя бы. От ее ухода система ведь не изменилась, справедливость не восторжествовала, зло не наказано, почему бы и «жуком» не поработать, тем более опыт есть…

* * *

После этого разговора прошло много времени, не меньше двух лет. Отдыхая на самом «русском» курорте Чехии, в Карловых Варах, мы с женой встретили своего хорошего знакомого. Он мой коллега, а кроме того, нас связывают долгие приятельские отношения. Попив минеральной воды у шестого источника, что находится в Мельничной колоннаде, и отойдя от проносящейся с шумом речки Теплы, я стал расспрашивать приятеля, где он живет, как устроился на курорте. Он рассказал, что устроился с женой в частном секторе, в великолепном доме из десяти комнат, где проживают еще несколько семей. По его словам выходило, что условия там лучше, чем в отеле, в доме спортзал, сауна, бассейн, хороший сад. Утром они завтракают на просторной кухне, а обедают и ужинают, где придется, по их усмотрению.

– Ты знаешь, мы много поездили по миру, много увидели, и можем сравнивать, но такого комфортного дома еще не встречали. Самое удивительное, но хозяйка дома наша, питерская. Вчера она со своим молодым другом прилетела отдохнуть недельки на две…

– А почему с другом? Откуда тебе знать, может, это ее сын.

– Сама сказала. Да сейчас это в порядке вещей, богатые дамы берут в услужении к себе мальчиков. Вчера мы сидели на веранде, и она рассказывала о своей жизни. С мужем прожила тридцать лет, сейчас он умер, оставив ей в наследство квартиру в центре Питера, виллу на Кипре, и этот дом в Карловых Варах. Да, кстати, вон они идут.

По другой стороне Теплы, возле пансионата «Астория» шла пара, на которую показал мой приятель. Они уже переходили мостик и приближались к нам. Конечно, я сразу узнал ее. Черные крашенные волосы, большие навыкате глаза…

– Любовь Николаевна, познакомьтесь, это наши, питерские…

Чуть прищурясь, внимательно разглядывая меня, она сказала:

– Это вы, Михаил Константинович? – гримаса ненависти исказила ее лицо.

Ей было за что меня ненавидеть. По тем временам я сделал почти невозможное, дойдя до Верховного суда, правда, не выиграв дело. Вероятно, мало кто в ее карьере принес ей столько неприятностей, сколько я.

Больше мы не услышали от нее ни слова. Она быстро пошла по пешеходной зоне к главному источнику, пошла быстро, почти бегом, а следом едва поспевал «милый друг».

– Странно, – сказал мой приятель, – что это с ней?

– Наверно, на солнце перегрелась, – ответил я. Что тут скажешь?

Пиар

Я задержался на работе, надо было дописать письмо в комитет по строительству. Сотрудники уже ушли, было тихо. В тишине было слышно, как в помещении охраны работает телевизор, звуки его гулко раздавались по двум этажам небольшого здания. Закончив писать, с облегчением вздохнул. На сегодня все, пора домой. Подошел к окну, чтобы закрыть жалюзи.

Снег падал большими пушистыми хлопьями, все было закутано белым покрывалом: дороги, дома, скамейки, деревья. Вмиг все стало нарядным.

Наконец-то, хоть и поздно, но пришла снежная зима. Как надоела мерзкая погода: мутно-серое небо, холодный дождь, переходящий в липкий хлесткий снег, а под ногами слякоть. Как ни пройдешь по улице, обувь в белых, словно окрашенных известью, разводах. Это соленые растворы, соль насыпают везде и всюду без всякой меры.

И вспомнилась Сибирь, родная деревня. Уж там-то в это время настоящие морозы. Как я любил морозы и морозные узоры на окнах. Вечером еще ничего не было, а утром глянешь, глаз не оторвать от стекла. Словно пуховые, посверкивающие картины и, если присмотреться, можно найти там веточки ели и кедра, волшебных чудищ и принцесс из сказок. Стоишь босиком на холодном полу, рассматриваешь рисунки на окнах, и каждый раз удивляешься мастерству художника, которого зовут Мороз.

Однажды я увидел белоснежные березы с раскидистыми ветвями, на которых сидели серебряные птицы. И на миг мне показалось, что они настоящие, и звучат издалека их хрустальные голоса.

Уже находясь в приемной, услышал не волшебных птиц, а тихую «серенаду» своего мобильника. Стал хлопать себя по карманам, разыскивая телефон, потом понял, что звук идет из кабинета. Так и есть, забыл мобильник на столе. На экранчике увидел, что звонит прораб со строительства жилого дома и искренне удивился.

– Это Борис Горелов, Михаил Константинович. Это вы у телефона?

– Конечно, я. Ты ж мне по мобильнику звонишь! Да что с тобой?

Прораб взволнованно, и от этого еще больше заикаясь, растягивая слова, произнес:

– У нас на строительстве жилого дома, на Полярной, авария.

– Что случилось?

– Сложились марши всех девяти этажей, погибло два человека.

У меня перехватило дыхание, какое-то время я слова не мог сказать. Слышал, как Борис дышал в трубку и несколько раз спросил:

– Вы слышите меня, вы слышите меня…

– Слышу, Борис, – наконец ответил я. – Еду к тебе, что делать, знаешь?

– Знаю.

Выйдя на улицу, удивился, что нет ветра, а снег падает по-прежнему и мягко ложится вокруг, словно ничего не произошло. Как не вязалась эта красота с тем, что я узнал.

– Витя, на Полярную, – сказал я водителю.

– Сейчас пробки, видите, снег какой идет, будем не скоро.

– Ты давай, езжай. Когда будем, тогда и будем.

Что же могло произойти на Полярной? Хотя за свои сорок лет работы в строительстве я всякого навидался: падали башенные краны, переворачивались сваебойные агрегаты, бульдозеры, машины. Снарядами летели вниз зацепленные за арматуру, а не за монтажные петли ригели. Однажды на Кировском заводе, рядом с заводоуправлением рухнул балкон, предназначенный для приема высоких гостей. Хорошо, что во время строительства, а не позже. Как потом выяснили, поперечные балки сделали на заводе из цемента, в который случайно попала известь при разгрузке вагонов. Когда пришел состав цемента, шел дождь, и женщина-лаборант не сделала отбор проб, а разрешила разгрузку. Вот и разбавили всю партию цемента вагоном извести.

Все было, были и смерти. К смерти невозможно привыкнуть, каждая из них, словно стрела, вонзалась в сердце и от каждой была нестерпимая боль. И каждый раз, когда такое случалось, лихорадило всех, всем было не до работы, иногда день-два, иногда месяц-другой. Исписывались килограммы бумаг, проверялись документы от «Адама и Евы». Мертвому это не помогало, живых иногда спасало от тюрьмы, иногда сохраняло в должности. Ничего не изменилось в нашем мире, и сейчас будет точно также. Проверяющие и надзирающие другие, но документы для проверки те же самые.

Но как могли сложиться марши? Тем более девять этажей! Этот вопрос не давал покоя. Это невозможно. Как только марш монтировался между площадками, сразу становился распорным элементом. Какие же чудеса произошли, чтоб они вдруг все разом упали. Может быть, наружные стены разошлись? В голове не укладывалось, что там и как могло произойти. Так и приехал я на площадку строительства с мучившим неразрешимым вопросом.

Выйдя из машины, заметил, что меня опередили машины скорой и пожарной помощи. Мелькнула мысль, что пожар на объекте, но дыма не видать, подойдя ближе, увидел знакомого начальника пожарной части.

– А ты, Васильич, зачем здесь?

– Мы сейчас переведены в МЧС, прибыли для разборки завалов. Конечно, если они угрожают жизни людей, – добавил он. – Я пробежался уже, твои люди почти закончили вытаскивать трупы.

– Трупы, говоришь, а кто определил, что они мертвые?

Пожарник криво улыбнулся.

– Пролететь девять этажей вместе с железобетоном, тут только фарш останется.

Подошел прораб, рассказал о произошедшем. Монтаж лестничных маршей, а также и все виды работ производила подрядная организация ООО «Монолит». Каменщики вырвались вперед с кирпичной кладкой, и не дали смонтировать лестничные марши. Такое бывает, но, как правило, монтажники не дозволяют делать этого. Монтаж в шахте, что образует лестничная клетка, крайне неудобен, к тому же крановщику не видно место монтажа, требуется дополнительный сигнальщик. Но, произошел сбой, и получилось то, что получилось. Нужно было смонтировать таким образом четыре лестничных марша – два этажа. Работа на два часа. Марш зацепили за монтажные петли, немного «поправив» их кувалдой, не стали брать на удавки – дело хлопотное, хотя это можно было сделать, разложив марши на покрытии. Но понадеялись на русское «авось»: все будет как надо, тысячу раз делали. При опускании марша в шахту – а в марше полторы тонны – от резкого рывка каретки крана, он ударился о стену, и лопнула монтажная петля, отчего произошел резкий рывок на все остальные. Закон подлости, все петли не выдержали, полопались почти мгновенно. И марш, как огромный железобетонный нож, рассек несколько площадок, где были опоры уже смонтированных лестничных маршей, и дальше, как снежный ком, вся эта громада ухнула и продавила все донизу.

Монтажники, которые должны были принять и смонтировать марш, вместо того, чтобы стоять в укрытии до тех пор, пока он не придет до точки монтажа и не остановится, находились на площадках, привыкли ничего не бояться. Все ясно, все просто, все обычно, хоть плачь. Вот она – огромная, как труба, кирпичная шахта, наполовину заваленная обломками железобетона. И нет двух людей…

Машин прибывало все больше: милиция, прокурор, техническая инспекция, управление государственного и архитектурного контроля, росгостехнадзор, администрация района и еще какие-то службы, которые я не знал, сами они не представлялись, а я не спрашивал – не до того.

Районный пожарник всех встречал как родных, рассказывал о себе, о том, что их перевели в МЧС и какова их задача на этой аварии. А я вместе с прорабом обошел каждый этаж, примыкающий к лестничной клетке, уже при свете фонарей все внимательно разглядели, дефектов и трещин на наружных и внутренних стенах мы не нашли. Когда спустились вниз, я увидел, что приехали телевизионщики, чтобы не встречаться с ними, повернулся спиной и стал вместе с начальником службы охраны обсуждать порядок закрытия объекта, понимая, что в ближайшие дни работы не будет.

И вдруг я услышал знакомый голос и, повернувшись, увидел районного пожарника, который стоял перед телекамерами и разливался соловьем:

– Наша служба сейчас является неотъемлемой частью Министерства гражданской обороны и чрезвычайных ситуаций. Мы первыми прибыли на объект, приняли все меры по безопасности близлежащих домов, установили приборы в тех подъездах, которые еще не разрушены. У нас нет уверенности, что они выполнены качественно. Наша главная цель – безопасность людей. Будь на то воля наших руководителей, мы бы отслеживали качество работ на всех стройках.

Не веря тому, что слышу, я направился к группе телевизионщиков, но они уже выключили камеры и закручивали провода.

– Андрей Васильевич, – обратился я к пожарному, – что за ахинею ты придумал? Ребята, не верьте ни одному слову! Все, что сказал сей специалист, полный бред!

Но никто меня не слушал, телевизионщики садились в машину, торопились в свои студии, чтобы донести людям новости. Пожарник тоже побежал к своей машине и с чувством исполненного долга дал команду на посадку своей команды. Мне все-таки удалось поймать его за руку и спросить:

– Зачем ты сделал это?

– А что такого я сделал? Подумаешь, немного добавил от себя.

– Они же сейчас разнесут твои слова по всей стране!

– Вот и хорошо, мне пиар нужен.

– Скотина ты, Андрей!

– Поосторожнее в выражениях. Несмотря на дружбу, могу и обидеться, а тогда…

– Да пошел ты, – махнул я рукой и услышал вслед бранные слова. Отвечать не стал. Для кого-то беда, а для кого-то место и время выставить себя напоказ, и не важно, если для этого другого придется вымазать в грязи.

Уже дома, включив новости, я увидел свой несчастный дом на всех трех главных каналах страны. Причем эта информация о разрушенном подъезде шла первой, перед президентом, перед международными событиями. И конечно, пожарник на всю страну вещал о катастрофе и оставленных им для контроля приборах. От себя корреспонденты добавили о недоброкачественной стройке, нарушении строительной технологии, преступной халатности, а также заявили, что пора руководству страны обратить особое внимание на строителей, поскольку невозможно разрешать творить подобное безобразие.

Если бы не двое погибших, то разговоров об аварии вообще не было бы, не говоря о громкой телевизионной славе. Трое суток по нескольку раз в день крутилась эта «страшилка», а в конце недели, как и положено, во всех итоговых программах, а потом, по затухающей, все реже и реже. Другие беды наполнили экраны.

Однако уже после первого выпуска новостей о нашем доме, у офиса с утра уже толпились десятка два будущих владельцев квартир. Я пытался объяснить, что произошло. Кто-то понял, кто-то требовал возврата денег, кто-то стыдил, тут же были корреспонденты газет, пытавшиеся докопаться до истины, хотя и докапываться было не до чего, ситуация была предельно понятна.

К полудню позвонили из Москвы, сообщив, что дано поручение председателем Государственного комитета по строительству расследовать нарушение технологии строительно-монтажных работ. И, несмотря на мои объяснения, что в данном случае я выступаю как заказчик, а подрядная организация имеет другой юридический статус, меня одергивали:

– Объект ваш, вы и ответите, тем более телевидение уже всю страну об этом известило.

Стройку остановили, искали нарушения. Проверяли все, кому надо и не надо, и все. Санврачи и пожарные нашли столько нарушений, что впору перепроектировать дом, а когда я показал их же согласования на проектах, были поражены и попридержали свои предписания. Но я был уверен: это временная передышка, стоит чуть споткнуться и эта «саранча» опять налетит.

Проверка закончилась. Нарушений в технологии работ не нашли. Никто не извинился. Прощаясь, председатель комиссии заметил:

– Скажи спасибо, что люди добрые тебе попались. Захотели бы, присел бы.

– За что?

Добрый человек засмеялся:

– Знали бы за что, уже сидел бы. Ну ладно, не серчай. Мы чиновники, наша задача простая – выполнять указания начальства. А начальство, увидев сюжет по телевизору, взбеленилось. Требовало сразу от работы освободить.

– Так что ж там они такого увидели-то?

– Как что? Сказал же пожарник, что весь дом разрушился бы, если бы они вовремя не подоспели.

Я молчал. Что тут скажешь. Приехала пожарная машина, постояла возле аварийного дома, начальник сделал себе пиар. В результате много шуму, строительство застопорили, чиновников всполошили, а ведь вместо проверок могли бы, возможно, что-нибудь полезное сделать… Господи, чего только не бывает в нашем странном мире.

Общественные слушания

Я стоял у окна и смотрел, как за окном наступала весна. Как ни хмурится март, все равно с каждым днем убывают силы у седой зимы. Снег уже стал зернистым, съежился-скукожился, а на южных склонах пригорков постепенно появляются клочки земли и вот-вот появится мать-и-мачеха, словно кто горстки золотых монеток набросал.

Еще несколько дней назад казалось, что весна никогда не наступит, что вьюжная зима так и будет убивать все живое бессердечным холодом. Однако весна удивительно похожа на женщину. Возится по хозяйству в старом фартуке, кто бы и посмотрел на нее – взгляда не остановил, а потом соберется в театр или в гости, прическу сделает, макияж, накрасится – глаз не оторвать.

Женщины первыми чувствуют приход весны, долгожданную пору пробуждения надежд и перемен. Желание нравиться другим и себе не дает покоя и толкает на решительные действия – смену стиля и обновление образа. Для женщин весна – прекрасное время. Легкомысленные сборки и рюши, рукава-фонарики и кружевные нижние юбки, глубокие вырезы и разрезы, прозрачные ткани и сетки, а к ним мягкие локоны и волны распущенных волос, различные стрижки. Во всем этом невероятная радость жизни.

Я так задумался, глядя на признаки весеннего пробуждения природы, что не заметил и не услышал, как в кабинет вошла секретарша Лена.

– Михаил Константинович… – подойдя поближе, она снова обратилась ко мне.

– Да, Лена, – я повернулся спиной к окну и очутился в своем повседневном мире. Словно экран погас.

– К Вам пришли, говорят, что договаривались. Какие-то незнакомые люди, мужчина и женщина. По крайней мере, я их никогда не видела.

– А по какому вопросу?

– Не говорят.

Я подошел к столу, проверил свой «поминальник», в котором делал записи о встречах и телефонных звонках, но не нашел ни слова о сегодняшней договоренности. Однако ничего срочного у меня не намечалось, и не в моих правилах отказывать людям во встрече, если уж они пришли.

– Хорошо, Лена, пусть войдут.

И они вошли. Впереди ярко накрашенная, очень полная женщина, которая пыталась скрыть полноту широкими одеждами. Из-за ее спины выглядывал молоденький субтильный парень в черной обтягивающей водолазке, в черных узких брюках и в разноцветных кроссовках.

– Вы извините, – начала женщина, – мы с вами о встрече не договаривались, но обстоятельства настолько не терпят промедления, что мы воспользовались этой маленькой хитростью, сказав вашей секретарше, будто вы нас ждете. Меня зовут Галина Петровна. – Она повернулась и показала на молодого человека: – А его Алексей. Мы члены движения «Сохраним город».

Говорить Галина Петровна начала быстро, еще у двери, и постепенно продвигалась к моему столу, плыла, как большой корабль, а за ней семенил парнишка, словно маленькая лодочка.

– Да вы присядьте, – предложил я, как только в ее речи образовалась маленькая пауза.

Они сели за длинный стол, а я – напротив, разглядывая пришедших. Не понравилась мне эта необъятного размера женщина, было в ней что-то неряшливое и безвкусное. Ее макияж, наверное, был заметен метров за сто. Ногти, покрытые фиолетовым лаком, были чрезмерно длинными и слегка загибались вовнутрь. Она была похожа на хищную птицу. Я подумал: наверняка, высокомерная, всем неудовлетворенная, но самоуверенная. И не удивительно, если она любит избитое выражение: «Хорошего человека должно быть много».

– Ну, раз вы здесь, – сказал я, – то надеюсь, мне представляться не надо.

– Не надо, – отрезала Галина Петровна. – Мы пришли к вам по поводу общественных слушаний, которые пройдут через две недели. Вы должны представлять проект строительства жилого дома на речке Синей.

Я внимательно посмотрел на активистку.

– Знаю. А что вас волнует? Вы уже сейчас можете ознакомиться с проектом. Он экспонируется в вестибюле администрации района.

Еще совсем недавно ни о каких слушаниях никто не знал—не ведал, но постоянные стычки строителей и жителей ближних домов, вплоть до разрушения ограждений строительных площадок и поджогов техники, вынудили городские власти ввести эти самые общественные слушания. Теперь застройщики были обязаны заблаговременно ознакомить жителей с будущим строительством. Конечно, коснись любого из нас строительство рядом с нашим домом, мы забеспокоимся и пожелаем заранее знать, к каким сюрпризам готовиться. А выяснить это можно, посетив общественные слушания, на которых строители расскажут вам о своем проекте и, может быть, даже посулят кое-какие блага. Однако и после введения общественных слушаний, многочисленные скандалы, связанные с противостоянием граждан и строителей, продолжают периодически потрясать город. И для этого существуют объективные причины, главная из которых – дефицит свободного места под застройку, приводящий к «уплотнению» кварталов, а этому, естественно, старожилы не рады.

Меж тем мои посетители продолжили.

– Так вот, если вы хотите, чтобы вашему проекту на общественных слушаниях был дан зеленый свет, давайте договариваться. Иначе жители будут категорически против строительства.

– Подождите, Галина Петровна, вы по адресу зашли? Наша стройка только с двух сторон приближается к существующим жилым домам и то на расстоянии примерно ста пятидесяти метров. С других сторон: речка, благоустроенный газон и стадион. Это на удивление беспроблемный проект. Общественные слушания будут носить ознакомительный характер, главная их цель – информирование. Мне кажется, и жители на слушания не соберутся. Строительство пройдет в стороне от их домов. Даже проезд к стройплощадке минует дворы, мы предусматриваем временную дорогу вдоль стадиона.

– Это вы так думаете, а мы думаем иначе. И мы хотим договориться с вами по-хорошему, потому что иначе вся ваша стройка полетит в тартарары. Даже если она беспроблемная, и остановить ее невозможно, то мы выторгуем для жителей у муниципалов такие работы и услуги по благоустройству прилегающей территории, что после расчетов вам будет дешевле отказаться от строительства.

– Вы пришли сообщить мне об этом, Галина Петровна?

– Мы пришли к вам, чтобы договориться. Договоримся – будем вашими помощниками.

– И конечно, ваша помощь не бескорыстна?

– Вы правы.

– А сколько она стоит?

– Пять миллионов рублей.

– Однако… – вырвалось у меня.

– Вы подсчитайте, сумма не очень большая по сравнению с теми затратами, которые могут вас ожидать.

– А вы не боитесь, Галина Петровна?

– Чего бояться-то? Мы ведь никого не убиваем, а других дел прокуратура да полиция не рассматривает. И деньги наличными мы не берем, все по договору. И налоги платим. Так что вы подумайте, за неделю до слушаний мы придем за ответом.

Ровно через неделю, подъехав к офису, я увидел сладкую парочку, которая меня поджидала. Не здороваясь, чтобы определить характер наших дальнейших отношений, я подошел к ним и сказал:

– Не согласен за ваши услуги даже рубль уплатить.

Галина Петровна улыбнулась. Улыбка была кровожадная.

– Ну, в таком случае ждите беды, начальник.

Слушания состоялись, вот как о них было написано в местной газете «Муниципальный вестник»:

«С необычайным ажиотажем прошли вчера общественные слушания в Краснопутиловском районе. За час до начала у здания администрации района уже собрались сотни людей, желающих попасть в зал. Слушался достаточно рядовой для города и района вопрос – проект жилого дома. Место строительства – заболоченный участок речки Синей, по которому все службы города получали сотни писем с жалобами. Время от времени там вспыхивали пожары, горела сухая трава, жили в шалашах бомжи, собирались сомнительные люди, устраивались самостийные свалки мусора, а однажды произошел криминальный случай – изнасилование. Местные жители обходили это место стороной и требовали от власти навести порядок. Власть ничего не могла поделать, но кому-то пришла в голову хорошая мысль – построить на этом месте жилой дом. И вдруг такой ажиотаж.

Наш корреспондент посетил слушания и попытался разобраться в столь странной активности людей.

Люди все прибывали и прибывали к зданию администрации. Крепкие молодые парни держали плакаты. Смысл их был таков: движение «Сохраним город» не допустит застройки уголка дикой природы в центре города и требует от власти привести его в порядок. Несколько транспарантов сообщали, что на этом месте великий поэт Александр Сергеевич Пушкин сочинил знаменитое стихотворение.

По коридорам администрации велись разговоры о том, какими аргументами можно уничтожить проект строительства. Разговоры эти велись такими же крепкими молодыми людьми и вот что удивительно: все они были похожи, словно братья, и по росту, и по стрижке, и по одежде. Местные жители, в основном старушки, с опаской смотрели на молодых людей, собирались группками и тихо переговаривались друг с другом об угрозах в случае непосещения слушаний.

С наступлением семнадцати часов людской поток хлынул в зал заседаний, но был встречен кордоном полиции, которая проверяла документы на входе, обращая особое внимание на прописку. Хотя никаких запретов, чтобы не пускать в зал жителей других районов, не было, эта мера отпугнула многих крепких молодых парней. Они не пожелали связываться с полицией и предпочли ретироваться. Администрация проявила похвальную инициативу и оградила общественные слушания от случайной массовки, которую явно собирались протолкнуть в зал противники проекта.

Архитектор проекта представил основные параметры жилого дома. Жители отметили для себя несколько позитивных моментов. С удовлетворением восприняли тот факт, что на первом этаже будет продуктовый магазин и аптека, которой явно не хватало в этом микрорайоне. Долгий спор был о количестве парковочных мест у будущего дома.

Затем деловая тональность выступлений сменилась на эмоциональные. Слово взяла член исполкома движения «Сохраним город» Галина Петровна Широкова и зачитала следующее:

«Наше движение выступает против строительства дома в этом укромном уголке города. Однако, зная продажность наших чиновников, в случае выдачи разрешения на строительство мы выдвигаем ряд условий. Первое: очистить фарватер речки Синей от скопившего за долгие годы металлолома, стеклотары, пластика и другого хлама, а также произвести полную ликвидацию водорослей и камышей, не нарушая экологии водоема. Второе: надежно закрепить грунт берега. Мы настаиваем, чтобы береговой склон был зафиксирован с помощью объемной георешетки, заполненной щебнем твердых пород. Третье: мы настаиваем, чтобы инвестор в случае строительства дома построил два моста через речку Синюю, соединив квартал в единое целое. Четвертое: стадион, который находится перед домом (как поле, так и трибуна) давно требует капитального ремонта. Я убедительно прошу внести все наши предложения в протокол».

Галина Петровна в своем выступлении не преминула сообщить о тесной связи строительной компании с руководством района и с трагической уверенностью подчеркнула, что ни одно предложение от населения не будет учтено при выдаче разрешения на строительство. Чувствовался опыт подобных собраний.

Выступление Галины Петровны было встречено аплодисментами большинства присутствующих. Одна старушка убедительно просила администрацию записать в протокол ее пожелание: устройство пешеходного перехода через улицу, находившуюся метров за пятьсот от будущей стройки. Это вызвало смех. В высказываниях немногочисленных протестующих в основном присутствовали упреки власти, которая не может сохранить уголок дикой природы. Иногда выступления напоминали перепалку.

Последним взял слово генеральный директор строительной компании Михаил Константинович Карнаухов. Все, в том числе и я, ожидали от него, по крайней мере, несогласия с такими сумасшедшими предложениями. Однако он попросил председателя, чтобы все было занесено в протокол слушаний. Затем обратился к представителям движения «Сохраним город» за помощью в совместной работе. Вот его слова:

«Будем просить у города не денег на приведение речки в порядок, а разрешения. Получить его порой труднее, чем в космос слетать. Но если получим, то будет и набережная, и мосты. Все знают, что стадион является собственностью школы олимпийского резерва. Конечно, мы, как застройщики, готовы помочь в его восстановлении, но нужен ответный шаг – допуск жителей микрорайона, в том числе и будущего дома, для занятия там физкультурой и спортом.

В конце своего выступления он сказал вообще удивительные вещи:

«Смотрю я в зал и вижу много пожилых людей из других микрорайонов. Понимаю, зачем они здесь, рад тому, что хоть немного они заработали. Двести рублей при сегодняшней жизни на земле не валяются. Но даже при этой ситуации спасибо за предложения».

Вот такие необычные общественные слушания прошли вчера в нашем районе. Уже после их окончания совершенно открыто бабушки выстроились в очередь за получением заработанных двухсот рублей.

Каковы же итоги общественных слушаний? Об итогах мы узнаем через год, как обещано строительной компанией».

Прошел год…

На речке Синей вырос красавец дом. И речка, больше похожая на канал, вальяжно несла свои воды вдоль белоснежного, похожего на океанский корабль, дома. Берега были укреплены по всем современным правилам. Рядом с домом находился современный стадион, гордость района. Два моста в кружевных металлических решетках – место свиданий. Набережная с набивной дорожкой – прогулочное место молодых матерей с колясками.

Иногда по телевизору в программе новостей я встречаю знакомое лицо Галины Петровны, когда-то яростно защищавшей «интересы жителей». Значит, не договорилась с застройщиком, думаю я. Ну что тут поделаешь…

С точки зрения демократии, общественные слушания, вроде бы, нормальное явление. Однако, как к любому доброму делу, налипает здесь много полипов-паразитов. Мы так любим сравнивать все с заграницей. Но при всей кажущейся там демократии никаких народных вече при выдаче разрешений на строительство, как правило, не устраивается. А может, у нас лучше? Ведь помогли людям хорошие предложения нехорошей Галины Петровны с фиолетовыми ногтями. Правда, все легло на плечи строительной компании, а движение «Сохраним город» как ветром сдуло после слушаний. Помогать строителям хотя бы в переписке с администрацией города, в согласовании вопросов, эти ребята не собирались, им нужно было деньги зарабатывать.

Стоял я на мостике, смотрел на речку, на дом, на ребятишек, бегущих на стадион, и радовался. Еще один неприглядный уголок города ожил.

Скупка

Генеральный директор строительного треста Михаил Константинович Карнаухов находился в своем кабинете. Был конец обычного дня, наполненного совещаниями, какие проводятся по нескольку раз за рабочие часы, ежедневными посещениями строек, без чего невозможно принять окончательные решения, да и за порядком лишний раз не мешает приглядеть. День, как день. Однако Карнаухов домой не собирался, хотел еще кое-что доделать. Тут в кабинет вошла Ольга, секретарь, и сказала:

– К вам посетители.

– Что за посетители? Я ни с кем не договаривался.

– Отказать?

– Не надо, приму. Пусть подождут минутку.

Он убрал документы со стола в папку, сложил в стопку чертежи, которые рассматривал перед этим, и только потом вышел в приемную.

Перед ним стояли три незнакомых молодых человека в костюмах. Хоть костюмы и были дороги и модны, но сидели на юношах как-то нескладно. Чувствовалось, что носить их они не умели. В джинсах и свитерах ловчее выглядели бы, – подумал Михаил Константинович.

– Заходите. Какие у вас вопросы ко мне?

– Извините за вторжение, мы не долго вас задержим.

Все расселись за длинный стол, и высокий парень, который, видимо, был за старшего, обратился к хозяину кабинета:

– Михал Константиныч, а вы меня не помните? Я работал у вас на объекте «Лужайка» в бригаде Богданова, сварщиком.

В конце восьмидесятых трест строил цех кабин, в обиходе его называли «Лужайкой». Не из-за секретности, просто строили его на большом лугу. Михаил Константинович внимательно поглядел на парня:

– Лужайку и Богданова помню, а вас, извините, не узнаю.

– Да я без обид. Там тысяча человек работало, я особо ничем не выделялся, ни в хорошую, ни в плохую сторону.

– У вас какое-то дело? У меня впереди еще совещание и две запланированные встречи. И представьтесь, пожалуйста.

– Виктор, Андрей, Петр, – быстро показал на парней, а потом на себя бывший сварщик треста.

– Ну, вот и хорошо. Слушаю вас, Петр.

Петр, проглатывая слова, быстро заговорил:

– У нас есть предложение, от которого трудно отказаться, просто невозможно. Мы предлагаем вам работу с хорошей зарплатой. Вы будете получать в два раза больше, чем сейчас. Десять тысяч долларов в месяц! О чем тут думать? Не каждому так везет.

– Что же это за работа такая, что и думать не надо?

– Да та же, какую Вы сегодня выполняете. Только платим мы, и работать нужно на нас: помочь в скупке акций у работников треста. С вашим авторитетом, думаем, это будет не трудно.

– Вот вы о чем… Чем же мы вам приглянулись? Или заказ чей-то выполняете? Непохожи вы на бизнесменов-строителей.

– А мы и не строители, мы – менеджеры.

– Это как по-русски будет – менеджеры? Напомните, что за специальность такая?

Петр немного замялся, потом махнул рукой:

– Я тоже переводом не занимался, менеджер, он и есть менеджер.

В разговор вмешался Виктор, худощавый парень с глазами навыкате:

– Что тут антимонии разводить, говорите нам – согласны или нет. У нас особо времени нет.

– Погоди, Виктор, не гони лошадей, – одернул его Андрей. – Может, Михаил Константинычу подумать надо, так мы до завтра подождем.

– Только до завтра?

– Хватит, наверно, времени?.

– А я и сегодня отвечу, чего до завтра тянуть. Работать ни с вами, ни с вашими хозяевами не буду.

Петр встал, за ним поднялись Виктор и Андрей.

– Было бы предложено, Михал Константиныч, – разочарованно сказал Петр. – Пришли к вам только из уважения. А с завтрашнего утра приступаем к скупке акций у ваших работников. Думаем, скоро останетесь без работы, по крайней мере, в этом тресте. Пока-пока!

И они строем вышли из кабинета.

Михаил Константинович остался один. Этот неприятный разговор расстроил его. Да что было приятного все последние годы. Крах политической системы, отсутствие строительных объектов. Только некоторые предприятия потихоньку развивались и, как результат этого, могли позволить себе небольшую реконструкцию производства. Используя прежние заслуги и связи, Карнаухову удалось влезть в эту нишу. А здесь новая напасть – акционирование. Огромный трест, большое количество начальников всех рангов. Каждому захотелось быть хозяином. Скандалы, интриги, заговоры. Все пришлось пережить, через все пройти, сохранив и оставив инженерный потенциал единым, но при этом и потери были огромными. Но даже при таком положении трест нашел свое место в строительном комплексе города и его доброе имя было у всех на слуху.

Но вот новая напасть. Михаил Константинович знал, что именно было привлекательным в собственности треста. Конечно, производственная база, вернее земля под ней. Четыре гектара земли рядом с Морским портом, две железнодорожные ветки – удобное место для организации терминала. Прием и отправление в любую точку по железной дороге продукции, что прибыла в порт! Другой ценности не было. Административный корпус или по-новому офис, переоборудованный из старого общежития, никому не нужен. Строительная техника? Кто ее купит, когда стройки стоят и многие башенные краны уже сгнили на недостроях. Есть еще одна, главная ценность, люди. Но это для Карнаухова. Тем, кто занимается скупкой, плевать на людей.

Значит опять «война», и совсем неизвестно, чем она закончится. У тех, кто положил глаз на землю треста – большие деньги, а у Михаила Константиновича только слово и желание жить и работать.

Через неделю угрозы «менеджеров» стали претворяться в жизнь. Заместитель Михаила Константиновича, в конце дня зайдя к нему, рассказал о последних новостях. Началась осада акционеров. Звонили по домашним телефонам, причем имели полное досье на каждого: адрес, состав семьи и проблемы в ней, и, разумеется, количество акций.

– И тебе звонили?

– Да, и что меня поразило, так эти полное знание нашего положения, анализ основных данных баланса. Сложилось впечатление, что кто-то из наших работает на них.

– Да ты чего? Реестр акционеров у меня в сейфе.

Позвали главного бухгалтера. Марина Петровна выслушала предположение руководителей:

– Удивляюсь я вам, мужики! И это вы-то спрашиваете, откуда кто-то знает о нас? Всем давно все это известно и не надо лазить в ваш сейф и в нашу бухгалтерию заходить. Список акционеров находится в регистрационной палате. Все там: количество акций, домашние адреса и телефоны. За три копейки вам дадут копию на все реестры. Балансы мы сдаем раз в квартал в налоговую инспекцию. Зайдите туда, ими забиты все коридоры, и денег не надо давать, бесплатно бери, никто не хватится. Поэтому тут чудес никаких нет, и крайних не найдешь. Я уже знаю, кто продал акции.

– Кто продал? – удивился Михаил Константинович, – это же невозможно сделать без Совета директоров.

– Вот чего не знаю, того не знаю. Но оформляют все через нотариуса, а его везут прямехонько домой к акционеру. Полный сервис.

Законы, которые пишутся в России, всегда можно обойти. Потому продажа акций в закрытых акционерных обществах, прописанная в законе, долгая и громоздкая, проходила на удивление быстро и просто. Акционер дарил свои акции, он имел право это делать как собственник.

Больше месяца каждый день Михаил Константинович встречался со своими акционерами. Было проведено два внеочередных собрания. Разговор везде один – идет скупка акций, не поддавайтесь на уговоры. Цель у скупщиков – прибрать собственность к рукам, а работа и интересы коллектива их не занимают. Разные лица он видел на работе: хмурые, злые, радостные, озабоченные.

Однако «телефонные агитаторы» тоже были не лыком шиты. Суть их уговоров сводилась к тем же аргументам: директор и его приближенные хотят прибрать организацию к рукам, им плевать на интересы акционеров, а новые хозяева, мало того, что платят за акции немалые деньги, они думают о людях и их будущем. Они уверяли, что работы коллективу хватит на десятки лет и называли адреса будущих строительных объектов.

Михаил Константинович обошел все возможные органы власти, но везде разводили руками. «Помочь ничем не можем, разбирайся сам», – такой был ответ. У Карнаухова сложилось твердое убеждение, что никому ни он, ни его трест не нужен. Его рассказ о том, что с людьми за акции расплачиваются наличными, никого не трогал. Даже знавшие его долгие годы начальники пытались поскорее закончить разговор, советуя обратиться еще куда-нибудь.

Беда надвигалась, как ледоход на реке. В такие моменты и в коллективе порядка не бывает. Те, кто продал акции, уже ничего не боялись и рассказывали всем, какие они умные, а кто будет хозяин, наплевать, они ведь сами никогда хозяевами не станут. Разгонят трест, город большой, во многих местах их головы и руки понадобятся. Все сводилось к одному: жди, когда последние дрогнут, и тогда большинством можно будет переизбрать директора и совет директоров. Что дальше будет, хорошо известно. Сколько таких организаций по стране погубили. В законе это называется – спор хозяйствующих субъектов. Вот и спорьте! А чиновники думают: налогоплательщик исчезнет – ерунда, страна большая, найдем других, а не найдем, так налоги поднимем.

В один из таких тревожных дней Михаил Константинович был на совещании в районе, а когда оно закончилось, и все потянулись к выходу, заместитель главы администрации, Иван Иванович, увидел его и поздоровался. Знакомы они были давно: на бюро райкома партии, где Ивана Ивановича за большую провинность исключали из партии, Михаил Констаинович, как член бюро, должен был принять уже готовое решение. Но он воспротивился и мало того, убедил и других членов не исключать, а ограничиться строгим выговором.

– Я слышал плохи у тебя дела, Михаил Константинович?

– Плохи, Иван Иванович.

– И решения не найдешь?

– Похоже, нет.

– Зайди ко мне на минутку.

Зашли в кабинет, выпили по стопочке коньячка, запили крепким кофе, поговорили за жизнь. Иван Иванович спросил:

– Помощь нужна?

– Нужна, да кто поможет…

– Есть у меня один выход.

Он снял трубку и позвонил:

– Александр Иванович, прошу тебя, прими моего хорошего знакомого, он сам расскажет обо всем, прошу помочь, если б была мелочь, не звонил бы.

– Вот адрес, вот телефон, – он подал визитку, – остальное слышал, он ждет тебя завтра в десять.

Особой радости не было, надежды тоже, спасибо, хоть мимо человек не прошел в трудную минуту. Кто мог остановить акционеров от продажи собственных акций? Господь Бог или еще какое-то чудо. На другой день в десять утра Михаил Константинович был в условленном месте. Это оказался огромный рынок, где его встретили два молодых, спортивного вида человека. С первого взгляда можно было безошибочно определить, кто они. Молодые люди провели его в хоромы Александра Ивановича, а были это именно хоромы. Побывав и повидав много мест, шикарных и супершикарных, войдя, он изумился увиденному. Хозяин заметил это, довольно улыбнулся:

– Нравится?

– Нравится, Александр Иванович.

– Значит, не только вы, но и мы умеем строить.

В течение десяти минут Михаил Константинович рассказал все свои проблемы. Хозяин внимательно выслушал, уточнил детали.

– Чего ты хочешь? – спросил он.

– Хочу вернуть все на исходные позиции, если, конечно, это возможно.

– Дай мне пару дней, я узнаю, кто это делает, зачем и почему.

– Спасибо и на этом, на связь мне выходить?

– Не волнуйся, найдем, это мои ребята умеют.

Прошла неделя. Михаил Константинович уже не ждал и не рассчитывал на результат состоявшегося разговора. Но, приехав на работу, он увидел ожидавшего его парня и сразу узнал его. Это был один из встречающих на рынке.

– Поехали, вас ждет Александр Иванович, – сказал парень.

– А что, позвонить нельзя было?

– Это не ко мне. Моя задача найти вас и привезти.

Александр Иванович встретил, как и прошлый раз, приветливо.

– Нашли твоих «скупщиков». Хорошие знакомые из «тамбовских», работали по заказу твоих конкурентов. С трудом, но договорились. Сегодня в два встреча. Поедешь с моими ребятами. Бояться не надо. Мои, в случае чего, прикроют.

– Как это прикроют, что, там стрельба будет?

– Надеюсь, нет, но мало ли что. Да ты не волнуйся.

Место, куда они приехали, находилось рядом со зданием главного управления внутренних дел города. С третьего этажа этого здания даже без бинокля можно было наблюдать, что делается во дворе, по которому ходили вооруженные люди. Через ворота, автоматически открывающиеся и закрывающиеся, въезжали и выезжали машины с молодыми парнями в военной форме, однако без погон. Михаила Константиновича вместе с сопровождающими его парнями провели внутрь трехэтажного здания, со вкусом отделанного современными материалами, оборудованного средствами видеонаблюдения и усадили в мягкие кресла в помещении второго этажа. Вывеска при входе говорила, что это малый конференц-зал.

За несколько минут зал заполнился, присутствующие были разных возрастов, в обычной одежде с обычными прическами. Если бы не место, где они находились, то можно было предположить, что проводится совещание по решению какого-то вопроса жизнеобеспечения предприятия или чего-то подобного.

Потом открылась боковая дверь, вошли и сели за стол два человека. Одного из них Михаил Константинович узнал сразу. Его часто показывали на телеэкране, а снимки его появлялись практически во всех газетах. Спутать с кем-либо другим было невозможно. Этот простой деревенский паренек из-под Тамбова взлетел высоко. Имя его произносили шепотом. Если в юности он был осужден за хулиганство, хранение патронов и поддельное удостоверение, то, освободившись, занялся бизнесом, торговал энергоносителями. Весь автопарк Смольного обязан был заправляться бензином на подконтрольных ему автозаправках. Ему выделили персональный кабинет в здании правительства Ленинградской области, а его выдвиженцы занимали должности главных федеральных инспекторов, руководителей региональных силовых структур, депутатов. И при этом он возглавлял самую «жестокую» группировку, члены которой совершали убийства и захват предприятий. Эта группировка облагала данью все коммерческие структуры независимо от их принадлежности.

Михаил Константинович впервые встретился с Эдуардом Олеговичем «вживую». Подумал: из огня, да в полымя!

Меж тем Эдуард Олегович начал собрание:

– Кто нам доложит о скупке акций строительного треста?

Встал невысокий, уже немолодой мужчина с большой лысиной на голове, выделяющийся среди всех сидящих в зале белоснежной рубашкой и приятной расцветки галстуком.

– Сергей Иванович Петров – руководитель сделки, – представился он. – Положение на сегодняшний день таково: нами приобретено двадцать три процента акций и подготовлены сделки еще по десяти. Уверены, что через месяц будет пятьдесят и одна акция и это даст возможность переизбрать генерального директора и Совет директоров.

– Сергей Иванович, – перебил его Эдуард Олегович. – Вы работаете по заказу?

– Да, работу нам заказала фирма «Феникс».

Услышав название фирмы, Михаил Константинович оторопел. С руководством этой фирмы у него были самые теплые отношения. Директором был почти его ровесник, они часто встречались, иногда в неформальной обстановке: в сауне или пивном баре. И первый, кому он рассказал о навалившейся на него беде, был его приятель – директор «Феникса». Услышанное не укладывалось в голове. Мелькнула мысль: может, это провокация?

Выслушав «руководителя сделки» до конца и задав ряд уточняющих вопросов, Эдуард Олегович подвел итоги:

– Уважаемые господа, по просьбе наших коллег я прошу прекратить работу по данному заказу. Разрешаю реализацию акций строительному тресту с учетом всех затрат, произведенных вами, но без наценок. Контролировать это дело назначаю Евгения Ивановича Белова. У меня все, упреки, просьбы и пожелания не принимаю, все к Евгению Ивановичу. До встречи.

Он встал и ушел в ту же боковую дверь, а Михаилу Константиновичу показалось, будто он видит сон, и все это происходит не с ним.

Через месяц акции вернулись в трест. Правда, были потеряны люди, бывшие когда-то гордостью, разошлись стежки-дорожки приятелей, разбилась дружба, хотя, возможно, ее и не было.

После ужасной зимы все ожидали весны.

Весна в Питер приходит столь же незаметно, как и уходит зима. Нашу весну не назовешь яркой, головокружительной, с ошеломляющей синевой неба или с пронзительно-пьянящим воздухом. Сначала температура уже не опускается ниже нулевой отметки, снег постепенно тает, звенит мартовская капель, проливаясь с крыш домов на прохожих последними слезами уходящей зимы. Солнышко появляется чуть ли не каждый день. И вдруг – здрастьте-пожалуйста – опять грязно-серое небо, шквальный ветер, мокрый снег, грязь, слякоть. Но неприветливая весенняя погода не омрачает настроение. Приход весны всегда хороший повод устроить праздник. Потому даже последние морозы не мешают радоваться древнему языческому празднику – масленице и сжиганию соломенного чучела зимы. Нет силы, которая может помешать шуткам скоморохов, игрищам, хороводам, горячим блинам, согревающим напитками, они делают свое дело-праздник проходит весело и дружно. Нет силы, которая остановит смену времен года.

Переломный момент в приходе питерской весны – апрель. Потепление становится очевидным, возвращение птиц из теплых стран красноречиво говорит о вступлении весны в свои законные права. И пусть ясные солнечные дни перемежаются пасмурностью, туманом и дождями, но скоро уже зазеленеет трава и деревья покроются зеленым пухом.

Михаил Константинович прошелся по кабинету, приоткрыл дверь на балкон, сразу ворвался холодный ветер, и он опять захлопнул ее.

Господи, когда же май придет, самый привлекательный из всех весенних месяцев. Небо проясняется, и солнце начинают ласкать слегка нахмурившийся и уставший от луж и слякоти город, сушить асфальт и заставлять прохожих улыбаться. Нева и Ладожское озеро вскрываются ото льда и наполняются многочисленными айсбергами, плывущими по течению. И птицы начинают вовсю щебетать, и зацветают первоцветы – подснежники, крокусы, а за ними – нарциссы и тюльпаны. И первые грозы с дождем, смывающие грязь и пыль, оставшуюся после зимы.

Все это в мае, и белые ночи начинаются в мае, а сейчас еще апрель. Михаил Константинович вздохнул, подошел к пульту на приставном столе, оттуда шел сигнал внутренней связи. Он нажал кнопку.

– Михаил Константинович, к вам ветераны.

– Пусть входят, я давно жду.

Жизнь летит

Дверь в приемную была приоткрыта. Голос нового посетителя Михаил Константинович узнал сразу, хотя и не слышал лет двадцать. Он искренне удивился, но сомнений не могло быть, конечно, это был Александр Юрьевич Бунин, его предшественник. За эти годы ни разу их пути-дороги не пересекались. Не видели они друг друга, хотя общих знакомых у того и другого было хоть отбавляй. Говорят, что земля круглая, но и здесь незадача вышла, встретиться не довелось. А как могло случиться, что два взрослых человека, первое и второе лицо крупнейшего в городе строительного треста, расстались врагами или по крайней мере недругами? Чего только в нашей жизни не бывает…

В период «перестройки» многое было придумано, но не все имело под собой разумные основания. Одно из таких нововведений – выборы руководителей предприятий, больших и малых, со сложнейшей структурой и производством уникальнейших приборов, кораблей, оружия. Всех под одну гребенку! Издали закон. Народ должен выбрать своего руководителя предприятия. В Советском Союзе, где во главе страны стояли люди, назначенные узким кругом лиц – Политбюро, решили, видимо, начать перестраивать власть с низов. Очередной эксперимент.

У нас часто проводили эксперименты. Много было экспериментальных производств при огромных объединениях. Даже анекдот такой ходил: приехали как-то англичане на крупный завод, наши показывают им продукцию и говорят, что сейчас ее «обкатывают» на экспериментальном производстве, вот покажет она себя, весь завод переведем на ее создание, а потом и всю отрасль. Не понимают англичане такого подхода к делу, однако заинтересовались, решили сами провести опыт по экспериментированию. Как известно, в Великобритании правостороннее движение, вот и надумали они перевести одну улицу в Лондоне на левостороннее, а, если хорошо получится, то и всю страну. А в результате случился транспортный коллапс.

Михаил Константинович к моменту нововведения с выборностью руководителей предприятий прошел достаточно долгую карьерную лестницу роста. На каких-то ступеньках задерживался долго, какие-то пролетал, не успевая оглядеться и разобраться, что по чем. Уже в сорок лет его назначили главным инженером предприятия, занимавшегося строительством объектов оборонной промышленности. По меркам того времени это был нормальный профессиональный рост. Конечно, не у всех получалось так складно. Во многих трестах главными инженерами были убеленные сединой мужчины. Это были евреи. Они шли к этой должности трудно и долго, а потом выше не поднимались, работали на ней вечно, оттачивая свой профессионализм до совершенства. Михаил Константинович понимал, что до уважаемых старцев ему далеко, и способствовать профессионализму может только работа и опыт.

А работы и ответственности было столько, что времени, которое оставалось от суток, хватало только на короткий сон и дорогу к месту работы и обратно. Он почти не смотрел телевизор, практически не читал книг и газет. На столе – только специальная литература. Интернета, который одновременно помогает и отвлекает от дела, не было, может, и хорошо, что не было. То время научило его работать с литературой. И тут добралась до них пора выборов. Не обошла их стороной.

Секретарь парткома Логинов, зайдя в кабинет начальства, а заходил он всегда без стука и разрешения, едва присев, начал разговор на высоких нотах:

– Опять в райкоме мне выволочку устроили, и все из-за этих проклятых выборов. Пора, Александр Юрьевич, проводить это мероприятие, такое на тормозах не спустить. Будем тянуть, все по выговору схватим, а то и больше достанется.

– А что, во мне дело? – удивился управляющий.

– А в ком же? – вопросом на вопрос ответил секретарь.

– Так я готов, вот Миша и будет моим соперником.

Секретарь посмотрел на обоих и обрадовано заключил:

– Хорошая будет пара, райком одобрит.

– А куда будут выборы и зачем? – спросил Михаил Константинович, когда Логинов ушел.

– Понятия не имею, что опять насочинили. Ладно, потом разберемся, а сейчас надо продумать как будем производить монтаж нового корпуса.

Время шло, но о выборах и как они проходят в других организациях, никто толком ничего не знал. Иногда возникали слухи о неизбрании того или иного руководителя. Из-за чего, почему? Намекали на «происки врагов». Жизнь бежала быстро, к выборам никто не готовился, дел без них хватало. Однако неожиданно секретарь парткома засуетился и попросил дать ему программы конкурентов на должность. От него отмахнулись: пусть сам напишет. Он возмущался, но в конце концов, понимая, что ничего ни от кого не добьется, сварганил программы сам.

День выборов подошел. Михаил Константинович, проведя в этот день два совещания и планерку на строительстве цеха, приехал в Дом культуры перед самым началом. Зал был заполнен и даже на балконах, которые и на хороших представлениях пустовали, не было видно свободных кресел.

Михаил Константинович с удивлением отметил, что народу собралось больше, чем на профсоюзное собрание, даже офицеров из военно-строительных отрядов, находящихся в оперативном подчинении треста, согнали сюда. Они сидели в середине зала, выделяясь среди гражданского люда военной формой. Что-то екнуло внутри. Глядя на огромный зал и возбужденные лица, он почему-то подумал: «Добром все это не кончится».

Собрание открывали долго. Логинов зачитал закон о выборе руководителей предприятия, потом выбирали счетную комиссию, проверяли кворум. Много спорили, как голосовать: открыто или тайно. Думая, о чем-то своем, Михаил Константинович ощущал чувство нервозности, которое невольно переходило из президиума в зал. Захотелось плюнуть на все и отказаться от кандидатства, но буквально накануне вечером секретарь умолял не делать этого.

– Одного не выбирают, – повторял он. – Откажешься, вновь выборы надо будет назначать.

Наконец Александр Юрьевич Бунин вышел к трибуне, привычно посмотрел в зал и буднично, совсем не к месту, сказал:

– Ну, какие тут могут быть программы… Чего выдумывать? Как работали, так и будем работать, нам нужно столько дел переделать. О себе рассказывать тоже не буду. Двадцать пять лет я работаю вместе с вами, начинал производителем работ, сейчас вот руководитель. Вы меня знаете, как облупленного.

Он улыбнулся своей дежурной улыбкой и, разведя руками, покинул трибуну.

Пришла очередь Михаила Константиновича. Он целую вечность добирался до лобного места. Встал, взглянул в зал и опешил, сотни глаз смотрели на него, кто с интересом, кто с равнодушием. И все молчали. Он начал говорить, микрофон стократно усиливал его голос:

– Вы все хорошо знаете, что главный инженер и руководитель предприятия одинаково отвечают перед вами и вышестоящими организациями за выполнение плана и человеческие жизни. Моя задача организовать процесс строительства правильно с малыми затратами и минимальной долей ручного труда. Говорить о том, что с приходом моим будет все улучшено, не могу. Пока это невозможно, потому что треть нашего состава – неквалифицированные военные строители. Глядя на них, не очень хорошо работают и наши кадровые рабочие. Да что говорить об этом, всем и так все ясно. С такими кадрами невозможно строить, используя новую технику, а без нее нет качества. Вот и вся моя программа: отказавшись от работы военных строителей, качественно и в срок делать, сколько раньше делали. Также очень хочу, чтоб профсоюзный комитет заработал в полной мере, прав у него столько, что позавидовать можно, только прячется он за парткомом и руководителем.

Потом были заранее подготовленные выступления. Говорили по бумажкам, восхваляли партию и ее мудрое руководство. В общем, как всегда, о чем бы не говорили, а партию не забыли.

Счетная комиссия справилась быстро. Не все успели сходить в буфет, как уже стали созывать в зал. Михаил Константинович сел на свое место и, взглянув на секретаря парткома, почувствовал неладное.

Вероятно, Логинов читал протокол с результатами голосования, и на лице его все более отражалось недоумение и даже растерянность. Он направился к председателю счетной комиссии, они пошептались о чем-то, кивая при этом на Михаила Константиновича. Затем к ним подошел работник райкома партии, и все они ушли со сцены в закулисное хозяйство. Однако вскоре вернулись, и председатель счетной комиссии зачитал итоги выборов.

Гром в небе прозвучал бы тише, чем слова о победе Михаила Константиновича и избрании его руководителем треста. Кто-то закричал ура, в зале раздались аплодисменты. Нового начальника заставили выйти на сцену. Он вышел, встал у края и молча смотрел на людей, которые перевернули всю его жизнь.

Он сразу понял, что случилось нечто невероятное. И вся его жизнь, которая катила, бурля и перепрыгивая через перекаты, резко развернулась и подставила себя потоку встречного движения. А еще он понимал, что добром это не кончится и настоящие трудности впереди, и начинаются они только сейчас, с этого момента.

Через два дня его пригласили в главк, заместитель начальника стал предлагать перейти в другую организацию. Он перечислил их много.

– Но для этого нужно отказаться от результатов выбора людей? – спросил Михаил Константинович.

– Да.

– А в новой организации что же, выборов не будет?

– Будут, но мы поможем.

– Ну, а если не изберут?

– Не беспокойся, трудоустроим.

– А если не соглашусь?

– Работать не дадим. Долго не протянешь, исключим из партии и отправим с волчьим билетом на улицу, без права работать в городе.

– Других вариантов нет?

– Нет и не будет. Пока к тебе хорошо относятся, соглашайся.

– А почему бы не остаться в должности главного инженера на прежнем месте?

– Нельзя, Александр Юрьевич видеть тебя не хочет, а он друг начальника главка. Иди, думай и не дури.

Михаил Константинович вышел на улицу. Хорошее напутствие для дальнейшей жизни получил он. Главное, все решено: исключение из партии, и волчий билет!

Однако он не послушался начальства, «задурил». Причин на то было много. Но основная: быть бессловесной скотиной неохота. Понимал ли последствия своей «дурости»? Еще бы не понимать! Но он надеялся, что работу рядового инженера найдет, мир не без добрых людей, да и проектное дело он знал отлично. Что ж, в четырехмиллионном городе работы для него не найдется?

Но история эта обернулась совсем неожиданной стороной. Начальство не согласилось с результатами выборов, и объявили проведение повторных, такое законом позволялось. Эти несколько месяцев были адом для Михаила Константиновича. Партия, профсоюз, начальство – все объединили свои силы против него. Но, видимо, перестарались, и это помогло ему. Во-первых, у нас гонимых начальством жалеют, а во-вторых, теперь он уже боролся за место руководителя по-настоящему, сам писал смелую программу, причем верил в ее жизнеспособность, что позволило ему убедительно выступить. Повторные выборы он выиграл.

С тех самых пор он и не видел Александра Юрьевича. Тот ушел сразу после выборов, не прощаясь и не передавая, как положено, дела. Ушел и все.

Двадцать лет пронеслись удивительно быстро. Что только не вместилось в них: развал империи, кооперация, приватизация, демократизация, отсутствие работы, рыночные отношения, захваты предприятий, перечень можно составить ни на одном листе, а те далекие выборы остались в памяти, как детские игры взрослых людей, вроде, как цветочки, а ягодки уж потом поспели.

Михаил Константинович вышел в приемную. На диване сидел и, как ни в чем не бывало, болтал с секретаршей Александр Юрьевич. Конечно, он изменился, да и что удивительного, лет семьдесят поди, время к закату. Но все равно для своих лет выглядит великолепно, отметил Михаил Константинович. Интересно, что его сюда привело?

Пригласил в кабинет. Обменялись общими фразами о жизни, о здоровье.

– Удивился, наверное, зачем пришел? – спросил Александр Юрьевич:

– Я уже давно ничему не удивляюсь. Знаю, земля круглая и, если даже люди идут в разные стороны, они все равно встретятся.

– Миша, могу я тебя как прежде называть?

– Можете.

– Да и ты мне не выкай, я к тебе пришел по старой памяти. Понимаешь, я ведь двадцать пять лет отработал в этой «артели», начинал мастером, а закончил руководителем, и за все это время хоть бы гвоздь мне достался.

– Но тогда за гвоздь могли и посадить, Александр Юрьевич.

– Да, кто-то сидел, а кто-то и дворцы строил.

– Не будем об этом, вечная тема.

– Хорошо, так зачем я пришел? Есть у меня единственная сестра. Она старше меня, недавно у нее умер муж, осталась одна. Хочу перевезти к себе. Квартира у меня хоть и большая, но жена даже слушать не желает, чтобы совместно жить. Решили приобрести однокомнатную квартиру, и тут я и вспомнил о тебе. Ведь ушел я из треста гол, как сокол, все оставил. Теперь слышу и читаю в газетах, дела у вас идут великолепно. Однако в этом есть частичка и моего труда. По моим расчетам эта частичка равна однокомнатной квартире. Это уже по самому скромному счету, а если все разложить, то за мой вклад не одну квартиру надо дать.

Михаил Константинович молчал. Смотрел на сидящего напротив него человека и молчал. Опешил от сказанного. Может, это шутка? Да нет, вроде, говорит серьезно, убежденно.

– Миша, что ты молчишь?

– Слушаю со вниманием. И не могу понять, что ты хочешь от меня.

– Хочу, чтобы ты за мои труды и за сделанное мною, дал мне квартиру.

– Бесплатно?

– За деньги я везде куплю, сюда бы не пришел.

– Тюремный срок дают только за ранее содеянное, – попытался пошутить Михаил Константинович.

– Чего? – набычился Александр Юрьевич.

– Неудачно пошутил. А если всерьез, то, о чем ты просишь, невозможно без решения общего собрания акционеров. Ведь все подарки делаются из прибыли. Потому пиши заявление.

– Какой же ты, однако, неблагодарный человек. Оставил тебе такую махину, рабочее место создал хлебное, в богатстве купаешься, по заграницам ездишь, награды получаешь, а мне даже шерсти клок не достался.

– Послушай, Александр Юрьевич! Не видел я тебя двадцать лет, но знал, что после нас трудоустроился ты неплохо. Особо не вкалывал, дела своего не открывал. Всегда помогал кому-то. Ответственность нес перед своим хозяином. Подошла пора, ушел на отдых. Махину ты оставил? Так она в советской империи осталась. Военные строители – треть коллектива, еще до приватизации испарились. Из зданий, где конторские помещения были, нас выгнали в первые годы перестройки, так как у них свой хозяин объявился. Производственную базу, на которую потратили столько сил и денег, приватизировало Министерство оборонной промышленности – по их титулу шла стройка и финансировалась за счет их средств. Что осталось: несколько сараев на старой базе, требовавших такие суммы на восстановление, которые можно увидеть только во сне. Остался огромный жилой фонд, пожирающий все свободные и не свободные средства. Государство, объявившее, что этот фонд его собственность, взять в эксплуатацию его не спешило, выпуская различные документы, противоречившие один другому. И, вдобавок ко всему этому, нерадивый коллектив, который быстро понял, что убегать некуда, кругом еще хуже, а здесь как-никак выдается зарплата, правда, техника, изношенная до предела, выходила из строя и ремонтировалась больше, чем работала. Ты же прекрасно знаешь, что таких организаций в главке, как наша, было больше сорока. А что осталось? Могу точно назвать две, наша и вторая, что к Газпрому пристроилась. И что это ты вдруг о долгах вспомнил? А где ты был, когда бандиты нас прибрать к рукам хотели? Скажешь, не знал? Знал, но даже палец о палец не ударил, чтобы помочь. Радовался, что без тебя все наперекосяк идет. О бизнесе говоришь. Разве не известно тебе, какой в России бизнес? При наших законах, которые принимаются утром, к обеду уже вносятся поправки и со всеми изменениями утверждаются вечером, невозможен никакой бизнес. Главная цель в нашей стране не помочь бизнесу, а найти нарушения и оштрафовать. Как воронье налетают и выдирают все живое. Какой бизнес, какое развитие? День прожил, будь счастлив, что до смерти не заклевали. Ностальгии о советском у меня нет. Единственное преимущество того времени: один судья был – обком партии, как сказал, так и будет. А сейчас полная «демократия». Каждая проверяющая инспекция свой вершит суд.

– Миша, а чего ты разошелся? Нет, так и нет, что меня учить и попрекать. Я свое отслужил. Думал, что «с худой овцы хоть шерсти клок».

– Выходит, худая овца – это я.

– Да это я так, к слову.

– Не дело, Александр Юрьевич, через двадцать лет так встречаться.

– Конечно, не дело. Но я и через двадцать лет не забыл того дня, когда ты меня выкинул с работы.

– До сих пор считаешь, что сделал это я?

– Считаю.

– Бог тебе судья. Прощай, Александр Юрьевич.

– Гонишь?

– Нет, просто считаю, что разговора у нас не получилось и не получится.

Хлопнула створка окна, на улице поднялся ветер, пошел дождь, превратившийся в ливень.

Он прикрыл окно и смотрел на завесу воды, которая неслась с небес, подобно водопаду, катилась струйками по стеклу, прыгала по асфальту, а по лужам уже плыли пузыри. Вот так и жизнь летит, подумал он.

Часть третья
Очерки

Марсово поле

Когда идешь по Троицкому мосту на север, на площади тебя встречает Александр Васильевич Суворов, великолепный памятник в виде римского бога войны Марса, созданный скульптором Козловским. А за памятником открывается низкий партерный сад, расчерченный дорожками, с вечным огнем в центре. В начале июня сад благоухает бесчисленными кустами белой, розовой и темно-фиолетовой сирени. Это Марсово поле. Справа от него находятся строгие классические здания казарм Павловского полка, слева – неоднократно воспетый в стихах Летний сад. А замыкает поле другой сад, Михайловский, с ажурной пристанью Росси на берегу Мойки. Это один из замечательных ансамблей в нашем городе.

Марсово поле ведет свое начало с восемнадцатого века. После победы над Полтавой в 1709 году в строящийся Петербург перебрались из Москвы все правительственные учреждения, полным ходом шло строительство дворцов и усадеб знати, и главной усадьбы – царской, на месте нынешнего Летнего и Михайловского садов. Болото по соседству с царскими угодьями благоустроили: осушили, вырубили лес и превратили в обширный луг, где устраивали смотры войск, праздновали Петровы победы над врагом, которые заканчивались народными гуляниями и фейерверками – «потешными огнями». Так что первое название Марсова поля – Потешное поле. А уж после смерти Петра его начали превращать в сад и называли Царициным лугом. Луг, однако, с конца восемнадцатого века превратился в площадь для парадов, муштры и экзекуций. А затем здесь был установлен памятник-обелиск в честь военных заслуг полководца П.А. Румянцева (теперь он находится в садике рядом с Академией художеств) и памятник А. В. Суворову, а также построены казармы Павловского гвардейского полка. Так что с начала девятнадцатого века Царицин луг снова переименовали. Он стал Марсовым полем, и бессмертный Пушкин написал о нем:

Люблю воинственную живость
Потешных Марсовых полей,
Пехотных ратей и коней
Однообразную игривость,

В их стройно зыблемом строю
Лоскутья сих знамен победных,
Сиянье шапок этих медных,
Насквозь простреленных в бою.

К концу девятнадцатого века исчезла воинственная живость, шелест знамен и сиянье касок. Через Марсово поле прошла Садовая улица, а затем мост соединил его с Петроградской стороной. На поле устраивались народные гуляния, ставили временные театрики, балаганы, а зимой – горки. Летом Марсово поле было огромным пыльным пустырем, который народ прозвал «Петербургской Сахарой», а осенью и весной его покрывал слой грязи. В 1917-19 годах здесь появился мемориал «Борцам революции», и Марсово поле (до 1940 года – площадь Жертв Революции) стало похоже на то, каким мы привыкли его видеть.

Удивительно, что теперь, в двадцать первом веке, каждый год в чьей-то горячей голове появляется идея превратить Марсово поле в нечто новое. Кому-то хочется, чтобы там проводились увеселительные мероприятия, кому-то нужен каток, кто-то предлагает построить гостиницу, ну, а в связи с пробками, которые стали на наших улицах обычными, появилась мысль сделать там парковку машин.

Мало ли таких горячих голов и глупостей, которые рождаются в них? Впрочем, мы знаем, что некоторые глупости воплощаются в жизнь.

Совсем недавно прочитал в газете «Совершенно секретно» статью Воронова о новых дворянах. Приведу выдержку из этой статьи:

«Когда же в 1991 году в Кремле сменилась власть, мало кому известно, что тогда в тиши высоких кабинетов всерьез прорабатывался вопрос о реставрации монархии. Тогда же развернулись и смотрины всевозможных царских домов в эмиграции. А где монархия, даже виртуальная, там и дворянство со своими привилегиями. И ярмарка тщеславия с обилием разворотливых граждан, понимающих, что это достаточно прибыльный бизнес.

Это выглядело баловством, пока в «дворянскую игру» не вступили люди в таких чинах и званиях, что обвинить их в легкомыслии и слабоумии нельзя. Получают же соискатели дворянство чаще всего через пожалование Марией Владимировной (внучка великого князя Кирилла Владимировича, двоюродного брата последнего императора Николая 11) «императорских орденов» – Святой Анны и Святителя Николая Чудотворца. Высшая бюрократия российской Федерации в массовом порядке стала получать ордена от Ее Императорского Высочества. Если верить официальному сайту «Российского Императорского Дома», среди кавалеров из числа высокопоставленных российских чиновников – генерал-полковник В.Л. Манилов, начальник Генштаба А. Квашнин, его первый заместитель Ю. Балуевский, начальник ГРУ В. Корабельников, генерал Г. Трошев, губернатор Московской области Б. Громов, генералы В. Азаров, С. Кизюк, В. Герасимов, С. Макаров, А. Кирилин, М. Кожевников, И. Бабичев. Даже бывший начальник службы безопасности президента генерал Александр Васильевич Коржаков – и тот от искуса не удержался: обрел дворянство «по Всемилостивейше пожалованному ордену Св. Николая Чудотворца 1-й степени».

Да что там генералы, процесс «дворянизации» охватил широкие массы и рядовые стали дворянами.

Кавалером «Анны на шее» стал уроженец села Бандурово Гайворонского района Кировоградской области вице-премьер Дмитрий Козак. Но самое интересное награждение состоялось 12 мая 2009 года, когда Мария Владимировна вручила грамоту и возложила знак ордена Св. Анны 1-й степени на главу администрации президента России Сергея Нарышкина. И действо это произошло в Кремле, в здании администрации президента Российской Федерации.

Перечень новых дворян длинен, всех не перечислишь здесь, да и смысла нет. Простолюдинов в тех наградных списках мы не увидим. В основном это государственные служащие высоких рангов. Дворянство – это сословие, в котором права, свободы и обязанности передаются по наследству. Но по Конституции России никаких сословий у нас нет, все равны.

Но ведь кто-то с упорством составляет наградные списки. Не может же Мария Владимировна, обитающая в Мадриде и Сен-Бриаке, знать всех этих генералов – армейских, чекистских, штатских.

Похоже, что они сами себя выдвигают, сами, по сути, и награждают, выпрашивая псевдодворянство. А Марии Владимировне остается лишь право подписи».

Слышал я и такое мнение, что новые дворяне не случайно Марсовым полем интересуются. Наберется у нас достаточно дворян, и поставят они во главе государства царя. Ну а где царю жить? Конечно, в Петербурге. Зимний дворец уже не вернешь. Зато на Марсовом поле места много, можно новый дворец построить. А уж окружение дворца – лучше не надо, все рядом: Нева, Летний сад, Михайловский, Мраморный дворец, Спас-на-Крови, Дворцовая площадь. И простор! Только сделай красивую ограду, как у Константиновского дворца в Стрельне. Одно мешает, могилы «жертв революции» в центре поля с факелом пламени.

Не по заданию ли отдельных новодворян постоянно нагнетаются страсти и толки о мемориале? Не плата ли это за ордена и звания от «императорского дома»? Фантастично, но чем черт не шутит…

Старые власти, не советские, а еще царские, не раз думали, как преобразовать Марсово поле – «Петербургскую Сахару». Разумеется, о кладбище они не помышляли. Один из проектов предлагал строительство здания государственной Думы. Другой – Дворца правосудия. Но на замыслы времени не хватило. Преходящие изменения не в счет: иногда здесь ресторан открывали, однажды даже соорудили помещение для панорамы «Севастопольская оборона», правда, ее быстро увезли в Севастополь. Одним словом, до семнадцатого года ничего постоянного на этом пустыре так и не появилось.

Февральская революция прошла, если судить по сегодняшней информации, без больших жертв. Цифры разные, объективных источников не найти, да и то сказать, кто эти жертвы подсчитывал… Однако где-то вычитал, будто погибла в Петрограде тысяча триста двадцать человек. Кого-то родственники похоронили на кладбищах. А вот у ста восьмидесяти человек, видимо, не оказалось ни родных, ни близких, которые бы о них позаботились. Что это были за люди? Почти сто лет прошло, но так никто и не выяснил их имена. Скорее всего, случайные люди, которые в ненужное время оказались в ненужном месте. Кто-то приехал в столицу из деревни или какого-другого места великой империи, искать их было некому…

Так и пролежали эти горемыки почти месяц на улице, никем не востребованные. Были и морозы, были и оттепели, пошел от них душок нехороший и вообще – где это видано, чтобы мертвецы незахороненные в городе лежали. И тут новым властям – нет, еще не большевикам, Временному правительству – пришла в голову идея захоронить их вместе, как жертв царизма. Была создана специальная погребальная комиссия во главе с А.М. Горьким. Говорят, он и спас Дворцовую площадь от того, чтобы стать ей кладбищенской, хоронить решили на пустыре, то есть на Марсовом поле.

Похороны проходили при огромном стечении народа, и каждый гроб, опущенный в землю, сопровождался залпом с Петропавловки.

«Я видел Марсово поле, – писал будущий нобелевский лауреат Иван Бунин, – на котором только что совершили, как некое традиционное жертвоприношение революции, комедию похорон будто бы павших за свободу героев. Что нужды, что это было, собственно, издевательство над мертвыми, что они были лишены честного христианского погребения, заколочены в гроба почему-то красные и противоестественно закопаны в самом центре города живых! Комедию проделали с полным легкомыслием и, оскорбив прах никому не ведомых покойников высокопарным красноречием, из края в край изрыли и истоптали великолепную площадь, обезобразив ее буграми, натыкали на ней высоких голых шестов в длиннейших и узких черных тряпках и зачем-то огородили ее дощатыми заборами, на скорую руку сколоченными, и мерзкими не менее шестов своей дикарской простотой».

В России законодательством было определено, что кладбища в городах должны устраиваться на расстоянии не менее ста саженей от последнего жилья. Правда и то, что города разрастаются быстро, и кладбища оказываются среди жилых массивов, но это уже другая история. Вот что произошло в центре города: на Марсовом поле устроили групповое захоронение, братскую могилу. Но люди, похороненные в ней, умерли не за общее дело, как братья.

Меж тем в 1917–1919 известный архитектор И.А. Фомин спланировал здесь партерный сад, другой не менее известный архитектор создал мемориал из серого и розового гранита, а также в работе над этим памятником принимали участие известные художники Конашевич и Тырса. Надписи сочинил нарком Луначарский.

«Не жертвы – герои лежат под этой могилой. Не горе, а зависть рождает судьба ваша в сердцах всех благодарных потомков. В красные страшные дни славно вы жили и умирали прекрасно».

Тех, кто похоронен в марте восемнадцатого, действительно можно назвать жертвами, только не жертвами царизма. И надпись по отношению к ним звучит просто цинично. Впрочем, в этой земле упокоились совершенно разные люди: через год сюда легли рабочие – участники Ярославского восстания, за ними участники обороны Петрограда от генерала Юденича – почти все безымянные. А затем люди с именами. Например, первый начальник питерской ЧК Моисей Урицкий.

Кто он такой? Участвовал в бунтах девятьсот пятого года, провоцируя людей на погромы. Потом сидел в тюрьмах, лагерях, на поселении и находился в эмиграции, где близко сошелся с Троцким. В семнадцатом году вместе с Львом Давыдовичем на одном пароходе вернулся в Россию из США. Сейчас, через сто лет, открываются тайники прошлого. Недавно в передаче Первого канала телевидения отмечалось, что этот пароход и отправка революционеров во главе с Троцким в Россию финансировалось Америкой с целью развала и ослабления России – могучего экономического конкурента США. Точно так же, как генштаб Германии финансировал возвращение в Петроград Ленина и других революционеров в так называемом «пломбированном вагоне».

Должность руководителя ЧК провокатор и погромщик Урицкий получил в марте восемнадцатого, когда правительство советской России переехало в Москву. Что он знал о своей новой работе, как и все, подобравшие власть? Ничего. Любил ли Россию? Вряд ли. Он любил вино и власть. Вино пьянило его, и он, маленький тщедушный человечек на кривых ножках, казался, по крайней мере, себе, красавцем. Власть помогала ему ни от кого не зависеть.

Какими делами прославился «герой», который с почестями похоронен на Марсовом поле? За шесть месяцев руководства карательного органа по его приказам были расстреляны рабочие – участники демонстрации, протестующие против произвола властей, убиты офицеры Балтийского флота вместе с семьями, затоплены в Финском заливе несколько барж с арестованными флотскими офицерами. Это те, чью гибель подтверждают документы. А сколько людей ушло на тот свет по его приказам, не оставив следа? Он мало чем отличался от других «урицких», творивших зло в других городах и селах на просторах России-матушки.

Застрелил главного питерского чекиста молодой поэт Леонид Канигиссер. Ответом на это послужил расстрел в Петрограде несколько сотен заложников из «непролетарских» слоев населения. Такие же массовые расстрелы прошли и в других городах, а имя «товарища Урицкого» было присвоено городам и селам, улицам и площадям. Лиха беда начало.

К Моисею Урицкому добавили убитых: Моисея Володарского, Семена Нахимсона, Рудольфа Сиверса, четырех латышских стрелков из Тухумского полка. При Петросовете даже создали специальную комиссию, которая занималась подбором товарищей, достойных быть погребенными на Марсовом поле. С помощью комиссии захоронили девятнадцать известных и мало кому известных, и просто неизвестных большевиков, погибших на фронтах Гражданской войны.

В 1922 году на Марсовом поле состоялись похороны девятилетнего Коти Мгеброва-Чекана, юного актера петроградского Рабочего Революционного Героического театра. Это стало причиной недовольства группы большевиков. В частности, старый большевик Петров-Вилюйский хотел дознаться, чем руководствовалась комиссия, дав разрешение на захоронение мальчишки, попавшего под трамвай, среди заслуженных революционеров? Председатель комиссии, Виноградов, внятного ответа дать не мог, и комиссию упразднили. Тем не менее, похороны на Марсовом поле продолжались до 1933 года. Последним, кого похоронили здесь, был «сгоревший на работе» секретарь Ленинградского горкома ВКП(б) Иван Газа.

После этого Марсово поле объявили историческим памятником.

Много лет прошло с тех пор. Тела умерших превратились в прах. А страсти самые разные продолжают витать над Марсовым полем. Доцент Университета Сергей Шпакоблоков, изучающий проблемы современного брака, «научно» установил: по статистике в семьях молодоженов, возлагавших в день свадьбы цветы на могилы революционеров, происходили несчастья вплоть до преждевременной смерти одного из супругов. Доцент также нашел несколько человек, бывших свидетелями того, как на Марсовом поле к свободным процессиям пристраивался какой-то облезлый, неестественно бледный тип. Он появлялся неизвестно откуда и столь же внезапно пропадал, словно растворялся в воздухе. И вообще Марсово поле зачислили в список аномальных мест. Якобы еще Екатерине рассказывали о нем страшные мистические истории.

Ну что тут скажешь, много взрослых людей, словно дети, любят «страшилки», а кое-кто и верит в них.

Пример эстонских националистов, свергнувших в центре Таллинна Бронзового солдата, по-видимому, оказался заразительным. Россияне осудили действие властей маленькой прибалтийской республики, но вот парадокс: призывы по переносу останков наших соотечественников из центра города на кладбище теперь раздаются в Петербурге.

В центре города остается все меньше свободных пространств, поэтому неудивительно, что мемориал постоянно приковывает к себе внимание. У каждой группы интересантов свои цели. Все делается по принципу «капля камень точит». Исходя из этого, предложения высказываются безо всякой надежды на успех. Общественное мнение проверяют на прочность. Промолчат петербуржцы или встанут на защиту исторического центра? А на чьей стороне будет власть? Пока город покорно проглотил новые безумные идеи, на защиту Марсова поля никто не встал. Молчат и власти. Пока.

Всеми человеческими законами давным-давно определено, что после закрытия кладбища для захоронений и по истечении срока полной минерализации, территория его может быть использована под парки и скверы. Однако строительство зданий и сооружений там запрещается. Какие бы ошибки не совершили наши предки, нам не исправить их, мы можем их только не повторить. Марсово поле – наша история, и очень поучительная. Как можно покушаться на нее? Как можно покушаться на красивейший садово-архитектурный ансамбль?

Спросил у старших внуков о Марсовом поле, о захоронениях. Не удивился, что кроме названия, ничего не знают. Проходя мимо Вечного огня, когда там возлагали цветы и распивали шампанское молодожены, спросил у одного из гостей, знает ли он, в честь кого горит вечный огонь?

– Конечно, знаю, – ответил юноша. – Это как в Москве, возле Кремля. В честь неизвестного солдата.

Я не стал его переубеждать, тем более в какой-то степени он прав. В Великую Отечественную Марсово поле было изрыто траншеями для укрытия от обстрелов и бомбежек. На нем располагались зенитные батареи, в блиндажах разместились орудийные расчеты. На Марсовом поле, в Летнем и Михайловском садах блокадной весной 1942 года каждый клочок земли пошел под огороды. И почти единственным в Ленинграде, не укрытым в подвалах, не зарытым в земле, был памятник Суворову. Как символ непобедимости народа! Как символ горит и Вечный огонь, кстати, первый в стране, зажженный от мартена Кировского завода в 1957 году. В честь кого он горит? А уж это решайте сами. Не думаю, что кто-то приходит сюда вспоминать Урицкого.

Хочу закончить эти записи словами Расула Гамзатова:

«Я провожаю одно время, встречаю другое. Взвешиваю приобретения и потери. В нынешней ситуации многие из ног делают головы, из голов – ноги. Те, кто рожден ползать – летают, а рожденные летать – ползают. Стало возможным покупать и продавать то, что раньше было запрещено: – совесть, подвиг, талант, красоту, женщин, детей, поэзию, музыку, иногда родную землю. Причем с каждым годом цена жизни становится меньше, а цена вещей – больше».

Волшебник «летающего мяча»

Что значит сегодня волейбол для россиян? Возьму на себя смелость утверждать: ничего особенного. Когда-то, в пору блистательных спортивных побед, наши волейболисты были кумирами для миллионов болельщиков, в настоящее же время ряды «фанатов» поредели катастрофически. Нет побед, нет признания. Правда, отдельные всплески бывают: на Олимпийских играх в Пекине российская сборная добралась аж до полуфинала, где уступила будущим чемпионам – американцам. После этой игры вдова великого волейбольного тренера Вячеслава Алексеевича Платонова с досадой высказалась в адрес спортивных чиновников:

– Пусть все помнят, что сделал для страны Платонов, и как именно он это сделал. Некоторые думают: взять золото на мировых чемпионатах – это как в булочную за хлебом сходить…

Про булочную, конечно, сказано под горячую руку. Однако во всем остальном – чистая правда. С уходом Платонова закончились наши безоговорочные волейбольные победы. Закончилась целая эпоха в отдельно взятом виде спорта, которую вполне можно назвать «платоновской». Одно только перечисление достижений и побед Платонова, его званий и титулов, займет несколько страниц убористого текста. Назовем лишь некоторые.

Несколько лет Вячеслав Алексеевич возглавлял сборную СССР, которая под его руководством становилась шестикратным чемпионом Европы, победителем Олимпийских Игр 1980 года, двукратным чемпионом мира, трехкратным обладателем Кубка мира, и т. д., и т. п. Начиная с 1967 года, с небольшими перерывами и до самой смерти Платонов являлся и главным тренером ленинградской команды «Автомобилист». Его неоднократно признавали лучшим тренером мира (1981, 1991 гг.) и лучшим тренером Европы (1986, 1990 гг.), а в 2001 году вместе с японским тренером Я. Мацудайрой он был назван лучшим тренером XX века в мужском волейболе.

Это лишь верхняя часть «айсберга», видимая. Многое здесь не указано и не перечислено и не потому, что автор этих строк скуп на похвалы. Простое перечисление мало что говорит о человеке, о его характере, особенностях, привычках, наконец, о его неповторимом душевном складе.

Время неумолимо. Совсем недавно я разговаривал с этим великим человеком, лучшим в мире волейбольным тренером, смеялся над его остроумными шутками, пожимал ему руку, пять лет назад он ушел от нас, осиротив родных, друзей и поклонников.

Я всю жизнь проработал в строительстве, на своем веку видел много руководителей, и поэтому говорю с уверенностью – Вячеслав Алексеевич был выдающимся учителем, психологом и мудрецом. Этим качествам не учат в институте, с ними рождаются. Я удивлялся, откуда у него столько сил, интеллектуальных, физических и нравственных? Ведь такой груз, который он на себя взвалил и успешно нес до самого конца жизни, под силу очень немногим.

Мало кто сделал столько хорошего для Петербурга, как он. Сейчас это видится особенно отчетливо на фоне наших спортивных неудач.

Чем больше турниров и матчей на высшем уровне отделяют нас от громких побед сборной СССР и ленинградского «Автомобилиста», тем выше цена побед тренера Вячеслава Платонова.

В этих записках я хочу рассказать о человеке, которым восхищаюсь, которого считаю великим и не только за игру команды, тренером которой он был. Это не артист, не певец, им Господь дал талант. Это не их заслуга и жаль, что они об этом часто забывают. Это не миллионер, превративший свою жизнь в клепание денег, часто по головам и жизням взбираясь на долларовый Олимп. Это тот, кто добивался всего сам. В муках, в неистовстве, рассчитывая только на себя. Этот человек пример для меня, как можно и нужно жить, чем надо обладать, что говорить, что делать, как вести себя. Пока я жив, для меня он – великий человек.

Когда мне тяжело в жизни, в работе, я вспоминаю его. Примеряю, что бы он сделал, что сказал в таком случае, который теперь у меня. Поверьте, помогает, успокаивает и настраивает на решение вопроса, отступает отчаяние, паника.

Я знаю, что каждый человек стремится к тому, чтобы хоть как-то вырасти в своей жизни и стать «большим», «великим». Дети стремятся вырасти, чтобы стать взрослыми, а взрослые стараются вырасти в своём положении и занять важное место в обществе, стать «большими людьми»; подчинённый старается вырасти перед начальством; парень стремится вырасти в глазах своей возлюбленной – и так до бесконечности… Это происходит потому, что «больших» и «великих» чтят, им многое разрешается и прощается, чего нельзя сказать про «маленьких» и «обычных». Вспомним, к примеру, как во дворе уважают «крутых пацанов», как на работе ценят «крутых» специалистов, как учебники и энциклопедии пестрят именами и биографиями великих личностей прошлого и настоящего. Титанов и гигантов человечества всегда славят и помнят. А всех нас очень сильно привлекает масштаб чьей-то личности, её харизма, так как мы сами стремимся обладать всем этим и тем, что величие нам может дать попутно. И потому с великими людьми каждому хочется быть если не на равных, то хотя бы рядом. Однако нам неизвестно, сколько труда они потратили, чтобы стать великими, сколько рубцов на сердце и шрамов на теле оставил этот путь.

Так проходит вся наша жизнь. Это одно, самое сильное, но не всегда очевидное для неискушенного взгляда стремление человеческого сердца, – стремление быть великим и значимым как в своих глазах, так и в глазах окружающих, – сопровождает каждое мгновение человеческой жизни. Однако насколько одинаково и равносильно оно присутствует в нас, настолько же различно и индивидуально оно проявляется в жизни каждого. Кто-то очарован величием обладателей несметных богатств и сам стремится к последним, кто-то восхищён смелостью и благородством воинов и правителей и пытается этому подражать, кто-то без ума от чьего-то гения учёности и жаждет проявить его сам, кто-то завидует чьему-то мастерству и надеется, что когда-нибудь и его назовут «мастер – золотые руки», а кто-то, слушая и читая о великих мира сего, мечтает, как и они, стать создателем шедевров искусства и т. д. Существует, таким образом, масса вещей, способностей, качеств, ситуаций и вариантов поведения (часто диаметрально противоположных друг другу), из-за которых мы называем людей – великими.

К чему так длинно я это сказал. Стремятся стать великими многие, и слава богу, но становятся единицы. При этом в сегодняшней жизни, когда модно устанавливать различные рекорды и записывать их в книгу Гиннеса, важно отличать слово «великий» от слова «необычный», «странный». В любом обществе всегда были, есть и будут «обычные» люди со своим бытом, способностями и качествами, составляющие основную массу общества, и есть те, кто выделяется среди них. Выделяется тем же самым – своим бытом, способностями и качествами. Кто-то выделяется из общей массы, вставив силиконовые имплантаты, кто-то написал гениальную оперу, кто-то не опьянел с двух бутылок, а кто-то лег грудью на амбразуру. Превосходить и быть непохожим – это совершенно разные вещи. Превосходят всегда по вертикали.

Великих не выбирают большинством голосов, они выделяются своими качествами, которые не доступны для других. Великого могут назвать великим лишь другие, кто это может оценить, увидеть, испытать сам. Оценить инженера может инженер, врача – врач, тренера – тренер. Поэтому определить кто велик могут другие личности, порой также великие, но никак не толпа.

Платонов через все это прошел и назван великим. Однако его не только хвалили, но и ругали, и весьма крепко. Однажды это сделал Борис Ельцин. «Мы потеряли народный волейбол», – сказал президент России. Ну сказал, он же ведь «фанат». В конце концов, он и сам в молодости играл в волейбол. Его голос был чуть погромче остальных, правда, слышали его многие и так как надо.

…С волейболом, как игрой, я познакомился очень рано, даже не в молодости, а в детские годы.

В любое свободное время молодежь в деревне Погодаевой находила себе развлечение. Летом в выходные дни большая поляна перед деревней со стороны речки Тушамы была ареной игр в лапту и городки. Там же по вечерам разводили большой костер и радостные и счастливые носились вокруг него, похожие на дикарей из книг Стивенсона и Купера. Мы, пацаны, всегда были рядом, вольно или невольно перехватывая приемы мастерства, учась всему, как хорошему, так и запретному. В лапту мы – десятилетние – играли равноправными партнерами с мужской и женской половинами деревни, в беге и ловле мяча превосходя их. При формировании команды это обстоятельство всегда учитывалось, ну, а если при этом была победа, то счастью не было предела. Сейчас такое состояние связывают с выделением адреналина, тогда про него не знали, ну, по крайней мере мы. Уверен, у нас его было столько, что в теперешние времена хватило бы ни на одну команду.

С игрой в футбол было похуже. Очень редко играли в него на поляне. Причин тому было много. Поляна не была уж такой ровной площадкой, да и край ее у крутого берега реки, как назло, притягивал мяч, а самое главное, нужно было найти двадцать два человека с почти равными способностями. Вот в Нижне-Илимске, большом селе, что расположилось по другую сторону Илима, точно повторяя изгибы реки на несколько километров, другое дело: и стадион был с размеченным стандартным полем, да и ребят пруд пруди.

Самой любимой игрой в деревне был волейбол. Как только таял снег и исчезали вешние воды, солнце начинало пригревать, первая зелень появлялась из земли, проклевывались листочки тополя, осины, дикой смородины и зацветала черемуха, окружая всю деревню белым цветом, словно невесты вышли погулять перед свадьбой, каждый вечер парни и девчата играли в эту игру. Играли допоздна, забывая про все на свете, главное, про время, пролетавшее молниеносно. Только голоса матерей останавливали праздник – пора домой, завтра рано вставать.

Площадка для волейбола была оборудована за деревней, рядом с гумном. Уже заканчивались придомовые огороды, но еще не начинались колхозные поля, вот здесь ей нашли место: недалеко от околицы, рядом с дорогой, ведущей в Кулигу, на Малую речку, в лес, где каждый год заготавливали дрова, чтоб пережить зиму. Я и сейчас вижу это место, правда, немного со стороны, словно я не в центре него, а чуть выше. Слева Красный Яр, стена, прикрывающая всех нас, и деревню, и поля, своим могучим телом. И тогда в детстве, и сейчас мне не дает покоя одна мысль: какая сила, какой исполин вытесал ее, раскрасил цветовой гаммой, которую не встретишь больше нигде за сотни километров. Может, и тогда неведомые нам существа устраивали по рекам плотины, похожие на теперешние, и это остатки той жизни. Не буду об этом, рассуждая так, далеко можно зайти, да и разговор о другом. Впереди всегда была Качинская сопка, огромная одинокая гора, хоть до нее расстояние сорок километров, но она всегда была рядом, словно пожарная вышка, только протяни руку и можешь дотронуться до нее. Всегда хотелось забраться на ее вершину и увидеть мир, огромный и прекрасный. Каждый год после окончания учебы в школе организовывались экскурсии на Качинскую сопку. Мир был виден оттуда, но до обидного малая часть, что-то всегда загораживало. Как жаль, что нет в мире горы, с которой виден земной шар. Чуть правее ее, там, где дорога шла к Малой речке, горизонт закрывал Шальновский хребет, но он был далеко, его вершины были чуть видны, если не закрывались облаками, мне всегда казалось, что там заканчивается земля.

Вот среди этой красоты и находилась площадка для игры в волейбол. В благодатное время – май и начало июня, когда мошка, иногда ее называли гнусом, еще не созрела и не вылетела уничтожать все живое, а другие летающие букашки сидели в своих «норах» – деревенская молодежь играла в волейбол.

Вечер, воздух чист и наполнен густым ароматом черемухи, смородины, сосны, ели. Расцвели жарки, цветы удивительной красоты и тепла. Над сеткой летает мяч. Вот уж тут-то пацанов не берут, хватает желающих, но мы не ропщем, бегаем за откатившимся мячом, смотрим линию. Иногда мне доверяют судить, господи, какое счастье, как будто кто-то послал награду свыше.

Полдеревни вокруг, каждый болеет за своего, а ты руководишь всем процессом. Подача справа, подача слева, потеря подачи, очко. Игра закончилась, все расходятся, обсуждая игру. Долго невозможно уснуть, ты там, на площадке, летаешь вместе с мячом. А завтра опять готов закричать от счастья, услышав слова:

– Миша, будь судьей.

Когда я уехал из деревни, волейбол для меня закончился. В городе все по-другому, там к спорту относятся профессионально, с научной точки зрения.

– Ты, Миша, ростом маловат. Конечно, если любишь волейбол – люби, но в команду не возьмем, не обижайся. Займись тяжелой атлетикой, тебе это подойдет…

Я и сам не преувеличивал свои возможности и к восемнадцати годам понял – спортсмена-волейболиста из меня не получится. Из спортсмена я превратился в болельщика. Я много читал, в подробностях изучил историю возникновения волейбола. Помню, как я удивился, узнав, что придумал эту игру американец – преподаватель физкультуры Уильям Морган. До этого я был убежден, что волейбол – русское изобретение.

На самом же деле в 1895 году американский преподаватель физкультуры из Гелиокского колледжа Уильям Морган объявил об изобретении игры, назвав ее «минтонет». Изобретение было простым – он повесил сетку для лаун-тенниса на высоту два метра, и участники странной игры стали руками подкидывать над сеткой бычий пузырь.

Открытие волейбола в конце девятнадцатого века произошло скорее всего не в первый раз, и, вероятно, к нему применимо известное изречение о том, что новое – это хорошо забытое старое. Есть сведения, что в подобные игры люди играли сотни и тысячи лет назад, причем в самых разных районах земного шара – в Европе, в Центральной и Южной Америке.

Сохранились хроники древнеримских летописцев, датируемые третьим веком до нашей эры, в которых описывается игра, напоминающая волейбол: по неизвестно из чего сделанному мячу игроки били кулаками. Кроме того, известна древняя игра под названием «фаустбол», в которую играли еще в пятнадцатом веке. Суть игры сводилась к тому, что от трех до шести игроков из каждой команды стремились перебить мяч через невысокую стену на площадку соперника. Со временем фаустбол приобрел популярность в Европе и видоизменился. Каменную стену заменили шнуром, натянутым между деревьями, размеры площадки сократили и строго ограничили количественный состав игроков – по пять человек в каждой команде. Мяч можно было перебивать на сторону соперника кулаками или предплечьем, и каждой команде отводилось по три касания мяча. Огромная площадка и малый количественный состав участников игры привели к появлению нового пункта правил, по которому мяч мог один раз упасть на сторону соперника, и его разрешалось вернуть лишь одним касанием. Игра состояла из двух таймов по пятнадцать минут.

Давно известно, что вокруг популярных личностей, событий и изобретений всегда ходит множество вымыслов, легенд и историй. Не стал исключением и волейбол. Наряду с официальной версией изобретения этой игры существуют и другие. По одной версии американские пожарники, чтобы как то занять себя, натянули веревку между двумя столбами и начали перебрасывать через нее резиновую камеру. Другие источники утверждают, что Уильям Морган придумал эту игру для развлечения американских бизнесменов среднего возраста, которым весьма популярный баскетбол был не по силам. Но что бы не говорили, какие версии не выдвигали, официально годом рождения волейбола принято считать 1895, а его первооткрывателем У. Дж. Моргана.

Уже через год после своего возникновения, в 1896 году, игра «минтонет» была представлена общественности на конференции Союза христианской молодежи в Спрингфилде (штат Массачусетс, США). Эта ассоциация впоследствии явилась активным инициатором распространения волейбола. Поскольку основная идея игры заключалась в том, чтобы ударять руками по мячу, заставляя его перелетать через сетку, профессор Альфред Хальстед предложил переименовать «минтонет» в «волейбол», что в переводе на наш язык означает «летающий мяч». В 1897 году специалистами был дан краткий отчет о волейболе и правилах игры, и он был включен в официальный справочник атлетической лиги Ассоциации молодых христиан.

В 1900 г. волейбол вышел за пределы США и начал быстро распространяться в других странах мира, приобретая все большую популярность. Сначала Канада, а затем Индия, через которую игра проникает в страны Азии. Начало девятнадцатого века ознаменовалось победным шествием волейбола: в 1905 г. он появился на Кубе, в 1906 г. в Китае, в 1908 г. в Японии. К 1909 г. относятся первые репортажи в СМИ о волейболе в Пуэрто-Рико, в 1910 г. в волейбол уже играли в Перу и на Филиппинах, в 1912 г. он появился в Уругвае, в 1914 г. эта игра пришла в Англию, благодаря Ассоциации молодых христиан, а в 1917 г. – в Мексику и во Францию; через год волейбол в Италии, в 1919 г. – в Чехословакии, в 1923 г. волейбол появляется в африканских странах: Египте, Тунисе, Марокко, в 1924 г. в Испании и Югославии, а через год в Голландии.

В 1900 году были изготовлены первые волейбольные мячи. В том же году были приняты первые официальные правила игры.

Официально становление соревнований по волейболу с определенным регламентом и порядком проведения происходило в начале 20-х годах. В эти годы начинают проводиться неофициальные международные турниры. Так, в 1913 г. были проведены первые Паназиатские игры с участием 16 мужских команд, в числе которых были команды Китая и Филиппин. В 1913 г. волейбол был включен в программу Дальневосточных игр в Маниле, а незадолго до начала первой мировой войны американские военные подразделения, использующие волейбол как игру для отдыха, впервые продемонстрировали ее в Европе. Это дало мощный толчок развитию игры во многих европейских странах. В 1921 г. были проведены Дальневосточные Азиатские игры и первый национальный чемпионат Японии среди мужчин. Несколько позже, в 1922 г., был проведен первый официальный чемпионат по волейболу под руководством Ассоциации молодых христиан в США и Канаде. В этом же году прошел первый национальный чемпионат среди мужчин в Чехословакии. В 1929 г. национальный Олимпийский комитет Центральной Америки включает мужской волейбол в Олимпийские региональные игры на Кубе. В этом же году проводятся первые национальные чемпионаты в США и Польше. Также были проведены первые международные соревнования в Европе: в Англии состоялся турнир с участием команд Польши, США и Франции.

Со временем волейбол приобрел международное признание, и уже в 1922 г. США выступили с предложением включить эту игру в программу Олимпийских игр.

Отечественный волейбол стал быстро развиваться сначала в приграничных районах, затем на Средней Волге, Дальнем Востоке, Москве, на Украине, в Закавказье. Уже в 1922 году в Главной военной школе физического образования были переведены первые правила соревнований по волейболу. Представители созданного в 1923 году спортивного общества «Динамо» активно занимались волейболом. У нас в стране официальной датой рождения волейбола принято считать 28 июля 1923 года. В этот день в Москве состоялся первый матч между мужскими командами ВХУТЕМАСа (Высших художественных и театральных мастерских) и Государственной школой кинематографии. В 20-х годах проводится большое количество межгородских встреч и соревнований, волейбол приобретает популярность и массовость. Первыми регулярно начали заниматься волейболом студенты.

Очень большое значение для дальнейшего развития волейбола имело его включение в программу соревнований Всесоюзной спартакиады 1928 года. Результатом включения волейбола в спартакиаду стало повсеместное признание этой игры. Этот турнир выявил много талантливых игроков, новых стилей игры. Большой интерес вызвал так называемый «хабаровский удар», который выполнялся по мячу, посланному пасующим очень низко над сеткой. Разрабатывались и находили применение другие технико-тактические новинки и комбинации.

Обилие проводимых в то время соревнований по волейболу вызвало необходимость образования централизованного судейского органа, который мог контролировать соблюдение правил участниками игры и знакомить их с изменениями в правилах и новыми технико-тактическими приемами. В 1928 году в Москве создана первая постоянная судейская коллегия. И если начало развития игры в нашей стране датируется чуть раньше, то история судейства по волейболу имеет свою официальную дату возникновения – 1928 год. Забегая вперед, отмечу, что в нашей стране большое внимание было уделено работе судей. Не случайно судейству наших арбитров давались самые высокие оценки на крупных международных турнирах. В 60-е годы существовал Университет волейбольных судей, в котором молодые арбитры под руководством опытных наставников постигали азы этого искусства. В центральной периодической печати целые полосы были посвящены работе волейбольных арбитров.

Большое внимание в нашей стране уделялось развитию детского волейбола. Образовывались детские и юношеские волейбольные коллективы. В Спартакиаду пионеров и школьников Москвы был включен волейбол. Огромную роль в росте популярности волейбола среди молодежи сыграло Всесоюзное первенство школьников в 1935 году. Это стало подлинным смотром юношеского волейбола.

В 30-е годы проводятся первенства ВУЗов и профсоюза советских и торговых служащих (СТС). В 1932 году из Всесоюзной секции ручных игр была выделена секция волейбола, которая отвечала за развитие игры у нас в стране. В 1933 году в Днепропетровске был проведен первый Всесоюзный волейбольный праздник, с которого начался отсчет чемпионатов СССР среди сборных команд городов. Очень популярными в то время были междугородние матчи, которые собирали огромную аудиторию, ведь играли спортсмены на площадках под открытым небом в местах для отдыхающих – в парках, скверах.

Первые международные встречи сборной СССР были проведены в 1935 году в Москве и Ташкенте со спортсменами из Афганистана. Встречи проводились по «азиатским» правилам (9 человек на поле, игроки не совершали переходов, счет в партиях велся до 22 очков), но выиграли их советские спортсмены. Это произошло во многом благодаря правильной тактике игры. Если у афганцев тактический рисунок игры был обоснован политическими мотивами: на передней линии были офицеры, на задней – солдаты, то у нас на передней линии, по краям играли рослые А. Якушев, Е. Алексеев, на задней – великолепные защитники А. Понамарев и В. Гилинский, а в центре играл С. Филатов, который владел точным и мягким пасом. Соревнования по волейболу на открытых площадках собирали большое количество болельщиков. Среди зрителей были и иностранные туристы, восхищавшиеся мастерством спортсменов и популярностью самой игры. Известен факт, что в 30-х годах в «не волейбольной» Германии «были изданы правила соревнований по волейболу под названием «Волейбол – народная русская игра». Волейбол стремительно завоевывал симпатии любителей спорта. Вот как описывает популярность этой игры у москвичей лауреат Государственной премии, доктор географических наук, мастер спорта СССР Сергей Кузнецов:

«Никогда не забуду «волейбольный ряд» центрального парка культуры в середине-конце тридцатых годов. Одна за другой выстроились десять или двенадцать волейбольных площадок, которые, по мнению специалистов, считались одними из лучших. Площадки ЦПКиО жили полной жизнью. Сюда приходили лучшие волейболисты страны. Все двенадцать площадок были как бы разными классами своеобразной волейбольной академии. «Зеленые» новички начинали на самых крайних, но постепенно росло мастерство, и многие доходили до первых площадок. Волейбол остался со мной на всю жизнь».

Отечественный волейбол всегда занимал ведущие позиции в мире и воспитал выдающихся мастеров игры, имена которых широко известны в международном спортивном мире. Среди них москвичи: К. Рева, С. Нефедов, В. Щагин, А. Якушев, В. Осколкова, А. Чудина, В. Свиридова, М. Еремеева, Г. Мондзолевский, Ю. Чесноков, Н. Буробин, В. Коваленко, Д. Воскобойников, А. Рыжова, Л. Булдакова, Р. Салихова, Н. Смолеева, Л. Чернышева, А. Савин, О. Молибога, В. Кондра, В. Чернышев; ленинградцы: В. Ульянов, П. Воронин, А. Крашенникова, Г. Гайковой, Л. Михайловская, В. Зайцев, В. Дорохов; киевлянин М. Пименов; харьковчанин Ю. Поярков; бакинка И. Рыскаль; одессит Е. Лапинский; рижане: В. Лоор, И. Бугаенков, П. Селиванов; свердловчане: Н. Радзевич, В. Огиенко, И. Смирнова, М. Никулина. Можно дополнять этот список, достойных сотни. Первыми мастерами спорта СССР стали волейболисты Б. Арефьев (Москва), С. Великий (Днепропетровск), В. Галактионов (Ленинград), Е. Гончарова (Ростов-на-Дону), К. Топчиева (Москва).

Почему так подробно пишу об этом? Только по одной причине: в настоящее время волейбольные площадки исчезли из многих мест отдыха людей.

Криком души по этому поводу можно считать слова Вячеслава Алексеевича Платонова, человека целиком и полностью посвятившего себя волейболу:

– Возвращайся же поскорей в наши дворы и парки, старый добрый друг волейбол. Мы соскучились по тебе.

Я благодарен девяностым только за то, что в водовороте событий нас жизнь подтолкнула навстречу друг другу и привязала на такие короткие десять лет. Платонов запомнился мне мудрым и скромным. Он также, как и Кирилл Юрьевич Лавров – народный артист страны, которой не стало, – разбил мои представления о величии человека. До знакомства с ними, они для меня были небожителями, до которых не то что рукой дотянуться, глядеть больно от яркого света, исходящего от них. Общаясь с ними, находясь рядом, я понял, что эти люди – живые существа, строившие свой быт на основе этики, морали и нравственности, обладающие особыми врожденными природными способностями. Этих людей выделяли их качества или то, что у нас в обиходе называется «харизмой», по-русски – это божественный дар, милость божья. Общение с ними делает мир вокруг другим, он становится теплым, зло исчезает, перестают раздражать бездельники, нытики, склочники и критиканы, они просто пропадают с горизонта, им невозможно быть с такими людьми. Все подтягиваются, и мужчины ведут себя по-мужски.

Какие эпитеты Платонову можно дать, как тренеру?

Бывает тренеры до мозга костей, бывают от Бога. У Платонова печать божественного дара. Я уже говорил об этом, но что поделаешь, если это дар во всем и в человеческих качествах и профессиональных.

Мне интересно было наблюдать за работой Вячеслава Алексеевича. Ругался он редко, да и то как-то не всерьез, зубами не скрежетал, ногами не топал. Что-то подсказывал во время игры непосредственно игроку, находящемуся на площадке, иногда говорил несколько слов, выходящему на замену. Мы не видели всей глубины, которая начиналась на тренировках, мы видели итог.

Я как-то спросил у Вячеслава Алексеевича:

– Кто такой тренер? Как это можно сформулировать?

Он долго думал, потом, подбирая слова, ответил:

– Знаешь, каждый находит свое определение этой трудной профессии. Мы часто слышим: тренер должен быть психологом; у тренера должен быть свой почерк; тренер всегда диктатор; и так далее, и тому подобное. На самом деле все это правильно и вместе с тем не точно. Знаешь, кто такой тренер? Тренер – это тот, кто нужен в данный момент. Он не может быть всегда одним и тем же по очень простой причине: эта профессия из тех, что подразумевает управление ситуацией. Всей сразу. С множеством составляющих. А количество таких ситуаций бесконечно. Так вот тренер должен быть психологом – когда это нужно, нянькой – когда требуется, должен быть строгим, а иногда мягким, должен быть тактиком, но порой засовывать эту тактику подальше, потому что бывают случаи, когда чертить на доске – только мел тупить.

Чем к большему количеству ситуаций тренер может подобрать ключи, тем выше его квалификация.

Главное, что я запомнил с тех пор, тренер – это профессия, такая же как металлург, строитель, правда, не в каждой из них человек добивается высот. Не все ведь люди добиваются сверхмастерства, практически в большинстве своем, осваивая профессию, многие оказываются где-то посередине. Единицы лидеры. Платонов из них.

Его тренерское мастерство многогранно он тренер-тактик, подразумевая под этим тренера, который много внимания уделяет конкретному построению в конкретном матче. В его карьере, которая благо что прошла почти вся на виду, мы найдем немало остроумных тактических решений. Но при этом он был совершенно лишен свойственного тренерам условного амплуа догматизма. Часто у тренеров-тактиков идея все-таки превалирует над личностями игроков, схема довлеет, а с Платоновым я не помню случаев, чтобы он во имя схемы оставлял сильного и готового играть игрока на лавке.

Чего не отнять у него и что подходит ему стопроцентно – так это определение «психолог». Хотя на самом деле классный тренер не может им не быть. Это синоним понятия «большой тренер». А Платонов – лучший в мире.

Он не прагматик и не романтик в чистом виде, кто бы об этом ни говорил. При тренерской работе категория «романтик», как мне кажется, вещь выдуманная. О везении Вячеслава Платонова рассуждать тоже бессмысленно. То, что ему соответствует – лежит на поверхности, а что нет – сейчас уже и не помнится. Но всякий, кто посмотрит на его карьеру, убедится, что отнюдь не всегда ему везло. Я бы назвал его идеальным тренером, который в любой ситуации найдет выход. Он видел ситуацию в максимальной полноте и понимал, что нужно делать во-первых, во-вторых и в-третьих.

Когда он это делал, многие кричали: «Боже, да это же легко и очевидно!» Конечно, как мы не догадались – сквозь зубы цедили «порядочные люди». «Мы и сами так можем», – скандировали завистники. Но вот он ушел, некому повторить даже маленькую толику того, что он сделал.

Однажды мне удалось уговорить Вячеслава Алексеевича быть рядом с ним на скамейке во время игры. Я хотел ощутить дыхание игры и вместе с этим поведение тренера и игроков. Издалека, с трибун, как не присматривайся, на мой взгляд, что-то упускаешь. Мне очень хотелось, я его долго уговаривал, не без некоторых колебаний Платонов согласился:

– Константиныч, делаю это в первый раз, ну или почти в первый раз, – поправился он, увидев мое удивленное лицо. – Почему? Это мой электрический стул, мое испытание. Другим здесь нет места.

Игра проходила в Спортивно-концертном комплексе «Петербургский». Несколько слов об уникальном здании.

Застроить это место мечтали с пятидесятых годов двадцатого века. Уже были проработаны эскизы высокой доминаты типа сталинской высотки, но смерть Сталина навсегда сделали эти планы невыполнимыми. А после того, как было принято решение провести Олимпиаду в Советском Союзе, и речь шла о спортивных сооружениях, то другого места для комплекса и не искали.

Проект здания разработали советские специалисты – представители ЛенЗНИИЭПА во главе с архитекторами Н. В. Барановым, И. М. Чайко и главным специалистом по конструкциям О. А. Курбатовым, а выполнил строительство трест № 16 Главленинградстроя под руководством главного инженера А. В. Яхонтова. Здание было построено из отечественных материалов. Строительство закончили в конце 1979 года и открыли 19 мая 1980 года перед Олимпиадой.

Как и ожидалось, новый Спортивно-концертный комплекс, которому по традиции дали имя вождя мирового пролетариата, стал крупнейшим спортивным комплексом Ленинграда. В нем проводились крупнейшие спортивные соревнования по различным видам спорта. Именно в комплексе в 1984 году прошёл матч, ставший знаковым для Ленинграда: ленинградский «Зенит» обыграл харьковский «Металлист» со счётом 4:1, тем самым впервые став чемпионом СССР по футболу.

В постсоветский период СКК им. Ленина переименовали в СКК «Петербургский» (или Петербургский СКК), таким образом отпраздновав возвращение Петербургу исторического имени. Однако вместе с именем из СКК ушёл и спорт. В первые годы после советской власти в СКК ещё проводились крупные соревнования, такие как Игры доброй воли 1994, однако всё больше места уделялось концертам и различным шоу. В 1998 году здесь прошёл финал Серии Гран-при по фигурному катанию. Кроме того, каждый год здесь проводится теннисный турнир St. Petersburg Open. Но уже тогда же правое крыло заняла «Ярмарка в СКК». А в 2000 году из комплекса ушли почти все крупные спортивные турниры – на смену ему пришёл Ледовый дворец.

СКК находится в центре большого луга и представляет из себя цилиндрообразное здание в стиле неоконструктивизма. Центральный вход обращен к Парку Победы, от него идёт выложенная асфальтом дорожка, являющаяся своеобразным продолжением Аллеи Героев.

Вместимость зала 25 тысяч зрителей. Высота основной части сорок метров, диаметр – сто шестьдесят метров. Да простит меня читатель, как строитель я не могу промолчать и не отметить достоинства этого уникального сооружения.

Играли в тот вечер с волейбольным клубом ЦСКА, сильнейшем клубом России. Это сегодня о нем не слышно и на экранах не видно. В былые годы лучшие волейболисты отечественных клубов почитали за честь играть под знаменами Вооруженных сил. Выступление за ЦСКА – это был своего рода «высший пилотаж» спортсмена-волейболиста, открывающий прямую дорогу в национальную сборную. Мы сегодня радуемся за «Зенит» – он обладатель Кубка обладателей кубка Европы, а ЦСКА – тринадцатикратный обладатель Кубка Европейский чемпионов и трехкратный обладатель Суперкубка Европы и еще имел массу регалий. Дай бог, может все вернется на круги своя.

Главным тренером волейбольного ЦСКА был в это время Олег Алексеевич Молибога, благодаря Платонову мы были знакомы. Человек – гордость нашего волейбола. Игрок сборной Советского союза в пору ее наивысшего подъема под руководством Вячеслава Алексеевича. Его достижения как спортсмена недосягаемы: Олимпийский чемпион, серебряный призер Олимпийских игр, двукратный чемпион мира, двукратный обладатель Кубка мира, четырехкратный чемпион Европы, чемпион Европы молодежных команд, семикратный чемпион СССР, бронзовый призер чемпионата СССР, победитель Спартакиады народов СССР, серебряный призер Спартакиады народов СССР, победитель Кубка СССР, трехкратный обладатель Кубка европейских чемпионов.

И на тренерской работе достижений предостаточно. А в трудные девяностые он вместе с Платоновым тянул лямку второго тренера Сборной страны.

Совсем недавно, уже подготавливая эти записки к печати, смотрел игру сборной России по волейболу, которая боролась за трофей в Мировой лиге. Увидел хороший волейбол, отличные ребята были собраны под знамена сборной России, не хватало мастерства с бразильцами, но была огромная жажда к победе. К радости всех российских болельщиков и моей также команда победила. И часто на экране мелькало для меня знакомое лицо, немного постаревшее. Господи, неужели? Показали крупным планом. Да, это Молибога – помощник нынешнего старшего тренера российской команды. Молодец Олег Алексеевич. Жив, курилка. Я был рад этой встрече, хотя и виртуальной.

И снова я вспомнил, как началась игра. Я сидел с краю, недалеко от Платонова, наблюдал за ним, посматривал на трибуны, народу немного, может, тысяча человек, может, две, несколько болельщиков бьют по барабанам, детские пищащие трубочки, десятка два парней после каждого удара кричат, работает одна телекамера. Все как обычно. Особого ажиотажа нет.

Это не Аргентина, о которой рассказывал Вячеслав Алексеевич, когда крики беснующихся аргентинских болельщиков были сравнимы с грохотом Ниагары, с ревом реактивного двигателя и наэлектризованной ярости ансамбля поп-музыки вместе взятых.

Наши играли хорошо, выигрывали, но Платонов практически не вмешивался в игру, сидел тихо, несколько раз что-то сказал Жене Сивкову – второму тренеру. Я хоть и был рядом, ничего не слышал. В тайм-аутах о чем-то попросил Сашу Богомолова, Семена Полтавского и Олега Согрина, негромко, мне так и не удалось ничего подслушать. После игры я спросил его:

– Почему вы так вели себя, как будто игра была вам безразлична? Я же видел с трибуны, как на матчах с другими командами, да, я согласен, с некоторыми, вы не садились на лавку, постоянно в технической зоне, что-то подсказывали игрокам, брали тайм-ауты, порой кричали так, что болельщики удивлялись. Он улыбнулся:

– Значит именно в этой игре так было нужно. Когда-нибудь я объясню тебе все эти хитрости. Найдем время, этого на ходу не расскажешь.

Время на беседу так и не нашлось. Я позабыл об этом вопросе, заданному мной Платонову, но он нет. Я получил ответ на свой вопрос, прочитав его книгу «Моя профессия – игра», вышедшую после его смерти. Привожу ответ полностью, думаю, что он будет интересен читателям.

«Ведение игры – само по себе большое искусство. Многое здесь делается по наитию, интуитивно, но опыт выработал и рациональные приемы ведения игры, которых стоит придерживаться.

Если команда играет хорошо – не мешайте ей своими заменами. Теоретически верная замена хорошо играющей команде только вредит. Первая заповедь – «не навреди». Это относится как к тренеру, так и к выходящему на замену игроку. Если у команды не заладилось, вступайте в игры вы, тренер, своими заменами и тайм-аутами начинайте свои тренерские игры. Но прежде, чем к ним приступать, проанализируйте причины плохой игры, прикиньте, смогут ли эти замены изменить ее ход. Может быть, они еще больше развалят ее. Может быть, лучше команде «отстояться», прийти в себя. Возможно, надо найти сильно действующие слова, средства психологического воздействия. Замена не должна быть лотереей, она (замена) всегда должна иметь идею, реальную, конкретную идею. Если же замена «не пошла», моментально откажитесь от нее и верните на площадку замененных игроков, не упорствуйте, не упрямьтесь. Теоретически вы сто раз правы, но в данный момент нет победителей, есть только проигравшие. У игры свои непредсказуемые течения и законы. Продумайте до матча возможные варианты замен, причем самые фантастические. При дефиците времени в ходе поединка, его страшной психологической напряженности эти предигровые мысли – идеи могут вас внезапно и очень вовремя «озарить» и оказаться единственно верными в данной ситуации.

Самое правильное решение, принятое во время матча чуть раньше или чуть позже нужного момента, становится ошибочным. Тренер играющей команды, как шахматист в цейтноте, должен принимать молниеносное решение.

Обязательно нужно готовить замену. Позовите к себе волейболиста, объясните идею замены, успокойте его, посмотрите ему в глаза – они о многом вам скажут. Поставьте ему конкретные задачи, с акцентом на наиболее важное в данный момент для команды. Если вы предупреждали спортсмена о замене, но не сделали ее по каким-то причинам, объясните ему, почему так поступили.

Мне посчастливилось тренироваться у наставников, каждого из которых считали седьмым игроком по площадке. Четко руководя командой во время матча, они часто спасали нас от поражений, помогали в трудные минуты, находя нестандартные ходы – можно сказать, они играли вместе с нами, и иногда они выигрывали игры, а не мы. Это высший класс тренера.

Готовясь к игре, обязательно учитывайте личность своего коллеги – противника. Наблюдайте за ним, составьте его психологический портрет, узнавайте его творческое кредо. Как спортсмен перед поединком анализирует действия своего оппонента, так и вы, тренер, должны делать это тщательно. Начинайте личную подготовку к игре, как можно раньше – на пресс-конференциях, в интервью, при личных встречах, через друзей и врагов. Хвалите, ругайте, не замечайте, избегайте контактов или наоборот, общайтесь с тренером команды противника, но постарайтесь заставить его нервничать или, наоборот, успокоить, расслабить, сделать злым или добродушным. Все это также должно входить в тренерские подготовительные игры перед матчем. Конечно, не они главное в подготовке, скорее это мелочи, имеющие второстепенное значение, но сегодня тренироваться хорошо могут многие, а побеждает тот, кто учитывает все детали и умеет положить их в банк победы вовремя и под хорошие проценты.

…Велико напряжение – нервное, душевное, психическое, испытываемое людьми нашей профессии. Не жизнь, а сплошной стресс. Надо помнить об этом и готовить себя к этому. Вспоминаю одного своего коллегу. Мы тренировали разные по классу команды. Я – одну из ведущих команд высшей лиги, ленинградский «Автомобилист», он – клуб, занимавший обычно шестое – восьмое место в чемпионате.

Но выигрывали мы у них всегда тяжело, случалось, и проигрывали. Нам нельзя было терять очки, им – не страшно было нам проиграть, а если уж они у нас выигрывали, это воспринималось как сенсация. Обычно этот тренер держался на скамейке легко, непринужденно, раскованно. К тому же я был главным тренером сборной команды СССР, а он, как мне казалось, в какой-то мере примерял на себя мой «костюм». Что ж, плох тот солдат, кто не мечтает стать генералом. В общем, в соперничество команд привносились (вмешивались) личные амбиции тренеров. Но вот в один из сезонов его команда заиграла так, что стала претендовать на одно из призовых мест. Наша встреча, одна из последних в чемпионате, решала очень многое для команды моего коллеги. Под давлением сильного нервного стресса он наделал много ошибок в ведении игры (забыл, кого на кого менял, просил лишние тайм-ауты, за вторую неподготовленную замену получил карточку), и его команда с треском проиграла.

Умение выходить из стрессовых ситуаций надо в себе воспитывать, хотя чаще всего его воспитывает сама жизнь. Архиважно самокритично проанализировать свои действия игры, в спокойной ситуации, наедине с собой, а еще лучше – с другом-помощником. Ведь бывает, что тебя так захватит игра, столько отдашь ей нервов и души, что многие детали пройдут мимо твоего сознания, не отложатся в памяти. Иногда мне рассказывают, что я делал или говорил во время матча то-то и то-то, а не верю, не может быть! Для меня это были несущественные детали, я моим помощникам, оказывается, они запомнились как что-то смешное или драматичное.

Как вести себя тренеру во время игры? Сделать непроницаемое выражение лица, не снимать эту маску, пока не прозвучит финальный свисток судьи? Или не обращать внимание на то, как ты выглядишь со стороны, и реагировать на изменение ситуации, как это свойственно тебе в жизни? Склоняюсь ко второму варианту, но, разумеется, контролировать себя, свои эмоции надо жестче, чем на отдыхе, в дружеском кругу или даже на тренировке. Во время игры нельзя впадать в панику и растерянность, терять выдержку и самообладание. Надо всегда помнить, что игрокам на площадке тяжело и они ждут от вас помощи, а не ругани и критики, хотя и это, правда, крайне редко, помогает в отдельных эпизодах. Любите игроков во время матча, жалейте их, понимайте их проблемы, и тогда тон и содержание ваших разговоров будут на пользу игре. Жесткий тон возможен только когда нарушена тактическая и игровая дисциплина. Хочу дать один банальный совет: берегите нервы игроков и свои. В любом конфликте в ходе поединка будьте мудрее игрока, действуйте только в интересах команды, дела. Если игрок перевозбужден, вы должны быть хладнокровны. Перенесите основное разрешение возникшей в матче проблемы на послеигровое время. Первое быстрое решение иногда бывает верным, но не обязательно мудрым. Конкретные, деловые указания, как вести игру, команде и отдельным игрокам, высказанные в дружелюбном тоне, на мой взгляд, лучшая форма общения во время тайм-аутов между тренером и спортсменами».

Я часто вспоминаю ту скамейку, себя рядом с великим тренером, а понимаю только сейчас, какие бури были в этот момент внутри этого человека, сколько эмоций закрывало внешнее спокойное выражение лица с чуть безразличным взглядом и как это все действовало на команду, в итоге на ее победу.

Игра, работа с командой приносила Платонову кроме огромных забот, бед, разочарований и большое счастье.

Подбирая материалы к этим запискам, я нашел интервью Вячеслава Алексеевича, данное им после десятого чемпионата мира, который проходил в Буэнос-Айресе в спортивном дворце «Луна-парк». Удивительные слова, и в этом тоже Платонов.

«Вроде бы не пристало мне восхищаться своей командой. Кто же не знает, что тренеру по штату положено не успокаиваться на достигнутом, не удовлетворяться сделанным и т. п.? Поверьте мне – чаще всего нашим чемпионам, корифеям, заслуженным-перезаслуженным приходится выслушивать от их старшего тренера не комплименты, а критику, ибо предела для совершенствования нет.

Но бывают минуты, часы, целые игры, когда до малейшей зазубринки знакомая команда, вместе с которой падал и поднимался, заблуждался и прозревал, которую знал, казалось, до донышка, предстает перед тобой в сиянии и блеске, командой твоей мечты, пусть на семьдесят две минуты, но в яви, а не во сне, хоть в третьем часу ночи добропорядочным гражданам полагается смотреть сны…

Счастлив тренер, который видел однажды команду своей мечты, подготовил ее, и не подозревая до конца, на что она способна, воспламененная собственным вдохновением и трибунами…

Семьдесят две минуты длился матч, решивший судьбу чемпионского звания. Такого скоротечного финала не было еще на чемпионатах мира. Я затрудняюсь описать, как играли наши волейболисты, хотя был там, и все три партии до сих пор стоят у меня перед глазами.

Сказать – у нас получалось все, значит ничего не сказать. Один человек, когда он виртуозно владеет своим телом, – мим, акробат, жонглер, гимнаст – поражает воображение. А тут шестеро творят с мячом, взаимодействуя друг с другом, с противником, со зрителями, нечто абсолютно согласованное, ритмически завораживающее, подчиняющее душу, сердце: танец – не танец, музыку – не музыку, игру – не игру…

Пожалуй, все же игру, ибо игра – это и танец, и музыка, и тайна. Всегда недосказанность.

Надо быть просто железным, даже железобетонным, чтобы тебя не пробила, не достала, как говорит нынешняя молодежь, такая игра. Меня, тренера, каюсь, пробила, достала. Я любовался ребятами все семьдесят две минуты и, как мне сказали потом, аплодировал вместе со всем «Луна-парком». Да-да, они склонили-таки на свою сторону и трибуны! Их тороидная часть стушевалась, быстро уразумев, что варианта Рио-де-Жанейро здесь не предвидится, а инчадная публика, грозившая накануне буквально разорвать советскую сборную, с той же пылкостью принялась нас поддерживать.

Бразильский тренер, пытаясь спасти положение, делал лихорадочные замены, брал перерывы. Во время первого из них наши игроки, как водится, подошли ко мне за советами. Я сказал им: «Тренер нужен бразильцам, а не вам. У вас все получается! Дайте мне отдохнуть хоть раз в жизни…»

Вот так завершился чемпионат мира, перед которым у меня было как никогда тревожно на душе. Все, конечно, хорошо, что хорошо кончается, но и благополучные исходы нуждаются в неспешном анализе. И сейчас, выиграв вторично с этой командой звание мировых чемпионов, не могу сказать, что все у нас ладно.

Несколько лет назад в сборной было одиннадцать равноценных игроков. Это давало свободу маневра, позволяло равномерно распределять нагрузки, обостряло конкуренцию за место в стартовом составе. В Аргентине, несмотря на все предварительные эксперименты, выбор тренера был, по существу, ограничен восемью спортсменами. Но из них так и не достигли прежних высоких кондиций Дорохов и Селиванов. Значит, осталось шестеро. Причем, если уж быть откровенным до конца, в каждом матче (финал – исключение) у кого-то из этой проверенной шестерки были сбои, кто-то выпадал из ансамбля. Так что при свете дня выясняется, что мои опасения были небеспочвенными…

И все-таки мы победили. Победили по всем статьям! Специалисты признали нашу победу на десятом первенстве мира безоговорочной. Как же вяжется одно с другим – небеспочвенные опасения тренера и безоговорочная победа тренируемой им команды?

В общем-то вяжется. Во всяком случае, одно другому не противоречит. Тренер даже в минуту ликования – ну, понятно, не в самую минуту восторга, а чуть позже, на остывшую уже голову, – обязан думать о завтрашнем дне, должен жить будущим. Тренер, опьяненный победой своей команды, витающий в облаках радости, быстро опускается на землю и обнаруживает себя у разбитого корыта, еще вчера – не корыта, а клипера, мчащегося под всеми парусами.

Тренер обязан опережать игроков в осознании перспектив игры, команды, в понимании встающих проблем: это его профессиональный долг. Тренер должен жить с «заглядом» вперед и предвидеть возникновение тайфуна задолго до того, как он наберет головоломную скорость.

Несмотря на все свои тревоги, я верил, что потенциал нашей сборной еще не исчерпан и она способна победить в Аргентине. Но о такой безоговорочной победе, признаться, не помышлял…»

В этих двух цитатах виден весь Платонов, специалист и человек с большой буквы…

Непогода в Пулково–2 не выпускала нас с Ниной из Праги. Мы изнывали от жары, солнце хоть и поздней осени, пекло так, что хотелось раздеться насколько позволял этикет. Но он много не позволял, поэтому и обливались потом. Сначала рейс отложили на один час, потом на два, затем вылет перенесли на шесть часов. Нет ничего хуже, чем слоняться по чужому аэропорту, хотя коротать время и в родном нелегко. Все они одинаковы, когда приходится ждать. Кажется, изучили все, рассмотрели все, купили что надо и не надо в магазинах «дюти фри», отсидели задние места, спину уже не разогнуть. В голове один вопрос: «Ну когда же? И что же это такое? Что мешает посадке в Питере, непогода»? Дождь для Питера – дело привычное. По мобильному телефону родные, ожидающие нас, говорят, что у нас там сильный ветер со снегом. Но неужели современному самолету это стало преградой? Покоя не дают мысли и огромное желание быть дома, увидеть свою комнату, принять ванну, сесть на диване и включить телевизор.

Ну слава богу, вот наконец нас пропускают в «отстойник», но там держат больше часа. Даже в Праге, в международном аэропорту в отстойнике на всех не хватает кресел, это даже не кресла, а просто лавки и один туалет на всех пассажиров, изнывающих от жары. Про условия для маленьких детей, пожилых людей, инвалидов, вообще говорить не приходится. Все устали до безумия.

Но вот пошли в рукав, даже не верится, однако сели в самолет, и он разбежался по полосе и взлетел. В полете все успокоились, кто-то вздремнул, кто-то читал газеты. Мы были не одиноки, из-за мерзкой погоды задержали десятки рейсов из других стран, и все они приземлялись на питерской земле с пятиминутными интервалами. Когда после всех передряг вошли в зал паспортного контроля, то «яблоку негде было упасть» от скопления людей.

Однако в подарок за все невзгоды судьба нам с Ниной подарила встречу с Платоновыми, которые прилетели из Берлина. После первых радостных возгласов и расспросов, откуда прилетели, что видели, Валентина Ивановна шепнула мне:

– Поздравь Славу, он лучший тренер двадцатого века. Вчера в берлинском «Гранд Гала» состоялась церемония награждения.

Как ни тихо она говорила, Вячеслав Алексеевич услышал ее слова:

– Валя, лучший тренер – Ясутака Мацудайра, а я в числе тех, кто отмечен специальными призами за вклад мирового волейбола в двадцатом веке.

Я стал поздравлять Платонова, он, немного стесняясь, волнуясь, говорил мне:

– Ну ладно, ладно, Константиныч, неудобно же, видишь, люди уже стали обращать внимание.

Я понял это по-своему и спросил напрямки:

– Ты что, обиделся, что лучшим тренером планеты по волейболу двадцатого века первым номером назвали японца Мацудайру, а тебя вторым?

– Ну что ты, быть в одной компании с Ясутака, великое счастье. Он – главный тренер той мужской сборной Японии, которая в 1972 году выиграла Олимпийские игры. На протяжении многих лет господин Мацудайра возглавлял японскую волейбольную ассоциацию, и Азиатскую волейбольную конфедерацию, занимал пост вице-президента Международной федерации волейбола (ФИВБ). Но, наверное, главная его заслуга перед мировым волейболом – это создание Мировой лиги, одного из самых престижных мужских волейбольных турниров. Вплоть до начала 90-х годов волейбол был популярен лишь в социалистических странах и в Японии. Мацудайра, бесконечно влюбленный в волейбол, очень хотел, чтобы этот замечательный вид спорта развивался во всем мире. А для этого нужен был крупный коммерческий турнир, за победу и участие в котором национальные сборные получали бы реальные деньги. Таким турниром и стала созданная Мировая лига. Господину Мацудайре удалось увлечь своим проектом солидных спонсоров, благо тому способствовала стабильная в то время экономическая ситуация Японии. Несмотря на то, что сам Ясутака Мацудайра удалился от дел, его детище продолжает жить и до сих пор оправдывает себя во всех отношениях. Волейбол с каждым годом приобретает все большую популярность в США и странах Западной Европы, в Азии и Латинской Америке. У Мировой лиги появляются все новые спонсоры, среди которых теперь много фирм, находящихся далеко от японских островов. К нашей стране и особенно к нашему городу господин Мацудайра питает особо теплые чувства, так как считает, что именно в Ленинграде, куда в 1961 году он приехал на стажировку, он постиг таинство тренерского мастерства и проникся идеей беззаветного служения волейболу. Именно в городе на Неве жил человек, которого он считал своим учителем – это заслуженный тренер Советского Союза, заслуженный мастер спорта, военный хирург, полковник медицинской службы Анатолий Николаевич Эйнгорн. Как написал когда-то известный петербургский писатель и журналист Алексей Самойлов: «Все мы (имеется в виду волейболисты) вышли из шинели Эйнгорна». Мацудайра один из них. По его словам всем своим достижениям в волейболе начиная с олимпийской победы в Мюнхене он обязан Эйнгорну.

Если говорить об олимпийском драгметалле, у него его больше, чем у меня: кроме золота, есть серебро, две бронзы, а у меня лишь одно золото Москвы-80. Кстати, я расскажу одну историю, и ты поймешь, кто такой Мацудайра. В 1980 году Московскую Олимпиаду вслед за Штатами бойкотировало и правительство Японии. Но федерация волейбола Японии сказала: «А мы поедем!» Президентом федерации был Мацудайра. Он так решил не из-за симпатий, например, ко мне. Просто он считал, что бойкот – это ошибка. Понимают такие вещи многие. Но немногие могут выступить наперекор своим правителям. История потом рассудила: Япония была не права, а Мацудайра – прав. Так что быть вторым за таким человеком – большая честь для меня.

– Вячеслав Алексеевич, я знаю, ты был против бойкота олимпийских игр в Лос-Анджелесе 1984 года.

– Был против, но у нас не Япония. Я высказался резко, для спортсменов потеря четырех лет невосполнимая потеря, да и для тренера тоже. А при командных видах спорта все это вдвойне. Меня одернули. Мои слова мне дорого стоили и, наверное, стоят до сих пор. Правда сейчас, конечно, нашлось тьма умных храбрецов, умеющих махать руками после драки, от которой они же в свое время благоразумно уклонились. Все, оказывается, тогда видели пагубность и ошибочность бойкота Олимпиады, но боялись КГБ и тяжелых последствий, вплоть до тюрьмы. Бог им судья. Грустно, повторить демарш Мацу-дайра в нашей стране было невозможно, но попасть в немилость к властям можно было мгновенно. С тех пор, оставаясь главным тренером команды, выигрывая чемпионаты мира, Европы, различных мировых турниров, при этом получая звания лучшего тренера Европы и мира, в родной державе власти на похвалу и награждения были скромны. Так уж, если деваться некуда, то награды на уровне запасных игроков. Все это в назидание другим, чтоб знали и помнили о величии власти.

В одном из журналов, уже во время перестройки меня назвали «волейбольным диссидентом» и связали все последующие мои злоключения с моей реакцией на решение о бойкоте Олимпиады.

Писать можно, что угодно, но диссидентом не был, я никогда не выступал против существующего режима и не боролся с ним. Ну не будем об этом, столько времени прошло, боль осталась. Но это моя боль.

Сейчас вроде новое время, полная демократизация общества, но уверен, что решение Международной федерации волейбола пройдет почти незамеченным.

– Да ладно, Вячеслав Алексеевич, все газеты протрубят о таком событии.

– Посмотрим.

Я был не прав, только две питерские газеты написали об этом, официальные власти хранили молчание. Я говорю с грустью: ну разве это событие: среди всех российских тренеров по игровым видам спорта названы двое – Вячеслав Алексеевич Платонов – тренер мужской команды и Гиви Ахвледиани – тренер женской команды – лучшими тренерами по волейболу в двадцатом веке. Эка невидаль. Если мне не изменяет память, по другим видам спорта и этого нет. Готовя записки, я перерыл тонну литературы, не нашел других имен, нет, не в волейболе, по всем видам спорта, исключая хоккей.

Вспомнился опять Зенит, сразу оговорюсь, я болельщик этой команды и желаю ему только побед. После победы в суперкубке, тренеру Дику Адвоккату – иностранцу, устроили почести, каких не устраивали ни одному соотечественнику. Пошли даже на исключение из правил, вернее закона Санкт-Петербурга, избрав его почетным гражданином города. Ну что тут поделаешь, любим футбол, а особенно иностранцев. Свои они и есть свои, все стерпят, а если от обиды и уедут тренировать спортсменов в другие страны, плакать не будем. Повторяю: говорю эти слова с горечью.

Не прошло и полгода и имя Платонова опять прозвучало на весь мир. Он был принят в Зал волейбольной славы, первым из российских тренеров и третьим иностранцем, впереди него были Ясутака Мацудайра и тренер женской команды Японии Хирофуми Даймацу.

Зал волейбольной славы. Место, где он расположен – город Холиок, в котором в 1895 году зародился волейбол. Членами Зала славы являются игроки в волейбол, в том числе и пляжный, тренеры, функционеры, судьи, команды, государственные и общественные организации, оставившие заметный вклад в развитие игры. Первым в Зал славы был принят в 1985 году основатель волейбола Уильям Морган. До 1997 года в зал принимались только представители США.

И опять молчание. Что это, рядовое событие? Может, это огромная зависть спортивных чиновников, которые шепчут в ухо людям, обладающих властью:

– Да, волейбол, разве это игра, что там сложного. А тренерская работа при этой игре практически не нужна.

Чем больше времени проходит с того морозного декабрьского дня 2005 года, когда Платонов обрел свой последний приют на Никольском кладбище Александро-Невской лавры, тем больше понимаешь – немногие ценили его при жизни так, как следовало. Чем больше турниров и матчей на высшем уровне отделяют нас от его побед со сборной СССР и ленинградским «Автомобилистом», тем больше оцениваешь победы Платонова.

Спортивные шоу были вчера и есть сегодня. Огромное количество болельщиков платят большие деньги, чтобы посидеть на трибуне, покричать, иногда поорать, попрыгать, похлопать, завести себя, забыть о заботах, о своей серости, о пустоте душевной в конце концов, подзарядиться энергией спортсменов. Плакать в порыве гордости за свою страну, за команду, которая одерживает победу.

Большинство людей, к сожалению, живут, как роботы, как шестеренки в огромном механизме под названием «Бизнес» или под названием «Социум», в котором сценарий и роли расписаны, все разложено по полочкам, как в двигателе внутреннего сгорания, и каждая шестереночка, каждый клапан знает свое место и вращается с заданным ритмом. И только спорт в нашей стране заменяет понятие, которое раньше давило нас, как пресс, а сегодня исчезло, не оставив следа и ничем не заменено. Сегодняшнее общество в России не имеет идеологии. Любая победа в спорте, любое звание, отмеченное международной организацией, для нас необходимый, нужный элемент жизни. Потому и непонятна реакция спортивных чиновников страны на достигнутое Платоновым. Что это – обида, что все сделано без их участия? А раз так, мы просто не заметим этого. Чему радоваться, подумаешь волейбол, ну и что, что игра любима миллиардом человек на планете. Все равно, кого наградить, решаем мы.

Почему же Петербург молчал? К сожалению, как бы наши власти не льстили себе, называя Петербург «второй столицей России», «культурной столицей России», «самым европейским городом», однако это не так. Мы далеки по потенциалу не только от Москвы, но и от других регионов. Нам много нужно делать для того, чтобы содержать современные команды по игровым видам спорта. Слава богу, нашли спонсора на футбол, но об остальных лучше не думать и не замечать.

В городе появился лучший тренер планеты двадцатого века? Да, конечно рады, при случае поздравим. На заседании правительства? На заседании законодательного собрания? Подать эту новость на телевидении? Радио? В газетах? Ну зачем, у нас столько дел, столько работы, снег на улицах, сосульки, вот если бы футбол. Постараемся найти время, возможно, направим поздравление. Грустно, но было почти так, как я описал.

Так хочу верить, что не «Зенитом» единым жив и будет жить в дальнейшем наш великий город, хотя желаю клубу всех благ и успехов. Верю в чудо, что власти Санкт-Петербурга окажут поддержку волейболу, такую же, какую получает в Казани волейбольное «Динамо» и в Белгороде «Локомотив-Белогорье», вспомнят, что он дал стране много олимпийских чемпионов, чемпионов мира и Европы, а подготовил их Вячеслав Алексеевич Платонов, и к нему, как к никому другому относятся слова Сократа, адресованные олимпийским чемпионам: «Потому что такой человек старается о том, чтобы вы казались счастливыми».

Сегодня миллионы компаний стремятся получить прибыль, стремятся завоевать как можно больше денег, территорий. Но ни одна из этих компаний, ни один человек, ни один лидер этих компаний, которые ведут «толпу» к богатству, не думают о духовном росте людей. Они, наверное, даже и не догадываются, что у нас есть учителя, что у нас есть ощущение величия, ощущение наполненности жизни. Пользуясь случаем, хочу обратиться к каждому моему дорогому читателю, моему дорогому соратнику, другу, товарищу. Как можно быстрее наполняйте свое сердце величием, распрямляйте плечи, поднимайте подбородок! Пусть у вас в кармане еще нет ни копейки, и пусть о вас еще никто не знает в вашей области, в вашей стране, это не имеет значения.

Что определяет величие? То, о чем мы сегодня думаем, о чем мечтаем, наши цели, наши помыслы, наши принципы. И помогают нам в этом, наша гордость за великих сынов России, и наши победы, нет не на ратном поле, а на спортивном. Только это помогает нам обретать величие внутри нас, прогонять темноту и серость с нашей прекрасной цветущей земли.

В теплый солнечный июльский день, что при нашей питерской погоде является праздником, возвращались с Вячеславом Алексеевичем из Смольного. Встречались с Виталием Леонтьевичем Мутко – тогда вице-мэром города, отвечавшем за многие вопросы, в том числе и спорт.

Решали, как ни странно, мой вопрос о строительстве жилого дома. Но положительное решение его давало, при нашей взаимной договоренности, возможность передачи клубу «Автомобилист» пяти квартир. Сегодня было принято окончательное решение, то, которое нужно было нам обоим… Мы с Платоновым вышли довольные и поехали вместе в офис клуба.

Выехав на набережную Кутузова, Вячеслав Алексеевич, остановил машину.

– Константиныч, давай прогуляемся, у меня за сегодняшний день голова перегрелась, проветриться нужно. Машина подождет ближе к Зимнему.

Я с радостью согласился, да что скрывать, я тоже люблю это место. Вообще воспринимаю всю набережную, начиная от Дворцового моста до Больше-охтинского, как единое целое, а не разделенное на три части. О красоте питерских набережных столько написано, что мои слова будут просто повторением. Я один из миллионов людей, очарованных их прелестью. Все радует глаз и заставляет вспоминать с теплотой о наших предках, сделавших из топких болотистых берегов чудесную картинку. Жизнь быстротечна и очень редко вот так пешком приходится пройти вдоль кромки Невы, взирая на красивейшие строения, спроектированные и построенные лучшими архитекторами мира.

Каждый дом, выходящий своим фасадом к Неве, это наша история. Разве какой-нибудь русский забудет, как из дома № 30, что на набережной Кутузова, в воскресенье 23 августа 1812 года в 9 часов утра вышел главнокомандующий русской армии Михаил Илларионович Кутузов, сел в карету и поехал в Казанский Собор на торжественный молебен перед отправлением на фронт. Даже сегодня легко представить, как вся набережная от Гагаринской пристани до Прачечного моста была заполнена народом.

Во второй половине восемнадцатого века набережную одели в гранит, при этом берег Невы сдвинулся в сторону реки на десятки метров. Возглавлял строительные работы Росси. У набережной было много названий. Первоначально набережная называлась Дворцовой, была продолжением современной Дворцовой набережной. Позже именовалась Гагаринской, Воскресенской. После визита в Санкт-Петербург президента Франции набережную назвали Французской, после Октябрьской революции дали имя французского революционера Жореса. Теперешнее имя она получила в 1945 году.

Знаменитый Летний сад со знаменитой ажурной оградой тоже выходит на набережную Кутузова.

Не спеша мы пошли вдоль Невы, любуясь великолепными видами на другой ее стороне. Мы редко были вдвоем, как сейчас, всегда нас окружали люди, нам приходилось решать какие-нибудь вопросы, то у меня в офисе, то у него, а поговорить по душам никогда не приходилось, даже за рюмкой, говорили о делах. Сейчас судьба сделала мне подарок. Я задавал вопросы и получал ответы, обстоятельные, а главное, искренние.

– Я не ропщу, что обиваю пороги больших чиновников. Мне и раньше при Советской власти приходилось во все вникать, всем заниматься. С другим, не первым в клубе человеком любой наш начальник не желал иметь дело, а о теперешнем времени и говорить не приходится. Но если раньше надо было у власти выпросить квартиру, разрешение на покупку машины, вовремя осуществить запуск тепла в спортзал, то сейчас времена совершенно другие, все поставлено с головы на ноги, в какую дверь стучаться, неизвестно, и что услышишь за ней, одному богу известно. Мы брошены, в первую очередь государством. Спорт, а особенно игровые виды, остался на обочине. Во всех странах, ну по крайней мере в большинстве, государство принимает деятельное участие в его развитии. Такую махину за счет благотворительности не поднять. Ведь сегодня не утаишь, что уровень чемпионата России по волейболу снизился. Почему? Потому что у нас один и тот же круг людей переходит каждый год из клуба в клуб и лишь иногда появляются единицы из молодых, перспективных. Но это редкое явление.

О многом мы забыли, в том числе и о детско-юношеских школах. Игроков стали привозить со стороны, конечно когда есть деньги. Вот руководители клубов и бегают, ищут спонсоров. Нашел, купил двух-трех игроков, зачем заниматься детским спортом у себя в клубе.

Единицы увлечены подготовкой ребят и тратят на это свое здоровье. То же самое относится и к тренерским кадрам, новых имен в этом цехе не появляется. А как им появиться? Молодой тренер, как и игрок, должен какое-то время поработать рядом с хорошим тренером, чему-то поучиться, впитать знания. И только потом – становиться главным. Вот сейчас игроки с мировым именем, с огромным опытом игровой практики заканчивают играть. Куда им пойти? Все места заняты. Вот они и играют, пока ноги носят, а потом подаются в коммерцию. А их опыт так и не получит никакого применения.

Через несколько лет после нашего разговора появилась в нашей стране новая мода. Стали приглашать иностранных специалистов-тренеров не только для команд премьер-лиги, но и сборных России по волейболу. Грустно все это.

– Вячеслав Алексеевич, а у тебя нет желания все бросить?

– А у тебя, Константиныч?

– У меня? – я удивленно взглянул на Платонова. Он с улыбкой смотрел на меня. Подумав, я сказал:

– Думаю, что у нас с тобой разные профессии. Строитель был востребован всегда. Хотя и в нашей отрасли мода на иностранцев достигла небывалых размеров. Бывают моменты, когда неудачи душат. Но я всегда представляю время жизни, как синусоиду. Тем себя и успокаиваю. Работа для меня – жизнь, и не только, как возможность прокормиться.

– Вот ты и ответил за меня. К тому же тренерская работа – это моя планида. Я отдал этой профессии больше тридцати лет. Конечно, можно найти себе какое-то дело, но слишком много я отдал волейболу, перенес уже три операции. Скажу тебе сокровенное – я очень хочу построить дворец для игры в волейбол.

– Но у Вас есть спортивная база на Вязовой.

– Есть, но ты знаешь, какая она, потому и хочу дворец.

Я раскрыл рот, чтобы начать расспрашивать о новой идее Платонова, но он перебил меня:

– Давай об этом не сейчас, не хочу на ходу.

– Хорошо, – ответил я.

Мы молча подошли к памятнику великому полководцу Суворову:

Среди балтийских солнечных просторов,
Пред широко распахнутой Невой,
Как бог войны, встал бронзовый Суворов
Виденьем русской славы боевой.

– Прочел я запомнившиеся еще с юности слова Всеволода Рождественского.

На памятнике генералиссимус был представлен в образе бога войны Марса. На пьедестале барельеф, на котором в аллегорической форме изображены Слава и Мир, осененные щитом с надписью «Князь Италийский, граф Суворов Рымникский, 1801 г.» Эти титулы напоминают о самых громких победах полководца. За символом доблести отечественного оружия и непобедимости российской армии.

Словно по линейке расчерченные дорожки и много зелени, аккуратно подстриженной и ухоженной, вдали красуется Михайловский дворец. Все радует глаз, волнует сердце. Мы долго смотрели на низкий партерный сад с вечным огнем в центре, на строгое классическое здание казарм Павловского полка, на воспетый в стихах Летний сад, на видневшуюся ажурную пристань Росси, что на Мойке. Каждый думал о своем. Для меня этот счастливый миг остался в памяти и слава Богу, что память сфотографировала его и сохранит, пока я жив.

Под впечатлением от увиденного, с трудом сдвинулись с места, подошли к набережной. Красота прекрасных видов окружала нас: Суворовская площадь, Дворцовая набережная, Троицкий мост, Петропавловская крепость, Биржа с ростральными колоннами, Дворцовый мост. Во всем мире нет таких мест.

Облокотившись на парапет, мы стали смотреть на Неву. Небольшой прогулочный катер, с упорством преодолевая сильное течение реки, полз к Троицкому мосту. Молчание, нарушил я:

– Знаешь, Вячеслав Алексеевич, Нева удивительная река. Как только Петр ступил на ее берега, она стала главной дорогой, связывавшей столицу со страной. И для сообщения внутри города петербуржцы пользовались водным транспортом. Судов на реках и каналах было не меньше, чем экипажей на улицах. Привычная картина, экипаж на суше, на воде лодка, пассажиры и с суши и с воды ведут разговор.

Под удалые песни гребцов скользили прогулочные лодки богатых бар – позолоченные, обитые бархатом, накрытые шелковыми палатками. Гребцы были в форменных мундирах, часто роскошных. Так, «гондольеры» князя Юсупова носили вишневого цвета куртки, богато отделанные, и шляпы с перьями. Красиво разодеты были и гребцы на лодках, принадлежащих Адмиралтейству. Дворцовое ведомство, министерства, полиция тоже содержали небольшие флоты. От берега к берегу сновали лодчонки перевозчиков. Мостов было мало, потому только через Неву перевозили в двенадцати местах.

– Да… Михаил Константинович, вот бы на денек вернуть эту красоту в наше время.

– Если бы вернули, то мы бы с Вами увидели вдобавок ко всему стрелку Васильевского острова. Когда-то самое оживленное место столицы. Первый морской порт располагался здесь. На рейде стояли корабли из Англии, Голландии, Франции, Дании, Швеции. На узком пространстве между причалами и только что построенным зданием Биржи всегда толпился народ. Матросы и шкипера иностранных судов торговали тут всевозможными экзотическими товарами. Сюда предприимчивые купцы доставляли:

Все, чем для прихоти обильной
Торгует Лондон щепетильный
И по Балтийским, по волнам
За лес и сало возит нам.

Закончил я словами Пушкина. Платонов захлопал в ладоши:

– Молодчина, лучше гида ведешь рассказ. Хотя скажу тебе честно, ни разу по этим местам с экскурсией не ходил.

Мы медленно пошли дальше и, вдохновленный похвалой, я рассказывал Вячеславу Алексеевичу об архитектуре Петербурга. Его искренне удивил случай, который произошел при строительстве здания Биржи. Автор Биржи – лучший зодчий эпохи Д. Кваренги. Когда здание было подведено под крышу, стало ясно, что прекрасное само по себе оно не решает общей градостроительной задачи: поставленная на оконечности стрелки Васильевского острова, Биржа должна была стать композиционным центром величественной невской панорамы. Кваренги этого достигнуть не удалось. И почти готовое здание разобрали.

– Ты шутишь! Разве такое возможно? Разобрать здание, построенное Джакомо Кваренги?

– Быль. Это сейчас, если вдруг разберут здание, построенное Кваренги, можно угодить под суд и дадут срок, а тогда столица была молодой и строилась с чистого листа. Мы с тобой недалеко от Эрмитажного театра, построенного зодчим. После его строительства ему разрешили поселиться в одном из помещений здания, обращенного окнами на Неву. Там он жил до конца своих дней. Он много сделал для России. Его здесь ценили больше, чем на родине. С Италией отношения складывались не всегда хорошо. Иногда трагично. Когда в 1812 году велась подготовка к походу Наполеона на Россию, итальянский король приказал всем итальянцам вернуться в Италию. Кваренги решительно отказался. За это он был приговорен королем к смертной казни и конфискации всего имущества. Вот такие люди создавали город. Его строительством руководили великолепные мастера. Взгляни на эту панораму: Петропавловку, стрелку Васильевского острова, не увидишь пестроты и случайности.

Любой человек, не будучи даже архитектором, видит прекрасный облик Петербурга и в нем всегда присутствует Нева и береговой гранит. Именно соседство камня и воды, строгой архитектуры и зыбкой ряби реки привносит живость и разнообразие в городской пейзаж и придает городу спокойную торжественность.

– То ли чудесный вид, то ли твой рассказ, но я согласен с твоими словами. Правда, не могу выразить это, как ты. Но признаюсь тебе, каждый раз меня притягивает это место, с видом на Петропавловскую крепость и дальше по горизонту до Дворцового моста. Проехав весь мир, повидав столько чудес, однако, словно магнит, эта набережная притягивает меня. Здесь я отхожу от обид, заряжаюсь энергией. Питер, Ленинград мой родной город, здесь я родился, вернее под Ленинградом, в городе Пушкин. Это сейчас он входит в мегаполис, а тогда пригород. Начал играть в волейбол за ленинградские команды, сначала СКиФ, потом СКА, заканчивал в Спартаке, где последние четыре года был уже играющим тренером. Так что юность, да что юность, жизнь прошла здесь, встреча с Валей, женитьба, рождение дочери – пролетело как миг.

Платонов замолчал, мы опять остановились и любовались прекрасным созданием наших предков – Петропавловской крепостью, стрелкой Васильевского острова со знаменитым зданием Биржи и ростральными колоннами. Каждый из нас, любуясь красотой прекрасного города, думал о своем.

Уже при мне волейболисты Автомобилиста получили теперешнее свое пристанище на Вязовой. Место среди городской земли, пожалуй, самое дорогое. Жить на Крестовском острове престижно, и многие, у кого имеются деньги, стараются прикупить на нем апартаменты, кстати, так было во все времена.

Уже в первые годы после основания Санкт-Петербурга этот остров решено было превратить в место отдыха горожан. Идея разбить на нем парк принадлежала сестре Петра Наталье Алексеевне, поселившейся на Крестовском острове в небольшом деревянном дворце. С каждым годом остров обживали, улучшали. Это был «рай для охотников», сейчас трудно в это поверить, на острове рос лес, богатый дичью.

Во время советской власти сразу после Великой Отечественной войны на острове заложили Приморский парк Победы, затем построили стадион имени С.М. Кирова, самый необычный объект Петербурга. Необычность его заключалась в том, что группа архитекторов во главе с А.С. Никольским в основе сооружения поставили намывной кольцеобразный овальный земляной холм. На внутренних склонах холма – трибуны для зрителей, на внешних – 18 лестниц-пандусов.

Это был один из крупнейших стадионов Советского Союза, вместительностью сто тысяч человек. Ленинградцам, пришедшим 30 июля 1950 года на торжественное открытие, открылась идиллическая картина: «к западу сверкала на солнце зеркальная гладь залива, по ней скользили яхты; с юга в легкой дымке мерцал золоченый купол Исаакиевского собора; у подножия восточной части холма зеленели молодые деревья парка, созданного в честь Победы в Великой отечественной войне».

Теперь же стадион стал не современен, его разобрали и возводят новый. Не знаю, правильно это или нет. Траты даже для России огромны. Но весь остров преображается, он сегодня в новостройках, причем застраивается недвижимостью, а рядом с ней не место руинам.

Существует несколько версий происхождения названия Крестовского острова. Одна из легенд гласит, что еще в середине 17 века, то есть задолго до основания Петербурга, на этом острове была обнаружена часовня с большим крестом, неизвестно когда и с какой целью построенная. Согласно другим источникам, название острова пошло от озера в форме креста, причем у этой легенды есть варианты – то ли это крестообразное озеро было естественного происхождения, то ли такую форму имел один из вырытых там в петровское время прудов. Рассказывали также, что при строительстве особняка для Натальи Алексеевны на острове был найден огромный крест, закопанный в землю. Может быть, он остался от той самой загадочной часовни?

Но самое интересное, что на древних финских картах этот остров называется Ристи-саари, что в переводе на русский язык означает опять-таки «Остров-крест». То-есть два различных народа, в разное время побывавшие в этом месте и, разумеется, не имевшие возможности «сговориться», дали острову одно и то же имя! Однако о причинах такого совпадения теперь можно только догадываться, поскольку никаких финских легенд, связанных с этим названием, не сохранилось.

Улица Вязовая на Крестовском острове проходит между проспектом Динамо и Спортивной улицей. Название ее известно с 1911 года, и оно было дано ей, поскольку на улице росли вязы. Это счастливая улица – название ее не менялось никогда.

Участок по адресу Вязовая 10 представлял из себя бывшую спортивную площадку, контуры футбольного поля угадывались, но проще всю эту площадь назвать пустырем, так как при любом ветерке столбы пыли поднимались и оседали на стоящие деревья вдоль улицы, на Малую Невку. Рядом с мостом через реку стоял спортивный зал, в котором даже тренироваться в современный волейбол не представлялось возможным. При входе на площадку небольшое здание, в котором располагалась котельная, правда уже не работающая и разграбленная и часть помещений, используемых под офис и баню.

Все это убогое хозяйство клуб получил в долгосрочную аренду с правом выкупа. Но и это была огромная победа, и она далась с кровью, с применением всех связей, с показом всех регалий, благодаря имени Платонова и его усердных просьб и прошений самым высоким чиновникам города: административным, спортивным и профсоюзным.

К разговору о «Дворце» с Вячеславом Алексеевичем мы вернулись практически через несколько дней после нашего путешествия по набережным Невы. Приглашая приехать к себе, Платонов не скрывал по какому вопросу он хотел бы со мной поговорить.

День был солнечный, мы сделали с десяток кругов по площадке, ведя беседу. Вернее беседы не было, говорил Вячеслав Алексеевич один.

– Очень хочу, чтобы здесь был центр петербургского волейбола – мужского и женского, классического и пляжного, любительского и профессионального, детского и взрослого. Представляешь, такого нет нигде. Но для этого надо построить игровой зал, обязательно с трибунами для зрителей, создать все условия для полного цикла тренировок, сборов, проведения официальных матчей. И еще много чего, что нужно центру.

– Ты прав, денег у нас нет, но вот это все вокруг чего-то стоит, ну придумай, что можно построить, чтоб экономика сошлась. Я взял время на прикидки, привлек проектантов. Считали, спорили, но у нас ничего не получилось. Главная причина в наших расчетах, площадь футбольного поля была табу, она ничем не застраивалась. Это не позволял закон, но остальной земли хватало только на «Дворец», и стройка становилась убыточна.

Со всеми расчетами я предстал перед Платоновым, выслушав меня, он расстроился, он этого не скрывал:

– Рассчитывал я на тебя, Михаил Константиныч.

Я молчал, чувствовал себя виноватым, но не мог дать согласия на авантюрный с моей точки зрения проект.

Что поразило меня, первая неудача не сломила его, не остановила стремления построить «Дворец». Нет, наши отношения не испортились. Мы по-прежнему были дружны, но разговоров о строительстве объекта своей мечты Платонов не заводил со мной больше никогда. Я знал через его помощников, что он в поиске инвестора. Прочитав в «Строительном еженедельнике» постановление губернатора о строительстве «Олимпийской деревни» по Вязовой 10, я понял: свершилось.

Платонов добился своего. Когда говорят надо верить в мечту, и тогда ты добьешься своего это о Платонове Вячеславе Алексеевиче – великом тренере и великом человеке.

Он один доказал всем, что не надо завидовать «Зениту», которому в Питере повезло, команде оказывают должное внимание власти и бизнес и как следствие зрители – на этой триаде держится современный спорт.

Желание, вера, упорство одного человека способно совершить чудо, и впервые со времен проведения в городе в 2000 году чемпионата мира по хоккею построено крупнейшее спортивное сооружение. Построено не государством, ему как всегда не до волейбола.

Сооружение с полным правом получило имя – Академия Волейбола Платонова.

Академию построила компания «Еврострой». Это единственная строительная фирма северной столицы, согласившаяся сдать Академию «под ключ», а не выполнить работы на определенную сумму. Взамен на территории, принадлежавшей волейбольному клубу на правах долгосрочной аренды с правом выкупа, «Еврострой» воздвиг жилой комплекс «Олимпийская деревня». Низкий поклон Валерию Геннадьевичу Кравцову – руководителю «Евростроя», осуществившего мечту Платонова. Знаю, какое это непростое дело. Препятствий было настолько много, о некоторых писали газеты, о других догадываюсь, порой стройка замирала. Многое было поставлено на кон, но энергия двух увлеченных людей сотворила чудо.

Видя сотворенное, я задаю себе вопрос – смог бы я сделать такое? И не крутя, не изворачиваясь, отвечаю – нет, не смог бы. Во-первых, не хватило бы обычной смекалки. Я был зашорен классической идеей, а она здесь вообще не помощник. Согласование принятого решения – риск, как правило имеющий один ответ. «Такого не может быть». Нужно было поменять нормативные акты, хотя бы в порядке исключения. Многое чего было нужно, Платонов рисковал своим добрым именем. Фирма рисковала многим, значит и здесь победа Вячеслава Алексеевича, он нашел единомышленника, и, объединив усилия, они победили.

Академия волейбола Платонова – уникальный проект. Впервые в Санкт-Петербурге команде по игровому виду спорта созданы в одном месте все условия для полного цикла тренировок, сборов, проведения официальных матчей и реабилитационных процедур. Чисто волейбольный игровой зал высотой 14 м. имеет трибуны на 1500 зрителей, современное игровое покрытие, систему освещения и акустики, отвечающие международным стандартам. Академия способна принимать не только матчи чемпионата России, но и матчи европейских клубных турниров, вплоть до четвертьфинала волейбольной Лиги чемпионов.

Кроме игрового зала, в спортивном комплексе на Вязовой улице разместились комнаты отдыха на 120 мест, офисные помещения клуба, конференц-зал, пресс-центр, кафе, ресторан, судейские комнаты, раздевалки, тренажерный зал, реабилитационный центр (баня, бассейн, физиотерапевтический и массажный кабинеты). Легендарный тренер, основатель и первый президент клуба Вячеслав Алексеевич Платонов считал, что «другого такого дома не будет у волейболистов нигде в Европе, даже в Италии». Лучшая на сегодняшний день волейбольная база России в Белгороде не имеет игрового зала. Из петербургских команд по игровым видам спорта полноценной тренировочной базой сегодня располагает только «Зенит».

Весной 2011 года мы с внуком Пашей побывали на волейбольных матчах Автомобилиста. По происшествию нескольких лет, он вновь возвращался в премьер-лигу. В просторной академии мы сразу встретились с Платоновым. Нет, не с живым, его огромный портрет висел на стене. Я остановился:

– Здравствуй, Вячеслав Алексеевич.

– Дедушка, это Платонов?

– Да, Паша, ты же видел его на фотографии.

– Видел, но они такие маленькие.

Внук от меня знал о великом тренере. У него хранится волейбольный мяч с автографом Платонова. А я в свое время показывал внуку книгу «Суд над победителями» со словами автора «Зарубину М.К. Главному строителю Автомобилиста и нашему другу от главного тренера команды и автора этого опуса, с благодарностью и дружбой. В. Платонов».

Мы стояли с внуком перед портретом. Не знаю, о чем думал Паша. А мои мысли были о скоротечности человеческой жизни. Сколько бы человек не прожил: пятьдесят, восемьдесят, сто, все равно мало, и все равно мы тратим драгоценное время, отпущенное нам жизнью, на кучу бесполезных дел. Часто бывает, что достигнув желаемого, понимаем, не стоило оно затраченных усилий. Нужно быть провидцем, чтобы не ошибиться в выборе цели. Я ошибался часто, не скрою. Впустую тратил время, во многом отказывал себе, многого не дополучил от жизни, многого не додал близким, стремясь к достижению именно этой цели. Стремясь к счастью и радости, я в счастье и радости себе отказывал. Стремясь к материальному благополучию ради дорогих мне людей, обделял их вниманием и заботой… Грустная правда. Сегодня, пройдя уже солидный отрезок времени, отпущенного мне жизнью, понимаю, что за стремлением жить по правилам, просмотрел и упустил много интересного и важного. Однако не буду о грустном.

Я горжусь нашей дружбой с тобой, Вячеслав Алексеевич. Я знаю, сколько ты сделал в жизни. Но главная цель, которой достиг, это не тренерская работа, а вот это удивительное здание, в котором я сейчас нахожусь и мысленно веду с тобой разговор.

Это многоэтажное каменное здание строгих форм, на фронтоне которого горят подсвеченные прожекторами три слова: «Академия Волейбола Платонова» самое великое твое достижение.

Не имея за душой ни гроша, только верой заразить людей способен только апостол, но слишком для меня неверующего громко, потому закончу просто, способен был только ты.

Все называют ее Платоновской академией, даже не догадываясь, что сразу ставят в один ряд с первой в мире Академией Платона, где не только учили философии, математике, музыке, но и не забывали о бренном теле, об укреплении мышц и духа посредством физических упражнений.

Дружба с тобой мне многое дала. Уверен, что я получил значительно больше, чем сам отдал. У тебя такая натура, ты все самое лучшее отдавал, и мы, окружающие тебя, брали, ни о чем не задумываясь, ничего ни считая.

Я запомнил твои слова о том, что жизнь слишком коротка, чтобы воплощать в жизнь не свои мечты, а чужие. Жизнь слишком коротка, чтобы делая какие-то вещи, делать их без души. Жизнь слишком коротка, чтобы отказать себе в удовольствии распить бутылочку хорошего вина с приятным собеседником. Жизнь слишком коротка, чтобы вечер в окружении семьи заменить на вечер сидения над рабочими проектами. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на нелюбимую работу. Благодаря тебе я многое познал и прочувствовал, по другому стал относиться к обычным вещам. Останавливаюсь, чтобы рассмотреть красоту цветка, чаще смотрю в небо, удивляюсь облакам причудливой формы, пытаюсь вспомнить, на кого они похожи. Замечаю, что цвет неба меняется в течение дня ни один раз. До этого оно было для меня двухцветным. Темное и светлое. Однажды разбудил внука на рассвете, чтобы показать ему рождение нового дня. Просто испугался, что такого может не произойти в моей жизни. Многого в жизни я раньше не замечал. Знал, что жизнь прекрасна, но не думал, что настолько. Спасибо, Вячеслав Алексеевич, спасибо.

Паша взял меня за руку:

– Пошли, дедушка, игра начинается.