# Большая коллекция рассказов

Джером Клапка Джером

Джером Клапка Джером (1859–1927) – блестящий британский писатель-юморист, автор множества замечательных сатирических произведений, умевший весело и остроумно поведать публике о разнообразных нюансах частной и общественной жизни англичан всех сословий и возрастов.

В состав данной книги вошла большая коллекция рассказов Джерома К. Джерома, включающая четыре цикла его юмористических повествований: «Ангел, автор и другие», «Томми и К», «Наброски синим, лиловым и серым», а также «Разговоры за чайным столом и другие рассказы».

Курьезные, увлекательные и трогательные истории, вошедшие в состав сборника, появились на свет благодаря отменной наблюдательности и жизнелюбию автора. Тематику рассказов можно назвать всеохватывающей. Они посвящены общественно-политическим вопросам, проблемам культуры и моды, семьи и воспитания, а также творческой, писательской и журналистской деятельности, которую Джером К. Джером превосходно знал изнутри.

## РАЗГОВОРЫ ЗА ЧАЙНЫМ СТОЛОМ И ДРУГИЕ РАССКАЗЫ

### РАЗГОВОРЫ ЗА ЧАЙНЫМ СТОЛОМ

– Они очень милы, по крайней мере, некоторые из них, хотя я бы не стала писать таких писем, – сказала светская дама.

– Интересно бы прочесть любовное письмо, написанное вами, – заметил второстепенный поэт.

– Очень любезно с вашей стороны говорить так, – отвечала она. – Мне никогда в голову не приходило, чтобы вам хотелось получить такое письмо.

– Я всегда говорил, что меня, в сущности, не понимают, – возразил поэт.

– Мне кажется, томик искусно подобранных писем мог бы иметь хороший сбыт, – заметила студентка. – Пожалуй, писанных одной рукой, но к различным корреспондентам. Когда пишешь к одному лицу, волей-неволей принужден повторяться.

– Или от различных поклонников к той же особе, – предложил философ. – Было бы интересно, как реагируют различные темпераменты на одно и то же. Это пролило бы свет на темный вопрос: принадлежат ли качества, которыми мы украшаем предмет нашего поклонения, ему в действительности, или мы их ему только приписываем при случае. Написал ли бы одной и той же женщине один: «Моя королева», а другой «Моя милашка», или она для всех влюбленных была бы только сама собой.

– Отчего вам не попытаться составить такой сборник, конечно, выбирая только самые интересные послания? – предложил я светской даме.

– А как вы думаете, это не повлекло бы за собой много неприятностей? – спросила она. – Те, чьих писем я бы не включила в сборник, никогда бы мне не простили. Так всегда бывает, если кого забудешь пригласить на похороны: каждый воображает, что это сделано нарочно, чтобы обидеть его.

– Первое любовное письмо я написал, когда мне было шестнадцать лет, – сказал поэт. – Ее звали Моникой. Она была продавщицей. Никогда мне не приходилось видеть такой совершенной земной красоты. Я написал письмо и запечатал его, но не знал, сунуть ли ей в руку, когда я проходил мимо нее на чтении по четвергам вечером, или подождать до воскресенья.

– Вопроса тут не может быть, – сказала студентка рассеянно, – конечно, лучший момент – при выходе из церкви. Тут все толпятся, и – извините – в руке молитвенник…

– Мне не пришлось решать, – продолжал поэт. – В четверг ее место оказалось занято краснолицей девицей, ответившей на мой вопросительный взгляд идиотским смехом, а в воскресенье я напрасно искал ее по скамейкам. Впоследствии я узнал, что ей внезапно отказали от места в среду, и она уехала домой. Кажется, не я один искал ее. Я оставил письмо, написанное к ней, на своем пюпитре и со временем забыл о нем. Через несколько лет я действительно полюбил и снова принялся за письмо, которое должно было захватить ее, как тонкое невидимое очарование. Я намеревался вплести в него любовь всех веков. Окончив послание, я перечел его и остался доволен. Но тут случайно, в ту минуту, как я собирался запечатать его, я перевернул свой пюпитр, и вместе с другими бумагами на пол упало письмо, писанное мною семь лет тому назад, когда я был еще мальчиком. Из простого любопытства я распечатал его, думая, что оно меня позабавит. Кончилось тем, что я отправил его вместо только что оконченного. Смысл его был тот же; но чувство было выражено несравненно лучше, гораздо искреннее, с большей художественной простотой.

– В конце концов, что может человек сделать больше, чем сказать женщине, что он ее любит? Все прочее только живописные аксессуары, стоящие наравне с разглагольствованиями в «Полном и точном описании от нашего специального корреспондента», развитом из рейтеровской телеграммы в три строчки.

– Следуя такому взгляду, вы могли бы выразить всю трагедию «Ромео и Джульетты» в двух словах:

Сильно друг друга любили
И жизнь вместе кончить решили.

– Услыхать, что тебя любят, – это только начало теоремы, так сказать, изложение предварительных условий, – заметила студентка.

– Или эпиграф в начале поэмы, – вторила ей старая дева.

– Интерес в доказательстве: почему он меня любит, – продолжала студентка.

– Я однажды предложила этот вопрос одному человеку, – сказала светская дама. – Он ответил, что это происходит помимо его воли. Мне такой опыт показался ужасно глупым, вроде того, что вам отвечает горничная, когда разобьет, например, ваш любимый чайник. Теперь же мне кажется, что ответ был не глупее всякого другого.

– Более того, – пояснил философ, – это единственное объяснение.

– Хорошо было бы, если бы этот вопрос можно было предлагать людям, не обижая их, – сказал поэт. – Мне так часто хочется задать его. Почему красавицы, богатые наследницы выбирают себе в мужья незаметных мужчин, третирующих их? Почему старые холостяки, вообще говоря, – симпатичные, добросердечные люди, а старые девы, по крайней мере, многие из них, – такие кроткие и милые?

– Может быть, – высказала свое предположение старая дева, – потому что… – Но тут она запнулась.

– Прошу вас, продолжайте, – закончил философ. – Мне так интересно выслушать ваше мнение.

– Нет, я не хотела сказать ничего особенного, – отнекивалась старая дева. – Я забыла…

– Если бы только можно было получать правдивые ответы, сколько света они пролили бы на скрытую половину жизни! – сказал поэт.

– Мне кажется, что любовь более всего прочего выставляется напоказ, – сказал философ. – Она опошляется. Ежегодно тысячи театральных пьес, повестей, поэм и этюдов разрывают занавес храма любви и влекут ее обнаженную на рыночную площадь на позорище скалящей зубы толпы. В миллионе коротких рассказов, то комических, то серьезных, она трактуется более или менее бесцеремонно, более или менее понятно, мимоходом, на лету, с насмешкой. Ей не оставляется ни тени самоуважения. Ее превращают в центральную фигуру всякого фарса, поют о ней и изображают в танцах в каждом мюзик-холле; ее приветствует неистовый крик зрителей с галерок, над ней громко хохочет партер. Это расхожая монета каждого сатирического журнала. Мог бы при подобных угрозах какой угодно божок – будь то сам Мумбо-Джумбо, – не сбежать от своих поклонников? Все ласкательные имена превратились в ходячие выражения, все ласки опошлились на подмостках. При каждом книжном выражении, которое мы произносим, мы сейчас же вспоминаем сто пародий на него. Нет такого положения, которое не было бы заранее испорчено американскими юмористами.

– Не раз мне приходилось присутствовать на пародиях Гамлета, – сказал поэт, – но пьеса продолжает интересовать меня. Помню я одну свою пешеходную экскурсию по Баварии. Местами по дороге там попадаются распятия, не имеющие в себе ничего особенного. Все они изготовлены механическим способом одной фирмой; но проходящие крестьяне с благоговением преклоняются перед Христом. Можно унизить только то, что действительно достойно презрения.

– Патриотизм – великая добродетель, а джингоисты сделали его смешным, – возразил философ.

– Напротив, они научили нас различать истинное от фальшивого, – сказал поэт. – Так и с любовью. Чем больше она обездушивается, выставляется на посмешище, служит предметом спекуляций, тем менее является желание выказывать ее, – «быть влюбленным в любовь», как выражался про себя Гейне.

– Прирожденна ли нам необходимость любить, – спросила молодая девушка, – или мы научаемся ей, потому что такова мода? Постепенно свыкаемся с нею, подобно тому как мальчик свыкается с привычкой курить, потому что все другие мальчики курят, и мы не хотим стоять особняком?

– Большинство женщин и мужчин не способны любить, – сказал поэт. – У некоторых это чисто животная страсть, у других – тихая привязанность.

– Мы разговариваем о любви, будто это вполне известная величина, – заметил философ. – В конце концов, сказать, что человек полюбил – все равно, будто сказать про него, что он рисует или играет на скрипке: это не дает нам ровно никакого объяснения, пока мы не увидим образцов его таланта. Слыша разговор на тему о любви, можно вынести впечатление, что любовь Данте и какого-нибудь светского молодого человека, Клеопатры и Жорж Санд – совершенно одно и то же.

– Это было предметом вечного огорчения для бедной Сюзанны, – заговорила светская дама; – она никогда не могла убедиться, любит ли ее Джим в действительности. И это очень грустно, так как я убеждена, что он по-своему был привязан к ней. Но он не мог делать многого, что она требовала от него: она была так романтична. Он пытался подладиться под ее тон. Он ходил смотреть все поэтические пьесы и изучал их. Но у него не было такой жилки, и он от природы был неловок. Он влетал в комнату и бросался перед ней на колени, не замечая ее собачки, так что вместо того, чтобы излить свою душу перед Сюзанной, ему приходилось вставать с поспешным: «Ах, извините! Надеюсь, ей не больно, бедняжке». И этого было, конечно, достаточно, чтобы вывести Сюзанну из себя.

– Молодые девушки так неблагоразумны, – заметила старая дева. – Они бегут за тем, что блестит, а золото замечают только тогда, когда уже поздно. Сначала он все – глаза, но сердца нет.

– Я знал девушку, – вступил я в разговор – или, скорее, молодую женщину, которую вылечили от ее безумства гомеопатическим методом. Ее сильно тревожило, что муж перестал ухаживать за нею.

– Это печально, – заметила старая дева. – Иногда вина в том женщины, иногда мужчины, а чаще виноваты оба. Что стоит не забывать маленькие проявления внимания, ласковые слова, – все эти мелочи, имеющие такое значение для любящих и так скрашивающие жизнь?

– В основании всего на свете лежит некоторый здравый смысл, – сказал я. – Секрет жизни в том, чтобы не отклоняться от него ни в ту, ни в другую сторону. Он был самым великолепным женихом, не знавшим счастья, когда ее глаза не смотрели на него; но не прошло и года с их замужества, как она с изумлением увидела, что он может быть счастлив, не сидя рядом с ней, и что он старается понравиться другим женщинам. Он проводил целые вечера у себя в клубе, иногда уходил на одинокую прогулку, по временам запирался у себя в кабинете. Дошло до того, что однажды он ясно выразил намерение уехать на неделю на рыбалку. Она не жаловалась – по крайней мере, не жаловалась ему в лицо.

– Вот это была с ее стороны глупость, – бросила студентка. – Молчание в таких случаях – ошибка. Противная сторона, не зная, что с вами – когда вы таите про себя свою досаду, – делается с каждым днем неприятнее.

– Она делилась своими горестями с подругой, – объяснил я.

– Как я не люблю людей, поступающих так, – сказала светская дама. – Эмилия ни за что не хотела заговорить с Джорджем. Она приходила ко мне и жаловалась на него, точно я была за него ответственна; а ведь я даже не мать ему. После нее являлся Джордж, и мне приходилось выслушивать все снова, но уже с его точки зрения. Мне все это, наконец, так надоело, что я решила положить конец излияниям.

– И преуспели в своем намерении? – поинтересовалась старая дева.

– Я узнала, что Джордж придет однажды вечером, и попросила Эмилию подождать в зимнем саду, – рассказала светская дама. – Она думала, что я дала ему несколько хороших советов, а я вместо того выразила ему свою симпатию и ободрила его, чтоб он поделился со мной всем, что у него на душе. Он исполнил мое желание, и это так взбесило Эмилию, что она выбежала и высказала все, что думала о нем. Я их потом оставила наедине. Им обоим это пошло впрок, и мне тоже.

– В моем же случае дело кончилось совсем иначе, – сказал я. – Ее подруга рассказала ему, что происходит. Она объяснила ему, как его небрежное отношение и забывчивость постепенно подтачивали привязанность жены к нему. Он стал обсуждать с ней этот вопрос.

«Но влюбленный и муж не одно и то же, – возразил он. – Положение совершенно иное. Вы бежите за человеком, которого хотели поймать, но раз вы догнали его, вы умеряете шаг и идете спокойно с ним, переставши окликать его и махать ему платком».

Их общий друг представлял вопрос с другой стороны.

«Вы должны сохранять то, что получили, – говорила подруга, – иначе оно ускользнет от вас. Известное поведение и манера держать себя заставили милую девушку обратить на вас внимание; являясь иным, чем вы были, как вы можете ожидать, чтобы она сохранила свое мнение о вас?»

– Но вы полагаете, что мне следовало бы и говорить и держать себя, став ее мужем, так же как тогда, когда я был ее женихом?

– Именно так, – отвечала подруга. – Отчего же нет?

– Мне это кажется недоразумением, – проговорил он.

– Попытайтесь и посмотрите, что будет, – сказала подруга.

– Хорошо, попытаюсь, – согласился он и, отправившись домой, принялся за дело.

– Что же оказалось, поздно? – спросила старая дева. – Или они опять сошлись?

– В продолжение месяца они проводили вместе целые сутки, – ответил я. – А потом жена намекнула, что ей доставило бы удовольствие провести вечерок вне дома.

Утром, когда она причесывалась, он не отходил от нее; начинал целовать ее волосы и портил ей прическу. За обедом он держал ее руку под столом и настаивал, что он станет кормить ее с вилки. До свадьбы он позволял себе подобную вещь раз или два на пикниках, и впоследствии, когда он, сидя за столом против нее, вскрывал письма, она укоризненно напоминала ему о том. Теперь он целый день не отходил от нее; ей не удавалось приняться за книгу; он начинал читать ей вслух, обыкновенно поэмы Браунинга или переводы из Гете. Он читал вслух плохо, но в те дни, когда он за ней ухаживал, она выразила свое удовольствие на его попытку, и теперь он, в свою очередь, напомнил ей об этом. Он предполагал, что если играть в игру, то и жена должна принимать в ней участие. Если он обязан ликовать, то и она должна отвечать ему радостным блеянием. Он объяснял, что они останутся влюбленными до конца жизни, и она не находила логического довода, чтобы ответить ему. Когда она собиралась писать письмо, он выхватывал бумагу из-под милой ручки, придерживавшей ее, и, конечно, размазывал чернила. Если он не подавал ей иголок и булавок, поместившись у ее ног, то покачивался, сидя на ручке ее кресла, и порой, не удержавшись, падал на нее. Когда она шла за покупками, он сопровождал ее и играл смешную роль у портнихи. В обществе он не обращал внимания ни на кого, кроме нее, и обижался, если она говорила с кем-нибудь помимо него. Правда, они не часто бывали где-либо в гостях. От большинства приглашений он отказывался и за себя и за нее, напоминая ей, как некогда она считала вечер, проведенный наедине с ним, за лучшее из удовольствий. Он называл ее смешными именами, лепетал с ней по-детски, и раз десять на дню ей приходилось поправлять свою прическу. В конце месяца, как я уже сказал, она сама предложила маленький перерыв в нежностях.

– Будь я на их месте, я бы потребовала развод. Я бы возненавидела его на весь остаток жизни, – вставила слово студентка.

– Только за то, что он постарался сделать вам приятное? – удивился я.

– За то, что он мне доказал, как я была глупа, нуждаясь в его любви, – возразила она.

– Вообще человека легко поставить в смешное положение, поймав его на слове, – изрек философ.

– Особенно женщин, – подтвердил поэт.

– Я спрашиваю себя, действительно ли между мужчинами и женщинами существует такая разница, как мы думаем? – заговорил философ. – Та, которая существует, не представляет ли из себя скорее продукт цивилизации, чем природное свойство? Не выработана ли она воспитанием, а вовсе не инстинктом?

– Отрицая разницу между женщиной и мужчиной, вы лишаете жизнь половины ее поэзии, – заметил поэт.

– Поэзия создана для людей, а не люди для поэзии, – возразил философ. – Мне кажется, разница, о которой вы говорите, представляет из себя «золотое дно» поэтов. Так, например, газеты всегда стоят за войну. Это дает им материал для разглагольствований и на бирже не остается без влияния. Чтобы убедиться в первоначальных намерениях природы, самое надежное – наблюдать наших родственников, то бишь животных. И здесь мы не видим основной разницы – разница только в величине.

– Я согласна с вами, – сказала студентка. – Когда в мужчине проснулась смекалка, то он увидел всю пользу, какую может извлечь, пользуясь превосходством своей грубой силы, чтобы сделать из женщины рабу. В других же отношениях она, без сомнения, стоит выше его.

– По женской логике, равенство полов всегда значит превосходство женщины, – заметил я.

– Это очень любопытно, – сказал философ. – По вашим словам выходит, что женщина никогда не может быть логичной.

– А разве все мужчины логичны? – спросила студентка.

* * *

– Женщину заставляет страдать преувеличение собственной ценности, – сказал философ. – Это кружит ей голову.

– Следовательно, вы признаете, что у нее есть голова? – спросила студентка.

– Я всегда был того мнения, что природа намеревалась снабдить ее этой частью тела, – ответил философ, – только поклонники всегда представляют женщину безмозглой.

– Почему у умной девушки волосы всегда прямые? – спросила светская дама.

– Потому что она не завивает их, – усмехнулась студентка.

– Мне это никогда не приходило в голову, – проговорила светская дама.

– Это надо заметить в связи с тем, что мы мало что слышим о женах умных людей. А когда приходится слышать, как, например, о жене Карлейля, то, кажется, лучше бы и не слыхать.

– Когда я был моложе, я много раздумывал о женитьбе. Молодые люди вообще часто думают об этом. «Жена моя, – рассуждал я, – должна быть умной женщиной». Замечательно: из всех женщин, которых я любил, не было ни одной выдающейся по своему уму. Конечно, присутствующие исключаются.

– Почему в самом серьезном для нашей жизни – женитьбе – серьезные соображения совсем не принимаются во внимание? – со вздохом проговорил философ. – Подбородок с ямочкой может – и очень часто – обеспечить девушке лучшего из мужей; между тем как на нравственные достоинства и ум, соединенные в одной личности, нельзя возлагать надежды в смысле приобретения хотя бы плохого супруга.

– Мне кажется, объяснить это можно тем, что в самом естественном вопросе нашей жизни – браке – существенную роль играют наши природные инстинкты. В браке – какими риторическими цветами ни украшайте голый факт – проявляется чисто животная сторона нашего существа: мужчину к нему влекут его примитивные желания; женщину – прирожденное стремление к материнству.

Тонкие белые руки старой девы задрожали на ее коленях.

– Зачем пытаться объяснить все прекрасные вещи в мире? – сказала она, говоря с не свойственным ей оживлением. – Краснеющий юноша, застенчивый, поклоняющийся предмету своего обожания, как какой-нибудь мистический святой; молодая девушка, вся зачарованная мечтами! Они не думают ни о чем, кроме как друг о друге.

– Исследование таинственных истоков горного потока не мешает нам прислушиваться к его журчанью в долине, – объяснил философ. – Скрытые законы нашего бытия питают каждый лист нашей жизни, как сок, протекающий по дереву. Развивающаяся почка и созревший плод – только изменения внешней формы этого сока.

– Я ненавижу добираться до корня вещей, – молвила светская дама. – Покойный папа был просто помешан на этом. Он нам рассказывал о происхождении устриц, когда мы их раскрывали. Мама никогда не могла притронуться к ним после этого. Или за десертом у него с дядей Павлом начинался разговор, какая кровь – бычья или свиная – лучше для удобрения столового винограда? Помню, как за год перед тем, когда Эмма начала выезжать, пал ее любимый пони. Никогда она ни до, ни после ни о чем так не горевала, как о нем. Она спросила папу, не позволит ли он похоронить его в саду. Ей хотелось иногда приходить поплакать на его могилу. Папа очень мило отнесся к ее желанию и погладил ее руку.

– Что же, милочка, мы его закопаем у новой малиновой гряды.

Как раз в эту минуту к нам подошел старик Пардо, наш главный садовник, и, дотрагиваясь до шляпы, сказал:

– Вот я все хочу спросить мисс Эмму, не положить ли нам бедную лошадку под одним из персиковых деревьев. Они у нас что-то захирели в последнее время.

Он говорил, что это красивое местечко и что он поставит там камень вроде памятника. Эмме в эту минуту было все равно, где они положат ее любимца, и мы предоставили отцу и садовнику обсуждение вопроса. Не помню, на чем решили; знаю только, что ни одна из нас в продолжение двух лет не ела ни малины, ни персиков.

– Всему свое время, – сказал философ. – Читая, как поэт воспевает румяные щечки своей возлюбленной, мы, так же как и он, не спрашиваем, откуда берется окраска крови и сколько она сохраняется. Тем не менее вопрос интересный.

– Мы, мужчины и женщины, – любимцы природы, – ответил поэт. – Мы – ее надежда. Ради нас она отрешилась от многих из своих убеждений, говоря себе, что они устарели. Она отпустила нас от себя в чужую школу, где смеются над всеми ее понятиями… Мы усвоили новые, странные взгляды, возбуждающие недоумение старушки. Однако когда мы возвращаемся домой, интересно отметить, как мы мало отличаемся от тех ее детей, которые не расставались с ней. Запас наших слов выработался и расширился, но лицом к лицу с реальностью существования он остался неизменным. Наши потребности усложнились: обеды с десятью переменами кушаний и всем прочим заменили пригоршню фруктов или орехов, собранных без труда, мясо откормленного быка и масса хлопот для его приготовления – простые вегетарианские обеды, не требующие затраты времени. Но подвинулись ли мы при этом много вперед против нашего маленького брата, который, проглотив сочного червячка au naturel, взлетает на первую попавшуюся ветку и, совершая легкое пищеварение, славит в своей песенке Бога? Квадратный кирпичный ящик, где мы движемся, загроможденный деревянной рухлядью, увешанный тряпками и полосами пестрой бумаги, набитый всякой всячиной из плавленого кремня и формованной глины, заступил место дешевой, удобной пещеры. Мы одеваемся кожами других животных, вместо того чтобы дозволить нашей собственной коже развиться в естественную защиту. Мы обвешиваем себя кусками камня и металлов, но подо всем этим остаемся двуногими животными, и вместе с другими боремся за жизнь и кусок хлеба. Мы можем видеть повторение наших трагедий и комедий в каждой травке. Существа в шерсти и перьях – мы сами в миниатюре.

– Да, я знаю; я часто слышу это, – сказала светская дама. – Только это пустяки. Могу доказать вам.

– Это не трудно, – заметил философ. – Пустяки – обратная сторона медали, запутанные концы нити, которую прядет мудрость.

– В нашем колледже была одна мисс Эскью, – сказала студентка. – Она соглашалась со всеми: с Марксом она была социалисткой; с Карлейлем – сторонницей благожелательного деспотизма; со Спинозой – материалисткой; с Ньютоном – фанатичкой. Перед ее выходом из колледжа у меня был продолжительный разговор с ней, и я пыталась уразуметь ее. Она была девушка интересная.

«Мне кажется, – сказала она мне, – я могла бы сделать выбор между ними, если бы они отвечали друг другу. Но они этого не делают. Они не хотят слушать друг друга. Каждый только повторяет то, что касается его одного».

– Ответа никогда не бывает, – объяснил философ. – Зерно каждого искреннего убеждения – истина. В жизни одни только вопросы, а решение их в «ближайшем номере».

– Презабавная была она, – продолжала молодая девушка, – мы, бывало, смеялись над ней.

– И вполне справедливо, – согласился философ.

– Это все равно, что ходить за покупками, – сказала старая дева.

– Ходить за покупками?! – воскликнула студентка.

Старая дева покраснела.

– Да, мне так кажется… Конечно, это звучит странно. Мне пришло в голову такое сходство…

– Вы хотите сказать, что выбор – вообще трудная вещь? – помог я ей.

– Вот именно, – ответила она. – Вам показывают такую массу всевозможных вещей, что вы совершенно теряете всякую способность рассуждать. По крайней мере, со мной это случается. Я начинаю досадовать на себя. Это ужасная бесхарактерность с моей стороны, но ничего не поделаешь. Хотя бы, например, этот костюм, который теперь на мне…

– Очень мил сам по себе, – заметила светская дама. – Я любовалась им, хотя, откровенно говоря, темные цвета больше идут к вам.

– Вы правы, – согласилась старая дева, – я сама его ненавижу. Только, знаете, как это случилось? Я чуть не все утро проходила по магазинам. Устала страшно. И вот…

Она вдруг оборвала себя и извинилась:

– Простите; я прервала разговор.

– Я благодарен вам за то, что вы нам высказали, – сказал философ. – Мне это кажется объяснением.

– Чего? – спросила студентка.

– Того, как многие из нас составили себе образ мыслей. Мы не любим выходить из лавки с пустыми руками, – ответил философ и затем обратился к светской даме:

– Вы хотели объяснить, доказать…

– Что я говорил глупости, – напомнил поэт. – И если вам не неприятно…

– Нисколько, – ответила светская дама, – это очень просто. Дары цивилизации не могут быть таким бессмысленным хламом, каким вы, адвокаты варварства, выставляете их. Я помню, как однажды дядя Павел принес нам обезьянку, вывезенную им из Африки. Из нескольких обрубков мы соорудили нечто вроде дерева для «моей маленькой родственницы», как, предполагаю, вы бы ее назвали. Получилось прекрасное подражание веши, к которой она и ее предки, вероятно, привыкли в течение тысячелетий; и первые две ночи мартышка спала, сидя на сучьях. На третью ночь проказница выгнала кошку из ее корзины и улеглась на мягкой подушке, а после того знать не хотела дерева, ни настоящего, ни поддельного, для ночлега. Через три месяца, когда мы предлагали ей орехи, она выхватывала их у нас из рук и бросала их нам в голову, предпочитая им пряники и очень сладкий жидкий чай. А когда мы приглашали ее отойти от топившейся плиты в кухне и пробежаться по саду, приходилось тащить ее силой, причем она отчаянно бранилась. Я вполне разделяю мнение мартышки. Я тоже предпочитаю стул, на котором сижу, – «деревянную рухлядь», по вашему выражению – самому удобному обломку старого красного песчаника в наиудобнейше меблированной из пещер; и достаточно вырядилась, чтобы воображать, что гораздо красивее в этом платье, чем мои братья и сестры, первоначально носившие его: они не умели использовать его.

– Вы всегда будете прелестны, что ни наденете, – проговорил я с убеждением, – даже…

– Я знаю, что вы собираетесь сказать, – перебила меня светская дама, – пожалуйста, не договаривайте. Это неприлично, и, кроме того, я не согласна с вами. Вы сказали бы: «Если б у меня была толстая, грубая кожа, вся поросшая волосами, и нечем было бы заменить ее…»

– Я только говорю, что так называемая цивилизация сделала не много для смягчения наших животных инстинктов, – сказал поэт. – Ваши доводы подтверждают мою теорию. Ваши доказательства в пользу цивилизации сводятся только к тому, что она сгущает аппетит мартышки. Для этого не было надобности ходить так далеко за примером. Современный дикарь пренебрегает хрустальной водой источника ради миссионерского джина. Он даже отрекается от своих перьев, которые не лишены живописности, ради безобразного цилиндра. Панталоны из клетчатой материи и шампанское следуют в свою очередь. Где же прогресс? Цивилизация доставляет более удобств нашему телу. С этим я согласен. Но принесла ли она вам что-нибудь существенное в смысл прогресса, до чего мы не дошли бы скорее другими путями.

– Она дала нам искусство, – сказала студентка.

– Когда вы говорите «нам», я предполагаю, что вы имеете в виду одну личность из пятисот тысяч, для которой искусство имеет значение не только как пустое имя. Но если даже, миновав бесчисленные толпы, не слыхавшие подобного названия, вы обратите свое внимание на несколько тысяч, рассеянных по Европе и Америке и болтающих о нем, то как вы думаете: многие ли из последней категории действительно находятся под его влиянием; у многих ли оно входит в жизнь, составляет насущную потребность? Посмотрите на физиономии немногочисленных посетителей, добросовестно, несмотря на скуку, осматривающих тысячи наших картинных галерей и художественных музеев, где они с каталогами в руках взирают на разрушенные храмы или соборные башни, пытаясь с самоотвержением мучеников восхищаться старинными мастерами, над которыми про себя они готовы посмеяться, или искалеченными статуями, которые, не будь они предупреждены, они сочли бы за разбитые украшения загородного ресторана. Не больше одного человека из десятка наслаждается тем, на что смотрит, и он не всегда самый лучший из этого десятка. Нерон был любитель искусства, а в новейшее время Август Смелый Саксонский, «человек греха», по выражению Карлейля, оставил несомненные доказательства, что он был вместе с тем знаток чистейшей воды. Можно вспомнить имена и еще более современные. Но уверены ли мы, что искусство возвышает?

– Вы говорите только ради того, чтобы говорить, – заметила ему студентка.

– Что также вполне разрешается, – напомнил ей поэт. – Однако этот вопрос стоит обсудить. Приняв даже, что искусство вообще служит человечеству, что оно обладает в действительности хотя одной десятой долей возвышающих душу свойств, широковещательно приписываемых ему, – это я считаю очень щедрым предположением, и тогда влияние его на мир окажется бесконечно малым.

– Оно распространяется сверху вниз, – заметила студентка, – от немногих оно переходит к массе.

– Процесс, по-видимому, идет очень медленно, – ответил поэт. – Мы могли бы достигнуть того же результата скорее, устранив посредника.

– Какого посредника? – спросила студентка.

– Художника, – объяснил поэт, – человека, превратившего искусство в дело торговца, торгующего за прилавком впечатлениями. Что такое, в конце концов, Коро или Тернер в сравнении с прогулкой весною по Шварцвальду или с видом Хэмптстед-парка в ноябрьские сумерки? Если бы мы были менее заняты приобретением «благ цивилизации», добиваясь в продолжение столетий создания мрачных городов и крытых железом ферм, мы бы имели больше времени для того, чтобы полюбить красоту мира. А теперь мы так поглощены заботами о «цивилизовании» самих себя, что забыли, что значит жить. Мы похожи на одну старушку, с которой мне однажды пришлось проезжать в одном экипаже через Симплонский туннель.

– Кстати, – заметил я, – в будущем мы будем избавлены от всех неудобств. Новый железнодорожный путь почти окончен. На переезд из Домо д'Орсоло до Брига потребуется не больше двух часов. Говорят, туннель великолепен.

– Будет очень приятно, – со вздохом согласился поэт. – Я уже предвижу будущее, когда благодаря «цивилизации» вовсе не будет существовать путешествий. Нас будут зашивать в мешки и выстреливать нами в любом направлении. В то же время, о котором я говорю, приходилось довольствоваться дорогой, извивавшейся по самым живописным местам Швейцарии. Мне поездка нравилась, но моя спутница не в состоянии была оценить ее. Не потому, чтобы она оставалась равнодушна к пейзажу, – напротив, он, как она объяснила мне, приводил ее в восторг. Но ее багаж отвлекал ее внимание. Его оказалось семнадцать мест, и каждый раз, как старая колымага качалась или кренилась набок, – что повторялось приблизительно через каждые тридцать секунд, – спутница моя с ужасом смотрела, не выскочил ли какой-нибудь чемодан. Полдня проходило у ней в счете и укладке вещей, и единственный вид, интересовавший ее, был вид облака пыли позади нас. Какой-то картонке удалось исчезнуть из виду, и после того моя спутница сидела в обнимку с оставшимися шестнадцатью, которые могла захватить руками, и постоянно вздыхала.

– Я знала одну итальянскую графиню, – сказала светская дама, – она была в школе с мамой. Никогда она не сворачивала и на полмили со своей дороги ради красивого вида.

«Зачем существуют художники? – говорила она. – Если есть что-либо красивое, пусть принесут мне, и я посмотрю».

Она говорила, что предпочитает изображение самой вещи, что последняя в таком виде гораздо художественнее.

«В ландшафте, – жаловалась она, – всегда найдется вдали какая-нибудь труба, или на первом плане ресторан, которые портят весь эффект. Художник их уничтожает. Если необходимо оживить пейзаж, он поставит корову или хорошенькую девушку. Настоящая корова, окажись она тут случайно, стояла бы где-нибудь в неподобающем месте и в неподобающей позе; девушка непременно оказалась бы толстой и бог весть в какой шляпе. Художник знает, какая тут должна быть девушка, и постарается, чтоб на ней была подходящая шляпа». Графиня говорила, что так всегда оказывается и в жизни.

– К тому все и идет, – ответил поэт. – Природа, – как определил однажды один известный художник, – не поспевает за нашими идеалами. В прогрессивной Германии улучшают водопады и украшают скалы. В Париже разрисовывают детские личики.

– Разве можно винить в этом цивилизацию? – вступилась студентка. – Древние бретонцы умели хорошо подбирать краски.

– Первые слабые шаги человека в искусстве всегда направляются к банке с румянами и краске для волос, – утверждал поэт.

– Какие у вас узкие взгляды! – засмеялась старая дева. – Цивилизация дала нам музыку. Не станете же вы отрицать ее значение для нас?

– Милая леди, – ответил поэт, – вы заговорили именно о той отрасли искусства, до которой цивилизации нет вовсе или очень мало дела – о единственном искусстве, которым природа одарила человека наравне с птицами и насекомыми, о единственном наслаждении, которое мы разделяем со всеми созданиями, исключая только собак; но даже вой собаки, может быть, есть добросовестная, хотя и неудачная, попытка произвести своего рода музыку. У меня был фокстерьер, неизменно подвывавший в тон. Ювал не помог нам, а, напротив, стеснил нас. Он наложил на музыку оковы профессионализма, так что теперь мы уподобляемся дрожащим мальчуганам из лавки, платящим деньги за вход, чтобы посмотреть на игру, в которую они сами не смеют играть. Так и мы сидим молча в своих креслах, слушая исполнителя, которому платим. Музыка должна бы быть всеобщим достоянием. Человеческий голос всегда останется превосходнейшим инструментом из всех, каким мы обладаем. Мы даем ему огрубеть, чтобы он лучше звучал через медные трубы. Музыка могла бы быть выразительницей идеи всего мира; цивилизация превратила ее в язык замкнутого кружка.

– Кстати, – сказала светская дама, – раз разговор зашел о музыке. Слышали вы последнюю симфонию Грига? Она недавно появилась. Я ее разучила.

– Ах, сыграйте! – попросила старая дева. – Я так люблю Грига.

– Что касается меня, то я всегда был того мнения… – начал было я.

– Помолчим, – остановил меня поэт.

* * *

– Я никогда не любила ее, – сказала старая дева. – Я всегда знала, что она бессердечная.

– Мне кажется, что она поступила, как истинная женщина, – парировал поэт.

– Право, вас следовало бы прозвать воскресшим доктором Джонстоном, – сказала светская дама. – Мне кажется, зайди спор о прическе фурий, вы бы стали восхищаться ею. Вам бы, вероятно, показалось, что это естественные кудри.

– У него в жилах течет ирландская кровь, – объяснил я. – Ирландец всегда должен составлять оппозицию правительству.

– Мы должны быть благодарны нашему поэту, – заметил философ. – Что может быть скучнее приятного разговора, то есть такого, где каждый старается сказать другому только приятное. А сказанная неприятность только подзадоривает.

– Может быть, это причина, почему современное общество так скучно. Наложив табу на всякое разногласие, мы отняли у нашего разговора всю пикантность. Религия, пол, политика – всякий предмет, о котором действительно можно подумать, тщательно изгоняется из светских собраний. Разговор превратился в хор или, – как остроумно выразился один писатель, – «в погоню за очевидностью без вывода». Если мы только не заняты сплетнями. То и дело слышно: «Вполне согласна!.. Совершенно верно… И я того же мнения»… Мы сидим и задаем друг другу загадки: «Что сделал сторонник буров?.. Что сделал Юлий Цезарь?»

– Мода заступила место силы, когда сила отсутствовала в продолжение нескольких столетий, – прибавил философ. – Даже в общественных делах заметна такая же тенденция. В настоящее время невыгодно принадлежать к оппозиции. Главная забота Церкви – достигнуть единогласия со светскими мнениями. Голос пуританской совести с каждым днем слабеет.

– Я думаю, что именно поэтому Эмили никогда не могла ужиться с бедным Джорджем. Он соглашался с ней во всем. И она говорила, что чувствует себя при этом ужасно глупой.

– Человек – животное, созданное для борьбы, – объяснил философ. – Один офицер, принимавший участие в южноафриканской войне, недавно рассказывал мне, как однажды, когда он командовал ротой, пришло известие о появлении в соседстве небольшого неприятельского отряда. Рота тотчас бодро выступила и, после трех дней трудного пути по холмистой местности, встретилась с врагом. Оказалось, что это вовсе не враг, а сбившийся с пути отряд императорской полиции. Выражения, которыми рота встретила несчастных соотечественников и братьев по крови, – по словам моего приятеля, оставляли желать лучшего относительно вежливости.

– Я сама возненавидела бы человека, который постоянно соглашался бы со мной, – заявила студентка.

– Сомневаюсь, – возразила светская дама.

– Почему? – спросила студентка.

– Я была о вас лучшего мнения, дорогая, – ответила светская дама.

– Я рад, что вы поддерживаете меня, – сказал поэт. – Я сам всегда смотрел на представителя дьявола, как на самого полезного члена справедливого суда.

– Помню, как мне однажды пришлось быть на обеде, где известный судья встретился с не менее известным адвокатом, клиента которого судья именно в этот день приговорил к повешению. «Всегда чувствуешь удовлетворение, когда осудишь преступника, которого вы защищаете. Чувствуешь полную уверенность, что он был виноват». Адвокат ответил, что он с гордостью будет вспоминать слова судьи.

– Кто это сказал: «Прежде чем нападать на ложь, надо очистить ее от истины»?

– Мне кажется, Эмерсон, – предположил я не вполне уверенно.

– Очень может быть, – согласился философ. – Многое зависит от репутации. Часто цитаты приписывают Шекспиру.

– С неделю тому назад мне пришлось войти в одну гостиную, где хозяйка встретила меня словами: «А мы как раз говорили о вас. Это не ваша статья?» Она указала на номер журнала, лежавший на столе. «Нет, – ответил я, – меня уже спрашивали об этом несколько раз. По-моему, статья не серьезная». – «Да, должна согласиться с вами», – сказала хозяйка.

– Что хотите, а я не в силах симпатизировать девушке, заведомо продающей себя за деньги, – сказала старая дева.

– А за что же еще ей продавать себя? – спросил поэт.

– Вовсе не продавать себя, – отрезала старая дева. – Она должна отдаться по любви.

– Не грозит ли нам опасность вступить в спор только из-за игры слов? – ответил поэт. – Вероятно, все из нас слыхали рассказ о еврее портном, которого раввин порицал за то, что тот работал за деньги в субботу. «Сшить такой сюртук за девятнадцать шиллингов вы называете работать за деньги?» – ответил портной с негодованием. – «Да ведь это даром!»

Не заключается ли в этой «любви», из-за которой девушка отдает себя, и нечто более осязательное? Не удивилась ли бы несколько «обожаемая», если бы, выйдя замуж по любви, увидала, что «любовь» – единственное, чем ее муж намеревается одарить ее? Не вырвалось ли бы у нее естественное восклицание: «Где же наш дом, хотя бы без меблировки? Где же мы будем жить?»

– Вот вы теперь играете словами, – заметила старая дева. – Большее заключает в себе меньшее. Любя ее, он, конечно, пожелал бы…

– Ублаготворить ее всеми благами земными, – договорил поэт. – Другими словами, он заплатил бы за нее. Что касается любви – они квиты. В супружестве муж отдается жене так же, как жена отдается мужу. Муж, правда, требовал было для себя большей свободы; но требование всегда отвергалось с негодованием женой. И она выиграла дело. Муж и жена связаны законом общественным и нравственным. При таком положении вещей ее заявление, что она отдает себя, само собой уничтожается. Тут происходит обмен. А между тем женщина одна требует себе награды.

– Скажите: «живые весы уравновешиваются», – поправил философ. – Лентяйки красуются в юбках, а ленивые глупцы гордо выступают в панталонах. Но есть классы, где женщина делает свою долю работы. В бедных классах она трудится больше своего товарища. Есть такая баллада, которая очень распространена в провинции. Не раз мне приходилось слышать, как ее пел резкий, тонкий голосок за ужином после жатвы или во время танцев:

Мужчина трудится до ночи,
А женское дело не знает конца.

– Несколько месяцев тому назад ко мне пришла моя экономка с известием об отказе кухарки, – заговорила светская дама. – Я сказала: «Очень жаль. Почему она уходит?» – «Она поступает прислугой». – «Прислугой?!» воскликнула я. – «К старому Хэдзону, на угольной верфи, – ответила экономка. – Его жена, если помните, умерла в прошлом году. У него, бедного, семь человек детей, и за ними некому приглядывать». – «То есть, вы хотите сказать, что она выходить замуж?» – «Ну да, она так говорит, – со смехом отвечала экономка, – а я ей на это сказала, что она бросает дом, где ей было хорошо и она получала пятьдесят фунтов в год, чтобы стать прислугой, не получая ни гроша. Только она ничего не хочет знать».

– Такая внушительная особа, – удивился поэт. – Я помню ее. Позвольте привести еще пример. У вас замечательно хорошенькая горничная, кажется, ее зовут Эдит.

– И я заметил ее, – вставил свое слово философ. – Она меня поразила своими особенными манерами.

– Я не выношу около себя особы с рыжими волосами, – заметила студентка.

– Ее, пожалуй, нельзя назвать рыжей, – возразил философ. – Если вглядеться внимательнее, это скорее темно-золотистый оттенок.

– Она очень добрая девушка, – вставила светская дама, – но, боюсь, мне придется расстаться с нею. Другие горничные не уживаются с нею.

– Вы не знаете, у нее есть жених? – спросил поэт.

– В настоящее время она, кажется, ходит на прогулку со старшим сыном «Голубого льва». Но она не прочь пойти и с другими. Если вы серьезно думаете…

– Я не думаю, – сказал поэт. – Но представьте себе, что в числе претендентов явится молодой джентльмен, по личной привлекательности не уступающий «Голубому льву», обладатель дохода в две или три тысячи фунтов в год. Как вы думаете, много шансов останется у «Голубого льва»?

– В высших кругах трудно наблюдать женский характер, – продолжал поэт. – Выбор девушки определяется тем, может ли жених заплатить цену, требуемую если не самой невестой, то тем, кто ее опекает. Но стала бы дочь народа колебаться, при равности во всех других отношениях, между сказочным принцем и простым смертным?

– Позвольте спросить вас, стал бы каменщик колебаться между герцогиней и судомойкой? – спросила студентка.

– Но герцогини не влюбляются в каменщиков, – протестовал поэт. – Однако почему же это так? Маклер ухаживает за буфетной девицей – такие случаи не редкость; часто дело кончается свадьбой. А случается ли даме, делающей свои покупки, влюбиться в магазинного швейцара? Вряд ли. Молодые лорды женятся на балетных танцовщицах, но леди редко приносят свои сердца к ногам первого комика.

Мужественную красоту и достоинство можно найти не в одной только палате лордов. Как вы объясняете довольно обычный факт, что мужчина обращает свой взгляд ниже себя, между тем как женщина почти всегда предпочитает стоящего выше ее по общественному положению и не допускает близости с человеком, стоящим ниже ее? Почему мы находим сказку о короле и нищенке красивой легендой, между тем как история королевы и бродяги показалась бы нам нелепой.

– Самое простое объяснение в том, что женщина настолько выше мужчины, что равновесие может быть достигнуто только, когда его вес увеличивается различными мирскими преимуществами, – объяснила студентка.

– В таком случае, вы соглашаетесь со мной, что женщина права, требуя добавочного веса, – сказал поэт. – Женщина, если хотите, дает свою любовь. Это сокровище искусства, золоченая ваза, бросаемая на весы вместе с фунтом чая, но за чай надо платить.

– Все это очень остроумно, – заметила старая дева, – но я не понимаю, какая польза из того, что в смешном виде будет представлена вещь, про святость которой нам говорит сердце?

– Напрасно вы думаете, что я стараюсь представить вопрос в смешном свете, – оправдывался поэт. – Любовь – чудная статуя, изваянная собственноручно божеством и поставленная им давным-давно в саду жизни. И человек, не зная греха, поклонялся ей, видя ее красоту. До тех пор пока не познал зло. Тогда он увидел, что статуя нагая, и устыдился этого. С тех пор он старался прикрыть ее наготу, по моде то одного, то другого времени. Мы надевали ей на ноги изящные ботинки, сожалея, что у нее так малы ноги. Мы поручали лучшим художникам рисовать замысловатые платья, которые должны скрывать ее формы. С каждым временем года мы украшаем свежим убором ее голову. Мы обвешиваем ее нарядами из сотканных слов. Только ее роскошного бюста мы не можем скрыть, к нашему великому смущению; только он напоминает нам, что под пестрыми тканями все еще сохраняется неизменная статуя, изваянная собственными руками божества.

– Я больше люблю, когда вы говорите так, – сказала старая дева, – но я никогда не бываю вполне уверена в вас. Я хотела только сказать, что деньги не должны стоять на первом плане. Замужество из-за денег – не брак; тут о нем не может быть и речи. Конечно, надо быть благоразумным…

– То есть, вы хотите сказать, что девушка должна также подумать и об обеде, и о платье, и обо всем необходимом ей, и о своих прихотях.

– Не только о «своих», – ответила старая дева.

– О чьих же? – спросил поэт.

Белые руки старой девы сильно задрожали на коленях, указывая на ее смущение.

– Моя давняя подруга принадлежит еще к старой школе, – заметила хозяйка.

– Надо принять во внимание детей, – объяснил я. – Женщина чувствует это бессознательно, это ее инстинкт.

Старая дева поблагодарила меня улыбкой.

– Вот к чему и я все вел, – сказал поэт. – Природа поручила женщине заботу о детях. Ее обязанность думать о них и их будущем. Если, выходя замуж, она не примет во внимание будущего, она изменяет вверенной ей обязанности.

– Прежде чем вы станете продолжать, надо рассмотреть один важный пункт. Лучше или хуже для детей, если их постоянно опекают? Не бывает ли бедность иногда лучшей школой?

– Вот я повторяю то же самое Джорджу, – заметила светская дама, – когда он ворчит на книжки поставщиков. Если бы папа мог видеть его желание разыгрывать бедняка, я уверена, что была бы лучшей женой.

– Не касайтесь, прошу вас, возможностей, – попросил я светскую даму. – Такая мысль слишком необычайна.

– У вас воображение никогда не было сильно развито, – ответила светская дама.

– Не было развито до такой степени, – согласился я.

– Лучшие матери воспитывают худших детей, – высказала свое мнение студентка. – Этого не следует забывать.

– Ваша мать была чудная женщина, одна из прекраснейших, каких я знала, – заметила старая дева.

– В ваших словах есть доля правды, – сказал поэт, обращаясь к студентке, – но только потому, что тут исключение, а природа употребляет постоянно все свои усилия, чтобы противодействовать отклонениям от ее законов. Где же правило, что дурная мать должна воспитывать хороших детей, а хорошая мать – дурных? И, кроме того…

– Прошу вас прекратить разговор; я вчера легла очень поздно, – сказала светская дама.

– Я только хотел доказать, что все пути ведут к закону, что хорошая мать бывает лучшей матерью. Ее обязанность заботиться о детях, охранять их детство, подумать об их нуждах.

– Вы серьезно хотите заставить нас поверить, что женщина, вышедшая замуж из-за денег, когда-нибудь, хотя на минуту, подумает о чьем-либо благе, кроме собственного?

– Может быть, не сознательно, – согласился поэт. – В нас нарочно вселены эгоистичные инстинкты, чтобы мы тем легче руководились ими. Цветок выделяет мед на собственную потребу, вовсе не имея в виду благодетельствовать пчел. Мужчина работает, как он думает, для пива и сладкой еды; в действительности же – на пользу еще не родившихся поколений. Женщина, поступая эгоистично, способствует планам природы. В древности она избирала себе товарища за его силу. Она, очень может быть, думала при этом только о себе; он мог лучше заботиться о ее несложных в то время потребностях, лучше охранять от опасностей кочевой жизни. Но природа, невидимо направляя ее, заботилась о будущем потомстве, нуждавшемся еще больше в сильном защитнике. Теперь богатство заменило собой силу. Богатый человек – сильный человек. Сердце женщины бессознательно стремится к нему.

– Разве мужчины никогда не женятся из-за денег? – спросила студентка. – Я спрашиваю это так, ради интереса. Может быть, я плохо осведомлена, но я слыхала о странах, где приданое считается почти важнее невесты.

– Германские офицеры положительно покупаются с аукциона, – отважился я пошутить. – Молодые поручики ценятся очень дорого, да и пожилой полковник стоит девушке добрую сотню тысяч.

– То есть, вы хотите сказать – стоит ее отцу, – поправил поэт. – Муж с континента требует за своей женой приданое и употребляет все меры получить его. И ему, в свою очередь, приходится всю жизнь экономить и урезывать себя, чтобы со временем приготовить необходимое приданое своим дочерям. Выходит совершенно то на то. Ваш аргумент был бы приложим только в случае, если бы женщина была производительницей наравне с мужем. При теперешнем же положении богатство жены есть результат замужества ее собственного или какой-либо из ее прабабушек. А что касается титулованной наследницы, то принцип купли и продажи – простите за употребление расхожего термина – применяется с еще большей последовательностью. Ее редко отдают в чужие страны; крадут – иногда, к великому негодованию лорда канцлера и прочих охранителей подобной собственности. Вора наказывают, если нужно, сажают в тюрьму. Если она передается на законном основании, то ее цена определена в точности, не всегда в деньгах, которых у нее может быть в достаточном количестве. В последнем случае она получает возможность торговаться за другие преимущества, не менее полезные для ее детей, – за титул, место, положение… Таким же образом женщина доисторическая – сама необыкновенной силы и свирепости – получала возможность думать о красоте своего дикого претендента и его привлекательности в доисторическом смысле, и тем в другом направлении помогала развитию расы.

– Не могу согласиться с вами, – сказала старая дева. – Я знаю один случай. Оба были бедны. Для нее это представлялось безразличным, но для него нет. Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, – как говорите и вы, – что наши инстинкты даны нам, чтобы руководить нами. Не знаю… Будущее не в наших руках; оно не принадлежит нам. Может быть, было бы благоразумнее прислушиваться к голосам, ниспосылаемым нам.

– И я тоже помню один случай, – сказала светская дама. Она встала и, занявшись приготовлением чая, повернулась к нам спиной. – И моя героиня была также бедна; но представляла из себя милейшее создание. Не могу не думать, что мир выиграл бы, если бы она сделалась матерью.

– Вы пришли ко мне на помощь, дорогая леди! – воскликнул поэт.

– Я всегда это делаю по отношению к вам, – со смехом ответила светская дама. – Я, кажется, играю роль мячика, брошенного мальчуганом в высокую яблоню после того, как он весь день напрасно старался влезть на нее.

– Очень любезно с вашей стороны, – сказал поэт. – Мое мнение, что женщина смотрит на замужество как на конец своего существования, а мужчина только как на средство для жизни. Женщина, о которой вы говорите, поступила эгоистично, отказавшись от венца женственности потому, что он был протянут ей не той рукой, которую она избрала.

– Вы желали бы, чтоб мы выходили замуж без любви? – спросила студентка.

– Если возможно, с любовью, – отвечал поэт. – Но лучше без любви, чем совсем не выходить. Это – выполнение женщиной ее долга.

– Вы желали бы приравнять нас к товарам и скоту! – воскликнула студентка.

– Это сделало бы из вас то, что вы есть, – возразил ей поэт, – то есть жриц в храме Природы, ведущих мужчину к поклонению перед ее тайнами. Один американский юморист определил брак как стремление молодого человека платить за содержание какой-либо молодой женщине. От этого определения не уйдешь; признаем же его. Оно прекрасно в том, что касается молодого человека. Он жертвует собою, налагает на себя лишения, чтобы давать. Это любовь. Но с точки зрения женщины? Если она соглашается, имея в виду только заботу о себе, то с ее стороны это презренная сделка. Чтобы понять ее, быть к ней справедливыми, мы должны заглянуть глубже. Ее царство – материнская любовь. Она отдается не мужу, но через него великой богине, охраняющей своим крылом жизнь от протянутой руки смерти.

– Может быть, такая девушка и привлекательна с точки зрения Природы, но я никогда не полюблю ее, – сказала старая дева.

* * *

– Который час? – спросила студентка.

Я взглянул на часы и ответил:

– Двадцать минут пятого.

– Ровно двадцать минут? – переспросила она.

– Ровно, – подтвердил я.

– Странно, – проговорила она. – Объяснить это нельзя, а между тем всегда так бывает…

– Чего нельзя объяснить? – спросил я. – Что странно?

– Это немецкое поверье, – объяснила студентка. – Я узнала его в школе. Когда в обществе вдруг водворяется полная тишина, непременно двадцать минут какого-либо часа…

– Почему мы говорим так много? – спросил поэт.

– Мне кажется, что мы – по крайней мере, мы лично вовсе не говорим слишком много, – сказала светская дама. – Большую часть времени мы, по-видимому, слушаем вас.

– В таком случае внесем изменение: «Почему я говорю так много?» – продолжал поэт. – Если бы я говорил меньше, одному из вас пришлось бы говорить больше.

– Кто-нибудь бы воспользовался, – заметил философ.

– Вероятно, вы, – возразил ему поэт. – Но выиграло ли бы или проиграло от того наше приятное общество – об этом я не намерен рассуждать, хотя и имею свое мнение по этому вопросу. Сущность остается: поток разговора не должен останавливаться в своем течении. Почему это?

– Есть у меня один знакомый, – заговорил я. – Может быть, вы его встречали, его фамилия Лонгрёш. Вообще он человек не скучный. Скучно только слушать его. Этот человек, по-видимому, не обращает внимания на то, слушаете вы его или нет. Он не глуп. Но дурак может быть иногда забавен; Лонгрёш же – никогда. Он подхватывает всякий сюжет для разговора, и о чем бы ни заговорили, у него найдется что-нибудь крайне неинтересное, чтобы сообщить по этому поводу. Он говорит, как заведенная шарманка, без перерыва, без умолку. С той минуты, как он встанет или сядет, он заводит свою шарманку и не умолкает, пока кэб или омнибус не отвезут его на следующее место остановки.

Что касается сюжетов его разговора, то он меняет свои валики раз в месяц, согласно настроению публики. В январе он повторяет вам шутки Дон Лено, или чужое мнение о старинных мастерах в Гилдхолле. В июне он распространяется о том, как вообще смотрят на Академию, и сходится с большинством во взглядах на оперу. Забывая на минуту – что извинительно для англичанина – стоит ли у нас лето или зима, мы можем проверить себя по тому, чем увлекается Лонгрёш – крокетом или футболом. Он всегда современен. Случится ли новая постановка Шекспира или какой-нибудь скандал, появится ли минутная знаменитость, нашумит ли какое-нибудь событие – к вечеру у Лонгрёша валик уже готов. В начале моей карьеры журналиста мне каждый день приходилось писать по столбцу для провинциальной газеты, под рубрикой «Что говорят». Редактор дал свои подробные инструкции:

– Ваших мнений мне не нужно; в вашем остроумии я не нуждаюсь; мне нет дела, находите ли вы вещь интересной или нет. Я хочу, чтобы действительно сообщалось, что говорят.

Я старался добросовестно исполнить свою задачу. Каждый абзац начинался со «что». Я писал свой столбец потому, что хотел заработать тридцать шиллингов. Почему мои статьи читались, я и до сих пор не понимаю; но, кажется, они отчасти приобрели популярность газет. Лонгрёш всегда воскрешает в моей памяти те тяжелые часы, которые я посвящал этой скучной работе.

– Мне кажется, я знаю человека, про которого вы говорите, – сказал философ. – Я только забыл его фамилию.

– Может быть, вы и встречали его, – ответил я. – Вот на днях кузина Эдит давала обед и, как всегда, сделала мне честь спросить моего совета. Вообще я теперь не даю советов. В ранней молодости я был на них щедр. Потом я пришел к убеждению, что достаточно с меня ответственности за собственные промахи и ошибки. Однако я сделал исключение для Эдит, зная, что она никогда не последует моему указанию.

– Кстати о редакторах, – сказал философ. – На днях Бэте говорил мне в клубе, что он бросил лично писать «ответы корреспондентам» после того, как открыл, что некоторое время корреспондировал на интересную тему «об обязанностях отца» с собственной женой, которая по временам бывает юмористкой.

– Моя мать рассказывала мне о жене священника, списывавшей все проповеди своего мужа, – сказала светская дама. – Она читала ему места из них, улегшись в постель, вместо супружеского наставления. Она говорила, что это избавляет ее от труда придумывать. Все, что она желала бы сказать ему, он уже сказал сам и с гораздо большей силой.

– Мне всегда кажется слабым довод, что только совершенный человек может наставлять, – сказал философ. – Если бы было так, наши кафедры пустовали бы. Разве меньший мир вливает в мою душу псалом или меньшую мудрость я черпаю из притчей потому, что Давид и Соломон не были достойными вместилищами алмазов, которыми Господь одарил их? Разве проповедник трезвости теряет право цитировать самоупреки бедняги Кассио только потому, что Шекспир был джентльменом – увы! – очень пристрастным к бутылочке? Барабанщик сам может быть трусом. Для нас важен барабан, а не барабанщик.

– Из всех моих знакомых у Джейн Мередит больше всего хлопот с прислугой, – сказала светская дама.

– Очень жаль, – заметил философ, помолчав. – Но, извините, я, право, не понимаю…

– Простите, – ответила светская женщина. – Я думала, что все знают Джейн Мередит. Она ведет отдел «Образцовое хозяйство» в «Женском мире».

– По-видимому, всегда останется загадкой, кто действительно автор «Простой жизни» – четырнадцатое издание, цена три шиллинга шесть пенсов без пересылки…

– О, прошу вас… – начала старая дева с улыбкой.

– О чем просите? – спросил поэт.

– Прошу вас, не поднимайте на смех этой книги, если бы даже она оказалась вашей собственной. Некоторые страницы из нее я знаю наизусть. Я их читаю про себя, когда… Не портите мое впечатление, – сказала старая дева, смеясь, но смех ее звучал нервно.


– Не бойтесь, дорогая леди, – успокоил ее поэт. – Никто не относится к поэме с большим уважением, чем я. Вы даже представить себе не можете, какое утешение эта книга для меня. И я также читаю отрывки из нее про себя, когда… Мы понимаем друг друга. Как человек, отворачивающийся от сует насилия, чтобы мирно упиваться светом луны, так и я прибегаю к поэме, ища успокоения и умиротворения. Так, восхищаясь поэмой, я, естественно, испытываю желание и любопытство встретиться с автором, познакомиться с ним. Я бы с восторгом отвел его в сторону от толпы, схватил бы его за руку и сказал ему: «Дорогой, дорогой поэт, я так рад, что пришлось встретиться с вами! Я желал бы выразить вам, каким утешением было для меня ваше произведение. Действительно, на мою долю сегодня выпало счастье…» Но я могу представить себе тот усталый и недовольный вид, с каким он встретил бы мои излияния. Воображаю себе, с каким презрением он взглянул бы, если б знал меня. У него желчь разлилась бы, как в жаркий день.

– Я где-то читал коротенький французский рассказ, который остался у меня в памяти, – сказал я.

Поэт или драматург – уж теперь не помню – женился на дочери провинциального нотариуса. В ней не было ничего особенно привлекательного, кроме ее приданого. Он прожил собственное небольшое состояние и находился в стесненных обстоятельствах. Она преклонялась перед ним и была идеальной женой для поэта. Она великолепно стряпала, – что оказалось весьма полезным искусством в первые пять-шесть лет их замужества, – а впоследствии, когда он разбогател, в совершенстве вела его дела, своими заботами и экономией не допуская мирских хлопот до дверей его кабинета. Без сомнения, идеальная Hausfrau, но, конечно, не подруга для поэта. Так каждый шел своим путем, пока добрая леди не умерла, избрав, как всегда, подходящую минуту: когда без нее лучше всего можно было обойтись.

И вот тут-то, правда, немного поздно, начинается самая интересная часть история.

Жена постоянно настаивала на сохранении одного предмета мебели, не подходившего к общему стилю их богатого отеля: тяжелого, неуклюжего дубового бюро, некогда стоявшего в конторе ее отца и подаренного им ей давно в день ее рождения.

Прочтите сами этот рассказ, если хотите постигнуть нежную грусть, которой он проникнут, тонкий аромат сожаления, распространяемый им.

Муж, найдя не без затруднения подходящий ключ, вставил его в замок бюро. Эта простая, крепкая угловатая мебель постоянно возмущала его артистическое чувство. И она, его добрая Сарра, была проста и немного угловата. Может быть, именно потому бедняжка так любила единственную вещь, казавшуюся не у места в доме, представлявшем из себя совершенство. Ну, теперь ее, доброго существа, уж нет! А бюро – бюро все еще стоит на своем месте. Никому нет надобности заглядывать в эту комнату, куда никто и не заходил, кроме жены. Может быть, она вовсе не была так счастлива, как могла бы быть? Может быть, муж менее интеллигентный, от которого она не жила бы такой обособленной жизнью, который входил бы в интерес ее простого повседневного существования, создал бы ее счастье и сам был бы счастливее.

Так вот, муж поднял крышку, выдвинул большой ящик. Он оказался полным рукописей, аккуратно сложенных и перевязанных прежде яркими, теперь выцветшими, лентами. Сначала он подумал, что это его собственное писание: начатые, разрозненные вещи, заботливо собранные ею. Она так много думала о нем, добрая душа! Право, она, может быть, вовсе не была такой скучной, как он полагал. По крайней мере, она имела способность оценить его. Он развязал ленточку. Нет! Бумаги оказались писаны ее рукой, с поправками, с изменениями, с подчеркнутыми строчками.

Он развязал вторую, третью пачку. Затем, улыбаясь, начал читать. Каковы могли быть эти стихи, эти рассказы?

Он был смущен, разглядывая сложенную бумагу, предвидя всю заурядность, всю мелочность чувства. Бедняжка! И она пожелала быть писательницей. И у нее были стремления, мечты.

Солнечный свет медленно прополз по всему потолку комнаты, тихо скользнул в окно и оставил его одного. Все эти годы он жил рядом с собратом, с поэтом! Им следовало бы быть товарищами, а они даже не разговаривали. Почему она таилась? Почему ушла от него, не открывшись? Много лет тому назад, когда они только что поженились, – он это вспомнил теперь, – она как-то сунула ему в карман, смеясь и краснея, несколько синих тетрадок и попросила прочесть их. Как мог он догадаться? Конечно, он забыл о них. Потом они снова исчезли; он о них и не вспомнил.

Часто, в начале их совместной жизни, она заговаривала с ним о его работах. Если б он только заглянул ей в глаза, он бы, может быть, понял.

Но она казалась всегда такой доброй простушкой. Кто бы мог подозревать? Вдруг кровь бросилась ему в лицо. Какое она должна была составить себе мнение о его работе?

Все эти годы он воображал ее себе безгранично преданной, не понимающей, но восхищенной. Он иногда прочитывал ей кое-что, причем всегда сравнивал себя в душе с Мольером, читающим своей кухарке. Какое она имела право сыграть с ним такую шутку?

А жаль! Как бы он был рад, если бы она была теперь возле него!

* * *

– Я думаю: куда деваются мысли, не высказанные нами? Мы знаем, что в природе ничто не пропадает бесследно; даже капуста бессмертна, продолжая жить в измененном виде, – изрек философ. – Сказанную или написанную мысль мы можем проследить; но такие мысли должны составлять лишь слабый процент. У меня часто является этот вопрос, когда я иду по улице. У каждого мужчины или женщины, с которыми мы встречаемся, в голове сплетаются шелковые нити мыслей, длинных или коротеньких, изящных или грубых. Во что они превращаются?

– Я однажды слышал, как вы сказали, что мысли – в воздухе, – заметила старая дева поэту, – что поэту только остается собирать их, как ребенок собирает цветы, растущие по краям дороги, и делает из них букеты…

– Это я сказал вам по секрету, – ответил поэт. – Пожалуйста, не распространяйте дальше, иначе мои издатели воспользуются этим, чтобы низвести меня с пьедестала.

– Эти слова остались у меня навсегда в памяти, – продолжала старая Дева. – В них столько правды. Мысль приходит нам вдруг. Мне иногда мысли кажутся детьми, не имеющими матерей и ищущими приюта в нашем мире.

– Недурная идея, – задумчиво проговорил поэт. – Мне они теперь будут мерещиться в сумерки в виде круглолицых фигурок, как бы сошедших с гобеленов, слабо светящихся в темнеющем воздухе!.. Откуда ты, нежная мысль, стучащаяся в моем мозгу? Из далекого леса, где мать-крестьянка напевает над колыбелью? Или ты мысль о любви и страстном томлении, рожденная где-нибудь под тропическим солнцем? Мысль о жизни и мысль о смерти, не зародились ли вы в мозгу какой-либо девушки-патрицианки, медленно прохаживающейся по волшебному саду? Или вы явились в свет в тусклой тяжелой атмосфере фабрики? Бедные, безымянные, бесприютные! В будущем я буду чувствовать себя чуть не филантропом, принимая их, усыновляя.

– Вы ведь еще не решили, кто вы, в сущности: джентльмен, которого мы приобретаем за шесть пенсов, без пересылки, или близкий нам, кого мы получаем даром? – напомнила ему светская дама. – Пожалуйста, не думайте, что я имею в виду какое-либо сравнение, но вопрос интересует меня с тех пор, как Джордж поступил в клуб богемы и взял за правило с субботы по понедельник поставлять сюда начинающих знаменитостей. Я, кажется, не отличаюсь узостью взглядов, но тут оказался один господин, которого мне пришлось держать под своим башмаком…

– На что он, вероятно, не жаловался, – прервал я. – У светской женщины прелестнейшая из ножек.

– Она тяжелее, чем вы думаете, – ответила светская дама. – Джордж уверяет, что мне следовало бы обойтись с ним как с истинным поэтом. Но я не согласна с подобным взглядом. Я от всей души восхищаюсь им как поэтом. Я люблю томик его стихов. Он лежит в белом кожаном переплете у меня в гостиной и придает тон комнате. За книгу поэта я готова заплатить требуемые четыре шиллинга шесть пенсов; но самого его во плоти мне не нужно. Говоря мягко, сам он не стоит цены, которую дают за его стихи.

– Не особенно любезно с вашей стороны применять такую меру только к поэтам. Несколько лет тому назад один из моих приятелей женился на прелестнейшей женщине Нью-Йорка, а это уж много значит. Все поздравляли его, и, судя по наружности, он был сам доволен. Через два года мы встретились с ним в Женеве и поехали в Рим вместе. В продолжение дороги он и его жена едва обменялись несколькими словами, а перед прощаньем он был настолько мил, что дал мне совет, который кому-нибудь другому мог бы принести пользу. «Никогда не женитесь на прелестной женщине, – сказал он мне. – Не может быть ничего скучнее прелестной женщины… Когда ею не любуешься…»

– Мне кажется, мы должны смотреть на проповедника, как на собрата-артиста, – сказал философ. – Певец может быть мясистым толстяком, любителем пива, но голос его захватывает нашу душу. Проповедник поднимает высоко свое знамя чистоты. Он машет им над своею головой и над головами окружающих. Он не зовет с Господом: «Идите ко мне», но: «Идите со мной и спасетесь». Молитва «Прости им!» была молитвой не священника, но Бога. Молитва, предписанная ученикам, была: «Прости нас. Избави нас». Проповедник не мужественнее, не сильнее тех, кто толпится за ним, нуждаясь в руководителе; он только знает дорогу. И он может ослабеть и упасть на пути, но он один не имеет права бежать.

– С одной стороны, вполне понятно, – заметил поэт, – что те, кто дают больше всего другим, сами должны быть слабы. Профессиональный атлет служит, как мне кажется, вознаграждением за всеобщую слабость. На мой взгляд, прелестные, очаровательные люди, с которыми нам приходится встречаться в обществе, – люди, нечестно присвоившие себе дары, вверенные им природой на благо всех. Ваш добросовестный, работящий юморист в частной жизни – угрюмый пес. С другой стороны, нечестно пользующийся смехом крадет у света остроумие, данное ему для общественного пользования, и становится блестящим собеседником.

– Но, – обратился поэт ко мне, – вы начали говорить о некоем Лонгрёше, великом любителе разговоров.

– Любителе разглагольствовать, – поправил я.

– Моя кузина отметила его недавно в своем длинном списке приглашенных: «Лонгрёш». Нам необходимо пригласить Лонгрёша.

– Не будет ли это слишком утомительно для других? – спросил я.

– Да, правда, он утомителен, – согласилась она, – но так полезен. Он никогда не даст разговору зачахнуть.

– Почему это? – спросил поэт. – Почему, как только мы сойдемся, сейчас начинаем щебетать, как стая воробьев? Почему, чтобы вечер считался удачным, на нем должен стоять содом, как в клетке попугаев в зоологическом саду?

– Я помню историю о попугае, но забыл, кто мне ее рассказывал.

– Может быть, кто-нибудь из нас припомнит, когда вы начнете, – высказал свое предположение философ.

– Один человек, – начал я, – старый фермер (я это помню) начитался историй о попугаях или наслушался их в клубе. В результате ему показалось, что хорошо бы самому иметь попугая. Вот он отправился к торговцу и, как сам рассказывал, заплатил порядочную цену за выбранную им птицу. Неделю спустя он вернулся в лавку, а сзади мальчик нес клетку с попугаем. «Птица, которую вы продали мне на прошлой неделе, не стоит и соверена». – «Что с ней случилось?» – спросил купец. «Да я почему знаю, что случилось? – ответил фермер. – Говорю вам, она не стоит не только соверена, но и полсоверена». – «Почему? – добивался купец. – Ведь она говорит хорошо?» – «Говорит? – ответил негодующий фермер, – проклятая птица болтает весь день, да хоть бы раз сказала что-нибудь забавное».

– У одного моего знакомого был однажды попугай… – начал было философ.

– Не пройти ли нам в сад? – предложила светская дама, вставая и направляясь к двери.

– Я сам читаю эту книгу с величайшим удовольствием, – сказал поэт. – Она наводит на такую массу мыслей. Боюсь, что я не прочел ее достаточно внимательно. Надо перечитать.

– Понимаю вас, – сказал философ. – Книга, действительно интересующая нас, заставляет забыть, что мы читаем. Самый интересный разговор тот, при котором кажется, будто никто не говорит.

– Помните вы того русского, которого Джордж приводил сюда месяца три тому назад? – спросила светская дама, обращаясь к поэту. – Я забыла его фамилию. Впрочем, я никогда путем не знала ее. Это было что-то неудобопроизносимое; только, помню, фамилия оканчивалась, как всегда, на двойное «г». Я прямо в самом начале объявила ему, что стану звать его просто по имени, оказавшимся, к счастью, Николаем. Он очень любезно согласился.

– Я хорошо помню его, – заявил поэт. – Прелестный человек.

– Он, в свою очередь, остался в таком же восторге от вас, – ответила хозяйка.

– Охотно верю, – проговорил вполголоса поэт. – Такого умного человека редко встретишь.

– Вы целых два часа проговорили, забившись в угол, – сказала светская дама, – а когда вы ушли, я спросила его, чему он научился у вас. Он ответил мне с жестом восторга: «Ах, как он хорошо говорит!» Я же настаивала: «Что же он рассказал вам?» Мне было интересно узнать: вы были так поглощены друг другом, что забыли о существовании остальных. «Честное слово, не могу сказать, – ответил он. – Знаете, теперь, как припоминаю, приходится с ужасом сознаться, что разговор, собственно, вел я один». Я была довольна, что могла успокоить его на этот счет. «Нет, напрасно вы так думаете, – сказала я. – Я бы поверила вам, если бы не присутствовала».

– Вы были совершенно правы, – согласился поэт. – Я помню, что и я вставил два или три замечания. И мне кажется, я действительно говорил недурно.

– Но вы тоже, может быть, помните, что в следующий раз, когда вы были у меня, я спросила вас, что он говорил, и оказалось, что ваша память в этом отношении представляет из себя чистую страницу. Вы сказали, что нашли его интересным. В то время я была поражена, но теперь начинаю понимать. Вы оба, очевидно, находя разговор таким блестящим, приписывали заслугу того себе лично.

– Хорошая книга и милый разговор похожи на приятный обед: они легко усваиваются. Лучший обед тот, съев который, вы не сознаете, что пообедали.

– Вещь сама по себе не интересная часто вызывает интересные мысли, – заметила старая дева. – Часто я чувствую, как у меня на глазах выступают слезы, когда смотрю какую-нибудь глупую мелодраму. Сказанное слово, намек вызывают воспоминания, заставляют мысль работать.

– Несколько лет тому назад мне пришлось сидеть в глубине залы какого-то мюзик-холла рядом с деревенским жителем. До половины одиннадцатого он казался очень доволен всем, что видел и слышал, и добросовестно подпевал всем куплетам о тещах, деревянных ногах, подвыпивших женщинах и т. п. В половине одиннадцатого на сцену вышел известный исполнитель и начал ряд куплетов, названных им: «Сгущенные трагедии». На первые две вещи мой сельский приятель весело посмеивался. Когда же певец приступил к третьей, начинавшейся: «Мальчик, коньки, лед ломается; опасность неминуема…» – мой сосед побледнел, поспешно встал и быстро вышел из залы. Я последовал за ним десять минут спустя и нашел его в баре напротив, где он напивался виски. «Не мог я вынести этого дурака, – заявил он мне хриплым голосом. – У меня мальчуган утонул прошлой зимой, катаясь на коньках. Не понимаю, какой смысл поднимать на смех настоящее горе».

– Я могу присоединить к вашему рассказу еще один, – сказал философ. – Джим забронировал для меня несколько мест на одно из своих первых представлений. Билеты попали ко мне только в четыре часа пополудни. Я отправился в клуб, чтоб захватить кого-нибудь. Единственный человек, которого я застал там, был тихий молодой человек, новый член клуба. У него еще было мало знакомых, и он поблагодарил меня. Играли какой-то фарс, уж право, не помню какой: они все на один лад, – весь комизм в том, что кто-то старается согрешить, не имея к тому расположения. Такие вещи всегда имеют успех. Английская публика подобные сюжеты любит, лишь бы они трактовались с веселой точки зрения. Нам не нравится только, когда о зле рассуждают серьезно. Тут было обычное подсматривание, обычный визг. Все кругом хохотали. Мой сосед сидел с какой-то неподвижной улыбкой на лице.

«Недурно сделано», – обратился я к нему, когда занавес опустился после второго действия при общем хохоте.

«Да, кажется, очень смешно», – ответил он.

Я взглянул на него – он был почти юноша.

«Вы еще слишком молоды, чтоб быть моралистом». Он засмеялся коротким смехом. «Со временем это пройдет», – ответил он мне.

Впоследствии он рассказал мне свою историю. Он сам был комическим актером в Мельбурне, – он был австралиец. Только для него третий акт имел иную развязку. Его жена, которую он любил, отнеслась к жизни серьезно и кончила самоубийством. Сделала такую глупость.

– Мужчины – животные, – заявила тут студентка, иной раз любившая употребить крепкое словцо.

– Я сама думала так в молодости, – сказала светская дама.

– А теперь не думаете, когда слышите подобную вещь? – спросила студентка.

– Без сомнения, в человеке много животного, – отвечала хозяйка. – Но… видите ли, много лет тому назад, когда я была еще очень молода, я высказала это самое мнение, то есть что мужчина – животное, одной старой леди, у которой жила в Брюсселе, где проводила зиму. Она была хорошей знакомой отца, одной из добрейших и милейших женщин в свете – можно сказать, близкой к совершенству, – хотя о ней как о знаменитой красавице времен королевы Виктории и ходило много рассказов.

Я лично никогда им не верила. Когда я впервые увидела Магтергорн в летний вечер, он мне напомнил ее доброе, бесстрастное, спокойное лицо, обрамленное серебряными волосами. Я сама не знаю, почему.

– Дорогая моя, – со смехом заметила старая дева, – ваша привычка украшать свою речь анекдотами придает ей сходство с синематографом.

– Я и сама замечаю это, – соглашалась светская дама. – Я стараюсь захватить слишком много.

– Искусство хорошего рассказчика состоит в том, чтобы уметь избегать несущественного, – заметил философ. – У меня есть знакомая, ни разу, насколько я знаю, не добравшаяся до конца рассказа. Совершенно безразлично, например, как звали человека, сказавшего или сделавшего что-нибудь, – Брауном, или Джонсом, или Робинсоном, – но она будет мучиться, пытаясь припомнить: «Ах, боже мой, боже мой! – восклицает она бесконечное число раз. – Я так хорошо помнила его имя. Какая же я глупая!» Она расскажет вам, почему должна помнить его имя, как всегда помнила его до последней минуты. Она обращается с просьбой к половине присутствующих, прося помочь ей. Безнадежно пытаться вернуть ее к рассказу: ее умом всецело овладевает одна мысль. Наконец, после бесконечных мучений, она вспоминает, что его звали Томкинс, и приходит в восторг, но затем снова погружается в отчаяние, открыв для себя что забыла его адрес. Это заставляет ее настолько сконфузиться, что она отказывается от продолжения рассказа и, упрекая себя, уходит к себе в комнату. Чуть погодя она снова возвращается с пеной у рта и приносит номер улицы и дома. Но тем временем она уж забыла анекдот.

– Расскажите же нам о вашей старушке, и о том, что вы сказали ей, – с нетерпением проговорила студентка, всегда подхватывающая всякий рассказ, где дело касается глупости или преступных наклонностей другого пола.

– Я была в таких годах, когда молодой девушке приедаются сказки, и она, отложив в сторону книги, начинает осматриваться в свете и, конечно, возмущается тем, что видит. Я относилась очень серьезно к недостаткам и проступкам мужчин – наших естественных врагов. Моя старушка, бывало, посмеивалась, и я считала ее ограниченной и недалекой. Однажды наша горничная – любительница, как все горничные, посплетничать, – с восторгом рассказала нам историю, доказавшую мне, как верно я оценивала «грубых мужчин». Хозяин лавочки на углу нашей улицы, всего четыре года тому назад женившийся на прелестной девушке, бежал, бросив ее.

«Хоть бы когда прежде намекнул, – рассказывала Жанна. – За целую неделю уложил в кофр свои вещи и платье и отправил на вокзал, а потом сказал жене, что уходит сыграть партию в домино и чтоб она не дожидалась его; поцеловал ее и ребенка на прощанье, и поминай как звали. «Ну, слыхано ли, барыня, что-нибудь подобное?» – заключила Жанна, всплеснув руками. «Грустно сказать, Жанна, а приходится признаться, что я слыхала», – ответила моя старушка со вздохом и затем постепенно перевела разговор на вопрос об обеде. Когда Жанна вышла, я обратилась к ней, вся пылая негодованием. Мне не раз приходилось самой разговаривать с этим человеком, и я считала его прекрасным мужем – внимательным, так гордившимся, по-видимому, своей миловидной супругой.

«Не служит ли это доказательством того, что я говорю!» – воскликнула я. «К несчастью, случившееся не в их пользу». – «А между тем вы защищаете их?» – спросила я. «В мои годы, дорогая, не защищают и не порицают, а только пытаются понять, – сказала она, прикоснувшись ко мне своей тонкой белой рукой. – Не разузнать ли нам подробнее, в чем дело, – предложила она, – происшествие невеселое, но может оказаться полезным для нас». – «С меня довольно и того, что я слышала», – сказала я. «Иной раз хорошо выслушать более подробный рассказ, прежде чем составить себе окончательное суждение», – ответила она и позвонила Жанне. – «Эта история с нашей соседкой заинтересовала меня, – сказала она. – Вы знаете, почему он бежал и бросил ее?» Жанна пожала своими широкими плечами. «Старая история, сударыня», – ответила она с коротким смешком. «Кто же?» – спросила хозяйка. «Жена Савари, точильщика, прекрасного мужа. Канитель тянулась несколько месяцев». – «Спасибо, Жанна». Когда Жанна вышла, хозяйка обратилась ко мне, говоря: «Каждый раз, как я слышу о дурном поступке мужчины, я заглядываю за угол – не скрывается ли там женщина. Когда я вижу плохую женщину, я слежу за ее глазами. Я вижу, что она ищет себе товарища. Природа всегда создает пары».

– Не могу отказаться от мысли, что много зла приносит человечеству вообще слишком большое восхваление женщины, – заметил философ.

– Кто же их восхваляет? – спросила студентка. – Мужчины иногда болтают нам глупости – вряд ли найдется такая простушка, чтоб поверить им, – но я вполне убеждена, что наедине они перемывают нам косточки.

– А я так думаю, что они вряд ли говорят между собой о нас так много, как мы воображаем. Но вообще неблагоразумно добиваться узнать, какой приговор вынесли тебе, – заметила старая дева, – несколько очень хороших вещей о женщине было высказано мужчинами.

– Вот тут налицо их трое; спросите их, – предложила студентка.

– Скажите по чести, когда вы говорите между собой о нас, вы когда-нибудь обмолвитесь о нашей доброте, уме, добросовестности?

– «Обмолвиться» – вряд ли подходящее слово, – заявил философ задумчиво. – Говоря положив руку на сердце, приходится сознаться, что наша собеседница до известной степени права. Каждый человек в какой-либо период своей жизни ставит на пьедестал какую-нибудь женщину. Очень молодые, неопытные люди восхищаются, может быть, не отдавая себе отчета. Для них всякая шляпка привлекательна – модистка создает ангела. А очень старые люди, как я слышал, возвращаются к иллюзиям своей молодости. Об этом я еще не в состоянии рассуждать безапелляционно. Что же касается нас, остальных, то я принужден согласиться: «обмолвиться» – неподходящее слово.

– Вот и я говорю… – начала студентка.

– Может быть, это просто в силу реакции, – сказал я. – Приличия требуют, чтобы мы в лицо выказывали женщине несколько преувеличенное уважение. Мы должны даже в ее сумасбродствах видеть лишь притягательную силу, – так решили господа поэты. Может быть, является некоторым облегчением передвинуть стрелку в обратном направлении.

– Но не факт ли, что именно лучшие люди и даже самые умные всегда относились к женщине с наибольшим уважением? – заметила старая дева. – Разве мы не судим о цивилизации народа по тому месту, которое у него занимают женщины?

– В такой же степени, в какой судим по мягкости законов, по охране, представляемой слабым. Дикари убивали бесполезных членов племени, – мы устраиваем для них больницы и приюты. Отношение мужчины к женщине показывает, насколько он сам победил свой эгоизм, как далеко он отошел от обезьяньего закона: «Сила – право».

– Прошу вас, не перетолковывайте моих слов, – взмолился философ, нервно поглядывая на нахмурившиеся бровки студентки. – Я никогда не утверждал, чтобы женщина не была равной мужчине; я убежден, что она равна. Я только утверждаю, что она стоит не выше его. Умный человек почитает женщину как друга, сотрудницу, свое дополнение. Только дурак отказывает ей в человеческих правах.

– Но разве мы не стоим выше по нашим идеалам? – настаивала на своем старая дева. – Я не говорю, чтоб мы, женщины, были совершенствами – пожалуйста, не думайте этого. Вы замечаете наши недостатки не хуже нас самих. Прочтите женщин-писательниц, начиная с Джордж Эллиот. Но ради вас самих – разве не лучше, когда мужчине есть на что поднять глаза, как на нечто высшее?..

– Между идеалом и очарованием большая разница, – отвечал философ. – Идеал всегда помогал человеку; но это принадлежит области мечтаний, самой важной для него области – области его будущего. Очарование – земного происхождения; оно в свое время поражает каждого мужчину, ослепляя его. Страна, где управляли женщины, всегда дорого платила за свое безумие.

– А Елизавета! А Виктория! – воскликнула студентка.

– Они были идеальными правительницами потому, что предоставляли управление страной способным людям. Но Франция при ее Помпадурах!.. Византия при ее Феодорах – более подходящие примеры для моей теории. Я только говорю о том, как неблагоразумно видеть во всех женщинах совершенство. Велизарий погубил и себя и свой народ тем, что считал собственную жену честной женщиной.

– Но рыцарство, без сомнения, оказало услуги человечеству, – вставил я.

– Даже в широких размерах, – согласился философ. – Оно воспользовалось человеческой страстью и обратило ее на благие цели. В свое время это имело значение. Для человека, знавшего только войну и хищничество, воспитанного в жестокости и несправедливости, женщина была единственным существом, научавшим его радости делать уступки. Женщина в те времена была ангелом по сравнению с мужчиной! Это не пустые слова. Все более мягкие проявления жизни сосредоточивались в ее руках. Мужчина проводил жизнь в войне или разгуле. Женщина ухаживала за больными, утешала горюющих, шла незапятнанная среди мира, омраченного пороками. Самая ее покорность духовенству, природная способность восхищаться церемонией – теперь факторы, суживающие ее благотворное влияние, – в то время должны были окружать ее перед его затуманенным взглядом, приученным смотреть на догмат как на душу религии, ореолом святости. Женщина была тогда служанкой. Естественно, что она старалась возбудить сострадание и нежность в мужчине. Теперь она сделалась повелительницей мира. Теперь смягчать мужчину – вовсе не ее миссия. В наше время женщина ведет войну; женщина возвеличивает грубую силу.

Теперь женщина, сама счастливая, глуха к страдальческому стону мира; она высоко ставит человека, пренебрегающего интересами своего вида ради увеличения удобств своей личной семьи, и презирает как плохого отца и мужа человека, чье чувство долга простирается за пределы его семейного очага. Вспомните упрек, сделанный леди Нельсон мужу после битвы на Ниле. «Я женился, и поэтому не могу прийти» – вот слова, которые очень многие женщины подсказывают мужьям в ответ на призыв со стороны Бога. Недавно мне пришлось говорить с одной женщиной о жестокости по отношению к котикам, с которых заживо сдирают шкуру. «Мне жаль бедных зверьков, – ответила она, – но, говорят, мех от этого приобретает более темный оттенок». Правда, ее жакет был из великолепного меха.

– Когда я издавал газету, я открыл особый отдел переписки на эту тему, – сказал я. – Мы получали массу писем – большинство заурядных, даже глупых. Но попалось одно оригинальное. Оно было написано девушкой-продавщицей в большой модной мастерской. Она далеко не разделяла взгляда, чтобы все женщины и во все времена представляли из себя совершенство. Она советовала романистам и поэтам поступить на год в большое модное дело: тут они бы получили возможность изучить женщину, так сказать, в ее натуральном виде.

– Не следует судить нас по тому, что, сознаюсь, составляет нашу главную слабость, – сказала светская дама. – Женщина, занятая только своим туалетом, перестает быть человечной – она возвращается к первобытному животному состоянию. Но, правду сказать, и портнихи могут иногда вывести из себя. Вина не вполне на одной стороне.

– Вы меня так и не убедили, что женщину ценят выше ее достоинства, – заметила студентка. – Даже и наш разговор пока не доказал ваших положений.

– Я не утверждаю, чтобы выдающиеся писатели проводили этот взгляд, но в популярной литературе он продолжает существовать. Ни один мужчина не станет оспаривать его в глаза женщине, и женщина – в ущерб себе – признала такой взгляд непреложным. Это понятие впиталось в более или менее разнообразной форме ее сознанием, исключая возможность исправления. Девушку не побуждают задать себе весьма полезный вопрос: «Выйдет ли из меня здоровый, полезный член общества? Или я подвергнусь опасности выродиться в пустую, эгоистичную, никому не нужную особу?»

Она вполне довольна собой, пока не открывает в себе наклонностей к мужским порокам, забывая, что есть и женские пороки. Женщина – балованное дитя нашего века. Никто не указывает ей на ее недостатки. Свет с его тысячью пороками льстит ей.

Каприз, ослиное упрямство именуются «милыми причудами» хорошенькой девушки. Трусость, одинаково презренная в мужчине и женщине, поощряется в ней, как очаровательное свойство.

Неспособность взять в руки дорожный мешок и пройти с ним через сквер или обогнуть угол – выставляется привлекательностью. Неестественное невежество и непроходимая глупость дают ей право считаться поэтически идеальной. Если ей случится дать пенни нищему на улице – причем обыкновенно ее выбор падает на обманщика – или поцеловать щенка в нос, – мы истощаем весь свой хвалебный лексикон, провозглашая ее святой. Я еще изумляюсь, каким образом, несмотря на все нелепости, какими женщины вскармливаются, из них выходит столько дельных.

Что же касается меня, то я нахожу большое утешение в убеждении, что разговор сам по себе несет менее ответственности во всем хорошем и дурном, что есть на свете, чем мы, говорящие, себе воображаем. Чтобы прорасти и принести плод, слова должны упасть на почву фактов.

– Но все же вы считаете справедливым бороться против глупости? – спросил философ.

– Без сомнения! – воскликнул поэт. – Тем мы и опознаем глупость, что можем убить ее. От истины наши стрелы отскакивают, не нанося ей вреда.

* * *

– Но почему она поступила так? – спросила старая дева.

– Почему? Мне кажется, вряд ли какая-нибудь из них знает, почему поступает так или иначе, – сказала светская дама, выказывая признаки досады, что вообще с ней случалось редко. – Говорит, что у нее недостаточно работы.

– Должно быть, она совершенно необыкновенная женщина, – заметила старая дева.

– Сколько на мою долю выпало хлопот благодаря ей, только из-за того, что Джорджу нравится, как она готовит, и сказать не могу, – продолжала светская дама с негодованием. – В последние годы у нас бывали небольшие обеды раз в неделю, только ради ее удовольствия. Теперь она желает, чтоб я давала два обеда. А я вовсе не намерена этого делать.

– Если я могу предложить свои услуги… – начал поэт. – Мой желудок, конечно, не тот, что был прежде, но могу служить в качестве ценителя… Я бы не отказался разделить с вами утонченную трапезу дважды в неделю – скажем, в среду и субботу. Если вы думаете, что удовлетворите ее этим…

– Очень любезно с вашей стороны, – отвечала светская дама. – Но я не могу допустить этого. Почему вам отказываться от незатейливого обеда, приличного поэту, только ради того, чтобы угодить моей кухарке!

– Я при этом имел в виду больше вас, – продолжал поэт.

– Мне просто хочется совсем бросить хозяйство и перебраться в отель, – сказала светская дама. – Хоть это и не по мне, но прислуга становится положительно невозможной.

– Это весьма интересно, – заметил поэт.

– Очень рада, что вы это находите, – не без колкости ответила хозяйка.

– Что, интересно? – спросил я у поэта.

– Что все в наш век, все, хотя медленно, но упорно клонится к устройству жизни на таких началах, один намек на которые мы несколько лет тому назад назвали бы социализмом. Повсюду увеличивается число отелей, а число частных домов уменьшается.

– Что же тут удивительного? – возразила светская дама. – Вы, мужчины, говорите о «радостях семейного очага». Некоторые пишут на эту тему стихотворения, но большинство из вас, живя в меблированных комнатах, проводят чуть не весь день в клубе.

Мы сидели в саду; поэт погрузился в созерцание солнечного заката. Хозяйка продолжала:

– Вот муж и жена сидят у камина. Муж уселся поудобнее и не замечает, как жена вышла из комнаты: она же отправилась за объяснением, почему в корзине для угля в гостиной всегда только один сор, а лучший уголь сжигается в кухне? Дом для нас, женщин, – место работы, от которой не уйдешь.

– Мне кажется… – начала студентка, говоря на этот раз, к моему удивлению, без негодования.

Вообще студентка разделяет так называемое «божественное неудовольствие» всем вообще. Со временем она справится с удивлением, что мир не такое приятное место пребывания, каким ей его рисовали, и откажется от своего теперешнего твердого убеждения, что предоставьте ей свободу действия, она все переустроила бы в четверть часа. И теперь по временам в ее тоне уже слышится меньше уверенности в том, что она не первая, серьезно задумавшаяся над этим вопросом.

– Мне кажется, – начала она, – причина тому – воспитание. Наши бабушки были довольны, наполняя свою жизнь мелочными хозяйственными хлопотами. Они вставали рано, работали со служанками, сами за всем присматривали. Теперь мы нуждаемся во времени для саморазвития, для чтения, для размышления, для удовольствия. Домашние работы не только не составляют цели нашего существования, но служат ему помехой. Мы досадуем на это.

– В теперешнем возмущении женщины историки будущего увидят главный фактор нашего общественного развития, – продолжал поэт. – «Домашний очаг», который мы до сих пор восхваляем, но с возрастающей неохотой, зависел от ее согласия жить, в сущности, рабыней.

Когда Адам пахал, а Ева пряла, причем Адам не выходил за пределы своей ограды, а Ева останавливала колесо своей прялки, когда ее запас был достаточен для семьи, тогда «домашний очаг» покоился на твердом основании существующего факта. Оно поколебалось, когда муж сделался гражданином и его интересы распространились за пределы домашнего круга. С той минуты женщине одной пришлось поддерживать это учреждение. Теперь она, в свою очередь, требует права вступить в общественную жизнь, вырваться из одиночества, в котором она пребывает в замке своего возлюбленного.

«Дворцы» с общими столовыми, читальнями, системой общей услуги вырастают в каждом квартале; особняки, виллы исчезают. Та же история повторяется во всех странах. Отдельное жилище, где оно еще сохранилось, поглощается целой системой жилищ. В Америке – лаборатории, где производятся опыты по всем отраслям жизни, какой она сделается в будущем – дома отапливаются одной общей топкой. Вы не зажигаете огня – только впускаете теплый воздух. Ваш обед привозят вам в перевозной печи. Вы абонируетесь на слугу или служанку. Очень скоро частные хозяйства с их штатом беспорядочной, вечно ссорящейся прислуги, с массой потребностей, неудовлетворенных или чрезмерных, исчезнут так же, как исчезли пещерные жилища.

– Желала бы прожить еще столько, чтоб увидать все это, – сказала светская дама.

– Вероятнее всего, доживете, – сказал поэт. – Мне хотелось бы иметь возможность с такой же уверенностью сказать это про себя.

– Если ваше предположение имеет шансы на исполнение, то я утешаю себя мыслью, что я старший из партии. Я никогда не читаю эти полные и обстоятельные описания жизни будущего столетия, не предаваясь размышлению, что прежде чем все это осуществится, я умру и буду похоронен. Может быть, это эгоизм с моей стороны, но мне кажется, я не был бы в состоянии жить такой машинной жизнью, какую предсказывают наши провидцы.

Мне кажется, вы, то есть большинство из вас, упускаете из виду очень важное соображение – именно, что человечество живет. Вы вырабатываете свои ответы, будто оно представляет из себя искомое в тройном правиле. Если человек в столько-то тысяч лет сделал столько-то в таком-то направлении при такой-то и такой-то скорости, сколько он сделает и т. д. Вы забываете, что на него влияют импульсы, не поддающиеся никакому вычислению, что его увлекают направо и налево силы, которых вам невозможно изобразить в своей алгебре. В одно поколение христианство превратило республику Платона в абсурд. Пресса покончила с неразрешимыми выводами Макиавелли.

– Нет, я не согласен с вами, – сказал поэт.

– Факт не убеждает меня в ошибке, – возразил философ.

– Христианство только прибавило силы стремлениям, зачатки которых уже таились в племени, еще находившемся в младенчестве. Пресса, научая нас думать сообща с другими, в некотором роде сузила цели индивида в противопоставлении целям человечества. Оглянитесь без предрассудка, беспристрастно на прошлое человечества. Какая картина вам представится? Сначала вы увидите разбросанные по дикой, мертвой пустыне норы и пещеры; затем грубо сколоченные хижины, вигвамы – первобытные жилища первобытного человека. Одиноко в сопровождении своей подруги и потомства он бродит по высокой траве, постоянно озираясь зорким пугливым взглядом; он удовлетворяет свои несложные потребности, сообщает с помощью немногочисленных жестов и звуков свой незначительный запас знаний своему потомству; затем, забравшись за какой-нибудь камень или в скрытое местечко, джунгли, умирает там. Оглядываемся снова. Тысячи столетий промчались и исчезли без следа. Поверхность земли испещрена странными, неровными следами: здесь, где солнце сияет над сушей и морем, они теснятся друг к другу, почти соприкасаются; там, в тени, расстояние между ними больше. Образовалось племя. И масса то двигается вперед, то останавливается, то подается назад, повинуясь общему импульсу. Человек узнал тайну сплочения, взаимной помощи. Воздвигаются города. Из их каменного центра распространяется сила; возникает нация; цивилизация порождается досугом; жизнь человека уже не сводится исключительно к животным потребностям. Соплеменники защищают художника, мыслителя. Сократ думает, Фидий ваяет мрамор, между тем как Перикл создает закон, а Леонид обуздывает варваров. Империя поглощает мелкие государства. Россия протягивает руку через всю Азию. В Лондоне мы пьем за здоровье союза народов, говорящих на английском языке; в Берлине и Вене устраиваем празднества в честь общегерманского союза; в Париже шепчемся об общности латинской расы. Как в великом, так и в малом. Склады обширные, универсальные магазины вытесняют мелких торговцев; трест сплачивает сотни фирм; союз говорит от имени рабочих. Границы наши или языка кажутся тесными для новых понятий. Пусть на бизань-мачте разных судов развеваются какие угодно клочки пестрой ткани, – германские, американские, русские флаги, – человечеству есть дело только до капитана этих судов. Сто пятьдесят лет тому назад Сэм Джонсон дожидался в передней издателя; теперь все наперерыв приглашают его к чайному столу и слушают, что он процедит им сквозь зубы. Поэт, новеллист говорит на двадцати языках. В будущем дороги пролягут прямехонько от одного полюса до другого. Надо быть слепым, чтобы не видеть, к какой цели мы стремимся. Она отстоит от нас на одно или два поколения. Это громко жужжащий улей – один общий улей, охватывающий весь земной шар. Пчелы существовали до нас; они разрешили загадку, ответа на которую мы допытываемся впотьмах. Старая дева содрогнулась.

– Ужасная мысль! – сказала она.

– Для нас, но не для тех, кто будет жить после нас. Ребенок боится возмужалости. Аврааму, бродившему со своими стадами, жизнь современного горожанина, прикованного сутра до вечера к своей конторе, показалась бы немногим лучше каторги.

– Мои симпатии на стороне идеалов Авраама, – заметил философ.

– И мои также, – согласился с ним поэт. – Но ни вы, ни я не являемся представителями тенденций современности. Мы принадлежим к числу любопытных древностей. Мы и нам подобные служат тормозом, регулирующим ход прогресса. Очевидно, видовой гений направляется в сторону организованного коллективизма жизни, слившейся воедино под контролем одной центральной идеи.

Единичный работник вовлечен в фабрику. Знаменитый художник в наши дни набрасывает рисунки для нее, каждая вещь составляется пятьюдесятью работниками, каждый из которых обладает совершенством в своей специальности. Почему в отеле, с его пятьюстами слуг, кухней, способной питать три тысячи ртов, все идет гладко, между тем как в «собственном хозяйстве» вечный беспорядок и ссоры? Мы теряем способность жить одни; инстинкт общественности уничтожает ее.

– Тем хуже для общины, – заключил философ. – Человек, как сказал Ибсен, всегда стоит выше всего, когда он стоит один. Вернемся к нашему другу Аврааму. Без сомнения, он, бродя по пустыне, беседуя со своим Богом, был ближе к идеалу, чем современный горожанин, черпающий свои мысли из утренней газеты, восторгающийся в театре всякой бессмыслицей, аплодирующий грубому жесту в каком-нибудь мюзик-холле. В общине руководителем становится всегда стоящий ниже всех. Вы сейчас упомянули о том, что Джонсона теперь все приглашают к себе. А многие ли из современников читали Джонсона, если сравнить с числом подписчиков на «Шутовскую безделицу»? К чему же ведет подобное так называемое «коллективное мышление»? – К различным мафиям и дрейфусиадам. Породила ли толпа когда-нибудь благородную идею? Если бы Сократ и Галилей, Конфуций и Христос «думали коллективно», – мир действительно был бы муравейником, каким, по-видимому, вам рисуется его будущность.

– Подводя итог в книге, следует смотреть на обе страницы, – ответил поэт. – Я соглашаюсь: толпа, сама по себе, не создает ничего; с другой стороны, она вбирает идеалы в свою душу и дает им убежище. Она более охотно отзывается на хорошее, чем на дурное. Кто более стойко поддерживает добродетель, как не ваша галёрка? Негодяй, только что перед тем отколотивший свою мать, вместе с прочими громко аплодирует обращению к прирожденным рыцарским чувствам мужчины на сцене. Он с негодованием отверг бы в эту минуту тень мысли о возможности наброситься на мать, при каких бы то ни было обстоятельствах. «Коллективное мышление» ему полезно. Мотив, побуждающий праздношатающегося, пропитанного абсентом, в патриотическом увлечении кричать: «Долой жидов!», ведет свое происхождение от идеального побуждения. Даже когда толпа сумасшествует, ее может приводить в движение только извращение ее лучших инстинктов. Статистики страховых обществ не могут быть судьями услуги, оказанной Прометеем человечеству. Мир как целое выиграл от коллективизма и достигнет своей цели только с помощью его. Идя по известной тропе цивилизации, мы далеко отошли от кочевого образа жизни. Дорога все еще поднимается, скрытая от нас туманами, но ее зигзаги ведут нас в обетованную землю. Цель, по-видимому, – не развитие отдельной личности, но поднятие расы. Одинокие великие люди – пастухи стада, слуги, а не хозяева мира. Моисей умер и был похоронен в пустыне, только издали созерцая землю, где должны были найти себе отдохновение утомленные странники.

Весьма прискорбно, что «Шутовская безделица» и ей подобные произведения находят себе столько читателей. Но, может быть, этим путем научаются читать такие люди, которые иначе никогда не постигли бы этого искусства. Мы теряем терпение, забывая, что появление и исчезновение нашего поколения – не более как размах маятника часов природы. Вчера мы стремились поглядеть на бой гладиаторов, на сожжение христиан, на казнь через повешение в Ньюгете. Даже с гуманитарной точки зрения, музыкальный фарс – прогресс по сравнению с этим.

– В южных штатах Америки на линчевание отправляются специальные поезда, – гнул свое философ, не сдаваясь, – бой быков переходит во Францию, а английские газеты проповедуют возрождение медвежьей травли и петушиных боев. Разве мы не движемся все по тому же кругу?

– Дорога петляет, как я уже сказал, – возразил поэт. – Подъем несколько крут. Может быть, именно теперь мы идем по изгибу, заворачивающему назад. Я подкрепляю свою веру, время от времени оглядываясь назад. Я вижу трудную дорогу со многими ступенями, ведущими книзу. Но все же мы поднимаемся, все же мы идем кверху.

– К такой презренной цели согласно вашей теории! – проговорила старая дева. – Мне было бы невыносимо чувствовать себя насекомым в улье, имеющим свой маленький, строго определенный круг обязанностей, состоящим в каждом своем поступке под контролем, определенным законом, обязанным пребывать на определенном месте, даже питаться и пить по определенным правилам. Нет, лучше подумаем о чем-нибудь более веселом.

Поэт засмеялся.

– Поздно, дорогая леди, – сказал он. – Дело уже сделано. Мы уже попали в улей; ячейки строятся. Кто живет собственной жизнью? Кто сам себе хозяин? Что вы можете делать, как не жить, сообразуясь с доходом, в маленькой, – не сомневаюсь, уютной, – ячейке; жужжать в своем маленьком миру свою веселую, приятную песенку, помогая себе подобным насекомым, день изо дня исполняя полезную работу, обусловленную личными средствами и темпераментом, видя все те же лица, двигаясь по тому же узкому кругу? Почему я пишу стихи? Меня за это нельзя порицать. Это единственная вещь, что я могу делать. Почему один человек живет и трудится на безлесных скалах Исландии, а другой работает в апеннинских виноградниках? Почему одна женщина ездит в коляске, и, что ни день меняя шляпку, ведет веселую, беззаботную жизнь, а другая мечется, делая ежедневно с июля по июнь по полдюжины визитов, с июля до февраля спеша с одного модного курорта на другой, одеваясь по указанию своей модистки, говоря красивые вещи, каких от нее ожидают? Кому удается избегнуть закона улья? Только забулдыге, бродяге. С другой стороны, какого человека мы уважаем и какому завидуем? Человека, трудящегося для общины, человека «общественного», как мы его называем; человека бескорыстного, работающего ради дела, а не ради выгоды, посвящающего дни и ночи на изучение тайн природы, на приобретение знаний, полезных всей расе. Разве не счастливейший тот человек, который победил свои личные инстинкты и отдал себя на служение общественному благу? Улей образовался в дни господства мрака, когда человек еще не имел знаний; он образовался на ложных основаниях. Этот человек будет иметь ячейку пошире, чем прочие, вся прочая мелкота будет завидовать ему, тысячи ползающих личинок будут его рабами, влача несчастное существование только для него, и для него одного; весь свой мед они должны приносить ему; он наедается, а они мрут с голоду. А польза какая? Он не стал крепче в своей волшебной ячейке. Сон для утомленных глаз, а не для шелковых одеял. Сны людям снятся повсюду. Его желудок, если он его растягивает – этот орган ведь невелик, – мстит за это. Запас меда горкнет. Старый улей получил свое начало в мрачные дни невежества, глупости, грубости. Должен возникнуть новый улей.

– Я и не подозревала, что вы социалист, – сказала светская дама.

– И я также, до нашего разговора, – подтвердил поэт.

– А в будущую среду вы будете заступаться за индивидуализм, – засмеялась светская дама.

– Очень может быть, – согласился поэт. – Пучина взывает многими голосами.

– Попрошу еще чашку чаю, – сказал философ.

### НОВАЯ УТОПИЯ

Я провел исключительно интересный вечер. Обедал с некоторыми из моих выдающихся друзей в «Национальном социалистическом клубе». Обед отличался удивительною изысканностью блюд. Были фазаны, начиненные трюфелями и удостоившиеся со стороны одного из нас наименования кулинарной поэзии; были, разумеется, и другие блюда, ни в чем не уступавшие фазанам. Если же я прибавлю, что шато-лафит 1849 года был вполне достоин той цены, которую мы за него заплатили, то, полагаю, это будет лучшим доказательством изысканности нашего обеда.

После обеда, за сигарою (во имя истины должен сознаться, что «Национальный социалистический клуб» очень опытен в приобретении хороших сигар) у нас завязалась крайне поучительная беседа о грядущей национализации капитала и о полном социалистическом равенстве людей.

Положим, что касается лично меня, то я был обречен больше слушать, чем говорить, благодаря своей некомпетентности в данных вопросах. Рано лишившись своих родителей, я в детстве был поставлен в такие условия, которые вынуждали меня собственными усилиями прокладывать себе жизненный путь; поэтому у меня не было времени заниматься мировыми вопросами.

Зато я был весь внимание к тому, что говорилось моими просвещенными друзьями, бравшимися в несколько лет исправить все страшное мировое зло, в котором коснело злополучное человечество в течение прошлых тысячелетий, когда на свете еще не было этих самых моих друзей.

Главным лозунгом великих мирообновителей было «равенство», абсолютное равенство людей во всех отношениях: в положении, во влиянии на общественные дела, в имуществе, во всех правах и обязанностях, а следовательно, в довольстве и счастье.

– Так как, – говорили мои друзья, – мир создан для всех, то он и должен быть разделен поровну между всеми. Труд каждого человека должен идти на пользу государства, которое будет питать и одевать людей и вообще заботиться об их нуждах и потребностях. Никто не имеет права обогащаться сам своим трудом; все должны трудиться исключительно для пользы государства.

Все личное богатство – эти социальные узы, посредством которых немногие связывали многих, это страшное оружие, служившее кучке разбойников средством отбирать у целого общества плоды его трудов, должно быть вырвано из рук тех, которые слишком уж долго держали его.

Общественные различия, как не имеющие смысла преграды, которыми до сих пор сдерживались в своем естественном движении волны могучего жизненного потока, должны быть уничтожены. Человечеству должен быть дан неограниченный простор в его поступательном движении, в его законном стремлении к новым формам жизни, к новым возможностям, каковы бы они ни были. Пусть человечество свободно разливается по всей шири безграничного простора. До настоящего времени оно было вынуждено идти лишь тесною кучей, причем каждой отдельной личности, с неимоверным трудом и в неописуемых страданиях, на свой собственный страх и риск, приходилось перебираться через крутизну и пропасти неравенства рождения и положения. Для изнеженных ног баловней слепой судьбы дорога была ровная, укатанная и выложенная мягким газоном, между тем как истерзанные ноги обездоленных не имели другой опоры, кроме острых камней. Пусть же отныне для всех людей будет один ровный, прямой, просторный и мягкий путь, усыпанный розами, лилиями и фиалками, – словом, обставленный всевозможными удобствами и удовольствиями.

Неистощимые богатства матери-природы должны питать одинаково всех; не должно быть ни голодных, ни погибающих от излишества питания. У сильного должна быть отнята возможность захватывать себе больше, чем будет иметь слабый. Земля принадлежит человечеству со всем, что находится на ее поверхности и в ее недрах; поэтому она и должна быть разделена между всеми поровну. Равные по законам природы люди должны быть равными и по своим собственным законам.

Из неравенства возникли все отрицательные явления в человечестве: нужда, преступление, грех, самолюбие, заносчивость, лицемерие и пр. При полном равенстве исчезнет всякий повод, всякий соблазн к совершению всяческого зла; а раз все это исчезнет, то таящееся в человеческой природе благородство засияет во всей своей красоте, во всем своем ослепительном блеске.

Лишь только будет объявлено равенство людей, земля сразу превратится в рай, но без унижающего людей деспотизма какого бы то ни было божества.

В конце этих широковещательных разглагольствований ораторы подняли бокалы и провозгласили тост за священное равенство (разумеется, в этом тосте участвовал и я), а потом велели подать себе шартреза и новых сигар.

Я вернулся домой с этого вечера в глубоком раздумье и, улегшись в постель, долго не мог уснуть, мысленно перебирая нарисованные моими друзьями картины нового мира.

В самом деле, как прекрасна была бы наша жизнь, если бы эти картины могли осуществиться, а не оставались бы, так сказать, лишь одними набросками. Я представлял себе их уже воплощенными и видел, что действительно ничего лучшего и быть не может.

Не стало бы больше борьбы за существование и вражды между отдельными личностями; исчезли бы зависть, вражда и ненависть; не стало бы больше горьких разочарований, нужды и страданий. Государство пеклось бы о нас с самой минуты нашего рождения и вплоть до того времени, когда мы будем зарыты в землю; снабжало бы нас всем необходимым, с колыбели и до могилы включительно, и нам совсем не нужно было бы заботиться о себе.

Исчезла бы необходимость тяжелого труда. По вычислениям моих друзей, достаточно трехчасового труда в день со стороны каждого из граждан нового мира; будет даже запрещено продолжать работу хоть на одну минуту сверх срока.

Не будет больше ни бедных, вызывающих жалость, ни богатых, вызывающих зависть. Не будет никого, кто бы смотрел на нас сверху вниз и на кого мы сами смотрели бы снизу вверх… Положим, тогда не будет и таких, на которых мы могли бы смотреть сверху вниз; это обстоятельство немного разочаровало меня, но я вскоре утешился мыслью, что ведь и самое солнце не без пятен.

Во всяком случае, общее впечатление от придуманного моими мудрыми друзьями было прекрасное. Жить совершенно беспечно, без малейших забот и почти без всякого труда, без горя и страданий, даже без мысли, за исключением думы, о славных судьбах человечества, – разве это, в самом деле, не рай?..

Вдруг блестящие картины грядущего земного блаженства спутались в моем воображении, померкли, растворились в безобразном хаосе, и я заснул сном праведника.

* * *

Проснувшись, я увидел себя лежащим в стеклянном ящике, в каком-то огромном, но неприветливом, даже мрачном помещении. Над моим изголовьем была прикреплена дощечка с надписью. Я повернул, насколько мог, голову и прочитал надпись, изображенную следующим образом и в следующих словах:


«СПЯЩИЙ ЧЕЛОВЕК XIX СТОЛЕТИЯ

Этот человек был найден спящим в одном из домов Лондона, во время великой революции 1899 года. По словам квартирной хозяйки, он спал уже более десяти лет, потому что она все забывала разбудить его. Было постановлено, в научных целях, не будить его, а наблюдать, сколько времени он может еще проспать. В силу этого, он был помещен в музей редкостей 11 февраля 1900 года. (Посетителей просят в отверстия для прохождения воздуха воды не лить)».

Какой-то старик с интеллигентным лицом, возившийся недалеко от меня над распределением в другом стеклянном ящике высушенных ящериц, подошел, сдернул с меня крышку и спросил:

– Что с вами? Вас что-нибудь обеспокоило?

– Нет, ничего, – ответил я. – Я проснулся просто потому, что выспался, как это всегда со мной бывает. Но скажите, пожалуйста, в каком мы теперь веке?

– В двадцать девятом. Вы проспали ровно тысячу лет.

– Тысячу лет?! – невольно воскликнул я. – Впрочем, что ж, тем лучше: за такой продолжительный отдых у меня, наверное, накопилось много новых сил, – продолжал я, выбираясь из ящика и спускаясь со стола, на котором тот стоял. – Продолжительный сон всегда считался лучшим средством для восстановления сил.

Приняв вертикальное положение вместо горизонтального, то есть встав на ноги, я действительно почувствовал в себе прилив новых сил.

– Предполагаю, что вы сейчас захотите сделать то, что обыкновенно прежде всего делают люди в вашем положении, – довольно кисло промолвил старик, не ответив на мои последние слова. – Вы, вероятно, потребуете, чтобы я провел вас по всему городу и объяснил вам все происшедшие за тысячу лет перемены. И вы будете осыпать меня вопросами и разного рода замечаниями.

– Вы угадали, – подхватил я, – именно это я и желал бы сделать.

– Ну конечно, – еще кислее пробурчал он. – Так идемте, чтобы скорее покончить с этим.

И он двинулся к выходу.

Спускаясь с ним с лестницы, я поинтересовался:

– Значит, теперь все в порядке?

– Что именно? Насчет какого порядка вы спрашиваете? – в свою очередь спросил мой спутник.

– Да насчет мирового порядка, – пояснил я. – Как раз перед тем, как мне суждено было погрузиться в такой крепкий и долгий сон, некоторые из моих друзей собирались раскрошить мир на части и потом воссоздать его на новых началах. Вот я и спрашиваю, удалось ли им это и лучше ли стало теперь, чем было при мне… то есть до моего тысячелетнего сна? Существует ли теперь общее равенство и освобождено ли человечество от греха, страданий и всякого рода зол?

– Ода! – немного оживившись, ответил мой спутник. – Вы увидите, что теперь нет ничего общего с тем, что было тысячу лет назад. Порядок у нас образцовый. И мы немало потрудились ради установления этого порядка за все то время, которое вы проспали. Мы переделали всю землю до неузнаваемости и превратили ее в совершенство. Теперь уж никто не творит на ней что-нибудь дурное и неправое. А что касается равенства, то у нас изъяты из него только одни идиоты.

Манера старика выражаться показалась мне довольно вульгарною, но я не решился высказать ему этого.

Мы пошли по городу. Кругом было очень чисто и тихо. Снабженные номерами улицы были прямые и широкие; все они перекрещивались под прямыми углами и поражали полною однообразностью. Прежних экипажей с лошадьми совсем не было видно. Передвижение производилось исключительно или пешком, или же в фурах с электрической тягой. Люди, попадавшиеся нам изредка навстречу, были очень спокойны и серьезны, и

все на одно лицо, словно они были членами одного семейства. Одеты они были точь-в-точь так же, как был одет мой спутник, то есть в серую блузу, наглухо застегнутую у шеи и подпоясанную ремнем, и в серые панталоны. Все были черноволосые и с начисто выбритыми лицами.

– Неужели все эти люди – близнецы? – спросил я.

– Близнецы? – с видимым изумлением повторил старик. – С чего вам пришла в голову такая несуразная мысль?

– Почему же «несуразная»? – немного обиженно возразил я. – Чем же иначе объяснить удивительное сходство всех встречных между собою и с вами? У всех одни лица, одинакового черного цвета волосы…

– Что касается этого, то у нас установлено как ненарушимое правило иметь черные волосы, – пояснил мой спутник. – У кого же они от природы другого цвета, тот обязан выкрасить их в черный.

– Для чего же это? – полюбопытствовал я.

– Как для чего?! – вскинулся на меня старик. – Неужели вы и этого не понимаете? Я же вам говорил, что у нас теперь процветает полное равенство. А какое же это было бы равенство, если бы одним из нас, будь то мужчина или женщина, было разрешено чваниться белокурыми или, как вы в свое время называли их – «золотистыми» волосами, у другого голова горела бы, как в огне, от рыжей растительности, у третьего чернелась бы, как уголь, а у иных белелась бы, как снег? Нет, в наши счастливые дни люди равны не только по положению, но и по внешности. Установив для всех мужчин обязательное бритье лиц и для обоих полов одинаковый цвет волос и стрижку их в одинаковую длину, мы некоторым образом исправляем недочеты природы.

– А почему вы предпочли всем цветам черный? – спросил я.

– Не знаю, – ответил старик. – Мне достаточно знать, что этот цвет раз и навсегда установлен…

– Кем? – поинтересовался я.

– Разумеется, БОЛЬШИНСТВОМ, – с особенной торжественностью ответил мой спутник, благоговейно приподымая свою безобразную шляпу и смиренно опуская глаза, как делали прежние пуритане во время молитвы.

Задумавшись, я машинально следовал за стариком. Потом, заметив, что нам навстречу попадаются одни мужчины, я спросил:

– Разве в этом городе нет женщин?

– Как это – «нет женщин»?! – вскричал старик. – Сколько угодно. Мы уже много встречали их.

– Однако я не вижу их, – продолжал я. – Неужели выдумаете, что я не сумел бы сразу отличить женщину от мужчины?

– Да вот вам идут две женщины, – сказал мой проводник, указывая на проходившую мимо нас пару людей, одетых в те же серые блузы и панталоны.

– Но по каким же признакам можно узнать, что это женщины? – недоумевал я.

– По металлическим номерам, которые мы все носим на груди, – ответил старик.

– Ах, вот оно что!.. А я думал, что этими номерами у вас только обозначаются полицейские, и удивлялся, почему их так много, между тем как обыкновенных обывателей совсем не видно, – сказал я.

– Нет, каждый обыватель имеет свой номер: мужчины узнаются по нечетным номерам, а женщины – по четным. Полицейских же у нас нет: мы в них не нуждаемся, – поучал меня старик.

– Изумительно просто! – восхитился я. – Значит, вы только по этим номерам и отличаете мужчину от женщины?

– Конечно, – коротко ответил мой провожатый, которому, очевидно, начинало надоедать мое любопытство.

Некоторое время мы опять шли молча, потом я спросил:

– А для чего каждый из вас должен иметь номер?

Старик усмехнулся и, с сожалением взглянув на меня, произнес:

– Какие странные вопросы вы задаете!.. Впрочем, я ожидал их. Номера служат для того, чтобы мы могли отличать себя друг от друга.

– А разве у вас нет имен?

– Конечно, нет.

– Почему?

– Да просто потому, что в именах было слишком много неравенства у прежних людей. Одни из них называли себя Монморанси и свысока смотрели на тех, которые назывались Смитами, а Смиты отвертывались от Джонсов. И так далее до бесконечности. Каждый кичился своим именем и с презрением относился к носителям других имен. Для того чтобы пресечь в корне это возмутительное явление, было решено совсем уничтожить имена и заменить их номерами.

– И Монморанси не протестовали против этого? – удивлялся я.

– Как не протестовать! Протестовали, и даже очень сильно, но были подавлены Смитами и Джонсами, которые составляли БОЛЬШИНСТВО, – с прежней торжественностью и благоговением ответил проводник.

– Но разве номера первые и вторые не смотрели свысока на номера третьи и четвертые и так далее по порядку? – продолжал я.

– Да, вначале кичились и этим различием, – подтвердил старик. – Но с уничтожением богатства отдельных лиц числа лишились своего прежнего значения, за исключением разве промышленных целей, так что в настоящее время номер сто уже не считает себя выше миллионного номера.

Так как в музее, в котором я проснулся, не было никаких приспособлений для умыванья, то я и не умывался, а теперь, почувствовав крайнюю потребность освежиться умываньем, я осведомился у своего спутника, где бы мне можно было произвести эту операцию.

– У нас не полагается умываться самим, – заявил проводник. – Подождите до половины пятого, тогда вас умоют к чаю.

– Как умоют?! – вскричал я. – Ведь я не маленький, могу и сам…

– Вы будете умыты правительственными должностными лицами, – прервал меня старик.

– Но зачем же понадобилось правительству брать на себя обязанность няньки по отношению к взрослым? – недоумевал я.

Старик пояснил, что невозможно поддержать равенства между людьми, если им будет предоставлена свобода умываться, когда и как им вздумается. Были люди, которые привыкли умываться три или четыре раза в день, между тем как другие чуть не раз в год чувствовали необходимость счищать с себя грязь. Благодаря этому образовались два класса: чистых и грязных, которые так и называли друг друга, вследствие чего стали было возрождаться прежние предрассудки. Чистые презирали грязных, а грязные ненавидели чистых. Ввиду этого правительство было вынуждено взять на себя заботу и об умывании граждан. Были назначены особые должностные лица, которые два раза в день и производят умывание всех граждан. Частные же умыванья совсем воспрещены.

Обходя улицы, я не видел отдельных домов, были только здания вроде огромных, грубо устроенных бараков, и притом все на один лад, без малейших различий. На углах красовались такие же здания, но гораздо меньших размеров и с надписями: «Музей», «Больница», «Зал для диспутов», «Баня», «Гимназия», «Академия Наук», «Выставка предметов промышленности», «Школа красноречия» и т. д.

– Разве в этом городе не живут? – осведомился я.

– Ах, какие удивительные вопросы! – снова воскликнул мой спутник. – Где же, по-вашему, живут наши граждане, если не в городе?

– Так неужели они живут в этом «городе»? – недоумевал я. – Ведь тут совсем нет жилых домов.

– Таких домов, какие были тысячу лет назад, у нас, разумеется, нет, да мы в них и не нуждаемся, потому что живем в братстве и равенстве, – продолжал старик. – Мы живем вот в этих самых зданиях или, вернее, в блоках зданий. В каждом блоке помещается тысяча человек. В каждом помещении сто постелей. Кроме спален, в каждом блоке имеются строго рассчитанных размеров столовые, ванные, одевальные и кухни.

В семь часов утра, по звуку колокола, все встают и сами убирают свои постели. В семь часов тридцать минут идут в ванные и одевальные, где их моют, бреют, стригут и одевают… то есть позволяют им одеваться самим в одинаковые костюмы. В восемь идут в столовую завтракать. Завтрак состоит из пинты овсяной похлебки и полпинты теплого молока на каждого. Мы строго придерживаемся вегетарианства, приобретшего в течение последних столетий такое огромное количество сторонников, что из них постоянно составляется большинство на выборах.

В час дня колокол сзывает к обеду, состоящему из бобов и вареных плодов; два раза в неделю дается пудинг с вареньем, а по воскресеньям – пирог со сливами. В пять часов, после вторичного умыванья, мы пьем чай, а в десять гасятся огни, и мы ложимся спать.

Будучи равными, мы все живем совершенно одинаково; и между нами нет ни высших, ни низших. Мужчины и женщины имеют одинаковые права, только живут отдельно; мужчины – в одной части города, а женщины – в другой…

– А разве у вас нет семейных? – перебил я.

– Нет, семейный институт уничтожен уже двести лет назад. Семейный уклад нам не подошел, потому что он оказался противообщественным. Главы семейств больше думали о своих женах и детях, чем о государстве. Они трудились главным образом в пользу своих семей, а не для общины, и пеклись несравненно больше о будущности своих детей, чем о судьбах всего человечества.

Узы любви и крови объединяли людей в маленькие тесные группы, вместо того чтобы безраздельно слиться в одну общую. Прежде чем думать об успехах человечества, они думали об успехах своих родных. Прежде чем стараться об увеличении счастья всех своих сограждан, они старались о счастье своих близких по сердцу и крови. Для того чтобы доставить этим близким особенные удобства, они работали сверх силы, подвергали себя лишениям и накапливали лично для себя богатства. Любовь порождала в сердцах людей порок карьеризма. Ради того, чтобы удостоиться улыбки любимой женщины и оставить своим детям в наследство, помимо богатства, громкое имя, люди выбивались из сил, лишь бы подняться над общим уровнем, сделать что-нибудь такое, чем бы можно было привлечь к себе внимание мира и заслужить особенные почести. Каждому хотелось оставить на пыльном пути человечества более глубокий след, чем оставляют другие. Благодаря всему этому основные принципы социалистического строя ежедневно нарушались и подвергались опасности быть совершенно уничтоженными. Каждый дом, в котором жили обособленные, семьи, становился центром пропаганды идеи ценности каждой отдельной личности. Из недр очага поднимались ехидны «товарищества» и «независимости», чтобы отравлять умы людей и жалить общество в самое сердце.

Пошли публичные диспуты о равенстве и о неравенстве. Одни (меньшинство) стояли за первое, другие (большинство) – за второе. Мужья, любившие своих жен, находили их лучшими в мире и с презрительным снисхождением, едва скрывая свои чувства, смотрели на других женщин. Любящие жены, в свою очередь, находили, что их мужья умнее и во всех отношениях лучше других. Матери находили, что лучше их детей и быть не может, то есть каждая мать думала так о своих отпрысках, глядя на чужих как на существ неизмеримо низших. Дети с самого рождения также были пропитаны еретическими убеждениями, что их отцы и матери лучше всех остальных родителей на свете.

Вообще, со всех точек зрения, семья оказывалась нашим врагом. У одного, действительно, была прелестная жена и двое благонравных детей, а его соседу выпала на долю сварливая грымза и одиннадцать озорных бездельников. В чем же тут было равенство?

Кроме того, в одной семье горевали, а в другой – радовались. В одной хижине горько плачут перед маленьким гробиком осиротевшие муж и жена, в другой, рядом, супружеская чета радостно смеется, глядя на то, как гримасничает ребенок, стараясь сунуть себе в рот собственную ногу. Какое это равенство? Может ли общество, в котором существовали подобные противоположности, считаться нормальным?

Такие вопиющие несообразности терпеть больше было нельзя. Мы поняли, что семейная любовь мешала нам на каждом шагу, что именно в ней мы и имели самого сильного врага. Это глупое чувство делало равенство людей невозможным. Оно вело за собой в пестрой смеси радость и горе, мир и тревогу. Оно разрушало привитые нами с таким огромным трудом новые верования людей и подвергало страшной опасности все человечество. Ввиду этого мы нашли нужным уничтожить любовь.

В настоящее время у нас нет семьи, зато нет и семейных тревог; нет любовных историй – нет и любовных страданий; нет любовных восторгов – нет и терзаний ревности; нет поцелуев – нет и слез.

Теперь мы наслаждаемся настоящим равенством, освободившись от всех радостей, зато и от всех горестей семейной жизни, – с самодовольством закончил свою длинную речь мой спутник.

– Да, разумеется, при таких условиях у вас должны быть удивительные тишь и гладь, – заметил я и продолжал: – Но скажите, пожалуйста, – я спрашиваю с чисто научной точки зрения, – какими же путями возмещается у вас естественная убыль в населении? Или вы сделались бессмертными и…

– Ну нет, тайны приобретения бессмертия мы пока еще не открыли, – поспешил заявить мой спутник. – У нас умирают, как и встарь, хотя и в других условиях и пропорциях, а причиненную этим убыль мы возмещаем совершенно просто, тем же способом, каким в ваше время производилось размножение коров, лошадей и прочих домашних животных, в которых вы нуждались. Ежегодно, весною, мы некоторое время разрешаем обоим полам жить вместе, причем необходимое количество рождений устанавливаем заранее. Новорожденные тщательно воспитываются под медицинским руководством и наблюдением. Лишь только явившись на свет, они отбираются от своих родительниц, во избежание пагубной для равенства материнской любви, и помещаются в государственные воспитательные дома, откуда их своевременно отдают в общественные школы, где они пребывают до четырнадцатилетнего возраста. В этом возрасте они подвергаются экспертизе специалистов, по решению которых подготовляются к тому или другому делу, смотря по открытым у них способностям. Двадцати лет их заносят в списки взрослых граждан, причем им дается право голоса. Между мужчинами и женщинами не делается никаких различий; оба пола пользуются совершенно одинаковыми правами.

– Какими же, собственно? – осведомился я.

– Да всеми теми, о каких я сейчас говорил. Чего же вам еще? – с заметным раздражением пробурчал старик.

Я опять замолчал.

Когда мы, по моим расчетам, прошли несколько миль и я ничего не видел, кроме однообразных улиц да «блоков» зданий, так похожих одно на другое, мне вздумалось спросить:

– Разве здесь нет магазинов или, вообще, торговых и ремесленных заведений?

– Нет. На что они нам? – ответил проводник. – Государство кормит и одевает нас, дает нам жилище, оказывает медицинскую помощь, моет, бреет, красит, причесывает нас, а когда помираем – хоронит. Ни в каких торговых и ремесленных заведениях мы не нуждаемся, поэтому их и нет.

Чувствуя некоторую усталость, а главное – жажду, я немного спустя предложил новый вопрос:

– Нельзя ли нам зайти куда-нибудь, где я мог бы напиться? У меня страшно пересохло горло.

– Напиться?!. Что значит «напиться»? – удивился мой спутник. – У нас после обеда дается полпинты какао. Может быть, вы об этом говорите?

Я понял невозможность объяснить ему мою потребность напиться просто воды или чего-нибудь в этом роде, потому и сказал:

– Да-да, какао. Говорю вам: мне очень хочется…

– Ну, а я говорю вам, что какао подается у нас только к обеду! – резко прервал меня старик.

Я снова должен был замолчать и покориться своей участи – ждать обеда.

Мимо нас проходил молодой человек с благообразным лицом, но однорукий. Еще раньше я заметил несколько одноруких и одноногих. Это явление поразило меня, и я спросил об его причине.

– Это тоже объясняется очень просто, – ответил старик. – Когда у кого-нибудь из молодых людей замечается превышение в росте или и силе сверх установленной средней нормы, то у него отнимается нога или рука, чтобы привести его в равновесие с другими. Мы, так сказать, низводим его до нужного уровня, без которого также немыслимо равенство. Природа частенько ошибается в своей мерке; она никак не хочет приучиться работать по той мерке, которая нам нужна, и мы исправляем ее ошибки.

– Значит, вы не вполне еще подчинили себе природу? – съехидничал я.

– Увы, нет еще! – со вздохом промолвил старик. – Стараемся, но все еще далеко не с полным успехом. Положим, – с гордостью добавил он поеле непродолжительного молчания, – во многих отношениях мы уж посбили с нее спеси.

– Ну, а что вы делаете, когда среди вас является человек с умом выше нормы? – с тем же ехидством продолжал я.

– Это бывает очень редко, но когда случается такая ненормальность, то мы просто-напросто вскрываем у данного субъекта череп и производим над его мозгом некоторую операцию, после которой он становится вполне нормальным.

Сказав это, мой спутник снова помолчал, очевидно, погруженный в раздумье, потом добавил:

– В первое время мне казалось очень грустным, что мы не можем повышать умственные способности людей, а умеем только понижать их, но с течением времени я примирился с этим.

– И вы находите справедливым такое искусственное… или, вернее, насильственное понижение природных умственных способностей? – спросил я.

– Конечно. Разве я могу считать это несправедливым, раз исключена возможность повышать эти способности? – ответил мой собеседник.

– Почему же не можете? – приставал я.

– Потому, что так постановлено БОЛЬШИНСТВОМ, – смиренно проговорил старик.

– Неужели вы находите, что ваше большинство не может быть несправедливым? – вырвалось у меня.

– Разумеется, нет. БОЛЬШИНСТВО не может быть не правым, – тоном глубокой убежденности промолвил мой спутник.

– Ваше мнение разделяется и теми, у которых вам приходится обрезывать мозги? – не унимался я.

– Нет. Но много ли их? – передернув плечами, произнес старик. – Мы с ними не считаемся.

– Однако, по-моему, и меньшинство имеет право на сохранение своих рук, ног и мозгов, – возразил я.

– Меньшинство НЕ ИМЕЕТ НИКАКИХ ПРАВ, – последовала суровая отповедь со стороны моего собеседника.

– Следовательно, тому, кто пожелал бы жить среди вас, необходимо примкнуть к большинству, чтобы не…

– Разумеется! – оборвал меня старик, угадав мою дальнейшую мысль. – Только таким путем он и может избавиться от больших неудобств.

Мне надоело бродить по этому скучному городу, и я спросил, нельзя ли для разнообразия выйти за его черту, на простор полей. Мой проводник ответил, что это можно, но предупредил:

– Едва ли и там вам покажется интересно.

– Почему? – удивился я. – В мое время за городом было так хорошо. Там были зеленые, усыпанные цветами луга, над которыми витал такой упоительный аромат, когда по ним проносился легкий ветерок; были прекрасные ветвистые деревья, населенные пернатыми певуньями; были обвитые розами прелестные коттеджи.

– Ну, теперь там ничего этого нет, – снова сухо прервал меня старик. – Мы все это переделали по-своему. Вместо описываемой вами ненужной роскоши природы мы устроили обширные огороды, разделенные дорогами и каналами, перекрещивающимися под прямым углом, как здешние улицы. Вашей былой «красоты» вы больше не найдете и за городом. Мы ее уничтожили, потому что и она мешала нашему равенству. Мы нашли несправедливым, чтобы одни люди жили среди живописных окрестностей, а другие – среди болот или голых песков. Теперь благодаря нашим трудам весь мир стал одинаков во всех своих частях, все люди повсюду живут в одинаковых условиях, потому что на земле нет уже таких мест, которые имели бы какие-либо преимущества перед другими.

– А разве нет других стран, кроме этой? – спросил я, думая, что старик под словами «весь мир» подразумевает только свою страну, и, чувствуя, что дорого бы дал, чтобы очутиться в какой-нибудь иной стране, хотя бы даже в одной из тех, которые тысячу лет назад считались самыми суровыми.

– Области другие есть, но стран в прежнем смысле больше не существует, – пояснил мой спутник. – Говорю вам: весь мир сделан нами совершенно одинаковым. Везде один народ, один язык, один закон, одна и та же форма жизни.

– Боже мой! Неужели, в самом деле, на всей земле, от полюса до полюса и на протяжении всего экватора, нет ни малейшего разнообразия? – ужасался я. – Как это должно быть скучно!.. Но, может быть, у вас есть хоть какие-нибудь способы развлечения, театры, например?

– Нет, мы уничтожили и театры, – ответил старик. – Особенности артистического темперамента не допускали уравнения. Каждый из артистов мнил себя лучше и выше других… Быть может, в ваши дни это было иначе?

– Нет, артисты и в наше время, как и во все предшествовавшие времена, считали себя, так сказать, сверхмировыми существами, – сознался я. – Но мы не обижались, не придавая этому особенного значения.

– Ну, а мы взглянули на этот вопрос иначе, – отозвался мой спутник. – Наш «Союз общественной охраны Белой ленты» нашел, что все способы развлечения вредны и порочны, перетянул на свою сторону БОЛЬШИНСТВО и добился того, что всякие игры, музыка, танцы и прочие забавы были навсегда воспрещены.

– Ну, а книги читать вам позволяется? – спросил я.

– Это нам не запрещено, но только читать-то у нас нечего. Новых книг больше не пишется. Да и о чем писать в мире, где нет ни горестей, ни радостей, ни разочарований, ни надежд, ни любви, ни ненависти; где жизнь течет таким ровным, тихим, нигде не застревающим потоком?

– Да, у вас действительно писать не о чем, – согласился я. – Но что сделали вы с творениями прежних авторов? У нас были Шекспир, Вальтер Скотт, Теккерей, Байрон… Наконец я сам написал кое-что, заслуживающее некоторого внимания, как говорили. Может быть, все это у вас хранится в общественных…

– Нигде не хранится, – почти сердито оборвал меня мой проводник. – Мы весь этот старый хлам сожгли. Нам совсем не интересно знать о тех временах, когда в мире шла такая неразбериха и люди, в огромном большинстве, были превращены в невольников и во вьючный скот.

Дальше я узнал от него, что у них благодаря настояниям самой сильной общественной партии «Союза общественной охраны Белой ленты», были уничтожены все без исключения произведения искусства прежних времен и постановлено подавлять в подрастающих поколениях малейшее стремление к художественной деятельности всякого рода, потому что такая деятельность признана зловредною, как подрывающая великие основы равенства. Люди с художественными наклонностями имеют привычку мыслить и этим самым возвышаться над другими, не имеющими такой зловредной привычки. Разумеется, последняя категория людей преобладала и составляла БОЛЬШИНСТВО, которое и признало существование неприятных ей лиц первой категории недопустимым. При этом старик добавил, что по той же причине были воспрещены различные виды спорта и общественные игры, так как состязания ведут к проявлению способностей, а различие в способностях нарушает законы равенства.

– А по скольку часов в день работают у вас? – спросил я.

– Только по три часа, все же остальное время дня в нашем собственном распоряжении, – не без гордости проговорил старик.

– Что же вы делаете в течение такого продолжительного свободного времени? – поинтересовался я.

– Отдыхаем, – последовал краткий ответ.

– Отдыхаете?! Двадцать один час подряд только и делаете, что отдыхаете? И это после такого ничтожного труда? – изумлялся я.

– Ну, конечно, не все же время мы спим или сидим, как ваши прежние истуканы, – возразил мой спутник. – Мы думаем, беседуем…

– А!.. О чем же, смею спросить?

– О том, как трудно жилось прежним людям и как счастливы теперь мы, а также о великих предназначениях человечества.

– А что именно вы представляете себе под выражением «предназначения человечества»? – с любопытством спросил я. – Об этом и в наши дни много толковалось, но никто так и не мог выяснить, что, собственно, имелось в виду.

– Да? Ну, мы и в этом отношении ушли гораздо дальше вас, – с самодовольством проговорил мой собеседник. – Мы видим предназначение человечества в полном преобладании над природой, чтобы она не стремилась больше своими вольностями нарушать наши законы равенства; чтобы все у нас делалось силою одного электричества, без всякого содействия с нашей стороны; чтобы каждый из нас имел право голоса; чтобы…

– Довольно! Благодарю вас, – перебил я его. – Теперь я все понял, и мне остается спросить вот только о чем: есть ли у вас религия?

– Конечно.

– И вы поклоняетесь какому-нибудь божеству?

– Разумеется.

– Как оно у вас называется?

– БОЛЬШИНСТВОМ.

– Так. Ну, теперь для меня все окончательно ясно… Впрочем, есть еще один вопрос, последний… Надеюсь, вы простите мне, что я задаю вам такое множество вопросов?

– Задавайте и этот вопрос, не стесняясь, – пробурчал старик, – я к тому и приставлен, чтобы в течение трех часов в день отвечать на вопросы людей неопытных.

– Я хотел бы узнать вот что еще: много ли людей кончают у вас самоубийством?

– Самоубийством?!. Ну, таких случаев у нас совсем не наблюдается.

Я взглянул на лица встречных мужчин и женщин. Заметив на их лицах и в глазах такое же выражение удивления, смешанного с тревогой, какое мне приходилось наблюдать в глазах наших домашних животных, я решил, что этим людям действительно нет надобности прибегать к самоубийству.

Лишь только я решил этот вопрос, как все окружающее меня вдруг покрылось непроницаемым туманом… Я окликнул своего спутника, но не получил ответа…

Господи! да что же это со мной? Почему я снова очутился в хорошо знакомой мне комнате и на собственной постели, а возле меня раздается не менее знакомый, крикливый голос миссис Биглз, моей прежней квартирной хозяйки?

Разве и она проспала тысячу лет и тоже теперь проснулась?.. Она кричит, что уже двенадцать часов… Только еще двенадцать! Значит, я должен ждать еще четыре с половиною часа, когда меня умоют… Ах, как трещит у меня голова и как невыносимо ноют руки и ноги!..

Да, я действительно в своей собственной постели… Неужели все это было лишь тяжелым, кошмарным сном, и я остался на своем месте, в девятнадцатом столетии, при привычном государственном, общественном, семейном и прочем строе?..

Да, сквозь открытое окно до меня доносятся звуки прежней жизни. Слышу, как по-прежнему смеются и плачут, радуются и горюют люди, и как каждый из них с помощью воли и труда, напрягая и развивая свои силы, прокладывает себе собственный путь в жизни. Слышу шум борьбы и падение погибающих в этой борьбе, но слышу и быстрый бег тех, которые спешат на помощь упавшим… Слышу и то, как восторженно прославляются те, которым удалось совершить какое-нибудь великое дело…

О, как я счастлив, что избавился от страшного кошмара осуществленного социалистического строя, основанного на «свободе, равенстве и братстве»!.. Ах, какое великое, неописуемое блаженство чувствовать себя опять самим собою, а не…

Впрочем, у меня сейчас нет времени увлекаться отвлеченными рассуждениями. Мне сегодня предстоит целая уйма дел, а мое рабочее время не ограничивается ведь тремя часами…

Эх, зачем я вчера вечером пил так много вина, курил крепкие сигары и слушал разглагольствования будущих переустроителей мира! Вот от всего этого у меня и сделался в голове такой невообразимый кавардак.

### ВЕЧНОЗЕЛЕНЫЕ ДЕРЕВЬЯ

Они смотрят такими тусклыми и угрюмыми в ясный весенний день, когда молодая зеленая травка испещряется белыми подснежниками и желтым шафраном, а с каждой ветви рвутся на волю, к яркому солнышку, сотни нежных пушистых листочков, выбиваясь из стеснительной оболочки красновато-коричневых бутонов; смотрят такими холодными и жесткими среди трепещущих кругом них молодых надежд и жизнерадостности.

А в светлые летние дни, когда вся природа украшена своими лучшими уборами, когда розы густыми гирляндами обвивают двор и каждое окно, когда поля покрыты колосящимися хлебами, пронизанными пестрыми цветами, и от пышных лугов веет медовым запахом, – они глядят еще более хмуро в своей обтрепанной и поблекшей зимней одежде и кажутся такими старыми, жалкими и беспомощными.

Но всего печальнее смотрят они во дни плодоносной осени, когда деревья, подобно пожилым женщинам, желающим скрыть свои годы, наряжаются в пышные пестрые одежды из золота и пурпура, когда в полях уже созрели все злаки, а в садах с отягощенных ветвей десятками падают на землю перезревшие сладкие плоды, когда леса разноцветными лентами окаймляют долины. Среди интенсивного блеска угасающего дня природы они в своей однообразно-темной одежде кажутся так же не у места, как бедные родственники на пиру богача. У них только и есть эта одежда: ее постоянно мочат дожди, осыпает снег, треплют ветры и бури, оттого она такая поношенная и неказистая.

Когда же наступает зима, поля и луга покрываются толстым белым покровом, под которым погребаются умершие цветы, а лиственные деревья обрисовываются на белесоватом небе одними своими обнаженными остовами, когда умолкает веселый птичий хор и все кругом так бесцветно, тихо и безжизненно – только одни они, вечнозеленые деревья, стоят торжествующими среди бушующих метелей.

Они не красивы, а только бодры, крепки и выносливы; всегда, во все времена года, одни и те же, не меняющиеся, вечнозеленые. Весна не может сделать их светлыми, лето не может опалить их, осень не может сначала украсить их, а потом заставить поблекнуть и обнажиться, зима не может убить их.

Есть и среди человечества вечнозеленые душою мужчины и женщины; правда, их немного, но все-таки они есть. Эти люди не из показных, не из тех, за которыми бегут толпами (природа действует по старинным правилам торговли: она никогда не выкладывает на выставку своего лучшего товара). Эти люди только крепки, сильны и выносливы.

Они крепче всего света, крепче жизни и смерти, крепче самой судьбы. Над ними свирепствуют житейские бури, их хлещут ливни, их пытаются сковать морозы. Но бури, ливни и морозы проносятся, а те, которых они старались уничтожить, продолжают стоять бодрыми, крепкими, вечнозелеными. Они спокойно наслаждаются солнечными днями жизни и благодарят за них, но также спокойно и расстаются с ними. Невзгоды не могут согнуть их, беды и горести не могут омрачить их светлых лиц; они могут только заставить еще крепче замкнуться их уста. Тепло нашего материального процветания не может заставить блеснуть новою яркостью вечную зелень их дружбы к нам, а холод наших неудач не может убить листвы их привязанности к нам. Будем же держаться этих людей, постараемся притянуть их к себе, приютимся возле них, как возле непоколебимых в бурях утесов.

В наши летние дни мы мало думаем об этих людях, потому что они не льстят нам, не разливаются над нами в слащавостях, не привлекают нас никакими обольщениями. Они даже плохие говоруны, и – что еще хуже для многих – не менее плохие слушатели. У них, на общий взгляд, угловатые манеры и полное отсутствие всякого заискивания. Наряду с нашими другими знакомыми они производят невыгодное впечатление. Они плохо одеваются и имеют очень невзрачный вид. Встречаясь с ними в обществе или на улице, мы стараемся избегать их; они не из тех, которыми можно похвалиться пред людьми из «блестящего» общества.

Только во дни наших нужд и скорбей мы научаемся понимать и любить их; только невзгоды суровой зимы заставляют птичек ценить всю выгоду приюта среди вечнозеленых ветвей.

Во дни нашей весны мы, глупые и легкомысленные, с насмешками и презрением проходим мимо этих неинтересных, однотонных людей и гоняемся за пестрыми, но недолговечными цветами и мотыльками. Мы мечтаем о том, чтобы сад нашей жизни был привлекателен для каждого прохожего; мы украшаем этот сад только розами и лилиями, а свое жилище – душистою повиликою. Как хорошо будет в этом саду летом, когда над ним засияет безоблачное голубое небо, и весь он зальется потоками ослепительного золотистого солнечного света! А о том, как в этом же пышном саду нам придется дрожать в холодные пасмурные осенние дни и мерзнуть в зимние – мы весною совсем не думаем.

А вы, молоденькие, глупенькие девушки, с вашими хорошенькими, но пустыми головками. Сколько раз вам говорилось, что все, что вам больше всего нравится в избранном вами юноше, далеко не то, что нужно, чтобы он мог быть хорошим мужем, но вы и слушать не хотели; вы затыкали свои ушки от этих увещеваний, надували губки и делали по-своему. И только личный горький опыт заставлял вас потом вспомнить те слова, которые казались вам такими неприятными и злыми, и оценить их по достоинству.

Жених, «пылающий как горно», быстро остынет, сделавшись мужем, и вместе с его остыванием покажутся все его некрасивые стороны, потому что нельзя изменить человека, изгнать из него дурное, вложить доброе, переделать, перекроить, перешить его, как платье, фасон которого перестал нравиться. Каким вы получили мужа, таким он до конца своих дней и останется; наносный блеск быстро тускнеет, прелесть новизны быстро улетучивается. Остается неизменным лишь коренное. Быстро остывает и заимствованный жар пылавшего вулканом новобрачного, и под старость вам не у чего будет греться.

Да, во время его молодости он кажется вам таким красивым и привлекательным. Он так горячо целует вашу ручку, так нежен и предупредителен. Он так крепко прижимает вас к груди, и его молодая рука кажется такой сильной и мощной. Глаза его так ярки и так головокружительно сладко заглядывают в ваши. И он всегда так хорошо одет (но не всегда хорошо платит за это портному).

Но будет ли он так же пламенно целовать вам руку, когда она сделается старою, дряблою и морщинистою? Будет ли осыпать вас нужными именами, когда ваш ребенок ночью не даст ему покоя своим криком, и вы не будете в состоянии унять это маленькое, бог весть чем страдающее существо? Будет ли он настолько заботлив, чтобы хоть на одну ночь сменить вас возле кроватки больного ребенка? Будет ли его рука крепкою и сильною для защиты вас во дни невзгод? Будут ли его глаза светиться для вас блеском любви, когда ваши начнут блекнуть и слезиться?

А вы, юные, недальновидные, легко увлекающиеся юноши! Неужели вы серьезно можете надеяться на то, что те привередливые кокетки, ради которых вы сходите с ума, будут хорошими женами?

Бесспорно, ваша избранница хороша и одевается с изысканным вкусом (еще бы: ведь она только и делает, что корпит над модными журналами, присматривается к одежде богатых щеголих и по целым часам виснет над прилавком модных магазинов и портних!), и она всегда такая милая, веселая, очаровательная; всегда кажется такой прямодушной, мягкой, покорной и сострадательной.

Она, пожалуй, такою и останется до самого конца своей жизни, но только не для вас. Она будет очаровывать многих мужей, но только не своего. На вас будет возложена обязанность «прилично» содержать ее, повсюду, куда она захочет, возить ее, любоваться ее успехами в обществе, в случае надобности защищать ее, не спать по ночам, раздумывая над тем, где бы раздобыть денег для ее прихотей. Больше с нее ничего не спрашивайте. С вас довольно чести называться ее мужем и быть предметом зависти других мужей, одаренных точь-в-точь такими же женами, но не замечающих этого, потому что они уже пригляделись.

Вообще, на долю вашей жены выпадут все преимущества, все радости, все удовольствия, весь блеск и все торжество жизни, если вы добродушны, мягкосердечны, честны, терпеливы и непритязательны, а на вашу – полные противоположности всего того, чем пользуется ваша жена.

Она будет сиять молодостью и красотой, сначала своими, а потом со временем и купленными; вы же при такой жене быстро состаритесь; лицо ваше пожелтеет, глаза потускнеют и ввалятся, волосы поредеют и поседеют раньше, чем вы, как говорится, успеете оглянуться.

Она будет блистать и в обществе и на вечерах у себя богатством и изяществом нарядов; вы будете на службе носить старый потертый сюртук, а дома ходить в обтрепанном, засаленном халате и стоптанных туфлях, и не решитесь высунуть носа в гостиную, когда там ваша жена задает «вечера» – справляющимся о вас из вежливости скажут, что вы «страшно заняты», и этим ответом удовлетворятся: ведь вы никому не нужны.

Она всегда окружена веселым, приятным обществом, ухаживающим за ней и осыпающим ее комплиментами и любезностями; вы всегда одни, вам никто не скажет простого, теплого, дружеского слова, никто не одарит вас ласковым взглядом. К вам жена заявляется только тогда, когда ей нужны деньги, которых она у вас не просит, а требует. С другой целью она на вашу половину и не заглядывает.

Для нее жизнь течет вечным праздником, без горя и забот; для вас – нескончаемыми унылыми буднями, полными неприятностей, огорчения, труда и беспокойств…

Да, жить уютно, по-семейному, можно только с такими людьми, которые не блистают в обществе, а цветами своего сердца и ума стараются украсить лишь свой собственный очаг, думают лишь о том, чтобы тем, кто разделяет с ними этот очаг, было тепло и спокойно, приятно и радостно.

Лучшими спутниками на тяжелом жизненном пути являются не люди, умеющие очаровывать и обольщать красивой внешностью и остроумной болтовней, а люди на вид тусклые и не находчивые в гостиных; люди крепкие, рассудительные и устойчивые к невзгодам; люди, которые не боятся ливня; прикрывшись не модным, а удобным и надежным зонтом, они безбоязненно переходят через огромные лужи, потому что у них крепкая обувь, и всегда готовы протянуть свою сильную и твердую руку в помощь другому. Такие люди, одаренные вечно юною и свежею душою, стойки во всякой беде, не гнутся и не падают ни при какой буре. Эти люди среди человечества – то же самое, что вечнозеленые сосны и ели среди деревьев.

Стойкость много значит. Женщины обыкновенно более стойки, нежели мужчины. Есть женщины, на которых вы смело можете положиться во всех жизненных невзгодах. У них та же стойкость, которая проявляется в преданной собаке. Мужчины по большей части скорее похожи па кошек. Вы можете прожить с кошкой двадцать лет и считать ее своею, но никогда не можете быть вполне уверены в ней, никогда не можете заглянуть на дно ее души и постоянно должны быть настороже, как бы она ни вздумала соблазниться мягким ковриком, разостланным перед камином соседа.

В современном мире нет школы для придания мужчине стойкости. В прежние, тревожные времена, когда вся Европа постоянно сотрясалась из края в край войнами, чумою и разными другими общественными и стихийными бедствиями, мужчина умел быть стойким не только по отношению к себе лично, но и к товарищу. Мы заучили наизусть много красивых фраз о безнравственности войны и радуемся, что живем в такое мирное время, с широко развитыми дипломатическими и торговыми сношениями. И мы пользуемся этим временем, затрачивая все свои силы и способности на то, чтобы как можно основательнее обмануть, обставить, облапошить и даже, при случае, ограбить «лучшего» друга, а часто и родного брата; теми же средствами мы «побеждаем» и своих врагов. Это мы называем «свободным развитием личных свойств», хвалимся своей «цивилизацией», кричим о «прогрессе» (да, мы действительно изумительно быстро шагаем вперед, но в какую сторону?) и с негодованием отзываемся о прежних «глухих, варварских» временах, когда царило одно «грубое насилие», хотя тогда люди бились как орлы и львы, за честь своих гербов, на которых недаром были изображены орлы и львы, а не лисицы…

Разумеется, много можно сказать против войны. Я вовсе не хочу отрицать ее темных сторон; я хочу лишь обратить внимание на тот бесспорный факт, что война порождала героев, которых в мирные времена не видно. Она прививала людям привычку к точности и решительности, к неустрашимости и самопожертвованию; она укрепляла их суждение, глаз и руку; она учила их терпению в страданиях, спокойной рассудительности в опасностях, сохранению душевной ясности в превратностях судьбы. Рыцарство, верность, твердость и мужество – прекрасные дети безобразной войны. Но лучший ее дар людям – все-таки стойкость.

Война внушала людям необходимость быть верными друг другу, верными своим обязанностям, верными своему посту, – словом, верными всегда и во всем до самой смерти.

Мученики, умиравшие на костре; естествоиспытатели, старавшиеся покорить природу и открывшие мировые законы; реформаторы, своей кровью (а не одною болтовнёю) завоевавшие нам различные вольности; люди, душою и телом отдававшиеся науке и искусству в те времена, когда ни то, ни другое не приносило ни славы, ни денег, а лишь осуждение и нищету, – все эти герои происходили от тех суровых людей, которые в кровавых сечах научались смеяться над страданиями и смертью, которым вражеские удары внушали ту непреложную истину, что высшая обязанность человека – быть стойким и безбоязненным.

Припомните историю о старом короле викингов, который хотел было принять христианство, но в тот момент, когда его с большою торжественностью собирались крестить, вдруг спохватился и спросил:

– Вы уверили меня, что принятие христианства – единственный верный путь в Валгаллу. Но скажите мне, где же будут все мои соратники, друзья и родственники, умершие в старой вере?

Смущенное духовенство ответило, что все они будут в таком месте, о котором нежелательно говорить в такую торжественную минуту.

– А! – вскричал, отступая от купели, старый викинг, отлично понявший тонкий намек духовенства. – В таком случае я не желаю креститься: я не хочу покидать их в несчастье.

Он жил с теми людьми, сражался бок о бок с ними, был им неизменно предан и не захотел покинуть их даже после смерти, хотя ему за это и угрожало мучиться вместе с ними в аду.

Как был смешон этот глупый викинг, не правда ли, господа современники? С моей же точки зрения – для вас, конечно, не обязательной, лучше бы бросить всю нашу «культуру» и «цивилизацию» и вернуться к тем «мрачным» временам, когда вырабатывались такие характеры, каким обладал этот «смешной» викинг.

Единственным живым памятником тех времен остался у нас бульдог, но и тот уж не тот! Какая жалость, что мы даем погибать этой прекрасной породе собак! Как великолепен бульдог в своей свирепости и стойкости перед врагом хозяина, в сознании своей обязанности защищать до последней капли крови имущество и жизнь своего кормильца! Но как он кроток и покорен, когда ему нужно защищать только самого себя!

Бульдог хотя и неказист на вид, зато он самый лучший и верный друг. Он напоминает известную поговорку о человеке, которого нельзя не уважать, узнав его, но узнать его очень трудно, потому что в обыкновенное время он не проявляет своей душевной красоты.

Хотя мое первое знакомство с бульдогом произошло много лет назад, но я отлично помню это. Я в то время жил летом в деревне, в одном семействе, вместе с товарищем, которого звали Джордж.

Как-то раз мы вернулись домой с дальней прогулки так поздно, что наши хозяева уже спали. Мы потихоньку пробрались в нашу комнату, где был зажжен для нас свет, и принялись разуваться. Вдруг мы заметили, что возле печки лежит бульдог. Мне еще не приходилось видеть в непосредственной близости собаки с такой угрюмой мордой и с таким свирепым взглядом; казалось, она совершенно недоступна каким бы то ни было нежным и благородным чувствам. Джордж находил, что этот зверь скорее напоминает страшилище из языческой мифологии, нежели благонравную английскую собаку. И я вполне соглашался с мнением товарища.

По-видимому, бульдог поджидал нас. Он поднялся, приветствовал нас зловещей улыбкой и стал между нами и дверью.

Примирительно, заискивающе улыбнулись ему в ответ и мы, называя его «хорошей собакой», выражая ему наше сочувствие словами: «Бедненький дружок, мы не вовремя разбудили тебя», и, наконец, спросили его тоном, предрешающим утвердительный ответ со стороны бульдога: «Ты ведь хороший, славный песик, да?» Разумеется, мы вовсе не думали того, что говорили. Наше истинное мнение об этом четвероногом посетителе было диаметрально противоположно тому, которое мы выражали вслух. Мы не желали оскорблять его. Он был у нас в качестве, так сказать, гостя, и мы как благовоспитанные молодые люди чувствовали необходимость скрыть от него испытываемое нами от его присутствия неудовольствие и не ставить его в ложное, неловкое положение.

Кажется, мы успели в этой игре. Бульдог, видимо, не испытывал никакого стеснения, чего мы сами о себе не могли сказать. Относясь довольно равнодушно к нашим любезностям, он вдруг почувствовал какое-то особенное влечение к ногам Джорджа.

Кстати сказать, Джордж всегда очень гордился своими ногами, находя их красивыми и стройными; конечно, я из деликатности не противоречил ему, но про себя находил его ноги неуклюжими «бревнами». Но бульдог, очевидно, вполне разделял мнение самого Джорджа насчет очаровательности его «ходилок»: пес приблизился к этим принадлежностям моего товарища и долго обнюхивал их со всех сторон с видом истинного знатока. Окончив эту экспертизу, бульдог радостно фыркнул, вильнул хвостом и осклабился.

Джордж, отличавшийся в то время большой скромностью и стыдливостью, вспыхнул до корней волос и поспешно втянул ноги на стул, на котором сидел, но, заметив, что пес выражает явное намерение последовать за ними на стул, пересел на стол, подогнув под себя ноги, как делают портные.

Расхаживая возле стола, бульдог свирепо глядел на Джорджа, как-то странно шевелил хвостом, кивал головой и слегка рычал. Все эти проявления душевных движений почтенного пса казались нам настолько зловещими, что я, по чувству солидарности с товарищем, присоседился к нему и уселся на столе в такой же позе, как он.

Стол был небольшой и не совсем устойчивый на своих круглых с колесиками ножках, так что сидеть на нем вдвоем, да еще с подогнутыми ногами, представлялось для нас, не привыкших пользоваться такого рода седалищами, довольно чувствительным неудобством.

Разумеется, мы легко могли бы освободиться из нашего неловкого положения, разбудив спавших рядом хозяев. Но мы на это не решались, во-первых, из свойственной нам деликатности, а во-вторых, в ясном сознании, что представляемая нами картина не из таких, какими приятно похвалиться перед лицами, которым желательно внушить благоприятное мнение о себе.

В таком положении мы молча и неподвижно просидели около получаса. Между тем гость взобрался на тот стул, на котором перед тем сидел Джордж, и не сводил с нас укоризненного и вместе с тем, как нам казалось, насмешливого взгляда. Сделав нечаянное движение, я чуть было не скувырнулся со стола, занимая только один край его, и заметил, что пес одобрительно заколотил хвостом по стулу.

«Экая злорадная скотина!» – подумал я, весь похолодев от ужаса, и уселся насколько было возможно крепче.

По истечении получаса мы с товарищем принялись вполголоса обсуждать свое положение. Я предлагал «рискнуть» спуститься со стола и попытаться выгнать нашего непрошеного посетителя. Но Джордж, со свойственным ему красноречием и склонностью к софизмам, возразил, что не следует смешивать безумную попытку с храбростью.

– Ты знаешь, – продолжал он, – что храбрость – достояние мудрецов, между тем как безумная попытка – признак глупости. Сделать так, как ты предлагаешь, – значит приближаться к глупости. Я на это не согласен.

Я также не желал «приближаться к глупости», поэтому мы поступили как «мудрецы», оставшись сидеть на столе.

Прошел с убийственной медленностью еще час. Больше мы уж не могли вынести нашего «портновского» положения. После нового совещания мы единодушно решили сделать одну попытку, которая так или иначе должна была спасти нас.

Потихоньку, со всевозможными предосторожностями, мы вытащили из-под себя скатерть; Джордж ловко набросил ее на голову пса, который испуганно завизжал и, поджав хвост, бросился к двери, таща за собою скатерть, впрочем, тут же, посреди комнаты, и свалившуюся с него. С не свойственным для него проворством Джордж на своих «неуклюжих бревнах» подоспел к двери раньше бульдога, отворил ее и, прижавшись за нею к стене, стал выжидать, когда выбежит наш «трусливый враг». Лишь только последний исчез в сенях по направлению к кухне, мой товарищ поспешно вернулся в комнату, тщательно запер за собою дверь и помог мне спуститься с неудобного седалища; у меня так затекли ноги, что я едва владел ими.

Утром, за завтраком, мы вежливо попросили наших хозяев не пускать в другой раз к нам в комнату своего свирепого пса, который чуть не отгрыз у нас ноги.

– Господь с вами, молодые люди! – вскричала хозяйка, всплеснув руками, – Неужели вы испугались нашего старого Бобика? Да ведь ему около двадцати лет, он полуслепой, и у него не осталось ни одного зуба. Мы кормим его супом, кашей и вообще чем помягче. А вы побоялись, что он у вас отгрызет ноги!.. Как же это вы не разглядели, что он уж полукалека? Мы бережем его, чтобы его самого кто не обидел. Вас же мы знаем как добрых молодых людей, поэтому и позволили ему полежать в комнате до вашего прихода… Он, наверное, просил приласкать его, разделяя наше хорошее мнение о вас. Он привык, чтобы наши знакомые ласкали его, бедного старичка.

Ах, как мы с Джорджем осрамились! Собака ласкалась к нам, ожидая взаимности, а мы приняли ее за чудовище и целых полтора часа разыгрывали из себя таких дураков, что нам потом долго было совестно даже вспоминать об этом.

Хорошо еще, что пес не был злопамятен, и когда мы, встретившись с ним в тот же день, позвали его к себе, чтобы вознаградить за ночное недоразумение, он доверчиво пришел и лизнул наши сапоги.

С тех пор он сделался нашим любимцем; мы всячески ласкали и холили его. Расставаясь с ним по окончании вакаций, мы ревели, как настоящие ребята, и нам казалось, что из подслеповатых глаз старого Бобика также текут слезы. Впрочем, впоследствии мне не раз приходилось убеждаться, что собаки, да и некоторые другие животные, привязанные к людям (только не кошки; те иначе выражают свое огорчение), плачут совершенно так же, как мы.

Расскажу еще историю о другом бульдоге, который оказался совсем иного нрава.

Как-то раз мой дядя был в гостях у одного приятеля, который подарил ему молодого бульдога, но предупредил при этом, что песик хотя и «славный», но еще не воспитан. Дядя был совершенно несведущ в воспитании бульдогов; он думал, что это дело простое, поэтому взял бульдога и привел к себе домой.

Час спустя после водворения бульдога в дом дяди к нему в комнату вбежала взволнованная жена, сопровождаемая по пятам новым членом «семейства», всем своим видом выражавшим высшую степень самодовольства.

– Ну, уж и добыл пса! – вскричала тетушка, с негодованием показывая на своего спутника. – Худшего злодея не мог достать?

– Как… злодея?! – изумился дядя. – Это один из лучших молодых бульдогов во всем городе. Производители его в прошлом году получили первую награду на выставке и…

– Очень может быть, что его производители были псы, достойные всяких наград, уважения, почестей, но сам-то он ничего подобного не заслуживает, – возразила тетушка. – Знаешь, что он уже успел натворить, пробыв всего один час в нашем мирном доме?

– Нет… А что именно?

– А то, что он для первого дебюта загрыз любимого кота нашей соседки по правую сторону, бедной мистрис Сленгер… Она прибежала ко мне вся в слезах и еле могла выговорить, что случилось, – пояснила тетушка взволнованным голосом.

– Гм? – промычал дядя, смущенно перебирая бумаги на столе. – Это, действительно, очень прискорбный случай… и совершенно неожиданный… Надо как-нибудь утешить бедную миссис Сленгер… Конечно, ужасно лишиться любимого существа, да еще при таких условиях… Пойди и утешь ее…

– Пойди сам! – огрызнулась тетушка, – Чем ты ее утешишь? Сумеешь разве воскресить загрызенного этим разбойником кота? Если ты такой чудодей, то ступай и утешай, – язвила она, отирая со лба пот, выступивший от сильного волнения.

– Так что же нам теперь делать? – недоумевал дядя.

– Нужно скорее отдать назад этого кровожадного пса, пока он не загрыз саму миссис Сленгер, или же хорошенько вымуштровать его, чтобы он вел себя как следует, – не задумываясь отбарабанила тетушка.

Дядя слишком был занят делами своей службы и не мог немедленно приняться за «муштровку» собаки, поэтому он пока ограничился тем, что велел домашним не выпускать ее со двора.

Но, привыкшая у своего первого хозяина гулять перед домом, она то и дело неизвестными путями пробиралась туда и была грозою всей улицы.

Бульдог, в сущности, не был злонравным (потом, при ближайшей разборке дела, оказалось, что и кота соседки он загрыз только потому, что тот сам чересчур уж нахально дразнил его), а только слишком прямолинейно и усердно исполнял то, что считал своей обязанностью.

Собственно говоря, он не имел ясного представления о своих правах, о своем долге и о своей ответственности. По всей видимости, он был убежден, что его держат для того, чтобы он не пропускал в дом ни одной живой души, а если она каким-нибудь чудом и ухитрится проникнуть туда наперекор ему, то не выпускать ее обратно.

Дядя с тетей жили с нами в одном доме, и я каждый день бывал у них. Как они сами, так и двое их сыновей очень любили животных вообще, а собак в особенности. Любил их и я, и вот мы с двоюродными братьями посвящали часть нашего свободного времени на то, чтобы внушить бульдогу те правила приличного поведения, которых он еще не знал вследствие недостатка правильного воспитания в первой молодости. Но все наши старания были тщетны. Его прямолинейность и строгая совестливость не допускали никаких компромиссов, и он с прежним рвением продолжал исполнять то, что признавал своим долгом.

На наших постоянных поставщиков хлеба, молочных продуктов, мяса, зелени и прочего бульдог в несколько дней нагнал такого страху, что они боялись проходить мимо него, и, по уговору с нами, бросали что было можно через низенькую зеленую изгородь прямо в наш палисадник; а чего было нельзя препровождать к нам таким путем, за этим приходилось ходить служанке или кому-нибудь из нас, подростков.

Благодаря этим новым порядкам наши матери, хлопоча по хозяйству, частенько говорили нам:

– Сбегай-ка, сынок, в палисадник, посмотри, не валяется ли там где-нибудь мясо на жаркое… да кстати, загляни под розовый куст: кажется, мальчик из бакалейной лавки давеча бросил туда пакет с черносливом.

Мы бежали и всегда находили в палисаднике под кустами и деревьями или на цветочных клумбах не только то, что велено было искать, но и кое-что другое, не предусмотренное матерями.

Однажды вышел преинтересный инцидент с паяльщиками. Нужно вам сказать, что когда у нас посылают в мастерскую с просьбой прислать оттуда кого-нибудь на дом, то обыкновенно приходит сначала один мастер с предупреждением, что сейчас придет другой, потом приходит этот другой и заявляет, что он, при всем желании, не может сделать, что нужно, так как занят, по горло занят; тогда появляется третий и, осведомившись, были ли первые двое, приступает к делу.

Когда приходили один за другим трое паяльщиков, наш бульдог был занят обращением в бегство почтальона и двух прачек, но подоспел обратно на свой пост как раз к тому времени, когда паяльщики выходили все вместе. Оказалось, что третий забыл прихватить с собой олова и теперь шел за ним, почему и присоединился к первым двум.

Убедившись, что в дом проникло целых трое «чужих» без его ведома, пес был страшно огорчен этим обстоятельством и твердо решил исправить свою оплошность. Чуть не целых три часа держал он злополучных паяльщиков в осаде, не выпуская их из ворот, но и не позволяя им вернуться в дом, где они могли бы найти другой выход или помощь. Так как он не лаял, а только рычал и показывал свои страшные зубы, то в доме никто ничего не слыхал. Паяльщики хотя и кричали, чтобы кто-нибудь вышел их освободить, но в доме думали, что эти люди ссорятся между собою на улице, и не обращали на них внимания. Время было утреннее, то есть самое хлопотливое, и каждый был углублен в свое дело. Мы же, дети, были в школе, иначе, конечно, скорее взрослых заинтересовались бы случившимся.

Но вот дядиной служанке понадобилось зачем-то выйти во двор. Узнав о подвиге чересчур ретивого бульдога, служанка побежала за хозяином, и только по приказанию последнего пес, хотя и с недовольным ворчанием, выпустил на свободу паяльщиков.

За такое усердие своего четвероногого сторожа дяде пришлось заплатить довольно дорого: паяльщики хотя и ничего не сделали в доме, но потребовали плату за зря потраченное время и за страх. Вместе с тем они отказались снова прийти к нам в дом.

Кончилась вся история тем, что дядя обзавелся всем необходимым для паяния и в нужных случаях стал сам производить эту операцию.

Из всех наших домашних бульдог невзлюбил дядину кухарку, что, впрочем, было нисколько неудивительно, так как эта женщина обладала крайне неприятной наружностью и строптивым характером. Пес никогда не бросался на нее, но молча преследовал ее и всегда старался наделать ей как можно больше неприятностей, хотя больше смешных, чем вредных.

Однажды он устроил с ней такую штуку: выпустил ее из дому, а вернуться домой не дал, продержав часа два в осаде на заднем дворе.

Не помню, каким путем освободилась кухарка, но после этого случая дядя проникся убеждением, что нужно наконец отучить пса от излишнего усердия и заставить его знать собачьи права и обязанности более благопристойные. Не зная, как приступить к этому делу, дядя посоветовался с одним из своих приятелей, отлично изучившим собачьи характер и повадки и умевшим обращаться с самыми упрямыми псами.

– О, бульдога нетрудно воспитать и даже перевоспитать, – ответил приятель, выслушав сетования дяди.

– Но как же приступить к этому? – осведомился дядя.

– Заприте бульдога в комнату, по возможности пустую, и останьтесь там сами, – продолжал приятель.

– Ну, а потом? – полюбопытствовал заинтересованный дядя.

– Поместите его в самой середине комнаты, опуститесь перед ним на четвереньки и старайтесь привести его в раздражение…

– Но…

– Да, именно сначала в раздражение, а затем понемногу доведите его до состояния бешенства…

– Гм… – задумчиво произнес дядя. – Ну, а дальше?

– Ну, он, разумеется, бросится на вас… – хладнокровно пояснял его приятель.

– Спасибо! – вскричал дядя. – Но ведь это…

– Это и будет самым удобным моментом, чтобы воздействовать на него в желательном смысле, – договорил его собеседник. – Он непременно будет стараться схватить вас за горло, а вы должны не допускать его до этого и успеть вовремя ударить по носу, да посильнее, так чтобы он упал.

– Хорошо, я начинаю понимать вашу мысль…

– Очень рад, мой друг… Понятно, пес тотчас же вскочит и снова набросится на вас. Но вы повторите прежний маневр. Эта игра должна продолжаться до тех пор, пока бульдог не выбьется из сил. Тогда он окажется кротким, как овечка, и вы будете иметь полную возможность внушить ему какие угодно правила поведения. Говорю это по собственному опыту, – заключил приятель.

– Та-ак… А других способов… более удобных для перевоспитания бульдогов разве нет? – спросил дядя.

– Может быть, и есть, но я не знаю их, – сознался его приятель. – Во всяком случае, этот способ меня лично всегда приводил к самым блестящим результатам, почему я так убедительно и рекомендую вам его.

– Не смею сомневаться, – сухо проговорил дядя. – Но раз вы так хорошо освоились с этим приемом, то отчего бы вам во имя нашей многолетней дружбы не помочь мне в этом деле?.. Мы можем предоставить в ваше распоряжение отдельную комнату, где никто не стал бы вам мешать.

Приятель сильно смутился и поспешил проститься с дядей, заявив, что сейчас ему некогда заняться перевоспитанием собаки, но что на днях он непременно явится и займется этим делом. Дядя, конечно, так и не дождался своего приятеля, и их дружбе с тех пор наступил конец.

Мясник, с которым дядя также посоветовался, нашел, что метод дядиного приятеля не совсем удобный и слишком рискованный, и предложил другой, но его мнению, более рациональный.

– Возьмите подлиннее цепь, – советовал мясник, – приладьте ее покрепче к ошейнику собаки и отправляйтесь с ней каждый вечер на дальнюю прогулку куда-нибудь за город. Но ни на минутку не спускайте собаки с цепи, даже на просторе; пусть она все время идет возле вас на цепи. Проделайте это месяца два подряд, и тогда, ручаюсь вам, ваш бульдог будет шелковый. Как только он начнет рваться с цепи, вы его притяните поближе к себе. Ему это сначала будет очень неприятно, но с течением времени, когда он убедится, что все его протесты бесполезны, в особенности, если вы по временам хорошенько вытянете его плеткой, то он поневоле переломит себя, лишится своей воли и покорится вашей.

– Да, это очень может быть, – заметил дядя. – Но мне кажется, что ваш способ скорее подействует на самого меня, нежели на моего бульдога. Ведь если я, в свои пятьдесят шесть лет и при своей солидности, должен буду каждый день делать длинные прогулки, то через месяц от меня останется одна тень… Нет, это будет не совсем удобно… Впрочем, благодарю вас за совет. Пожалуй, я последую ему. Быть может, это и мне принесет пользу, – добавил он после некоторого раздумья.

По своей добросовестности, которою он смело мог поспорить со своим бульдогом, дядя каждый вечер стал выходить с псом на двухчасовую прогулку. И, несмотря на то что бульдог все время был на цепи и дядя умерял его порывы к свободе, пес возвращался домой еще более свежим, резвым и предприимчивым, чем уходил, а дядя едва держался на ногах от усталости, пыхтел как паровоз, весь обливался потом и требовал себе скорее бренди с закуской.

Из отрывистых слов дяди, произносимых им в промежутках между двумя рюмками с подлежащею закускою, выяснилось, что он никакими силами не мог удержать своего хвостатого спутника от порывов нестись по полю в погоне за коровами, телятами, лошадьми, барашками и прочими «иноплеменниками». Боясь упустить его, если ослабить цепь, или задушить, если чересчур натянуть ее, дядя сам должен был бегать вместе с ним.

К концу второй недели такого усиленного движения дядя потерял в весе фунтов двадцать и заметно посвежел.

Но в один прекрасный день наступил, так сказать, кризис. Было воскресенье. Погода стояла хорошая. Гуляющих по улицам нашего предместья и стремившихся за город собралось очень много. Дядя, как всегда, водил своего бульдога в ближайшее поле. Вот тут-то и произошел кризис. Быстро вертясь вокруг своего хозяина, бульдог опутал его ноги цепью, а потом и самого себя. Как ни старался дядя раскрутить цепь, она все больше закручивалась, так что ему оставалось только одно: сесть прямо на землю и в таком положении освобождать себя и собаку от уз. Но оказалось, что и этого нельзя сделать, потому что стальные звенья в нескольких местах так сцепились одно с другим, что не было возможности отцепить их, не освободив сперва другого конца цепи, прикрепленного к кольцу ошейника. И дядя снял с этого кольца цепь.

Почувствовав себя на свободе, бульдог вихрем понесся вслед за парою гусей, пасшихся неподалеку на краю пруда. Вместо того чтобы броситься в воду, куда бульдог едва ли последовал бы за ними, – он не любил воды, – глупые птицы с громкими криками направились домой, несясь на своих тяжелых крыльях так близко над землей, что резвая собака имела полное основание надеяться, что ей удастся поймать за хвост хоть одну из них.

Дом, где жили гуси, находился возле самого предместья, и им удалось благополучно проскользнуть во двор.

Бульдог не особенно огорчился этой неудачей и тотчас же пустился в погоню за комнатной собачкой, которая с визгом удирала от него, стараясь скрыться в первую попавшуюся открытую дверь или подворотню. По пути он сбил с ног пару маленьких ребятишек, возившихся на улице в песке. Ребятишки подняли отчаянный рев, на который выбежали взрослые.

Между тем бульдог мчался вдоль домов ураганом. Дядя бежал за ним со спутанной цепью в руках, свистел ему, кричал, называл его на все лады, – ничто не помогало. Пес гнал перед собой все живое и наделал страшного переполоху.

Кончилось тем, что в дело вмешался страж общественного порядка.

Был составлен протокол, по которому дядю привлекли к суду «за хождение по улицам со злой собакой не на привязи». Суд приговорил его к крупному штрафу. После этого дядя, по настоянию жены, должен был подарить бульдога одному знакомому помещику, безвыездно жившему в своем имении и большому любителю собак. Тот, как я потом узнал, живо сумел «перевоспитать» чересчур предприимчивого пса, сделав из него образец ума, сметливости, послушания, терпения и прочих хороших качеств.

Кстати, мне припомнилась еще одна история, тоже о бульдоге. Эта история настолько грустна, что я советую жалостливому читателю сначала запастись несколькими носовыми платками на случай слез, а потом уж и приступать к прочтению ее.

Это было во дни пресловутых кринолинов. Одна из моих многочисленных тетушек, жившая в маленьком провинциальном городке, только что завела было себе обширный кринолин, состоявший из мелких стальных обручей, и очень гордилась им.

Однажды она заговорилась на улице с одной своей хорошей знакомой. Вдруг почувствовала, что под ее кринолин забрался кто-то, оказавшийся бульдогом. Произошло это, по всей вероятности, так: нижний обруч кринолина мог почему-либо приподняться и образовать нечто вроде входа, которым собака и воспользовалась, чтобы проникнуть под кринолин с целью укрыться от немилосердно припекавшего солнца. Но лишь только тетушка пошевельнулась, чтобы узнать, в чем дело, приподнявшийся обруч снова опустился к земле. Очутившись в полной темноте и как бы в клетке, бульдог, разумеется, испугался.

Стараясь выбраться из места заключения, он метался туда и сюда, но, натыкаясь повсюду на преграду, он не мог сделать этого и кончил тем, что направился по улице вместе с прикрывавшей его «клеткой», а следовательно, и с моей тетушкой.

Не понимая, что так стремительно подталкивает ее с места, тетушка в ужасе выронила свой парадный зонтик и сумочку с кошельком. Испуская раздирающие душу вопли, размахивая руками и спотыкаясь, она кубарем завертелась по площади, куда ее увлекала непонятная, таинственная сила. В испуге она не догадалась приподнять кринолин, чтобы выпустить из-под него собаку и этим сразу выяснить все дело.

Можно себе представить изумление публики при виде такого загадочного поведения со стороны известной всему городу, уважаемой дамы.

Повертевшись некоторое время вокруг площади, почтенная дама понеслась обратно на свою улицу, сбила с ног нескольких встречных, наткнулась на фонарный столб, вследствие чего у нее на лбу вскочила огромная шишка (шляпа уже давно свалилась с ее головы и плавала, на потеху ребятишкам, в канаве с водой), помчалась в первый попавшийся переулок, по которому и продолжала свой стремительный бег.

Зрители невольно подумали, что эта уважаемая дама внезапно помешалась, в страхе разбегались перед нею и громко звали ей на помощь полицию. Улицы быстро опустели; торговцы поспешно закрывали свои лавки; конное и пешее движение на улицах приостановилось; словом, весь мирный городок пришел в смятение. Многие из любопытных забирались на крыши домов; особенно мужественные люди выбегали из ворот и дверей, торопливо подхватывали на руки зазевавшихся малюток и разносили их по домам. За окнами виднелись перепуганные лица женщин; кое-где раздавались плач и стоны, точно при вторжении неприятеля или появлении какого-нибудь стихийного бедствия.

Полиция также растерялась и не знала, что ей делать. Одни предлагали вызвать пожарную команду, а другие – потребовать на помощь солдат.

Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы наконец тетушка не споткнулась на своего невидимку и не села на него посреди улицы. Только тут она догадалась, что нужно сделать. Быстро вскочив на ноги, она приподняла кринолин. Обрадованный узник выскочил из своего заключения и пустился наутек, а сконфуженная дама бросилась без оглядки домой.

После этого приключения тетушка несколько дней проболела, а по выздоровлении долго не решалась показываться в городе и возненавидела кринолины.

### ЧАЙНИКИ

Установлено наукою, что можно снять с огня чайник с бурлящим кипятком и нести куда угодно на голой ладони, не чувствуя при этом никакого неудобства, за исключением, впрочем, того случая, когда чайнику вздумается опрокинуться и облить вас своим содержимым.

При этом опыте необходимо лишь то, чтобы вода кипела вовсю и чтобы ко дну чайника не прилипла горячая зола; при соблюдении этих двух условий вы не почувствуете ни малейшего ожога.

Объясняется это непонятное, на первый взгляд, явление как нельзя проще. Весь жар от огня проходит сквозь чайник в воду. Лишь только вода нагревается до степени кипения «белым ключом», чайник (собственно говоря, котелок, в котором у нас кипятится вода для чая) остывает, и вы смело можете нести его вышеуказанным способом.

Что касается лично меня, то я всегда пользуюсь приделанными к таким котелкам ручками, обернув их салфеткой. Однажды я попытался было нести наш чайный котелок «научным» способом; но, по-видимому, мне только показалось, что вода в котелке закипела как следует: дно его оказалось настолько горячим, что я, вскрикнув от боли, уронил его с ладони на пол, причем кипяток разлился по всему ковру, к счастью, никого не задев. Обошлось так благополучно, впрочем, потому, что все присутствовавшие, собравшиеся со специальной целью посмотреть на «научное чудо», вовремя успели отбежать на безопасное расстояние.

Кстати сказать, я всегда находил большую разницу между теорией и практикой; чем это объяснить, я не знаю, поэтому и ограничиваюсь одним констатированием фактов.

Помню, когда я учился плавать, мои учителя уверяли меня, что если я лягу в воде на спину плашмя, вытяну в обе стороны руки и не буду шевелиться, то ни за что не утону, если бы даже захотел. Не знаю, с чего им пришло в голову, что у меня может явиться желание утонуть, но для меня было ясно, что они нашли возможным заподозрить меня в таком безумии, почему и предупредили, чтобы я напрасно не тратил драгоценного времени на попытку осуществить сумасбродный замысел.

Судя по их словам, я мог лежать на воде в описанном положении до тех пор, пока не умру от холода и голода или от старости. Могло случиться только одно: поднимется густой туман, на меня наткнется лодка или другое более тяжелое судно и убьет меня; погрузиться же просто-напросто в воду и утонуть я, по их уверению, не мог. Мне доказали это рисунком на аспидной доске и замысловатыми вычислениями на другой стороне этой доски. Нельзя же было не верить всем этим «научным» данным!

И я поверил. В течение целой недели я ежедневно ходил в школу плавания, ложился на воду в том положении, в каком, по убеждениям моих учителей, никак нельзя утонуть, так как это было бы противно незыблемым законам природы, но каждый раз тут же ключом шел ко дну.

Возьмем еще теорию о могуществе человеческого взгляда для усмирения домашних животных и даже диких зверей. Полную непрактичность и этой теории я могу доказать личным опытом.

В детстве я проводил лето на ферме среди полей и лугов. Как-то раз я перебегал через большой луг, стремясь к живой изгороди, за которой начиналось владение соседнего фермера, с сыном которого я подружился. На самой середине луга паслась очень почтенного вида корова с огромными рогами. Когда я проходил мимо нее, она с напряженным вниманием посмотрела на меня. Сначала я очень был польщен ее вниманием, думая, что она очарована моим видом, но когда она наметилась своим острым головным украшением прямо мне в грудь, причем ожесточенно завертела хвостом и на толстых губах у нее выступила пена, я понял, что дело совсем в другом.

Я вспомнил, что мне было запрещено ходить без взрослого провожатого по этому лугу, и в этот момент догадался, что запрещение было вполне основательно, раз на этом лугу находилось такое сердитое животное. После я узнал, что корова только что выдержала тяжелый нравственный удар: у нее отняли ее дорогого отпрыска, и она готова была дать почувствовать свои оскорбленные чувства первому попавшемуся живому существу.

Я бросился было в сторону от коровы, но она ловким маневром преградила мне путь. Я замер на месте, не зная, что предпринять. Мне в то время было лет двенадцать, и я уже кое-чего наслышался и начитался, между прочим, и насчет того, как люди в подобных случаях притворяются мертвыми, и тогда их, будто бы, ни за что не тронет даже самый свирепый зверь. Забыл, чем объяснялась эта странность со стороны зверей, но думаю, что если действительно бывали и бывают подобные случаи, то они объяснимы только досадой зверя на то, что ему не удалось самому убить намеченную им жертву. Пристыженный своей неудачей, он уходит. А может быть, при виде такой неожиданной смерти каким-нибудь образом затрагивается совесть зверя; он радуется, что избавлен от тяжести лишнего преступления, и дает себе слово навсегда подавить свою кровожадность и, вообще, нравственно переродиться к лучшему.

Все эти рассуждения мелькнули в моей голове в описываемый критический момент. И в тот самый миг, когда я уже хотел шлепнуться на землю и притвориться мертвым, у меня явилось сомнение: можно ли ожидать каких-нибудь благородных чувств со стороны коровы и не свойственны ли такие чувства лишь львам и тиграм? Я не мог припомнить ни одного случая, чтобы кто-нибудь этим способом избежал опасности быть распоротым рогами предприимчивой джерсейской коровы, и не знал наверное, что именно сделает корова, если я притворюсь мертвым: устыдится того, что я предупредил ее благое намерение прекратить мое бренное существование, или же воспользуется случаем сначала истоптать меня своими копытами, а потом уж поднять на рога.

И потом: как же я поднимусь, если даже мое притворство удастся? В африканских пустынях люди обыкновенно выжидают, когда их враг уйдет. А куда же уйдет моя корова, если она живет на этом лугу? Нельзя же мне лежать в виде мертвого тела, быть может, целую неделю, в ожидании, что кто-нибудь придет на выручку или нечаянно наткнется на меня!

И вот я решил испытать могущество человеческого взора, о чем так много наслышался и начитался. Говорилось, что ни один зверь не в состоянии выдержать пристального взгляда человека. Под влиянием его животным овладевает ужас и после тщетной борьбы с его непреодолимой силой животное в паническом страхе убегает.

Раскрыв насколько можно шире правый глаз, я впился им в своего рогатого и хвостатого врага.

– Не хочу доводить корову до панического ужаса, – говорил я себе, – а постараюсь лишь немножко попугать, чтобы она отошла от меня. Поэтому достаточно пустить в ход силу одного моего глаза. Как только она уйдет от меня, я вернусь домой и уж никогда больше не буду один беспокоить обитательницу этого луга своим видом.

Но, к моему великому удивлению, корова не выказывала ни малейших признаков тревоги, и я должен был сознаться, что скорее мне самому становилось не по себе. В самом деле, пристальный взгляд коровы больше влиял в устрашающем смысле на меня, чем мой на нее.

Находя всякую снисходительность относительно этого грубого животного излишней, я вытаращил вовсю и левый глаз и теперь действовал на нее уж двойным «магическим током». Но она стойко вынесла и это и, вместо того чтобы в страхе убежать, еще сильнее забрызгала пеною, закрутила хвостом, замотала опущенною вниз головой и ринулась на меня.

Разочаровавшись в могуществе двойного магического глазного тока, я поспешил прибегнуть к более простому средству, то есть сделал громадный прыжок в сторону и со всех ног принялся улепетывать по направлению к дому. Разъяренная корова некоторое время гналась за мной, потрясая землю своими бешеными скачками, но, к моему удовольствию, не догнала и, огласив окрестность озлобленным мычанием, повернула назад на то место, где произошла наша с ней встрча, надолго врезавшаяся в мою память.

Нет, руководствоваться теориями очень неудобно. В юности мы верим, что теории являются теми яркими светочами, которыми мудрость освещает жизненный путь, а годы научают нас понимать, что это, в большинстве случаев, не что иное, как обманчивые болотные огоньки, производимые гнилушками.

Стоя на корме нашего маленького кораблика, мы роемся в шканечных журналах великих мореплавателей, до нас ходивших по житейскому морю. Мы тщательно следим за их курсом и отмечаем в бесконечном свитке своей памяти сделанные ими измерения глубин, их мудрые советы, основанные на многолетнем личном опыте, руководствуемся их правилами и проникаемся теми острыми чувствами и глубокими мыслями, которые возникали у них во время их трудного плавания по тем самым грозным волнам, которые теперь бушуют вокруг нас.

И мы решаем, что их опытность будет нашим компасом, их тихий шепот будет нашим пилотом, и по указаниям их предостерегающих рук мы поставим свои паруса по неведомому нам ветру.

Но чем глубже мы заглядываем в предания прошлого и чем строже ими руководствуемся, тем бешенее треплется волнами наш утлый кораблик. Ветры, наполнявшие паруса прежних, бесследно исчезнувших кораблей, были совсем другие, чем те, которые гнут наши мачты, и в тех местах, где для прежних мореплавателей было свободное море, наши суда встречают подводные отмели, рифы и камни, трещат по швам и идут ко дну.

Закроем же лучше пожелтевшие страницы записей наших предшественников; по этим записям мы можем научиться разве что быть мужественными моряками, а не тому, куда и как держать путь.

На житейском море каждый должен сам быть себе кормчим, сам должен управлять своим кораблем, смотря по условиям времени. Чужими советами руководствоваться нельзя, потому что каждому предначертан особенный путь по безбрежному океану жизни. Днем над нашими головами сияет солнце, а ночью приходят ему на смену другие светила; только их указаниям мы и можем верить, ибо они – огни небесные, и их голос – голос Самого Бога.

Житейское море бездонно, и каждый находит в нем особую глубину. Всех его нижних течений, мелей, скал и рифов никто еще не мог узнать и никогда не узнает. Дно его изменчиво, изменчивы его ветры, волны и буруны, и нет его точной карты, которою все плавающие могли бы руководствоваться.

Житейское море безгранично, и никому неведомы его берега. Много тысяч лет уже совершаются на нем приливы и отливы; ежедневно на нем появляются выступающие из тумана на свет крохотные кораблики, с белеющими призрачными парусами, и к ночи снова тонут во мгле. И никто не может сказать, откуда они пришли и куда ушли; для каждого из этих корабликов море полно тайн, и они идут по ним к неведомым берегам, в неведомую страну, к неведомой цели…

Кто были те мореплаватели, за которыми мы должны следовать? Один короткий день их носило по бурливому морю; один мимолетный миг цеплялись они за борта своей утлой ладьи, называемой Временем.

Прихотливые ветры играли этой ладьей, гоняя ее через бездонные пропасти и невидимые подводные течения по гребням грозно шумящих волн; и унесло ее в непроницаемые дебри мрака безвестности, откуда она уж не возвращалась. И как ни старались проясненные горькими слезами глаза любящих существ пронизать эти дебри, они не могли увидеть скрывшейся в них ладьи. За каждою ладьею навеки смыкались волны, и следа их пути не оставалось. Кто же были те, которые пытались начертить карту безбрежного и бездонного океана жизни, и почему мы должны следовать по их хотя и добросовестным, но неточным указаниям? Что могли они узнать в этом океане, кроме кипевших вокруг их ладьи сменяющих одна другую волн? Они не знали ни направления, ни пристани, куда их влекло. Они шли из мрака, уходили во мрак и нигде не видели света.

Их записи открывают перед нами те опасности, которые их окружали, и ту борьбу, которую им пришлось выдержать за короткий миг их плавания; но какую ценность могут иметь для нас их отметки о сделанных ими измерениях глубины и чертежи вечно изменяющихся и, в сущности, только кажущихся, воображаемых берегов? Что же это, как не головоломные загадки, решения которых утеряны? Да и могут ли загадки, хотя бы и разрешимые, служить верными указаниями?

Вообще, не слишком ли много прислушиваемся мы к голосам наших предшественников, в особенности относительно тех вещей, в которых они сами не особенно сведущи? Мало ли в мире проповедуется учений, которые тут же оспариваются? Мало ли криков, с одной стороны, о том, что истина – только там-то и в том-то, а с другой, – что эти крики могут только ввести в обман? И эти утверждающие и отрицающие одно и то же крики так оглушительно громки, что среди них тонет единственно верный голос Бога, который один может указать нам путь к истине.

С тех пор как возник этот мир, начались и тянутся до наших дней всякого рода изустные и письменные поучения, наставления, увещевания, осмеивания и преследования друг друга, – и все это с целью указать нам путь на небо. Смущенные столькими противоречивыми спасателями, мы беспокойно мечемся от одного к другому и не знаем, кого и чего держаться, и в то же время инстинктивно чувствуем, что с нами делается что-то неладное.

– Идите этой дорогой, а не той! – раздается с одной стороны.

– Иди за мной! – несется с другой стороны. – Только я могу провести вас на истинный путь. За мной, иначе вы погибнете!

– Не слушайте ни того ни другого! – вопит третий. – Они ведут вас в пропасть. Один я знаю настоящий путь.

– Нет-нет, и этого не слушайте! – рокочет чей-то громоподобный голос– Путь, который вы ищете, – вот здесь, передо мной! Я только что открыл его! Все остальные пути ведут к гибели! Идите за мной, и вы достигнете неба!

В одном столетии людей гоняли, с помощью меча и огня, ко входу на небо, а в следующем их так же ожесточенно и теми же способами отгоняли от этого входа, который новым спасителям человечества стал казаться «вратами адовыми», и заставляли направляться совсем по другому пути и к другому входу.

И мы, подобно беспомощным заблудившимся цыплятам, в страхе и смятении, с громкими криками о спасении, все бегаем вокруг и около, тщетно отыскивая настоящий путь к тихой пристани.

Но будем уповать, что когда-нибудь все мы достигнем неба, где бы оно ни находилось: ведь мы так много шумим о нем и так отчаянно бьемся, чтобы попасть туда. Положим, мы не имеем даже ясного представления о том, что представляет из себя это небо. Одни думают, что это выставка золота и драгоценных камней; другие рисуют его себе в виде огромной концертной залы, где беспрерывно гремит музыка. Но все мнения сходятся на том, что небо – это такая страна, где люди будут жить без труда и забот, где все, даже самые смелые и фантастичные желания будут исполнены и будет вечное безоблачное счастье. И конечно, все те, которые нам не по нраву, туда не будут допущены.

Небо – это такое место, о котором мы начинаем мечтать, когда совершенно разочаровываемся в здешнем земном мире. И тогда мы с напряжением всех наших последних сил рвемся к нему.

По всей видимости, есть и такие люди, которые под названием «неба» подразумевают лишь более широкую сферу мысли и действия, возможность более ясного прозрения, облагороженное существование вблизи Бога. Эти чистосердечные люди ощупью бродят по окружающей их тьме, отыскивая путеводный луч; к ним со всех сторон несутся голоса, указывающие тот или иной путь, и громче других раздаются голоса тех, которые, заблуждаясь сами, меньше всего могут служить проводниками.

Многие из этих крикунов искренни; они немало размышляли о небе и уверены, что нашли и поняли его, и теперь стараются вести туда других. Но что толку в их искренности, когда они сами заблуждаются?

Мы похожи на толпу беспризорных сирот, выгнанных на улицу и предоставленных на волю злой судьбы. Самые бойкие из нас придумывают себе разные забавы и ради них дерутся между собою, а более смирные приткнутся в каком-нибудь уголке, играют там в «школу» и в восторге, когда приходят тетя Философия и дядя Добронравие и берутся быть нашими наставниками, уверяя, что им понятны все тайны неба и земли и что эти тайны откроются нам через них, если только мы будем внимательными слушателями и послушными последователями их указаний. На самом же деле мы от них можем узнать лишь то, что они сами думают об этих великих тайнах.

Уйдем скорее с грязных улиц и площадей с их оглушительным грохотом и гулом и непрерывной бешеной сутолокой и сумятицей; побежим лучше на безграничный простор зеленых полей, над которым плывут вольные облака и в котором между нами и звездами царит полная тишина, и в этой тишине будем прислушиваться к тому таинственному голосу, который лишь среди безмолвия может достичь нашего слуха.

Это голос Самого Бога, понятным для каждого из нас языком разъясняющий все наши вопросы и сомнения. Этот голос и среди житейской сутолоки, среди бурь и невзгод, шепчет каждому мудрые слова утешения, ободрения и безобманного совета, но только мы плохо слышим его. Мы устремляли все свое внимание на одни пустые разглагольствования окружающих нас самозваных учителей, которые сами толком ничего не знают.

Перестанем руководствоваться чужими указаниями и мнениями и будем слушаться лишь того голоса, который раздается в нас самих. Но то, что говорит этот голос, мы не в состоянии передать другим: они не поймут нас, и мы своими стараниями заставить их понять только увеличим общую неразбериху. Лишь голос Бога внятен и понятен каждому, желающему его слышать, потому что только один Он говорит на собственном языке каждого. Недаром сказано: «Господь находится в своем Святом Храме, пусть перед Ним умолкнет вся земля».

В нашей жизни серьезное и смешное играют друг с другом в прятки, как свет и тени в апрельский день. Но очень часто эти две противоположности ловят друг друга, обнимаются, дружно переплетаются и некоторое время остаются в тесном союзе, чтобы затем с новыми силами возобновить прежнюю игру.

Однажды я ходил по саду, думая о том, как ребячески бессмысленны наши стремления учить друг друга тому, чего мы сами не понимаем. Вдруг, проходя мимо беседки, я услышал голос моей семилетней племянницы, которая самым потешным образом иллюстрировала мою мысль, стараясь объяснить своей пятилетней сестренке, что значат дети, откуда они берутся, как их находят и на что они нужны.

– Дети – не то, что куклы, – звенел голосок маленького философа. – Дети живые, а куклы не живые. С детьми нам позволяют возиться только тогда, когда мы становимся большими. Но дети очень покойны, скучны и…

Но тут голосок оборвался, чтобы через мгновение запеть что-то в роде колыбельной песенки.

Моя племянница – очень любознательная девочка, чем и изводит всю свою семью. Недавно мы установили для нее предельное число вопросов в день. Использовав это число и получив на свои вопросы более или менее удовлетворительные ответы, она выказывает поползновение повторить все число сначала; когда же мы убеждаем ее оставить нас, наконец, в покое, она уходит очень угнетенная и в дверях негодующе кричит:

– Зачем же вы назначили так мало вопросов? Могли бы назначить и побольше!

Любознательность этой девочки не ограничивается чем-нибудь одним, но касается всего, что творится в цивилизованном мире, начиная с богословских вопросов, жизни и обычаев новорожденных котят, неудачных супружеств и кончая шоколадными конфетками; относительно последних она особенно интересуется знать, почему их нельзя вынимать обратно изо рта и подвергать подробному рассмотрению в то время, когда они наполовину сжеваны.

О многих вещах она уже составила себе собственное мнение, которое и выражает со свободой, приводящей в ужас самых «либеральных» людей. Даже меня, тоже не отличающегося особенным консерватизмом, она иногда приводит в сильное смущение. Вообще эта девочка отличается слишком передовыми взглядами, которые могут встретить сочувствие со стороны общества разве только в будущем.

До сих пор она мало интересовалась вопросом о детях, то есть собственно о самых маленьких, так называемых бэби. Только в последние дни у нее проявился интерес к тем крошечным существам, одним из которых так еще недавно она была сама.

Дело в том… Право, не знаю, могу ли я коснуться этой щекотливой темы? Впрочем, что же, в сущности, в ней неприличного? Попробую сказать… Дело в том, что в доме моего шурина случилось одно очень обыденное событие, о котором, однако, принято говорить только обиняками, в особенности в присутствии детей, подростков и девиц, хотя бы и столетних. Говоря попросту, у моего шурина родился ребенок. Мэри – так зовут мою старшую племянницу – умеет всегда появляться там, где ее совсем не ожидают, то есть среди «интересных» разговоров старших между собою, и вдобавок постоянно делает такое невинное личико, что никогда нельзя знать, слышала она что-нибудь из того, чего не должна слышать, или нет.

По всей вероятности, она одновременно с нами узнала об «интересном» событии в доме моего шурина, но в течение нескольких дней ничем этого не выказывала. Мы уж думали, что ей ничего неизвестно, однако в прошлое воскресенье… Нужно вам сказать, что в это воскресенье весь день шел дождь, почему мы все оставались дома, и у нас был только Дик Четуайн, явившийся навестить свою невесту, мою свояченицу Эмили.

Я сидел в столовой за газетой. Эмили с Диком помещались рядом на диване и рассматривали швейцарские виды.

Моя племянница Мэри, или сокращенно Мэй, – как мы ее обыкновенно звали, – сидела на полу, на низенькой скамеечке, и расставляла на другой скамеечке кубики, из которых собиралась строить какой-то особенно замысловатый дом. Минут пять девочка сидела совершенно молча, и я уже готов был спросить ее, не болит ли у нее головка или животик, как вдруг, в то время как ручонки маленькой строительницы создали фантастическую башню, ее тоненький голосок поразил наш слух вопросом, брошенным как бы мимоходом и обращенным ко мне:

– Дядя, кого это Боженька дал тете Энн – маленького бэби-мальчика или маленькую бэби-девочку?

– О каких глупостях ты спрашиваешь, Мэй! – притворно сердитым тоном проговорил я и при другой обстановке непременно расхохотался бы. – Никаких бэби у тети Энн нет.

– А я бы хотела, чтобы была бэби-девочка, – нисколько не смущаясь, продолжала хитрая малышка. – Бэби-девочки лучше бэби-мальчиков. Не правда ли, дядя?

– Может быть… не знаю… строй свой домик и не спрашивай о том, чего никто не знает, – увещевал я ее. – Нехорошо это.

– Что нехорошо, дядя? Бэби?

– Да, да, бэби… Отстань от меня! Не мешай мне читать!

– И бэби-мальчики и бэби-девочки не хороши, дядя?

– Да, все никуда не годятся.

– Никуда не годятся?! Так зачем же их держать?

– Да что же ты не слушаешься меня, Мэй! Я тебе говорю, чтобы ты перестала болтать глупости, а ты все свое!.. Держат этих гадких бэби потому, что они посылаются Богом в наказание большим, чтобы тем поскорее надоела жизнь… Поняла?.. Нет?.. Ну, значит, ты глупенькая, а потому и не можешь понять.

Настала новая пауза. Затем из тех же розовых уст послышалось:

– А дядя Генри знает?.. Он сердится на тетю?

– Что такое, Мэй?.. О чем знает дядя Генри и за что он может сердиться на тетю? – спросил я, делая вид, что не понимаю этих вопросов и пытаясь увильнуть от прямого ответа.

– Знает дядя Генри о том, что тетя Энн завела себе бэби? – уже определеннее формулировала девочка свой вопрос.

– Ну, конечно, знает, если живет в одном доме с тетей, – ответил я, совершенно забыв, что только что отрицал появление бэби у тети Энн.

– И он за это очень сердится на тетю Энн?

– За что? За то, что она захотела завести себе бэби?

– Да, именно за то. Ведь дядя Генри должен будет заплатить за бэби?

– Да, конечно, – подтвердил я почти машинально, придумывая, как бы половчее прекратить эту неудобную беседу.

– Так я и знала… Да, много нужно денег на то, чтобы покупать бэби, очень много. Все так говорят, – с самым серьезным видом продолжала рассуждать девочка, по-видимому, повторяя то, что недавно слышала среди взрослых.

– Да, немало, – снова машинально подтвердил я, занятый своей мыслью.

– А сколько? Два шиллинга?

– Нет, побольше.

– Побольше?.. Да, говорят, бэби стоят очень-очень дорого… Значит, мне нельзя завести себе бэби, дядя?

– Отчего же? Можно… хоть двух зараз! – с досадой воскликнул я, не придумав более умного ответа.

– Двух? – протянула девочка, сделав большие глаза. – Нет, в самом, деле, дядя? Когда же мне их дадут? Ко дню моего рождения? И кто мне их купит: ты или…

– Ах, будет же тебе вздор молоть, Мэй! – перебил наконец я. – Бэби не куклы; они не покупаются, а сами приходят… Когда ты будешь такая же большая, как твоя мама и как тети, то, может быть, они придут и к тебе.

– Ну, хорошо, когда я буду большой, ты велишь бэби прийти ко мне? – не унималась девочка.

– Хорошо, если ты будешь умная и выйдешь замуж.

– А что значить выйти «замуж»? Тетя Энн замужем?.. И мама тоже?

– Да…

– И тетя Эмили и дядя Дик тоже хотят выйти замуж?

– Да, да… Но вот что, Мэй, если ты сейчас же не замолчишь, то…

– А разве нельзя иметь бэби тем, которые не хотят выходить замуж?

– Нельзя! Но я тебе говорю…

– Значит, у тети Эмили тоже будет…

– Мэй, собирай свои кубики и уходи к маме! Ты надоела мне!.. Ну, живее!.. Никогда ты сразу не слушаешься, гадкая девочка!.. Иди же.

– Ну, что ж, и уйду… Расспрошу о бэби маму… Она мне все скажет, если ты не хочешь сказать. Прощай, злой дядя!

И, вся негодующая, она поспешно выбежала из комнаты.

Вот и скрывайте что-нибудь от детей.

Однако о чем я начал писать этот очерк?.. Ах да, о «чайниках»… Гм… Начал с чайников, а закончил детской болтовней на щекотливые темы.

Впрочем, не беда: в следующий раз начну с детской пытливости и закончу чайниками.

### ТРОГАТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ

Однажды, в середине июля, я заглянул к редактору-издателю «Еженедельника».

– Вот и отлично, что вы пожаловали сами и избавили меня от труда писать вам! – воскликнул издатель, видимо, обрадованный моему появлению. – Напишите мне, пожалуйста, какую-нибудь трогательную историю для рождественского номера… Томас хочет дать что-то смешное. Он недавно слышал об одном курьезном приключении и намерен «размазать» его для наших читателей. Ничего, пусть «размазывает» страниц на десять… Миге обещал пройтись «по части милосердия». Он на это мастер, в особенности, если надеется получить хороший гонорар… Что же касается «критической» части, то мы пустим в ход Скитлза. Никто лучше него не умеет «прохаживаться» насчет праздничной суетни, бессмысленных расходов, чрезмерной еды, несварения желудка и прочих праздничных «удовольствий»… Но мне хотелось бы, так сказать, для контраста, поместить что-нибудь и трогательное… Например, историю о человеке, которого считали умершим, а он вдруг является целым и невредимым в самый разгар елочного веселья и тут же обручается с девицей, только что собиравшейся с горя по нему отравиться или… выйти за другого. К трогательному не мешает подпустить и некоторую дозу юмора; а на это из всех наших сотрудников самый способный, бесспорно, вы, – польстил мне издатель.

Признаюсь, предложение это застало меня врасплох. Я вовсе не за тем зашел в редакцию «Еженедельника», где хотя и сотрудничал, но очень немного. Тем не менее лестное предложение редактора… Впрочем, сначала я должен сделать небольшое отступление от главной темы; такая уж у меня несчастная привычка, с которой приходится считаться, ничего не поделаешь.

Дело в том, что здесь кстати (а может быть, и некстати, это дело вкуса) я должен сказать несколько слов о «критике» «Еженедельника», Скитлзе, потому что он, на мой взгляд, вполне заслуживает этого.

Настоящая фамилия этого «критика» была Вихерхент, но товарищи прозвали его «Скитлзом» за его кеглеобразную фигуру.

Обыкновенно всегда насмешливый Скитлз перед Рождеством делался крайне сентиментальным. Приблизительно за неделю до праздника он буквально раздувался от любви к ближнему, кто бы ни был этот ближний, хотя бы его злейший враг. Кого бы Скитлз ни встретил в это время, он тотчас же принимался осыпать этого встречного такими любезностями, какие не всегда имеются у нас в запасе даже на случай неожиданной встречи с богатым дядюшкой, после которого мы чаем получить наследство. И он проделывал это всегда с таким видом, словно тот, кому он так сердечно желал всяческих благ, непременно получит их и, следовательно, должен быть ему за это очень признателен.

И это при встрече с врагом. Встреча же с приятелем в эти дни была прямо опасна для Скитлза: испытываемые им при этом чувства восторга и радости буквально душили его, и можно было опасаться, что его переполненное чувствами сердце не выдержит и лопнет.

Но всего труднее было Скитлзу в первый рождественский вечер благодаря огромному количеству тостов, которые ему приходилось провозглашать. До знакомства с ним мне никогда не случалось видеть человека, который мог бы предложить такую уйму тостов и при каждом тосте выпить. Сначала он предлагал и пил в честь самого праздника, потом в

честь старой Англии; затем переходил к своим родителям, перебирал свою нисходящую и восходящую родню, всех членов знакомых ему семейств, начиная с присутствующих и кончая отсутствующими.

Истощив весь этот репертуар, Скитлз провозглашал тост за всю прекрасную половину человеческого рода и за любовь вообще, дабы она «неугасимо светилась в очах наших прелестных жен и невест», за дружбу тоже вообще, дабы и она «никогда не остывала в сердцах истинных британцев», за луну, как покровительницу всех влюбленных, и за «лучезарное, животворящее солнце, которое вечно светит над нами и греет нас» (только не у нас, в Англии, и не зимою, – прибавлю я от себя).

Да, очень чувствительный и красноречивый человек был этот Скитлз. Блеск его красноречия достигал своего апогея обыкновенно в тостах, провозглашаемых им в честь «отсутствующих друзей». Хотя таких друзей у него имелось огромное количество, несмотря на это, он никогда не забывал ни одного из них. Когда являлся случай основательно выпить, Скитлз непременно вспоминал «отсутствующих друзей» и клялся с самой горячей любовью и готовностью «пожертвовать ради них жизнью»… на дне бокала. При этом он своими словоизвержениями так щедро награждал и присутствующих друзей, что у них потом целую неделю жужжало в ушах…

Вообще, его «отсутствующие друзья» страшно надоедали друзьям присутствующим. Он положительно пересаливал, распинаясь за них. Мы все, при случае, хорошо относимся к нашим друзьям, когда они отсутствуют. Но не вечно же горевать о них и превозносить их до небес!

На все есть свое время и своя мера. На юбилейных обедах или на акционерных собраниях, где всегда чувствуешь себя в приподнятом настроении, уместно вспомнить об «отсутствующих друзьях». Но Скитлз переносил свое благоговейное почитание этих друзей нередко в совсем неподходящую обстановку, причем провозглашал тосты и произносил речи, также совершенно не подходящие к этой обстановке.

Никогда не забуду, какой однажды предложил он тост и какую произнес речь на свадебном пиру. Свадьба была блестящая, многолюдная и веселая; новобрачные и все присутствующие находились в самом восторженном настроении. Завтрак кончался и все обязательные тосты были уже провозглашены. Новобрачные вскоре должны были отправиться на вокзал, чтобы совершить обычное свадебное путешествие, и мы уже подумывали, как бы пошумнее и повеселее проводить их. Но вот вдруг поднимается со своего места Скитлз с бокалом в руке и с самым похоронным выражением на лице…

Я сидел рядом с ним и, предчувствуя, что он задумал выкинуть несуразность, толкнул его под столом ногой. Но, должно быть, я ошибся и толкнул не его, потому что он даже бровью не повел. Вторично я уже не пытался сделать это, и Скитлз, со своей обычной чувствительностью, торжественно заговорил.

– Друзья мои! – начал он дрожащим от волнения голосом и с отуманенными от слез глазами, – позвольте мне сказать несколько слов. Ввиду предстоящего расставанья… Кто знает, когда мы снова встретимся?.. Перед тем как эта молодая еще невинная чета, только что взявшая на себя бремя многотрудной, полной всяческих испытаний и невзгод брачной жизни, покинет этот мирный дружеский приют, чтобы направиться навстречу горьким разочарованиям и бурным треволнениям новой, не изведанной еще ею жизни, я желал бы предложить тост…

Голос его пресекся. Передохнув и утерев катившиеся по красным щекам слезы, оратор, среди торжественного молчания слушателей, продолжал:

– Друзья! Едва ли между нами найдется хоть один человек, которому не пришлось испытать потери милого сердцу существа, отнятого беспощадною смертью или же силою неумолимых суровых условий жизни перенесенного в дальнюю страну…

В этом месте своей прочувствованной речи Скитлз испустил тяжкий вздох и на минуту закрыл платком омоченное слезами, скорбное лицо. Тетка новобрачной, недавно имевшая несчастье проводить за океан своего единственного сына, сделавшего непростительную в старой Англии «шалость», расплакалась уже навзрыд, уткнувшись носом в тарелочку с мороженым.

– Нам всем известно, эта прелестная молодая особа (при этих словах он указал бокалом, в котором искрилось шампанское, на новобрачную) несколько лет тому назад лишилась своей матери… Друзья мои, что может быть тяжелее такой утраты?

Этот патетический вопрос заставил разразиться громкими рыданиями и новобрачную. Новобрачный, тоже крайне возбужденный, хотел утешить свою молодую жену и зашептал ей на ухо что-то вроде уверения, что смерть ее матери уже случилась и что едва ли есть основание жалеть о ее переходе в лучший мир.

На это новобрачная с негодованием ответила ему, что он напрасно раньше не высказал ей своей радости по поводу смерти ее дорогой матери; тогда она, по крайней мере, не вышла бы за него замуж и не имела бы причины плакать на своем свадебном пиру.

Новобрачный отскочил от нее как ошпаренный и погрузился в глубокое раздумье. Создавшееся положение было и грустное, и смешное, и, вместе с тем, крайне неловкое. Я, до сих пор упорно смотревший в свою тарелку, чтобы не встретиться с чужим взглядом, как раз в этот критический момент невольно поднял глаза и встретился с устремленным на меня насмешливым взглядом одного собрата по перу. Результатом встречи наших взглядов было то, что мы оба неудержимо расхохотались, рискуя быть названными бессердечными и не умеющими себя вести. Между тем Скитлз, по-видимому, один из всех присутствующих, не чувствовавший ни малейшей потребности быть где угодно, только не за этим столом, откашлялся, вновь открыл шлюз своего красноречия и самоувереннее прежнего продолжал:

– Друзья! Неужели память об этой так безвременно отошедшей в вечность доброй матери нашей страдалицы-новобрачной должна остаться непрославленной на этом торжественном собрании?.. И не следует ли нам кстати помянуть добрым словом и горячей слезой всех наших дорогих матерей, отцов, братьев, сестер и иных родственников, отнятых у нас неумолимою судьбою? Да, друзья мои, мы обязаны сделать это. Поднимем же среди нашего веселья бокалы в память всех наших отсутствующих родных и друзей.

Тост был принят. Все с подобающими такому тосту вздохами и стонами, а некоторые и со слезами, опорожнили бокалы и поспешно поднялись из-за стола, чтобы привести в порядок свои расстроенные чувства и лица.

Немного спустя новобрачные уселись в экипаж. На лице молодой было написано сомнение относительно возможности счастья с таким «бессердечным чудовищем», каким оказался избранник ее сердца.

С того дня сам Скитлз сделался «отсутствующим другом» в доме этих новобрачных…

Однако довольно об этом. Возвращаюсь к главной теме настоящего очерка.

– Так вы уж постарайтесь написать мне какую-нибудь хорошенькую трогательную историю и, пожалуйста, вручите ее для набора не позже конца августа, – продолжал издатель «Еженедельника». – Необходимо, чтобы наш рождественский номер не запоздал так, как в прошлом году, когда мы могли выпустить его только в октябре и нас опередил «Клиппер». Крайне нежелательно повторение такой неприятности.

– На мой счет не беспокойтесь, – ответил я. – Мне как раз нечего делать в эти дни, и я живо справлюсь с вашим поручением. Через неделю будет готово.

Вернувшись домой, я принялся обдумывать сюжет трогательной истории, но ничего подходящего на ум не приходило. Комического – сколько угодно, хоть отбавляй. Даже голова затрещала под бурным наплывом смешных представлений и положений. Если бы для отвлечения этого ужасающего прилива я не погрузился в последний номер «Панча», нашего наиболее популярного юмористического журнала, то, право, мог бы с ума сойти.

«Нет, по-видимому, сегодня мне не удастся вызвать у себя патетического настроения, – говорил я себе, – значит, ни к чему и насиловать себя. Посмотрим, что будет дальше. Спешить особенно некуда. Времени впереди еще много. Успеется».

Я ожидал, что на меня найдет вдохновение «духа скорби и печали», но вместо того, наоборот, я, как нарочно, с каждым днем проникался все большим и большим весельем. Смешные сцены все время всплывали в моем воображении, и я мог бы наполнить ими рождественские номера всех выходящих в Лондоне юмористических изданий.

В середине августа я почувствовал, что если мне и в течение двух оставшихся недель этого месяца не удастся нагнать на себя хандру, то в рождественском номере «Еженедельника» не будет ничего, что могло бы заставить трепетать от жалости сердца британского общества, и тогда навсегда померкнет слава этого популярнейшего журнала для семейного чтения.

В те дни у меня еще была совесть. Раз я дал слово, что к концу августа напишу трогательную историю, я чувствовал себя обязанным сдержать это слово во что бы то ни стало, ценою каких бы то ни было жертв; только смерть или полное умственное расстройство могли мне помешать.

Зная по опыту, что несварение желудка способно довести до чернейшей меланхолии самого отъявленного весельчака, я начал питаться вареной свининой, йоркширскими пудингами, жирными паштетами; за ужином съедал огромную порцию салата из омаров. Но этот режим питания подействовал только в том смысле, что у меня появились ночные кошмары. Мне снились лазающие по деревьям слоны и пляшущие церковные старосты, и я просыпался от гомерического хохота.

Но так как расположения к смеху у меня было и без того слишком много, и именно с ним мне и хотелось бороться, то я бросил всякие желудочные эксперименты и принялся с ожесточением читать целую кучу трогательных историй, написанных другими. Но и это не помогло. Рассчитанная на «трогательность» маленькая девочка в Вудвордском рассказе «Нас семеро» только раздражила меня, так что я готов был поколотить эту девочку. Чувствительные морские разбойники Байрона заставляли меня зевать. Когда в какой-нибудь повести умирала героиня, я радовался и не верил словам автора, что с минуты смерти этой девушки ее жених никогда уже больше не улыбался.

Наконец я прибегнул еще к одному средству, которое показалось было мне наиболее подходящим к данному случаю: пересмотрел всю свою собственную литературную стряпню. Однако и это средство оказалось бессильным навеять на меня грусть в такой мере, чтобы создать прочное настроение.

Тогда я собрал гору классической мировой сентиментальной литературы и с храбростью отчаяния погрузился в ее недра. Это немножко понизило было мое жизнерадостное настроение, но не в нужной степени и ненадолго. Положение становилось критическим.

В субботу предпоследней недели августа я пригласил к себе старого певца грустных былин и баллад. Старик добросовестно старался заслужить те пять шиллингов, которые попросил у меня как плату за свой труд. У него оказался огромный репертуар английских, шотландских, ирландских, валлийских и даже немецких (конечно, в английском переводе) жалоб-нейших баллад, способных тронуть самые каменные сердца, но только не мое. Вместо того чтобы впасть в тихую грусть, как можно было ожидать, я готов был пуститься в пляс под мелодичные звуки и «чувствительные» слова певца. Ноги мои сами собой выделывали эксцентрические движения и замысловатые выкрутасы, особенно в самых патетических местах какого-нибудь «Олд Робина Грэя».

В начале последней недели я снова отправился к издателю «Еженедельника» и откровенно высказал ему, что в данное время я положительно не в состоянии написать что-нибудь трогательное. Рассказал я и о своих неудачных попытках настроиться на нужный лад.

– Не понимаю, какой вам еще нужен особенный лад! – воскликнул издатель, внимательно выслушав меня. – Вам с вашим талантом стоит только сесть да и написать на любую тему. Ведь так вы всегда и делали до сих пор. Что же случилось с вами именно теперь… как бы это сказать?.. Ну, такого, что парализовало ваше перо, что ли?.. Мало ли тем, подходящих для грустных рождественских рассказов? Например, вот хоть эта: молодая девушка безнадежно любит молодого человека, который уезжает за море, и не только долго не возвращается, но и не дает о себе никакой весточки. А девушка все ждет да ждет его и не выходит замуж, хотя ей делаются самые блестящие предложения, и потом умирает со своей невысказанной тайной. Разве это не приходило вам в голову?

– Приходило, – ответил я, немножко раздраженный. – Неужели вы думаете, что я уже не могу…

– Так разве это не годится? – поспешил прервать меня издатель.

– Конечно, не годится! В наше время весь мир стонет от несчастливых супружеств, а вы хотите, чтобы ваши читатели стонали от жалости к девушке, которой благополучно удалось избежать несчастья, – возразил я с еще большим раздражением.

– Гм? – промычал издатель. – А если взять, например, ребенка, который подавал большие надежды и вдруг умирает?

– Ну и слава богу! – воскликнул я. – Что же в этом трогательного? Детей повсюду такая уйма, что хоть беги из-за них на край света… Сколько с ними хлопот и возни!

Поняв, что писать трогательные истории о влюбленных девицах и умирающих детях я не расположен, издатель спросил, не возникало ли в моем воображении представления о дряхлом одиноком старце, который в рождественский вечер плачет над грудой пожелтевших писем, начертанных давно уже истлевшею любимою рукою?

– Возникало, – ответил я. – Но я тотчас же отмахнулся от этого старика как от сентиментального идиота.

– Так напишите об умирающей собаке, – продолжал издатель. – Публика любит трогательные истории о собаках, жертвующих жизнью ради спасения хозяев от разбойников или…

– Ну, это уже не рождественская тема, – прервал я. Остановились было на теме об обманутой девице, но оставили и эту тему, как не годную в журнале семейного чтения.

– Ну, так пусть ваша голова отдохнет несколько дней, а потом, наверное, к вам само собой явится настоящее вдохновение, – решил издатель. – Мне бы не хотелось обращаться к Дженксу, хотя он и считается специалистом по трогательным историям. У него всегда такие сильные выражения, которые не по вкусу нашим читательницам. Непременно рассчитываю на вас и даю вам еще две недели сроку.

Простившись с издателем, я решил пойти посоветоваться с одним очень популярным, пожалуй, даже самым популярным писателем, дружбой с которым я был вправе гордиться. Быть на приятельской ноге с великим человеком, – разве это плохо?

Положим, в глубоком смысле этого слова мой приятель не был велик, то есть он не принадлежал к числу тех истинно великих людей, которые сами не знают своего величия. Но с точки зрения современности он не мог не считаться великим. Ведь каждая написанная им книга тотчас же по выходе ее в свет раскупалась нарасхват в ста тысячах экземплярах, а каждая пьеса, поставленная им на сцене, шла обязательно пятьсот раз подряд. И чем больше он писал, тем громче прославлялся его талант и тем сильнее гремело по всему миру его имя. Куда бы он ни являлся, его повсюду встречали с величайшими почестями. Общество буквально носило его на руках, ухаживало за ним, всячески лелеяло и баловало. Во всех журналах и газетах красовались прочувствованные описания его чарующего домашнего утла, его чарующих улыбок, слов и манер и всей его чарующей особы.

Сам Шекспир в свое время не был так прославлен, как мой приятель. Как же, повторяю, было мне не гордиться дружбой с такой знаменитостью? Ну, я и гордился. К счастью, он в это время был в городе и, что еще лучше, даже оказался дома, когда я пришел к нему. Я застал его сидящим с сигарой в зубах, перед открытым окном в роскошном кабинете.

Он и мне предложил сигару. Его сигары не из тех, от которых принято отказываться. Поэтому я взял сигару, закурил ее и поведал приятелю о своих тревогах.

Выслушав меня, он довольно долго глубокомысленно молчал. Я уж подумал, что он, быть может, только притворялся слушающим меня, и хотел обидеться на его невнимательность – про себя, разумеется. Но вдруг он отвел свой усталый взгляд от низко нависших над городом тяжелых туч, сквозь которые тщетно пытался прорваться чересчур отважный луч солнца, вынул изо рта сигару и сказал:

– Так вам нужна настоящая трогательная история? Пожалуй, я могу рассказать вам одну. Она коротка, но грустна, а стало быть, и трогательна.

Он говорил таким серьезным тоном, я невольно весь превратился во внимание.

– Это история человека, потерявшего самого себя, – начал мой знаменитый приятель, снова устремив глаза в то место, где шла борьба между океаном седых туманов и крохотным лучом солнечного света. – Человека, стоявшего у собственного смертного одра, наблюдавшего собственную медленную смерть и знавшего, что ему нет воскресения.

Дело в том, что когда-то жил на свете бедный мальчик. Он почти не имел ничего общего с другими детьми; любил быть один и целые дни бродил по окрестностям, погруженный в никому неведомые мысли и мечты. Он не был ни угрюм, ни зол, но в его детском сердце постоянно звучал голос и твердил, что ему должно открыться нечто такое, что не может быть понято его сверстниками, и чья-то незримая рука вела его в пустыню, где ничто не мешало ему слушать и видеть недоступное другим.

Но и среди уличного шума ему постоянно слышался таинственный голос, шептавший, что он должен приготовиться к тем Божьим делам, которые будут поручены ему, как одному из немногих, способных их совершить. Эти дела состояли в том, чтобы оказывать нравственную поддержку тем Божьим поборникам, которые хотят стремиться к усовершенствованию мира и не пасть в тяжелой борьбе с мировым злом. И когда он оставался где-нибудь один, то простирал к небу свои детские руки, благодарил за обещание дать ему возможность приносить великую пользу и горячо молился о том, чтобы Божья сила помогла ему быть всегда достойным своего избрания в работники на Божьей ниве. В переполнявшей его душу радости о предстоящих трудах на этой ниве бесследно тонули мелкие житейские огорчения и лишения, и по мере того как он подрастал, внутренний голос становился все громче, яснее и понятнее, пока, наконец, мальчику не прояснился во всех подробностях тот путь, по которому ему предстояло идти до конца своей жизни.

Но вот, когда он уже возмужал и, вполне подготовленный, мог приступить к своему делу, к нему явился нечистый дух и стал соблазнять его, тот самый дух, который сгубил так много великих людей ранее, губит их в наши дни и будет губить и впредь, дух мирских успехов и славы. И этот дух стал нашептывать ему соблазнительные слова, и он стал прислушиваться к ним.

– Какая будет польза тебе от распространения твоих великих мыслей, от того, что ты будешь открывать другим вековечные истины, которых никто не хочет знать? – шептал злой дух. – Чем вознаградит тебя за это мир? Разве ты не знаешь, чем и как всегда вознаграждал мир величайших учителей, величайших мыслителей и поэтов, которые все свои богатые силы, всю свою благородную жизнь отдавали на служение ближнему? Разве тебе неизвестно, что их уделом всегда было общее негодование, презрение и нищета? Оглянись и посмотри, как жалка участь немногих правдивых, честных и серьезных тружеников мысли, в сравнении с осыпанными всякими благами угодниками толпы, пляшущими под ее дудку?

Ты возразишь мне, что истинных певцов признают после их смерти, и зароненные ими в людские головы великие мысли с течением времени все более и более разрастаются и распространяются, пока не овладеют миром, который на все лады повторяет эти мысли, часто не зная даже имени их творцов; прославляет и носится с ними, покуда на смену им не придут новые. Но какая же от этого польза для тех, которые умерли в позоре и нищете?

Ты талантлив, даже, пожалуй, гениален. Посвяти же свои великие дары на угождение миру, и мир немедленно вознаградит тебя всем, чем только пожелаешь. Он даст тебе богатство, даст тебе славу, даст тебе величие, – то величие, которое не мозолит ему глаз. И всем этим ты будешь пользоваться, вплоть до тех пышных похорон, венков и памятников, которыми благодарная толпа проводит тебя в тот мир, о котором никто ничего не знает.

Человек тот поддался коварным нашептываньям демона и пал. И, вместо того чтобы быть служителем Божьим, он сделался рабом людей. Он стал писать для толпы то, что было ей приятно. Она рукоплескала ему и целыми пригоршнями бросала ему золото. Он подбирал это золото и снова спешил к столу, чтобы написать похвалу «благородству» и «великодушию» своих владык-развратителей.

Чистый дух поэзии, который идет рука об руку с духом пророчества, покинул его, и он превратился в простого торгаша, все старания которого сводились к тому, чтобы уловить вкусы толпы и вовремя угодить им.

«Милая толпа, – думал он про себя, – скажи мне только, чего ты желаешь, и я исполню твое желание. Может быть, тебе угодно повторение старой лжи, старых условностей, изношенных житейских формул, злых мыслей, смрад которых душит все светлое и доброе? Может быть, прикажешь повторить тебе ту бессмысленно глупую и пошлую болтовню, которую ты слыхала уже миллионы раз, но которая все еще не надоела тебе, потому что она так хорошо подлажена под твое понимание?.. Скажи мне… прикажи, что я должен делать, чтобы ты была всегда довольна мною и не прекращала поток своих щедрот для меня? Прикажешь защищать неправое, провозгласив его правым? Прикажешь обелять черное и чернить белое? Какой лести желаешь ты услышать от меня сегодня, завтра и в остальные дни?.. О, не томи меня, скажи, прикажи, и я, если нужно, вывернусь наизнанку, лишь бы всегда, до самой моей смерти, угождать тебе, моей милостивой повелительнице!»

И он сделался богатым, славным и великим. Он получил все, что было ему обещано демоном-искусителем: роскошно обставленное жилище, чистокровных рысаков, шикарные экипажи, дорогую одежду, вкусный стол, множество слуг, раболепствовавших перед ним и делавших вид, что готовы за него в огонь и в воду, а втайне обманывавших его и издевавшихся над ним.

Словом, этот угодник толпы был бы вполне «счастлив», если бы на дне его письменного стола не лежала пачка тоненьких пожелтевших тетрадок, исписанных неумелым детским почерком. У него не хватало духа уничтожить эти глупые тетрадки, и они служили ему вечным напоминанием о бедном мальчике, который когда-то бродил босиком по избитым камням мостовой, погруженный в сладостные мечты о том неземном величии, являющемся уделом истинных служителей Божьих, – о мальчике, который много лет тому назад мечтал сделаться совсем не тем, чем сделался, когда возмужал…

Мой приятель замолчал и, тяжело вздохнув, погрузился в грустные размышления. Я не решился отвлечь его от этих размышлений и потихоньку удалился.

Это действительно была очень грустная история, но не в том духе, какой требуется для рождественского номера семейного журнала, поэтому издатель «Еженедельника» не принял ее, и мне, в конце концов, все-таки пришлось наскоро написать «трогательную историю» о покинутой девице, умершей от разбитого сердца…

## АНГЕЛ, АВТОР И ДРУГИЕ

### I. ВСТРЕЧА АВТОРА С АНГЕЛОМ

Однажды, после рождественских праздников, я видел странный сон. Мне приснилось, будто я вылетел из своей спальни прямо в окно в одной ночной сорочке. Я поднимался все выше и выше к небу, это радовало меня.

«Ага, обратили-таки на меня внимание! – с гордостью размышлял я. – Уж очень я был добр… должно быть, даже уж чересчур. Ведь будь я не таким добрым, пожалуй, пробыл бы на земле подольше… Впрочем, – заключил я, – всего сразу требовать нельзя».

Между тем земля становилась все меньше и меньше. Последнее, что я видел, был длинный ряд электрических фонарей, окаймляющих набережную Темзы. Вскоре и от этой светящейся линии не осталось ничего, кроме слабого мерцания, постепенно поглощаемого полным мраком. Когда подо мною исчез последний намек на земной свет, я услышал за собой тихое шуршание крыльев. Оглянувшись, я увидел ангела-регистратора. Он держал под мышкой объемистую, тяжелую книгу.

Я высказал ему свое предположение, что он, должно быть, очень утомлен.

– Да, – ответил ангел, – ваши рождественские дни всегда доставляют нам много лишнего труда.

– Понятно, удивляюсь только, как вы успеваете справляться в это время. К Рождеству мы, люди, сразу превращаемся в удивительных добряков и принимаемся благодетельствовать вовсю. Это такое приятное состояние, – заметил я.

– Охотно верю вам, – вежливо согласился ангел.

– Мне самому всегда дает толчок первый рождественский номер одного семейного журнала, в котором так трогательно изображены добродушные краснолицые эсквайры, оделяющие бедных сельчан пломпудингом, и хорошенькие, закутанные в дорогие меха девочки, кормящие сахаром дрожащих от холода и голода уличных лошадок. Эти картинки умиляют меня и до такой степени умягчают мое сердце, что я готов взять в первом попавшемся благотворительном обществе кружку для сбора и ходить по городу собирать деньги на бедных.

– Но вы, господин ангел, – продолжал я, – не думайте, что я один на свете делаюсь добрым на Рождество. О нет! Я отнюдь не желаю внушать вам такое превратное мнение о себе в ущерб другим. На Рождество то и хорошо, что оно делает добрыми всех людей. Сколько хороших чувств питаем мы в это время! Сколько делаем добра! Начинается это у нас незадолго до Рождества и продолжается чуть ли не до конца января. Вероятно, для вас одно наслаждение отмечать все это в вашей книге?..

– О да, великодушные дела доставляют всем нам большую радость! – подтвердил ангел.

– Так же и нам, – сказал я. – Я люблю думать о тех добрых делах, которые сделал сам. Я все собирался вести дневник, в который мог бы каждый вечер записывать свои добрые дела, совершенные за истекший день. Это было бы так поучительно для потомства.

Ангел нашел, что это была блестящая идея.

– Полагаю, что в вашей книге записано все, что я сделал хорошего на земле в продолжение последних шести недель, не так ли? – спросил я, глядя на толстую книгу моего небесного спутника.

– Да, сюда все занесено, – подтвердил мою догадку ангел.

Я разговорился с ангелом не из-за чего-нибудь особенного, а просто ради болтовни. Я нисколько не сомневался в его точности и добросовестности; но ведь всегда приятно лишний разок поболтать о себе.

– А что, записаны у вас пять шиллингов, пожертвованных мною в «шестипенсовый фонд для безработных», учрежденный при редакции «Ежедневного Телеграфа»? – осведомился я.

– Как же, конечно, записаны, – ответил ангел.

– Впрочем, – поспешил я добавить, – как теперь припоминаю, собственно, я пожертвовал десять шиллингов. Мне пришлось подписаться во второй раз, потому что когда был опубликован список имен жертвователей, я увидел, что мое имя искажено.

Ангел успокоил меня уверением, что в его книгу занесены обе мои подписки.

– Потом в течение миновавших рождественских праздников мне пришлось присутствовать на четырех благотворительных обедах, – напомнил я ему. – К сожалению, я забыл, о какой именно благотворительности шло дело. Помню только, что каждый раз на другой день после такого обеда у меня жестоко болела голова… не выношу подаваемого на этих обедах шампанского. А так как приходится платить за это шампанское – ради благотворительности, то нельзя не спрашивать его, иначе подумают, что не имеешь достаточных средств или жадничаешь…

Ангел прервал меня заверением, что мои жертвы на этих обедах также занесены им в книгу.

– На прошлой неделе я послал на благотворительный базар дюжину своих фотографических карточек с автографом, – продолжал я.

Ангел заявил, что записал и этот факт.

– Потом, – продолжал я, – мне пришлось участвовать на двух костюмированных балах. Я был в костюме сэра Уолтера Рэли. Лично я не охоч до таких балов, и бывать на них для меня в некотором роде подвиг, а потому я могу надеяться…

Ангел поспешил уверить меня, что у него отмечены и эти мои подвиги.

– Так вы, может быть, знаете и о том, что я на днях участвовал в представлении «Наших мальчиков», данном в пользу фонда для бедных викариев? Об этом было напечатано в «Утренней почте», но критик…

Ангел снова прервал меня, сказав, что если критик этой газеты отнесся ко мне несправедливо, то он за это понесет наказание, и что, во всяком случае, мнение газетных или каких бы там ни было критиков не может повлиять на мнение его, ангела.

– Это хорошо, – заметил я. – В сущности, я и сам понимаю, что от этих «благотворительных» спектаклей очень немного перепадает для нуждающихся. Но как бы то ни было, а я-то играл, кажется, недурно.

Ангел сказал, что он лично был на том спектакле и написал о нем одобрительный отзыв.

Я напомнил ему еще о тех четырех балконных местах, которые взял на грандиозное зрелище, устроенное королем в пользу фонда для неимущих британцев в Йоханнесбурге. Никто из знаменитых артистов и артисток, имена которых были обозначены в афишах, не принял в нем участия, но прислал письма с сердечными пожеланиями. Зато те, имена которых никому не известны, явились. Во всяком случае, зрелище стоило потраченных мною на него денег, и я не жалуюсь.

Я сделал и еще несколько добрых дел, но никак не мог припомнить, каких именно. Помнил только, что в число пожертвованных мною старых вещей попало и пальто, которое я с успехом мог бы еще поносить и сам. Кроме того, я вспомнил, что брал билет на лотерею с благотворительной целью. Разыгрывался автомобиль, который достался одной богатой леди.

Ангел просил меня не беспокоиться: не только все это, но и то, о чем я никак не мог вспомнить, значится у него в книге.

Мною овладело любопытство. По всей видимости, ангел относился ко мне благосклонно, и я решился спросить его, не позволит ли он мне заглянуть в его книгу. Он ответил, что ничего не имеет против этого, и открыл книгу на страницах, посвященных мне. Взлетев немножко повыше, я заглянул в книгу через его плечо.

При первом же взгляде мне показалось, что ангел многое перепутал. Например, вместо того чтобы занести мои добрые дела на страницу моих заслуг, он отметил их на странице моих прегрешений, рядом с моими действиями лицемерия, тщеславия и самохвальства. В рубрику милосердия он занес за последние шесть недель только одно мое доброе дело, когда я в вагоне трамвая уступил место одной измученной старушке, которая даже не поблагодарила меня за это, потому что от усталости еле дышала. Все же остальные мои жертвы и траты в пользу других пропали даром, по милости странной небрежности ангела.

Сначала я не хотел было обижаться на него, готовый видеть с его стороны простую ошибку при записывании, поэтому кротко сказал ему:

– Вы совершенно верно отметили статьи по количеству и форме, но при этом допустили небольшую ошибку… Это случается со всеми, и я за это не в претензии на вас, тем более что вы, наверное, исправите ее. Дело в том, что вы кое-что занесли не на ту страницу, на которую следует.

Но ангел взглянул на меня с таким серьезным и бесстрастным лицом и так самоуверенно возразил: «У меня нет никакой ошибки», что меня взорвало.

– Как нет никакой ошибки?! – воскликнул я. – А вот здесь…

Ангел с тяжелым вздохом захлопнул книгу прямо перед моим носом. Это еще пуще взбесило меня. Я хотел было вырвать у него книгу, чтобы указать на его ошибку, но вдруг почувствовал, что начал опускаться. Подо мной постепенно замерцали, потом вдруг стали подниматься мне навстречу лондонские огни. Видя, что меня несет на верхушку Вестминстерской башни с часами, я сделал движение, чтобы избежать этого и… угодил прямо в реку. И тут я проснулся.

Я не могу отделаться от впечатления, которое произвел на меня печальный взгляд ангела. Припоминая этот взгляд, я часто спрашиваю себя, не лучше ли бы я сделал, если бы лично раздал беднякам не требуя ничего взамен те деньги, которые во имя их потратил на разные глупости? Можем ли мы удовлетворить того Великого Идеалиста, который учил раздать все имущество бедным, теми подачками от нашего излишка, которые мы небрежно бросаем в сборные кружки, думая этим отделаться от всяких забот о бедных?

Не есть ли наша так называемая «благотворительность» просто плохая уступка совести, своего рода страховка, дешевая премия, взятая на тот случай, если окажется, что в действительности существует «другой» мир? Такое ли милосердие ведет к Богу? Так ли легко добывается вечное блаженство там?

Помню один великосветский благотворительный бал. Билеты на этот бал продавались по двенадцати шиллингов и шести пенсов, и каждая дама, продавшая более десяти этих билетов, удостаивалась собственноручного благодарственного письма от герцогини, бывшей председательницею того благотворительного учреждения, в пользу которого давался бал. Был, конечно, и буфет с прохладительными напитками, фруктами и разными сластями, а после бала следовал довольно существенный ужин, так что, за всеми расходами едва ли очистились для бедняков те шесть пенсов, которые приплачивались к основной цене билетов, то есть к двенадцати шиллингам. И дамы, обрадовавшиеся случаю показать свои новые костюмы, с видом жертв толковали между собой и со своими кавалерами о том, что они вовсе не были расположены танцевать на этой неделе, но для такой великой и прекрасной цели, как помощь неимущим, они, разумеется, всегда готовы жертвовать всем, чем только могут.

Вообще у нас такой избыток «благотворительности», что следует только удивляться, как это все еще имеются бедные. Но и хорошо, что они имеются. Иначе что бы мы стали делать без них? Ведь не будь бедных, мы никогда не узнали бы, сколько доброты и милосердия таится в нашем обществе. Кому бы стали мы уделять от щедрот своих, если бы не оставалось более бедных? Ведь тогда, пожалуй, нам пришлось бы одаривать друг друга; а это было бы уж чересчур убыточно для нас, потому что «друзья» требовательны и могут быть довольны только каким-нибудь особенно ценным подарком, между тем как вовремя розданная между бедными какая-нибудь пара шиллингов может принести им существенную пользу, а вам доставить славу доброго самаритянина. Хорошо, что Провидение в своей мудрой предусмотрительности снабдило нас достаточным количеством бедняков, на которых мы можем попрактиковаться в своих добрых чувствах.

Прекрасная леди Баунтифэл, разве вам никогда не приходило на ум поблагодарить Бога за создание бедных – тех самых чистеньких, признательных бедных, которые так низко склоняют перед вами свои головы и спины и так трогательно лепечут вам о том, что Небо тысячекратно вознаградит вас за вашу доброту?

Один викарий рассказывал мне, с известным подмигиваньем глазами, как однажды эта важная леди пригласила его к себе в свой роскошный экипаж и попросила указывать ей, где живут бедные, которых она желала осчастливить своим личным посещением. Под руководством викария она объездила несколько темных и узких улиц и во многих трущобах раздавала милостыню. Наконец они подъехали к переулку, в котором ютится больше всего бедноты. Заглянув в этот переулок, кучер обернулся к своей госпоже и сказал:

– Миледи, здесь экипаж не пройдет: слишком узко.

Леди вздохнула и прощебетала:

– Ах, как жаль!.. Поверните назад, Джек.

И чистокровные рысаки повернули назад.

Там, где ютится настоящая беднота, нет места великолепному экипажу леди Баунтифэл. Такие закоулки доступны только одному действительному Милосердию, которое повсюду проскользнет незаметно; оно не чета надутому Тщеславию…

Выслушав викария, я спросил его:

– Чем же, по-вашему, заменить эту показную благотворительность, которая совершенно не достигает цели?

– Справедливостью, – ответил викарий. – Если бы воцарилась справедливость, не было бы и нужды в благотворительности.

– Однако некоторым искренним добрым людям благотворение доставляет огромное удовольствие, – заметил я.

– Да, и я согласен с тем, что таким людям несравненно приятнее давать, нежели брать, – проговорил викарий и тут же со вздохом прибавил: – Но до осуществления моего идеала справедливости – увы! – еще очень далеко. Если мы и приближаемся к нему, то очень медленными шагами.

### II. ФИЛОСОФИЯ И «ДЕМОН»

Насколько мне известно, философия состоит в перенесении с твердостью всяких невзгод. В этом смысле величайшим философом смело можно признать ту простую женщину, которая была доставлена в больницу с ногою, пораженною антоновым огнем. Осмотрев эту ногу, врач прямо сказал:

– Вам придется отнять ногу.

– Всю? – осведомилась больная.

– Да, до колена… может статься, даже и выше. Вы поздно спохватились явиться сюда.

– А без этого никак нельзя обойтись?

– Никак нельзя, если хотите уцелеть сами.

– А?.. Ну, режьте с богом! Это ведь не голова, а только нога, – утешила сама себя мужественная женщина.

Люди низших классов имеют перед нами, лучше поставленными и обеспеченными, то огромное преимущество, что им постоянно доставляется случай упражняться в благородном искусстве философии. Как-то раз я присутствовал на вечере для поденщиц, устроенном нашими благотворительницами. Когда многочисленные «гостьи» были напоены чаем с печеньем, мы приступили к увеселению их. Одна молодая леди, гордившаяся уменьем «читать по руке», захотела предсказать «гостьям» судьбу.

При взгляде на первую протянутую ей руку миловидное личико современной сивиллы омрачилось облаком грусти.

– Вам предстоит большая тревога, – сказала она обладательнице руки, почтенной старушке.

– Только одна? – с улыбкой переспросила та.

– Да, только одна, а потом все пойдет хорошо, – уверяла леди, видимо довольная тем, что ее слова принимаются всерьез.

– Ну, слава богу! – пробормотала старушка.

Очевидно, она так привыкла ко всевозможным тревогам, что еще одна новая нисколько не смущала ее.

Впрочем, и мы все с течением времени становимся нечувствительными к ударам судьбы. Помню, как я однажды обедал у одного своего приятеля. Пришел из училища его двенадцатилетний сын и сел с нами за стол.

– Ну, как у вас сегодня шло в училище? – спросил отец.

– Ничего, папа, – весело отвечал юнец, уплетая за обе щеки еду, – все шло хорошо.

– Никого не наказывали? – продолжал отец, как-то странно глядя на сына.

– Никого… за исключением, впрочем, меня, – без малейшего смущения проговорил мальчуган, с трудом прожевывая огромный кусок жаркого, едва умещавшийся у него во рту.

Философия – штука немудреная. Вся ее сила в том, чтобы стараться не обращать внимания на неприятности, которые на каждом шагу случаются с нами. К сожалению, из десяти случаев в девяти мы никак не можем заставить себя не замечать этих неприятностей.

«Никакая невзгода не может огорчать меня без соизволения на это обитающего во мне демона», – говорил Марк Аврелий.

Но мы, обыкновенные смертные, не можем полагаться на сидящего в нас «демона»; он очень лениво следит за нашими интересами.

– Ты опять, гадкий, – говорит мать своему четырехлетнему отпрыску. – Смотри, я тебя выдеру.

– Не видесь! – уверенно говорит крохотный шалун, изо всех сил цепляясь за ручки стульчика, в котором помещается. – Я кьепко сизу… не стассись меня.

Но «демон» не настолько крепко держит ребенка, чтобы мать не могла стащить его со стульчика и не надавать ему шлепков. Следовательно, «демон» коварнейшим образом сдался на расправу матери. Вот и надейся на этих «демонов»!

Зубная боль не может мучить нас, или, вернее, мы можем не чувствовать ее мучений, пока «демон», то есть, собственно говоря, сила нашей воли, удерживает нас на месте.

Но стоит немного ослабнуть этой силе, как боль захватывает нас в свою власть, и мы от нее воем.

В теории все великолепно, а на практике… На практике получается совсем другая картина. Например банк, в котором находятся все ваши сбережения, прекратил платежи. Вы говорите себе: «Ну, что ж, пропали деньги – и Бог с ними! Не сходить же с ума из-за этого?» А на другой день в вашем доме собирается целая толпа со счетами из разных лавок и магазинов и устраивает вам скандал. Или возьмем такой случай: вы выпили бутылку фруктовой воды, уверив себя, что это настоящее шампанское. Но на следующее же утро ваша печень будет доказывать вам всю тщетность подобных самовнушений.

Я знал одного ярого вегетарианца. Он проповедовал, что если бы люди, в особенности бедные, всецело перешли к вегетарианству, то задача их существования решалась бы гораздо легче и, кроме того, люди стали бы более нравственными. Быть может, он и прав. Но, во всяком случае, он мог быть прав и только относительно самого себя. Как-то раз он пригласил к себе на обед десятка два бедных подростков из соседних домов с целью наглядно показать им преимущества вегетарианского способа питания. Он старался уверить их, что чечевица – то же жаркое, цветная капуста – котлеты, а вареная морковь со свеклой – те же сосиски.

– Вы все любите сосиски, – говорил он, – а наше нёбо во рту – не что иное, как орудие воображения. Скажите себе: «Я ем сосиски», и эти овощи вполне заменят вам сосиски не только по вкусу, но и по питательности.

Большинство парнишек согласились с ним, что действительно стоит только пожелать, и овощи превратятся в сосиски. Только один из них – парень, очевидно, более откровенный, заявил, что овощи все-таки кажутся ему именно овощами, а не сосисками.

– А почему же и ты не можешь уверить себя, что это – сосиски, как сделали твои товарищи? – осведомился хозяин.

– Потому, что у меня нет боли в животе, – пояснил парень.

Оказалось, что хотя он и любил сосиски, но всегда страдал от них жестокой резью в желудке; а так как от овощей, которыми его угостил вегетарианец, такой боли он не чувствовал, то и не мог, при всем желании, вообразить себе, что это сосиски.

Если бы в нас не было ничего, кроме «демона», то нам было бы легче философствовать. К сожалению, мы существа составные, и в нас находится кое-что еще, очевидно, преобладающее над нашим «демоном».

Одним из любимых аргументов философии в пользу того, чтобы ничем не огорчаться, состоит в указании на тот в большинстве случаев несомненный факт, что через сто лет нас все равно не будет на этом свете. Между тем, если нам и нужна философия, то лишь такая, которая могла бы быть нам полезной во время нашей жизни. Я хлопочу вовсе не о том, что будет через сто лет, а о завтрашнем дне.

Я чувствую, что мог бы быть отличным философом, если бы только меня оставили в покое разные сборщики податей, налогов, водопроводные и газовые общества, критики и тому подобные несносные люди и учреждения. Лично я охотно готов ни на что не обращать внимания, но эти беспокойные люди не соглашаются со мною. Они угрожают мне отнятием воды, освещения, отопления и заваливают меня судебными повестками. Я толкую им о том, что стоит ли заботиться о таких пустяках, когда все равно через сто лет ни их, ни меня не будет в живых. А они возражают мне, что до истечения ста лет еще долго, между тем как срок платежа за воду и освещение – на носу. Вообще они не желают слушать увещеваний моего «демона». Он их совсем не интересует.

По правде сказать, мне и самому в данную минуту нисколько не легче жить при том соображении, что через сто лет я, при наличии обыкновенного счастья, наверное буду уже в могиле. К тому же через сто лет и жизнь может совершенно измениться, приняв более разумные формы. Эта мысль еще сильнее разжигает мою досаду на те мытарства, которым я подвергаюсь при жизни. Быть может, через сто лет мне совсем не захочется умирать, именно потому, что жизнь будет устроена складнее.

Вот если бы мне умереть завтра, прежде, чем успели лишить меня воды, отопления и освещения и вручить мне судебные повестки за невзнос платы учреждениям, то я, пожалуй, даже порадовался бы этому, имея в виду длинные вытянутые лица господ таксаторов, сборщиков, полицейских и прочих мучителей, имя которым легион.

Мне рассказывали, или я где-то читал, как жена одного преступника, сидевшего в заключении, пришла к нему вечером и, застав его за истреблением целой груды хлеба с сыром, вскричала:

– Ах, Эдди, ты опять ужинаешь сыром с хлебом! Ведь ты знаешь, что у тебя после такого ужина всегда болит печень? Весь день завтра будешь мучиться…

– Совсем не буду мучиться, – хладнокровно возразил муж. – Меня завтра утром повесят.

Вот это истинная философия! У Марка Аврелия есть одно место, которое всегда приводило меня в сильное недоумение, пока я однажды случайно не напал на его скрытый смысл. Даже выноска к этому месту говорит, что его смысл темен. Некоторые ученые полагают, что оно имеет смысл, а другие находят, что нет. Мое открытие по отношению к этой загадке состоит в следующем. Я представил себе, как, хоть раз в жизни, у Марка Аврелия была хорошая минута. Он чувствовал себя вполне довольным и сказал себе: «Надо скорее записать, пока еще свежо в памяти»… И начал было записывать, но тут вдруг призадумался над тем, сколько добра он в этот день сделал, и, быть может, даже всплакнул от умиления над собой; потом, совершенно неожиданно для себя, заснул перед своим письменным столом. Проснувшись же, он совсем забыл о своем недавнем прекрасном настроении, забыл зачеркнуть и те слова, которые написал накануне и которые в недоконченном виде не имели никакого смысла; так они и остались в рукописи. По-моему, иначе не могло быть, и я очень горжусь своим открытием.

Мы все плохие философы. Философия – наука, учащая терпению во всех неизбежных превратностях нашей жизни, но это терпение является у многих из нас и без помощи философии. Марк Аврелий был римским императором, а Диоген был человеком, жившим на общественный счет. Неудивительно, что они умели хорошо рассуждать на философские темы. Но есть ли время предаваться таким рассуждениям какому-нибудь писцу, имеющему жену и нескольких детей и получающему тридцать шиллингов в неделю, или сельскому работнику, получающему двенадцать шиллингов и обремененному семейством в восемь душ?

«Опасаюсь, как бы не пришлось увеличить налоги, – наверное, не раз с тяжелым вздохом думал Марк Аврелий. – Впрочем, что такое, в сущности, налоги? Пустяки, против которых сам Юпитер ничего не может иметь. Обитающий во мне «демон» говорит, что налоги ничего не значат»…

Но современные ему отцы семейства, которым приходилось платить эти налоги, вероятно, не находили их пустяками. Нужно купить сандалии детишкам, жена плачется, что у нее нет приличной столы, в которой она могла бы посещать амфитеатр; а между тем ей так хотелось бы полюбоваться, как дикие звери растерзывают христиан. И вот теперь из-за этих несчастных налогов ей придется отказаться от такого огромного удовольствия. Конечно, будь ее муж поумнее, он сумел бы как-нибудь устроить, чтобы его жена была довольна; но так как он… И так далее, в таком же духе.

«Бесчеловечные варвары! – могло в нефилософский момент сорваться с языка Марка Аврелия. – Я бы желал, чтобы они не жгли домов несчастных бедняков, не поднимали бы на копья младенцев и не забирали бы в плен женщин и старших детей. И как это они не могут вести себя лучше!» Но философия, в конце концов, все-таки брала в нем верх над преходящими огорчениями, и он говорил себе:

«Как, однако, глупо с моей стороны досадовать на то, что варвары таковы, какими их создала природа. Не приходит же никому в голову негодовать на смоковницу за то, что она производит одну смокву и что огурцы бывают иногда горькими».

И Марк Аврелий шел колотить варваров, с тем чтобы потом простить их.

Мы все способны прощать нашим братьям их прегрешения против нас, раз нам удалось отплатить им за это. Помню, однажды в небольшой швейцарской деревушке, за углом школьной ограды, мне попалась маленькая горько плачущая девочка. Уткнув голову в руки, она рыдала самым душераздирающим образом. Я спросил ее, что с ней. Сквозь рыдания и всхлипывания она поведала мне свое горе. Оказалось, что один из ее школьных товарищей сорвал с нее шляпу и что этот товарищ теперь наверняка играет с ее шляпой в футбол по ту сторону ограды. Я старался утешить девочку философскими доводами, доказывая ей, что мальчики – всегда мальчики и что ждать от них, чтобы они относились с уважением к женскому головному убору, – значит ожидать кое-чего совсем несовместимого с природой мальчиков. Но философия плохо действовала на девочку, продолжавшую рыдать в прежней позе, уткнув голову в руки. Она кричала, что этот мальчик – самый негодный из всех мальчиков на свете и что шляпа, которую он у нее сорвал, была как раз ее самая любимая.

Оглянувшись, я заметил, что мальчик со шляпою в руках выглядывает из-за угла. Он стоял от девочки в нескольких шагах и протягивал ей шляпу. Девочка кричала, что она ненавидит этого мальчика и умрет, если он испортит ее шляпу. Мальчик подошел поближе и предложил девочке получить ее.

Думая, что этим инцидент исчерпан, я пошел было своей дорогой, но через несколько шагов оглянулся, любопытствуя узнать, что будут теперь делать дети, наверное, уже примирившиеся. Мальчик все ближе и ближе подходил к девочке. Видно было, что ему немножко стыдно и хотелось бы загладить свою вину. Но девочка продолжала реветь, не отнимая рук от лица. Очевидно, она была так погружена в свое горе, что ничего не замечала вокруг. Между тем мальчик решительно подошел к ней и хотел надеть ей шляпу на голову. Вдруг девочка неожиданным движением выхватила из сумки пенал и так треснула им по голове мальчика, что тот присел и в свою очередь заревел на всю деревню.

Вечером я снова встретился с этой девочкой и спросил ее:

– Испортил тебе мальчик шляпу-то?

– О нет! – со смехом ответила она. – Ведь это была моя старая шляпа. У меня есть еще новая для воскресных дней…

Я люблю пофилософствовать, в особенности после обеда, сидя в удобном кресле и с хорошей сигарой в зубах. В такие минуты я открываю Марка Аврелия, Эпикура или Платона; в такие минуты я вполне схожусь со взглядами этих философов и нахожу, что они были вполне правы, говоря, что человек часто совершенно зря так много огорчается. Нам следует питать в себе одно хорошее, ясное настроение духа. Ничего такого дурного не может случиться с нами, чего мы не были бы приспособлены переносить самой природой. Вместо того чтобы огорчаться малым заработком, каждому рабочему лучше бы иметь в виду те радости, которыми он пользуется в своем положении. Разве он не избавлен от мучительных забот о том, как бы повернее пристроить свой капитал на хорошие проценты? Разве для него не так же восходит и заходит солнце?..

А сколько из нас, более или менее состоятельных горожан, никогда не видят восхода солнца! Наша же, так называемая «меньшая братия», всегда пользуется счастьем видеть это чарующее зрелище. Пусть же обитающий в них «демон» заставляет их проникнуться сознанием этого счастья и радоваться ему.

И зачем огорчаться сельскому труженику, когда его голодные дети просят хлеба, которого у него не хватает на них? Разве не в порядке вещей, чтобы дети бедных людей кричали о хлебе? Так устроено мудрыми богами, и не нам упрекать их за это. Пусть «демон» этого работника лучше хорошенько поразмыслит о пользе для целого общества дешевого труда и пусть почаще созерцает мировое добро…

### III. ЛИТЕРАТУРА И СРЕДНИЕ КЛАССЫ

Мне грустно, что я вынужден бросить пятно на литературную профессию. Эта профессия, хотя и имеет по-прежнему в своих рядах тружеников, специально рожденных для нее, но все более и более стесняется рамками того контингента среднего читателя, для которого Парк-Лейн никогда не будет ничем другим, как кратчайшим путем между Ноттингхиллом и Стрэндом; для которого красиво переплетенный и золотообрезный красный том «Пэрства» Дебретта всегда останется только предметом украшения, а не предметом общественной необходимости.

Что же должно теперь статься с нами, литературными тружениками? – осмелюсь я спросить в качестве представителя этой, хотя и быстро идущей на убыль, но все еще многочисленной корпорации? В прежнее время мы, литераторы, обладая хорошим слогом, живым воображением, глубоким взглядом, знанием человеческого сердца и жизни и уменьем говорить обо всем ясно и с юмором, – были менее стеснены. Мы черпали материал из жизни средних классов, пропускали этот материал сквозь свою среднеклассовую индивидуальность и преподносили свои писания тоже среднеклассовому читателю.

Нынче же по отношению к искусству среднеклассовая публика может считаться более не существующей. Общественные слои, из которых брали свои типы Джордж Эллиот и Диккенс, больше не интересуют большую публику. Хетти Соррель, Маленькая Эмили теперь считаются «провинциальными», а Деронда или семейство Уилферов презрительно отвергаются как «люди предместий».

Мне всегда казалось странным, что выражение «провинциальный» и «предместный» могут заключать в себе осуждение. Я никогда не встречал человека более щепетильного на счет того, что теперь стали называть «литературной провинциальностью» или «колоритом предместий», как одну неважную даму, живущую в старом доме, в одном из переулков Хаммер-смита. Разве искусство превратилось в вопрос одной географии, и если так, то где же его точные границы? И неужели сыровар из Тоттенхэм-Корт-роуд обязательно должен быть человеком, обладающим изящным вкусом, а профессор из Оксфорда – невеждой? Я никак не могу понять этого, и однажды предложил этот вопрос на разрешение одного приятеля-критика, отличавшегося остротой суждения.

– Вот, – говорил я ему, – вы, господа критики, назовете книгу «провинциальной» или «отдающею предместьем» и – дело с концом. А что именно вы хотите сказать этим?

– Очень ясно, – ответил он, – мы так называем книги, которые написаны во вкусе людей, живущих в предместьях. – Какой же развитой человек будет жить… ну, хоть в Сербитоне? – не без иронии прибавил он.

Этот критик жил в самом центре Лондона.

– Однако вот, например, Джонс, редактор «Вечернего Обозрения» живет же там, – возразил я. – Так неужели вы назовете все, что выходит из-под пера Джонса, вульгарным только потому, что он живет в Сербитоне? Потом возьмите хоть Томлинсона. Как вам известно, он живет в Корест-Гейт, по дороге в Эппинг, и как вы ни придете к нему, он непременно будет занимать вас своими «какемонами». Это такие длинные штуки, которые похожи на листы коричневой бумаги, покрытые иероглифами. Томлисон подхватывает их на палку и держит над своей головой так, чтобы вы могли одним взглядом обозреть эти чудеса; при этом он сообщает вам имя того японского художника, который нарисовал их за полторы тысячи лет до нашей эры. Он так увлекается этим занятием, что забывает накормить вас обедом, на который пригласил, и вы, просидев у него несколько часов, так и уйдете от него голодным. И во всем его доме нет ни одного удобного стула. Так можно ли, с высшей точки зрения, называть этого человека «вульгарным», хотя он и не живет в столице?

«Кроме того, – продолжал я, – я знаю человека, живущего в Бирмингеме… И вы, наверное, слыхали о нем? Это неутомимый собиратель карикатур восемнадцатого столетия школы Роулендсона и Джилендрея. Лично мне эти карикатуры вовсе не кажутся художественными: мне даже становится нехорошо, когда я гляжу на них. Но люди, знающие толк в искусстве, восторгаются ими. И в самом деле, разве нельзя быть артистом человеку, живущему в провинции?

– Вы меня не поняли, – с досадой проговорил мой приятель. – Совсем не поняли.

– Может быть, – согласился я. – Выскажитесь яснее. Тогда я, быть может, и пойму.

– Я не говорю, чтобы люди с высшим развитием не могли жить в предместьях и пригородах, и раз они такие, то, конечно, не могут сопричисляться к «предместникам» и «пригородникам», а должны разбираться особо.

– Значит, если они и живут в Уимблдоне или Хореи, то смело могут петь вместе с шотландским бардом: «Мое сердце в юго-западной области; мое сердце не здесь!» – подхватил я.

– Да хотя бы и так, – пробурчал мой приятель, бывший в тот день не в духе.

Модные беллетристы тщательно избегают выводить своих героев за черту, с одной стороны, Бонд-стрит, а с другой – Гайд-парка. Положим, года два тому назад большой успех имела одна повесть, героиня которой обитала в Оксли-гарден. Один известный критик писал тогда по поводу этой повести: «Недостает очень немногого, чтобы это произведение могло считаться ценным вкладом в английскую литературу». Из бесед с содержателем кэбов, на углу Гайд-парка, я узнал, что то «немногое», имевшееся в виду критиком, заключало в себе расстояние в какие-нибудь сто шагов. Описываемые в модных повестях представители высших классов никогда не уезжают в провинцию; на такую вульгарность они не способны. Нет, они направляются прямо к Барчестер-Тауэр или в «мое местечко на севере», как выражается в этих случаях литературный герцог. Вообще они всегда с такой неопределенностью говорят о своих местопребываниях вне города, словно витают где-нибудь в воздухе.

В каждом общественном слое есть люди, стремящиеся к высшему. Даже среди рабочих не редкость встретить тонкие натуры, одаренные джентльменскими наклонностями. Для человека с такой утонченной натурой, разумеется, плуг и лопата должны представляться предметами низкими, и они мечтают о величии городских домашних слуг. Так и на Греб-стрит мы всегда можем рассчитывать столкнуться с писателем, чувствующим себя призванным изучать и описывать людей, хотя немного превосходящих его по месту их пребывания и положению.

К несчастью, большая публика наших дней не хочет ничего читать, кроме повестей из быта «верхних десяти тысяч». Подавай ей одних южноафриканских миллионеров, американских миллиардеров и европейских герцогов и герцогинь; о простых смертных она и читать не станет. Даже дети должны изображаться только такие, которые хотя и бедны, но происходят по прямой линии от каких-нибудь громких фамилий и в конце концов тоже превращаются в миллионеров или миллиардеров; последнее, разумеется, предпочтительнее…

Открываю дешевенький журнал. Героиня – молодая герцогиня, супруг которой швыряется тысячефунтовыми билетами до тех пор, пока этой аристократической чете не приходится переселиться из собственного роскошного дворца в номера гостиницы, правда, еще первоклассной, и даже в бельэтаже. Злодеем выведен русский князь. Прежде в этой роли фигурировали опустившиеся отечественные баронеты, но нынче они не в моде, слишком уж стали обыденными. Потом какая же уважающая себя героиня решится бросить своего мужа и детей ради какого-нибудь разорившегося баронета, как бы он ни был обольстителен сам по себе? Она может сделать такое преступление и позор разве только ради годового дохода, вдесятеро превосходящего тот, которым обладал ее муж в то время, когда женился на ней.

Беру другой журнал, дамский, которым восхищается моя жена, находя, что нигде не даются рисунки таких красивых и изящных блуз, как в нем. Открываю этот журнал и на первой же странице натыкаюсь на то, что в прежнее время называлось «фарсом», а теперь слывет под громким названием «салонной комедиеты».

Действующие лица: герцог Денберийский, маркиз Роттенбургский и американская наследница – миллиардерша, тип которой заменил прежнюю «Розу, дочь мельника».

Я иногда спрашиваю себя: уж не Карлейль ли и Теннисон ответственны за такие склонности современной литературы? Карлейль внушал нам, что для истории интересна жизнь людей лишь выдающихся, а Теннисон учил, что «мы должны любить только самых великих». Может быть как последствие этих внушений и явилось стремление литературы «вверх».

Британская драма вращается теперь исключительно среди стен замков и таких домов, которые на языке объявлений называются «подходящими для лиц со средствами». Однажды я состряпал пьеску, которую сам же и прочел одному известному директору театра. Внимательно выслушав мою стряпню, директор объявил мне, что это – вещь довольно интересная (директора театров часто говорят так о пьесах, читаемых им самими авторами). Я с любопытством ждал, к какому другому директору он направит меня с этой «интересной» вещью, но, к немалому моему удивлению, он добавил, что не прочь и сам взять пьесу, при условии только некоторых исправлений.

– Следует несколько возвысить ее, – сказал он. – Ваш герой – простой адвокат, а публика не интересуется теперь простыми адвокатами. Сделайте его генерал-прокурором…

– Но он у меня играет комическую роль; нельзя же придавать такую роль генерал-прокурору? – возразил я.

– Гм?.. Да, в самом деле…

Директор призадумался, кусая усы, потом предложил:

– Так пусть он будет ирландским генерал-прокурором.

Я сделал соответствующую отметку в своей записной книжке, а директор продолжал:

– Ваша героиня – дочь содержателя меблированных комнат. Отчего бы не сделать ее дочерью… Ну хоть собственника первоклассной гостиницы? Положим, и это рискованно… Впрочем, – добавил он с внезапно просиявшим лицом, – лучше всего сделать ее дочерью главного директора какого-нибудь треста. Это будет вполне прилично и подходит к моей главной артистке. На содержателя же простых меблированных комнат моя публика и смотреть не станет; да ни одна из моих артисток и не возьмет на себя роли дочери такой мелочи.

Случилось так, что мне было некогда тотчас же заняться переделкой моей пьесы в указанном директором духе. Когда же я через несколько месяцев взялся было за это дело, то оказалось, что театральная публика шагнула еще на шаг вперед. Британские драматические театры были закрыты для пьес, в которых не выступали родовые аристократы, и носителем комической роли мог быть человек с титулом никак не ниже маркиза.

Как же нам, среднеклассовым литераторам, теперь быть? Мы не знаем салонов, потому что вращаемся только в обыкновенных гостиных. Мы с сердечной любовью смотрим на эти гостиные, а они, право, вовсе недурны, когда широко открыты их двустворчатые двери. Только в такой гостиной и может разыграться вполне понятная нам драма. Герой сидит в покойном, обитом зеленым трипом кресле главы семейства. Героиня восседает в кресле матери семейства; кресло это отличается от первого лишь отсутствием ручек.

Гневные взгляды и горькие слова среднеклассового мира перебрасываются через треногие ломберные столы. Красующиеся под стеклянным колпаком украшения свадебного пирога занимают место белого призрака.

В наши дни, когда высшим сортом цемента считается тот, который носит название «империального», можно ли осмелиться утверждать, что в гостиной средней руки могут переживаться и выражаться те же чувства, что и в салоне, убранном в стиле Людовика Четырнадцатого; что слезы, проливаемые в Бэйсуотер, могут быть сравнены с жидкостью, источаемою глазами обитателей Сгот-Одли-стрит; что смех, раздающийся в Клэпхем, нисколько не хуже культурного кудахтанья и клохтанья, оглашающих палаты Керзон-стрит?

Что же мы, средние литераторы, талант которых почерпает пищу только в среднеклассовых гостиных, должны теперь делать? Разве мы в состоянии обнажать душу герцогинь и истолковывать сердечные муки пэров государства?

Положим, некоторые из моих собратьев ухитряются в торжественных случаях беседовать с титулованными особами.

Но, во-первых, беседы эти всегда сильно ограничиваются присутствующими при них посторонними лицами, а во-вторых, я сомневаюсь, чтобы эти беседы могли принести пользу человеку, не посвященному в тайны сердечных и мозговых движений людей не его среды.

Большинство же из нас, обыкновенных ремесленников пера, лишены возможности бросить и такой мимолетный взгляд в высшие слои, и ничего, ровно ничего, не знает относительно чувствования «верхних десяти тысяч». Однажды и мне случилось получить письмо от одного герцога; но оно было в связи только с молочной компанией, председателем которой был этот герцог, и трактовало лишь о взглядах его светлости на молоко и преимущества капиталистической системы. О том же, что больше всего могло меня интересовать, то есть об интимных чувствах лорда, его стремлениях и мировоззрении, в письме не было ни слова.

И я стал придумывать, как бы мне поближе познакомиться с жизнью и чувствами аристократов.

Год за годом я вижу себя все в большем и большем одиночестве. Один за другим проскальзывают мои коллеги по перу в зачарованные аристократические круги и в гостиных средней руки больше уж не показываются. Они смело начинают описывать душевные и иные страдания королевских слуг, тайные душевные движения оскорбленных в каких-нибудь чувствах леди, религиозные сомнения герцогинь и маркиз. Мне бы очень хотелось знать, какими путями они достигают этой возможности, и я не раз спрашивал их об этом, но не получал точного ответа.

И я не вижу перед собою никакого просвета. Год от году читающая публика все дальше и дальше отходит от литературы, описывающей средние классы. Что же мне остается делать, если я только эти классы и умею описывать?

– Да пишите об аристократах все, что вам придет в голову, – сказал мне однажды один из моих знакомых, которому я поверил свои опасения. – Не беда, если вы их не знаете: читатели все равно всему поверят, лишь бы похлеще было написано.

Я возразил, что у уважающих себя литераторов существует твердое правило никогда не писать о том, что им плохо знакомо, поэтому я не могу воспользоваться таким советом. Чтобы изучить и понять аристократов, мне необходимо проникнуть в их среду. А как сделать это?

И у меня возникла мысль: не могу ли я сделаться, хотя на время, лакеем и в качестве такового проникнуть в замкнутый для меня круг?

Ухватив за хвост эту мысль, я принялся всесторонне разрабатывать ее. Но пока она разработается, займемся другими темами.

Одно англосаксы делают лучше французов, турок, русских, даже лучше немцев и бельгийцев, когда они назначают кого-нибудь на общественную или государственную должность, потому что в лице назначаемого подразумевают общественного или государственного слугу; когда же облекают кого-нибудь в мундир французы и многие другие народы, то они этим лишь удлиняют и без того длинные списки чиновников.

Если вы среди своих знакомых англичан или американцев знаете человека, не имеющего еще понятия о манерах континентальных должностных лиц, то советую вам пойти вместе с ним… ну, на почту, когда он отправится туда в первый раз, чтобы лично сдать заказное письмо. Вы увидите, с какою твердою самоуверенностью человека, гордого собою и своей расой, он подходит к почтовому учреждению. Подымаясь по лестнице, он спокойно толкует с вами о том, что он намерен делать, когда сдаст письмо. Говорит он таким уверенным тоном, точно вполне убежден, что его здесь надолго не задержат. Но вы уже хорошо знаете порядки в подобных континентальных учреждениях и про себя посмеиваетесь над наивностью своего знакомого.

Очутившись у двери, он пытается отворить ее легким толчком, но дверь не поддается. Он всматривается в надпись на двери и убеждается, что эта дверь назначена не для входа, а для выхода, и отворяется наружу от толчка изнутри. Ваш знакомый ничего не имеет против того, чтобы потянуть дверь к себе, вместо того чтобы толкать ее внутрь. Дверь отворяется, но тут же в ее раме появляется свирепейшего вида швейцар, который сурово указывает простертою дланью на настоящий вход для прибывающих.

– Ах, чтоб вас! – пока еще беззлобно бормочет ваш спутник и спускается с двадцати ступеней вниз, чтобы потом взобраться по такому же количеству ступеней вверх к другой двери. – Я сию минуту, – говорит он вам, входя в эту дверь. – Если хотите, обождите меня здесь.

Но вы, ради интереса, следуете за ним. Внутри есть места для сиденья, а у вас имеется в кармане газета.

Дело происходит, скажем, в Германии, где почтамты равняются английскому банку по своей обширности. Ваш спутник растерянно оглядывается. Перед ним тянется длинный ряд окошек, каждое с особой надписью. Плохо знакомый с немецким языком, он принимается разбирать эти надписи по складам, начиная с номера первого, и только тут ему приходит в голову, что сдача письма не такое дело, которое находили бы нужным поощрять германские почтовые чиновники. Из одного окошечка выглядывает лицо, на котором так и написано: «И охота это вам приходить сюда и надоедать нам такими глупостями, как письма! Давайте потолкуем лучше о чем-нибудь более интересном». А на смотрящем из второго окошечка выражается: «Эх, хорошо бы нам теперь выпить и закусить!»

Наконец вашему спутнику кажется, что он напал на то, что ему нужно, потому что на одной из надписей он увидел слово «Регистрация». Он смело подходит к этому окну и стучит в него, но никто не обращает на него внимания. Континентальный чиновник – это человек, жизнь которого омрачается тем, что от него вечно кто-нибудь чего-нибудь требует. Это – самое несчастное существо в мире.

Возьмите кассира в театре. Он только что уселся пить чай или кофе, когда вы постучались к нему в окно. Он обращается к своему товарищу и восклицает:

– Ну, вот еще один! Точно взбесились: всем понадобились билеты на сегодняшнее представление, и именно в эту минуту! Прямо с ума можно сойти с этой надоедливой публикой!

На вокзалах железных дорог та же история.

«Еще одному болвану вздумалось отправляться в Антверпен! – ворчит себе под нос кассир, выслушав ваше требование. – И что им не сидится на месте? Носит их взад и вперед, как угорелых кошек!»

Континентальному почтовому чиновнику в особенности портит печень и жизнь та часть публики, которая одержима страстью к писанию и отправке писем. Он делает все, что может, чтобы отучить от этого публику.

– Не угодно ли? – говорит он своему товарищу (заботливое германское правительство всегда сажает к одному чиновнику другого для компании, чтобы тот не обалдел от скуки и под давлением этой скуки не вздумал заинтересоваться своим делом). – Целых двадцать человек сразу столпилось! Некоторые из них уже давно торчат здесь…

– Так что ж, пусть подождут еще: авось, им надоест, и они уйдут, – замечает товарищ. – Попробуйте не обращать на них никакого внимания.

– А вы думаете, я этого не пробовал? – продолжает первый. – От них никакими средствами не отделаешься. Они только одно и твердят: «Марок! марок! марок!» Мне кажется, они только и умеют…

– А знаете что? – с внезапным вдохновением перебивает младший чиновник. – Попробуйте сразу, не заставляя их ждать, выдать им марки. Может быть, это удовлетворит их, и они отстанут…

– И в этом немного толку, – грустно возражает старший чиновник. – Одна толпа уйдет, явится другая. Только и всего.

– Ну, все-таки будет хоть перемена лиц, – говорит младший. – Мне страсть как надоели одни и те же рожи.

Разговорившись однажды с одним германским почтовым чиновником, которому и мне часто приходилось надоедать, я сказал ему:

– Вы думаете, я пишу свои вещицы и отправляю их по почте с исключительной целью мучить вас? Позвольте мне выбить эту мысль из вашей головы. Говоря откровенно, я ненавижу всякий труд так же, как и вы. Ваш городок мне очень нравится. Будь у меня малейшая возможность, я бы по целым дням только и делал, что болтался по вашим чистеньким улицам, и никогда бы не подумал садиться за стол, брать в руки перо и водить им по бумаге. Но как же мне быть? У меня жена и дети. Вы, наверное, сами знаете, что это значит, когда у вас требуют то на обед, то на обувь, то на шляпки и тряпки и черт знает на что. Вот мне и приходится писать эти вещицы и приносить их в виде пакетов к вам для отправки тому, кто мне дает за них деньги. Вы посажены здесь для того, чтобы принимать у меня эти пакеты. Не будь вас, то есть не будь в этом городе почтового учреждения, были бы другие способы переправки корреспонденции. Но раз здесь есть почтовое учреждение и вы состоите в нем чиновником, то я поневоле и обращаюсь к вам.

Мне кажется, это проняло его. По крайней мере, с тех пор он перестал глядеть на меня травленым волком; напротив, каждый раз, когда я приходил с новой партией, он приветливо улыбался мне и даже говорил что-нибудь, сочувствующее моему труду.

Вернемся, однако, к вашему еще неопытному знакомому. Окошечко вдруг раскрывается. Раздается сухой, отрывистый, сверхофициальный возглас: «Имя и адрес!» Не приготовленный к такому странному вопросу, новичок раза два сбивается в своих показаниях относительно адреса. Чиновник пронизывает его пытливым оком и продолжает еще более сухо:

– Имя матери?

– Чье имя? – недоумевает ваш спутник, думая, что ослышался.

– Матери! – повышенным тоном повторяет чиновник и добавляет: – Должна же быть мать.

Ваш спутник имел когда-то мать и нежно любил ее, но она уже лет двадцать как умерла, и он теперь никак не может вспомнить ее имени. Разве дети называют своих матерей по именам? Он говорит, что, кажется, его мать звали Маргаритой Генриеттой, но он не совсем в этом уверен. Притом, какое же может быть дело его покойной матери до заказного письма, которое ему нужно отправить к своему компаньону в Нью-Йорк?

– Когда он умер? – продолжает свой допрос чиновник.

– Он?.. Да кто же это «он»? – еще более недоумевает ваш знакомый. – Ведь вы спрашиваете про мою мать…

– Нет, – обрезает чиновник, – я вас спрашиваю не про мать, а про ребенка.

Недоумение вашего знакомого переходит в раздражение.

– Про какого ребенка?! Что за странные вопросы вы задаете мне? – гневно восклицает он. – Мне нужно только сдать заказное письмо, а вы…

– Что-о-о? Письмо? Это не здесь!

И окошечко с треском захлопывается. Когда злополучный податель минут десять спустя добирается наконец до надлежащего окошка, где идет регистрация заказной корреспонденции, а не умерших детей, как в первом, то ему со строгостью ставится в упрек то, что письмо запечатано или не запечатано, смотря по обстоятельствам, или, вернее, по капризу чиновника.

Я до сих пор так и не мог понять этой странности. Подаете письмо незапечатанным – на вас набрасываются за это; подаете запечатанным – опять беда: вас обвиняют чуть не в государственном преступлении. Во всяком случае, ваше письмо не примут в том виде, в каком вы желали бы послать его.

Очевидно, германское чиновничество, при обращении с публикой, придерживается правил той няньки, которая посылала свою старшую питомицу пойти посмотреть, что делает ее маленький братишка, и внушить ему, чтобы он не смел делать этого.

Потратив совершенно напрасно чуть не целый час и испортив себе на весь остальной день настроение, ваш знакомый, в сильном возбуждении, возвращается в свою гостиницу и посылает оттуда свое письмо с тамошним швейцаром, который лучше знает, как угодить почтовым чиновникам.

Это германские порядки. Посмотрим теперь швейцарские. Как-то раз я с двумя товарищами собрался побродить пешком по Тиролю. Ввиду этого мы отправились налегке, а весь свой багаж послали из Констанца в Инсбрук почтой. Мы рассчитывали попасть в Инсбрук недели через две, и нам, разумеется, было приятно сознавать, что у нас там будет во что переодеться; с собою же мы взяли только по две смены белья.

Чемоданы наши действительно оказались на месте, и мы могли любоваться на них сквозь решетку в почтамте, но получить их не могли, по случаю несоблюдения какой-то формальности в Констанце. Этим упущением было возбуждено внимание швейцарских властей, и те послали инсбрукскому почтамту специальное предписание выдать данный багаж с особой осмотрительностью, так как возникло опасение, что он может попасть в руки ненастоящих собственников.

Забота об интересах путешественников, разумеется, очень трогательна. Но, к несчастью, констанцские власти не научили инсбрукский почтамт, как распознать истинного собственника от самозваного. И вот получилась такая картина.

Трое загорелых, обветренных, покрытых потом и пылью людей, с сумками на плечах и толстыми палками в руках, ввалились в почтамт и заявили, что желают получить свой багаж: «Вот те три чемодана в углу». Эти чемоданы были новенькие, чистенькие и, видимо, дорогие, а потому резко дисгармонировали с наружным видом лиц, претендовавших на них. Эти претенденты предъявили какие-то сильно помятые бумажные клочки, будто бы выданные им в констанцском почтамте в виде квитанций в приеме посылок. Но в глухих тирольских ущельях одинокий путник легко может быть ограбленным троими предприимчивыми молодцами и сброшенным в пропасть. Принимая во внимание эту возможность, почтовый чиновник качает головой и говорит, что желал бы видеть нас в сопровождении такого лица, которое могло бы засвидетельствовать наши личности. Посоветовавшись между собою, мы пришли к заключению, что сделать это в состоянии только швейцар той гостиницы, где мы остановились, и мы бегом отправились назад в гостиницу, обступили швейцара и представились ему:

– Вот, господин швейцар, моя фамилия такая-то, а фамилии моих спутников – такие-то.

– Очень рад познакомиться с вами, господа, – с любезной улыбкой и ловким поклоном заявляет швейцар. – Чем могу служить?

– Не можете ли вы дойти с нами до почты и удостоверить там наши личности? – продолжаю я, ободренный такою любезностью.

Швейцары при гостиницах всегда люди очень любезные и готовые отнестись с полным сочувствием к путешественникам, страдающим от излишних формальностей властей. Поэтому и тот швейцар, о котором я повествую, без всяких возражений отправился с нами на почту. Он делал там все, что только было в его силах, но и этого оказалось мало.

Он подробно разъяснил почтовому чиновнику, кто мы такие, и когда тот спросил, откуда он это знает, швейцар ответил, что находит такой вопрос очень странным, и намекнул, что так как он человек занятой и ему некогда долго болтать, то лучше бы нам скорее выдали наши чемоданы и отпустили бы всех нас с миром.

Тогда чиновник спросил, давно ли он нас знает. Швейцар с красноречивым жестом поднял к потолку обе руки и заявил, что память его положительно отказывается идти так далеко назад, но что он знает нас с самого детства, когда мы вместе с ним еще играли в лошадки.

На новый вопрос со стороны исполнительного чиновника, знает ли он кого-нибудь, кто также знал бы нас, швейцар поспешил ответить, что все обитатели Инсбрука хорошо знают и уважают нас, – все, решительно все, за исключением, очевидно, одних почтовых чиновников.

Вследствие этого чиновник осведомился, не будет ли господин швейцар настолько любезен и не приведет ли хоть одного вполне благонадежного гражданина, который мог бы поручиться за нас. Этот вопрос заставил нашего почтенного ходатая забыть нас и наши тревоги; дело перешло уже на личную почву между швейцаром и почтовым чиновником. Если уж он, швейцар такой-то гостиницы, не вполне надежный гражданин Инсбрука, то кого же еще можно считать таковым?

Оба джентльмена пришли в сильное возбуждение, и их беседа приняла совершенно непонятный для меня характер, так как я не мог разобрать, что они кричали друг другу. Понял я только, что чиновник припомнил, будто некоторые намеки на деда швейцара относительно пропажи у кого-то коровы до сих пор еще не получили достаточного освещения. Кажется, если я не ошибаюсь, швейцар возражал на эти инсинуации в том духе, что почтовые чиновники, тетки которых подозревались в нежных чувствах к артиллерийским офицерам, должны бы быть поосторожнее в своих намеках на его деда.

Наши симпатии были, разумеется, на стороне швейцара. Ведь он заступался за наши интересы, хотя до сих пор и безуспешно. Но так как разгоревшийся спор грозил затянуться, то мы кое-как убедили нашего заступника не волноваться больше из-за нас и вернуться с нами в гостиницу. Мы страшно проголодались, а ему пора было быть на своем посту. Дело же о чемоданах мы решили повернуть иначе.

На следующее утро мы снова, но уже одни, отправились на почту и жалобными словами довели чиновника чуть не до слез. Он размяк и был готов признать нас за действительных владельцев чемоданов, но ему не приказано было выдавать. Ввиду этого он, сжалившись над нашим положением, предлагает нам приходить в установленные часы на почту и переодеваться там, за большим шкафом, в наши вещи, находившиеся в чемоданах. Хотя такое предложение и было не совсем удобно для нас, но за неимением другого выхода мы согласились на него, тем более что чиновник в своем человеколюбии дошел до того, что разрешил нам входить с заднего крыльца.

Таким образом, в течение нескольких дней, до возвращения в Инсбрук отсутствовавшего великобританского консула, местное почтовое учреждение служило нам туалетной комнатой.

И все это благодаря тому, что швейцарские почтовые чиновники страдают излишней осторожностью.

### IV. УДОБСТВО ИМЕТЬ ХВОСТ

Один из моих приятелей часто горюет по поводу того, что мы лишились наших хвостов. И я нахожу, что он прав. Было так полезно иметь хвост, который весело болтался бы из стороны в сторону, когда мы в духе, и неподвижно висел бы вниз, когда мы огорчены; а когда на нас нападала бы сумасбродная отвага, то закручивался бы кверху винтом.

– Навещайте нас почаще, – говорит нам при прощанье наша любезная хозяйка. – Не заставляйте себя просить. Приходите как только вам вздумается. Мы вам всегда так рады.

Мы верим ей на слово и приходим дня через три. Отворяющая нам служанка на наш вопрос: «Дома ли хозяйка?» – отвечает, что «посмотрит». Слышно торопливое шмыганье ног, смешанный говор встревоженных голосов, хлопанье дверями. Служанка, вся красная и запыхавшаяся – должно быть, от долгого и усердного искания хозяйки, на счастье оказавшейся дома, – приглашает нас в гостиную. Мы становимся на каминный коврик, крепко прижимая к груди шляпу, как единственный близкий нам предмет; нам кажется, что мы попали в гостиную хирурга и должны подвергнуться болезненной операции.

Ожидаем мы довольно долго. Наконец появляется хозяйка.

Напудренное лицо ее с подведенными бровями сияет приветливостью, подкрашенные губы улыбаются. Неужели она в самом деле рада нам, или только притворяется обрадованной, а в глубине души проклинает нас за то, что мы помешали ей сделать что-нибудь нужное по хозяйству?

Как бы там ни было, но она делает вид, что очень обрадована нашим посещением, и упрашивает нас разделить с ней полдник. И она и мы были бы спасены от лицемерия, если бы у нее был хвост: высунувшись где-нибудь из-под юбки, он показал бы нам истинное настроение его обладательницы.

Впрочем, если бы у нас и остались хвосты, то мы, по всей вероятности, научились бы управлять и ими так же искусно, как лицами, взглядами и улыбками, чтобы скрыть свои истинные чувства; научились бы размахивать хвостами точно в полном восторге, хотя на самом деле готовы были бы лопнуть от досады. Прикрывая свою телесную наготу фиговыми листочками, мы стараемся этим прикрыть свои мысли.

Но, спрашивается, много ли выиграл человек такою маскировкой? Не лучше ли быть правдивым? Один из моих маленьких друзей, десятилетний мальчик, воспитан так, что привык всегда говорить только правду или, по крайней мере, то, что он считает правдой. Я с большим интересом наблюдаю результаты такого правдолюбия. Когда вы спросите мальчика, какого он о вас мнения, он тотчас же откровенно выскажет его. Многим это не нравится, и они в негодовании восклицают:

– Какой, однако, ты грубый, мой милый!

Но мальчик резонно возражает:

– Я же просил вас лучше не спрашивать меня, какого я о вас мнения, а вы спросили. Ну вот я и сказал.

Таким образом мальчик сделался авторитетом. Те, которые получили от него удовлетворительные ответы, ходят довольные и надутые гордостью, как индийские петухи, а получившие ответы неудовлетворительные имеют вид мокрых куриц и уверяют, что мальчик крайне невежлив.

Кстати о вежливости. Она, вероятно, изобретена только для лжи. Мы освещаем и греем солнцем нашей вежливости одинаково праведных и неправедных, без разбора. Мы уверяем каждую хозяйку дома, что проводим у нее самые счастливые часы нашей жизни. В том же самом уверяют нас и наши гости, и мы стараемся верить друг другу.

Помню, как однажды зимою знакомая мне приличная пожилая дама устроила из одного южногерманского городка санную прогулку в лес. Такая прогулка совсем не то, что пикник. Люди, желающие быть вместе, во время таких прогулок не могут уединиться от остальной, лишней для них компании, как это делается на пикниках, а должны все время оставаться на глазах у других.

Нам предстояло проехать шестерым в одних санях миль двадцать за город, пообедать в уединенной «Лесной вилле», потом позабавиться пением и танцами, а затем возвращаться домой при свете луны. Успех таких увеселительных поездок зависит от желания и способностей каждого участвующего вносить свою долю оживления в компанию. Инициаторша нашей поездки решила программу предстоящего увеселения накануне вечером, в гостиной нашего «пансиона». Оставалось одно свободное место в санях. Стали придумывать, кем бы пополнить его.

– Томпкинсом, – предложил кто-то из участников поездки. Все дружно подхватили это имя.

Томпкинс был именно тот, кого было нужно, чтобы не только пополнить, но и внести жизнь и веселье в нашу поездку. Трудно было подыскать более подвижного и остроумного человека.

Он сидел на другом конце нашего длинного стола, но его заразительный смех разносился по всей зале. Устроительница поездки не знала его в лицо и, когда ей указали его, она направилась к нему. К несчастью, она была близорука, поэтому ошиблась и обратилась к человеку самого зловещего вида. Этого несносного человека год тому назад я встретил в Шварцвальде и надеялся никогда больше не встречать на своем жизненном пути. Я отвел ее в сторону и шепнул ей на ухо:

– Что вы делаете? Зачем вы пригласили его? Ведь мы не успеем проехать и полдороги, как он наведет на всех нас смертельное уныние.

– О ком вы говорите? – недоумевала дама.

– Конечно, о Джонсоне.

– О каком Джонсоне? Я его совсем не знаю.

– Да это и есть та прелесть, которую вы привели с того конца сюда, – пояснял я.

– Ах, боже мой! – с отчаянием прошептала она. – А ведь я думала, что это Томпкинс. Но я уже успела пригласить его, и он согласился…

Она была помешана на деликатностях, поэтому и слышать не хотела о том, чтобы напрямик показать Джонсону, что он был приглашен ею по ошибке.

Разумеется, как я и предвидел, все наше удовольствие было отравлено этим несноснейшим субъектом. Начал он с того, что поссорился с нашим возницей, которого нам потом соединенными усилиями едва удалось успокоить; потом всю дорогу мучил нас скучнейшими рассуждениями на тему о государственных доходах и обложениях; хозяину «Лесной виллы» высказал крайне нелестное и, кстати сказать, очень несправедливое мнение об его кухне, и настаивал, чтобы все окна были отворены. Это зимою-то при порядочном холоде с ветром!

Один из участвовавших, немецкий студент, запел было какую-то патриотическую песенку. Это повело к горячему диспуту между студентом и Джонсоном, который грубо и злобно прошелся насчет неуместности патриотических чувств в наше время, и по пути дал такую характеристику тевтонского национализма, что было прямо удивительно, как это только сошло ему с рук. Мы не танцевали, потому что Джонсон объявил, что не может представить себе более дурацкого зрелища, чем вид прыгающих, подобно дикарям, приличных людей. Обратный путь он уснащал анализом увеселения, так что мы едва могли дождаться, когда отделаемся от этого сокровища. Тем не менее наша председательница нашла нужным поблагодарить его за «удовольствие», которое он доставил нам своей компанией.

Мы дорого платим за свою потребность в искренности. От платы за похвалы мы освобождены, потому что похвала в настоящее время ровно ничего не стоит. Люди горячо жмут мне руку и уверяют меня, что им нравятся мои сочинения. Но это только раздражает меня, не потому, чтобы я стоял выше желания похвал, а просто потому, что я уже не верю в них. Я знаю, что люди будут напевать мне похвалу даже и в том случае, когда не прочли ни одной моей строчки. Когда я при посещении какого-нибудь дома вижу открытой на столе одну из моих книг, мой подозрительный ум не преисполняется горделивой радостью. Мне представляется, что накануне происходила между хозяевами этого дома такого рода беседа:

– Не забудь, дорогая, что завтра к нам придет Джером…

– Завтра?! Что же ты мне ничего не сказал об этом раньше?

– Я говорил тебе на той еще неделе. Но, видно, ты забыла… Какая плохая стала у тебя память.

– Напротив, это у тебя, дорогой, память никуда не годится. Уверяю тебя, ты и не думал мне говорить об этом… Как его?.. Ах да! – о Джероме. Иначе я обязательно запомнила бы… Кстати: что, собственно, представляет собою этот Джером? Я слышала, о нем много говорят, но не обращала внимания. Какая-нибудь знаменитость?

– О нет! Просто писатель… книги пишет.

– Книги?.. А приличный ли он вообще человек?

– Вполне приличный. Разве я стану приглашать неприличных людей? Эти писатели нынче везде приняты… Кстати, есть у нас хоть одна из его книг? Читали мы его?

– Кажется, нет. Впрочем, посмотрю… Вот если бы ты сказал мне вовремя, что ждешь его, я бы послала в книжный магазин.

– Я сам достану. Все равно мне нужно в город…

– Жаль тратить зря деньги. Не будешь ли ты около брата. Он всегда покупает новые книги. Может быть, у него найдется и этот… как его?..

– Нет, лучше уж я возьму прямо из магазина. Это будет гораздо приличнее, в особенности, если в хорошем переплете. Сразу будет видно, что мы – люди, интересующиеся последним словом литературы, и не скаредничаем на приобретение новых книг. В таких случаях жалеть денег не надо…

Но, может статься, что происходил разговор и в другом духе. Например:

– Ах, как я рада, что он будет! Я уж давно жажду встретиться с ним.

– Да, и я очень доволен, что мне наконец удалось познакомиться с ним лично и пригласить его к себе. Вообще, я считаю его посещение большой честью для себя. Не забыть бы вот только приобрести его новую книгу и постараться просмотреть ее…

И все в таком роде, во многих местах. Сознание, что мы неискренни, привело к тому, что все комплименты принимаются нами за одни казенные фразы. Раз на одном вечере, когда только что прибыл главный гость – знаменитый писатель, – знакомая дама спросила у меня:

– Скажите, пожалуйста, что написал этот джентльмен? У меня нет времени на чтение, и я почти ничего не читаю.

Пока я собирался ответить, меня предупредил один закоренелый шутник, оказавшийся поблизости и своим тонким слухом подхвативший вопрос дамы.

– «Монастырь и сердце» и «Адам Беде», – поспешил сказать он.

Дама благодарно улыбнулась ему. Он знал ее давно, поэтому ему было известно, что она только названные им литературные произведения и читала во всю свою жизнь, и что они были ей вполне по уму и по сердцу; небезызвестно ему было и то, что дама, конечно, не помнит, что автор этих произведений совсем другое лицо.

Так и оказалось. Дама весь вечер надоедала знаменитому писателю с восторженными похвалами этих двух книг. Но при прощании она шепнула ему:

– Однако нельзя сказать, чтобы этот ваш литературный лев отличался излишней скромностью: сам говорит, что «Монастырь и сердце» и «Адам Беде» – самые лучшие из произведений современной литературы.

Хорошо бы, если бы читающая публика хоть отмечала в своей памяти имена авторов, во избежание подобных недоразумений; то же самое можно посоветовать и посетителям театра.

Один наш известный драматург рассказывал мне, как однажды он предложил знакомой супружеской чете билеты на представление своей пьесы, не предупредив, однако, супругов, что он – автор этой пьесы. Он позаботился снабдить их и программой, но они даже и не взглянули на нее, как это часто делают многие из театральных посетителей. Во время представления лица супругов все более и более вытягивались: драма была совсем не в их вкусе. Едва дождавшись конца первого действия, они ушли из театра, и потом, когда встретились с драматургом, пожавшим в тот вечер особенно обильные лавры, заявили ему, что удивляются, как он мог дать им билеты на представление такой скучной веши. Хорошо еще, что все трое были давно дружны, а драматург к тому же был человек, что называется, покладистый. Он только весело расхохотался и сказал, что не надо было так плотно обедать перед поездкой в театр. Они, действительно, в тот день пообедали вместе у Кёттнера, где, как известно, кормят на убой.

Один из моих молодых приятелей – человек небогатый, но древнего аристократического рода – сделал мезальянс, женившись на дочери богатого канадского фермера, очень миленькой, прямодушной и неглупенькой девушке, но слишком доверчивой.

Я встретился с ним месяца три спустя после его возвращения в Лондон, и между нами произошел следующий диалог.

– Ну, – спросил я его, – как вы себя чувствуете в новом положении?

– Ах, я был бы так счастлив, если бы моя жена не обладала одним крупным недостатком! – воскликнул он. – Она очень мила, но, представьте себе, верит всему, что говорят ей.

– Ничего, – утешал я его, – это у нее скоро пройдет: здесь, в столице, она быстро избавится от такого недостатка.

– Надеюсь. Но пока очень неловко.

– Верю. Воображаю, в какие неудобные положения она ставит себя своей доверчивостью, – продолжал я.

Видимо, обрадованный случаем высказаться сочувствующему человеку, мой приятель пустился в подробности.

– У нее нет светского образования и такта, – начал он, – Она сознавала это и даже ставила мне на вид, когда я за нее сватался. Теперь же ей вдруг показалось (а вернее всего, кто-нибудь для смеха сказал ей), что она совершенство и в светском отношении, но только не знала этого до сих пор сама. Она бренчит на пианино, точно школьница, играющая по праздникам для развлечения гостей своих родителей, как это принято у простых людей. Так и у нас. Начинается с того, что мою жену просят сыграть. Сначала она отнекивается, уверяя, что играет очень плохо. Тогда ее, в свою очередь, уверяют, что она говорит это из одной ложной скромности, что, напротив, они слышали от других, какая она дивная музыкантша, и горят нетерпением услышать ее сами. Разумеется, она сдается на эти усиленные просьбы. Она такая добродушная и мягкосердечная, что только и думает, как бы доставить удовольствие другим. Если бы от нее потребовали стать на голову, чтобы доставить кому-нибудь удовольствие, честное слово, она сделала бы и это.

Ну-с, вот она садится и играет. Игра ее прямо невозможная, но слушатели восторгаются ею «выходящим из ряда, своеобразным» туше (они совершенно правы, но только не в том смысле, в каком это понимается моей женой), и выражают удивление и сожаление, почему она не сделалась музыкантшей по профессии. Она слушает эти лживые комплименты и, в конце концов, сама удивляется, почему ей, в самом деле, не пришло в голову сделаться музыкальной знаменитостью.

Насмешники не довольствуются тем, что она с грехом пополам сыграла одну пьесу, и умоляют ее доставить им возможность еще насладиться ее «дивной» игрою. Она снова садится и старается изо всех сил. Однажды она отбарабанила подряд целых четыре пьесы, между прочим, и сонату Бетховена. Мы были предупреждены ею, что это – именно соната Бетховена, иначе нам ни за что бы не догадаться. Все мы, то есть гости и я, сидели вокруг музыкантши с деревянными лицами и пристально рассматривали узоры на ковре.

По окончании этого испытания гости окружили жену и меня, воспевая ее «изумительный» талант. Спрашивали меня, почему я не говорил им, что привез из-за моря такое музыкальное чудо. И все в таком духе… Право, они когда-нибудь доведут меня до того, что я сделаю какую-нибудь непоправимую глупость. Все это положительно нестерпимо.

Теперь она ударилась в декламацию. Это нечто такое, чего, как вы ни ломайте себе голову, вам ни за что не понять. Интонация у нее такая, что не то это щебечет ангел с небес, не то хнычет ребенок, не то завывает собака. Под влиянием похвал наших милых «друзей», заглазно издевающихся над нею, она и в этом искусстве старается вовсю… Ах, не будь она так мила!.. – заключил со вздохом мой собеседник.

Я молчал, выжидая дальнейших излияний своего приятеля.

– Разумеется, всего больнее мне то, что она сама выставляет себя на смех, – продолжал он, помолчав. – Но что же мне делать? Если объяснить ей, в чем, собственно, суть, она умрет от стыда, а если перенесет такое открытие, то этим может быть убито ее доверие к людям; а именно полная доверчивость и составляет ее главную прелесть. Между тем, не подозревая горькой правды, она не слушается моих скромных советов хотя бы относительно ее туалета. Как на грех только одного меня и не слушается. Когда я намекаю ей, что такое-то платье, шляпка или прическа совсем не идут к ней, она смеется и повторяет мне слова, которые обыкновенно говорят простушки, лишенные вкуса и неудачным выбором туалета портящие свою наружность. А для женщины, если она не желает быть всеобщим посмешищем, согласитесь сами, всего важнее быть прилично и, как говорится, к лицу одетой.

На прошлой неделе она приобрела себе новую шляпку, на которой нет только свечей, чтобы быть полным подобием рождественской елки. Коварные подруги пришли в наружный восторг и, внутренне подсмеиваясь над женой… понимаете, над моей женой! – единогласно объявили, что непременно достанут и себе такую же прелесть. А жена, вся сияющая от радости, с увлечением рассказывает, где и как она откопала эту «прелесть».

Когда нас приглашают куда-нибудь, жена всегда настоит на том, чтобы мы явились, по крайней мере, за полчаса до назначенного времени. Боится опоздать, чтобы не показаться невежливой. Ее уверили, что без нее и вечер не вечер, и никакое собрание не может считаться открытым, пока она не пожалует. Она, разумеется, верит и этому. Уходим мы всегда последними: ей напели, что если она удалится хоть на минуту раньше остальных гостей, то все удовольствие хозяев будет испорчено; что они никем так не дорожат, как ею; что она единственная, общепризнанная царица сезона и т. п. вранье. Жена чуть с ног не валится от усталости; хозяева не знают, как от нас отделаться. Но лишь только я намекну, что пора бы, мол, и поблагодарить хозяев, поднимается такой протест, точно мы собираемся совершить бог весть какое преступление, и нас начинают упрашивать остаться еще «хоть на полчасика». Жена опять верит, и находит, что я совершенно напрасно хочу обидеть так искренно любящих нас друзей… Хотелось бы мне знать, почему это так много нескладицы в нашей жизни? – с новым тяжким вздохом заключил мой молодой приятель свои жалобы.

Разумеется, я ничего не мог ответить ему на это.

### V. КАМИНЫ И ПЕЧИ

Обитатели северо-восточных стран Европы очень странные люди. В холодные вечера они как ни в чем не бывало сидят на воздухе и постоянно пьют что-нибудь горячее, преимущественно чай, а в морозные дни стоят с папиросами в зубах на площадке трамвая, несущегося по ледяному воздуху со скоростью пятнадцати миль в час, и упорно отказываются войти в вагон. В железнодорожных вагонах, где такая жара, что прямо можно испечься, они, наоборот, настаивают на том, чтобы окна оставались наглухо закрытыми, и с видом замороженной трески кутаются в свои шубы с огромными меховыми воротниками.

В своих домах они держат окна герметически закупоренными в течение нескольких месяцев, а от их печей пышет таким зноем, что к ним опасно подходить, если вы не желаете обжечься. Путешествия расширяют кругозор; между прочим, они могут внушить нам, британцам, ту истину, что наши соотечественники вовсе не так глупы, как их рисуют. Было время, когда я, сидя с вытянутыми ногами перед камином, в котором ярко пылали дрова или уголья, внимательно слушал людей, которых считал всезнающими, распространявшихся на тему бессмысленности и разорительности наших английских обычаев.

Они объясняли мне, что весь жар от огня совершенно бесцельно выходит наружу через широкие трубы наших каминов. Я не решался возражать им, что чувствую себя перед моим камином вполне тепло и уютно. Я готов был признать, что меня согревают вовсе не дрова, а моя британская глупость и упорство. И в самом деле, как же огонь может согревать меня, когда вся его сила уходит прямо на воздух? Конечно, только теплота невежества могла согревать кровь в моих вытянутых перед «холодным» огнем ногах. Они уверяют меня, что если я чувствую себя тепло и уютно, то лишь потому, что сижу перед огнем и гляжу на него; а попробуй я сесть в стороне от камина – сразу почувствую совсем другое.

Тогда я не решался возражать на это, а теперь скажу, что у меня совсем нет надобности сидеть на другом конце комнаты, потому что места возле камина совершенно достаточно не только лично для меня, но и для всех тех, которые мне близки; что каминный огонек является приятным объединяющим центром семьи и друзей. А мне продолжали расписывать все прелести печки, стоящей посередине комнаты и равномерно распределяющей по ней тепло посредством тянущихся вокруг стен железных, покрытых пылью и сажей труб. Такая печь дает возможность сидеть по всем углам и вместе с тем вдыхать тяжелый, очень вредный запах.

С тех пор я имел немало случаев на практике ознакомиться с этими «культурными» печами, которые мне так расхваливали, но остался при своей любви к нашим, хотя и старомодным, «негигиеничным», «бесцельным» и «разорительным» открытым каминам. Мне нужно, чтобы тепло уходило в трубу, вместо того чтобы оставаться закупоренным в комнате, причинять мне головную боль и заставлять столы вокруг меня ходить ходуном. Я люблю, чтобы огонь был открыт; люблю, когда возвращаюсь домой с холода, чтобы огонь встречал меня веселым блеском и треском и как бы говорил мне: «Что, дорогой хозяин, холодно на дворе? Иди и садись против меня. Закури трубочку, протяни ко мне озябшие руки и поставь на решетку закоченевшие ноги. Я их моментально согрею».

Я все это проделываю и блаженствую.

Мне нужно иметь чего-нибудь такое, что приятно грело бы спину, когда я, повернувшись ею к камину и засунув руки в карманы, стою и разглагольствую перед своими слушателями. Я не чувствую ни малейшей потребности в торчащей где-нибудь в углу, за диваном, высокой белой штуке, видом и запахом напоминающей семейный склеп. Может быть, такая штука и гигиенична и равномерно распределяет тепло, но она мне не нравится. Положим, не отрицаю, есть у нее свои преимущества; например, в ней помещаются такие тайники, в которых можно кое-что сушить и вместе с тем… забыть. Последнее обстоятельство вызывает известные осложнения. Люди начинают ощущать запах горелого, выражают опасения, что в доме пожар, бегут отыскивать место, где мог возникнуть огонь, и только с большим трудом вам удается внушить им мысль, что это, наверное, горят их башмаки и чулки, которые они сами же пихнули в печной тайник с целью просушки.

Внутреннее устройство этих печей таково, что требует особого уменья с ним обращаться и особо тщательного наблюдения. Если вы не знаете специального секрета этих печей и переложите топлива, то они производят взрыв; а если не подложите топлива вовремя и огонь вдруг погаснет, прежде чем вы успели принять меры, повернув что-то внутри, печь опять-таки дает взрыв. В домах, где обзавелись этими печами, часто возникают такие сцены.

– Ах, боже мой, взрыв в столовой! – испуганно восклицает хозяйка, выскакивая из-за стола.

– Нет… кажется, в спальне, – неуверенно возражает хозяин, также срываясь с места.

В гостиной, над вашей головой, начинает сыпаться штукатурка, а висящая против вас картина подвигается по направлению к вам.

– Нет! нет! – в свою очередь кричите вы, поднимаясь с такой стремительностью со стула, что опрокидываете его. – Взрыв произошел в здешней печи… Это просто перемещение звука…

Подхватив на руки детей, бегут вон из гостиной, в которой все трещит и валится. Потом посылают за печниками и тратят порядочные деньги, чтобы иметь покой в течение нескольких дней хоть в этой комнате, пока будут взрываться по очереди печи в других.

Говорят, германские печи очень экономичны. Может быть. Но лично мне они в одну зиму обошлись в пятьдесят фунтов.

Северо-восточные европейцы постоянно хвастаются своими «рациональными» печами. Одни комнаты отапливаются у них так называемыми «голландскими» печами, в других красуются железные, питающиеся исключительно коксом и… картофельными очистками! Если вы вздумаете предложить им что-нибудь другое, они от негодования лопаются. Кухонные же печи питаются исключительно дровами; попробуйте угостить их коксом, – они откажутся служить.

Особенно причудливы и коварны бельгийские печи; у них дверка вверху и дверка внизу, и они похожи на перечницы. Все их благополучие зависит от дверок. По временам они чувствуют потребность в том, чтобы верхняя дверка была открыта, а нижняя закрыта, или наоборот; по временам же – чтобы обе дверки были открыты или же закрыты.

Правильно обращаться с этими печами может только местный уроженец, с раннего детства уже приспособившийся к их капризам. К счастью, они довольно мирные и редко взрываются; они только сильно горячатся, сбрасывают с себя крышку и раскидывают по всей комнате горячие уголья. Собственно говоря, эта печь или, вернее, грелка, обретается в железном шкафчике с двумя дверками. Когда вам нужно согреть комнату, вы отворяете дверки и выдвигаете эту грелку. Когда воздух достаточно нагрелся, следует осторожно вдвинуть грелку обратно на место. Нередко при этой операции все сооружение опрокидывается, горничная, с простертыми к потолку руками, испуганно взвизгивает и громко начинает призывать на помощь. Прибегают кухарка и поденщица и в свою очередь разражаются воплями. Потом все три женщины бегут за водой. Пока происходит вся эта суматоха, вы решаете немедленно заменить эту причудливую печь обыкновенною, которая хотя иногда и взрывается, но к которой вы все-таки более привыкли.

Когда вы почувствуете в своем помещении сильный запах, так называемый угар, то, конечно, можете открыть окна и таким путем парализовать губительное действие иноземных печей. Разумеется, вся улица сочтет вас за сумасшедшего. Но вы этим не смущайтесь: англичане вообще везде считаются сумасшедшими; это как бы особая их привилегия. Во всяком случае, улица пусть думает о вас что хочет, а вы зато можете свободно дышать и избавиться от головной боли.

Только в железнодорожном вагоне вам не позволят быть «сумасшедшим». В европейских поездах бесполезно возбуждать вопрос о свежем воздухе, если только вы не склонны разогнать всех пассажиров, выбросить кондуктора из окна и занять весь вагон одной своей особой. В поездах за границей существует такое правило, что если хоть один пассажир протестует против открывания окна, то оно немедленно должно закрыться. Англичанин в этих случаях не станет спорить; он просто дергает за ручку звонка и указывает явившемуся кондуктору, что термометр показывает девятнадцать градусов и что поэтому нужно открыть окно. В противном случае он, англичанин, сам откроет это окно и выбросит в него кондуктора.

Кондуктором обыкновенно состоит отставной солдат; он понимает, что его могут выбросить из окна, но законов гигиены не знает. Если вы вышвырнете его в окно, он не станет против этого протестовать и со спокойным духом оставит вас разбирать поднятое вами дело со вторым кондуктором. А так как в поезде находится чуть не с десяток кондукторов, то вам, в конце концов, надоест выбрасывать их всех в окно, и вы скрепя сердце подчинитесь существующему правилу. Не сделаете вы этого только в том случае, если вы – американец, а еще лучше – американка; с ними – дело другое.

Никогда я еще так не восторгался Америкой, как в один летний день по пути между Берном и Вевеем. Мы, пассажиры, уже целый час жарились в атмосфере, которая была способна привести в состояние полного очумения самого Данте, на что уж привыкшего к температуре ада. Наверное, он, после десятиминутного пребывания в таком пекле, потерял бы всякий интерес к показываемому ему его спутником, Вергилием, зрелищу и шепнул бы ему: «Голубчик, уйдем отсюда скорее!»

Вагон был битком набит самой разноязычной публикой. Все окна и вентиляторы были закрыты. Семнадцать мужчин курили, четыре женщины и несколько ребятишек сосали мятные лепешки, а одна старая еврейская супружеская чета полдничала, потребляя главным образом лук и чеснок. Вдруг на одной из остановок отворилась дверь. Обыкновенные местные пассажиры чуть-чуть приотворяют дверь, проскальзывают в нее и тщательно снова закрывают ее за собою. Но на этот раз явились не обыкновенные пассажиры, а пять американок. Они широко распахнули дверь и вошли нагруженные всякими корзиночками и свертками. Шести свободных мест подряд для них не нашлось, поэтому они разместились по всему вагону. Лишь только каждой из этих американок удалось освободить руки от ноши, их первым делом было броситься к ближайшему окну и открыть его.

– Удивляюсь, как это никто не умер в этом вагоне! – громко заметила одна из них.

Вероятно, эти дамы были убеждены, что если бы не их появление, то мы, пассажиры, не догадавшиеся сами открыть окна, непременно задохнулись бы.

– Нужно устроить свободный приток воздуха, – заметила другая, и она тут же отворила настежь дверь на одном конце вагона, между тем как одна из ее спутниц открыла противоположную дверь. Потом они все вместе вышли на одну из платформ и стали снимать вид Женевского озера.

Пассажиры возмутились и на нескольких языках начали проклинать предприимчивых американок. Задребезжали звонки, явились кондукторы и вместе с пассажирами принялись доказывать американкам незаконность их самоуправства.

Однако это оказалось бесполезным. Американки были непоколебимо тверды. Они, в свою очередь, стали доказывать необходимость своих действий и делали это, стоя в открытых дверях. Кондукторы, по всей вероятности, уже знакомые с американками, только пожали плечами и молча покинули вагон, а пассажиры, также молча, развязали свои чемоданы и корзины, достали оттуда фуфайки, платки и т. п. теплые вещи, – вообще приняли меры против угрожавшей им (больше, впрочем, в воображении) простуды, и на том успокоились.

### VI. ПОЧТОВЫЕ ОТКРЫТКИ

Мания почтовых открыток с видами начинает проходить в Германии – месте рождения этого изобретения, как мне объяснили. В Германии или совсем не берутся за дело, или же, если возьмутся, то доводят его до конца и даже пересаливают. Когда немец принимается рассылать почтовые открытки, то забывает все остальное в мире. Немецкий турист никогда не знает, где он был, пока, вернувшись на родину, не попросит кого-нибудь из своих ближних или друзей показать ему открытки, которые он им прислал. Только тогда он начинает наслаждаться своим путешествием.

– Ах какой прелестный старинный городок! – восклицает он, взглянув на открытку. – Как жаль, что у меня не было времени выйти из гостиницы и походить по улицам. Но уже одно сознание, что я был в таком чудном местечке, так приятно.

– Почему же у вас не было времени? – спрашивают его.

– Да я попал туда лишь вечером и до самого закрытия покупал открытки, а на другой день едва поспел написать и разослать их. Потом надо было ехать дальше.

Попадается ему на глаза вид с одной горной вершины, и он говорит:

– Если бы я знал, что это такой великолепный вид, я бы остался там еще на день… Ведь это ошеломляюще хорошо!

Интересно было наблюдать прибытие немецких туристов в Шварцвальд. Я там жил в одной из особенно часто посещаемых деревень. Едва немцы успеют выскочить из коляски, как бросаются к единственному местному жандарму и спрашивают:

– Где здесь продаются почтовые карточки? Скажите нам скорее. У нас всего часа два времени.

Жандарм, чуя хорошую «благодарность», поспешно ведет их к требуемому месту. За жандармом взапуски несутся запыхавшиеся старички, торопятся, отчаянно семеня ногами и судорожно подбирая юбки, пожилые дамы и грациозно порхают молоденькие девицы или дамочки, уцепившись за руку своих ухажеров, женихов или мужей, которые тоже имеют такой вид, точно спешат на пожар или бегут от неприятеля. Более осторожные встречные торопливо прячутся от них в первую попавшуюся дверь, а неосторожные сталкиваются ими в канаву; вообще они изображают собою нечто вроде маленького урагана, все сметающего на своем пути.

В узком проходе лавочки, торгующей почтовыми открытками, происходит давка. Окрестности оглашаются криками полузадушенных женщин, воплями полузадавленных детей и проклятиями мужчин. Немцы, в общем, народ мирный, тихий и законопослушный, но одна мысль о почтовых открытках превращает их в диких зверей. Если случится так, что немка пропустила поезд, потому что была погружена в выбор открыток, то она, заметив это обстоятельство, сначала разражается слезами, а потом бросается колотить своим зонтиком всех, стоящих близ нее. Ловкие и сильные из мужчин хватают лучшие открытки, а более сдержанным, вялым или вежливым достаются только однообразные виды почтовых учреждений да железнодорожных станций.

Явившись усталыми и растерзанными в гостиницу и поместившись в общей зале, они бесцеремонно сбрасывают со стола всю посуду, требуют чернил и перьев и с лихорадочным усердием принимаются готовить свои открытки к отправке на родину. Наскоро потом закусив, они снова садятся в коляску и уезжают далее, осведомляясь у возницы о названии того места, где пробыли несколько часов, но ничего не видели и не узнали.

Страсть немцев к открыткам доходит прямо до мании. В одном из немецких иллюстрированных журналов я видел изображение двух молодых людей, очевидно из мелких приказчиков или конторщиков, обсуждающих вопрос об использовании свободных летних дней.

– Ну, куда ты собираешься нынешним летом? – спрашивает один у другого…

– Никуда, – мрачно отвечает другой.

– Финансы не позволяют? – сочувственно продолжает первый.

– Увы, да! – уныло сознается второй. – Набрал на одни открытки, а на само путешествие не хватает.

Люди тащили с собой в путешествие целые тетради с именами и адресами лиц, которым собирались посылать с дороги открытки. На живописных лесных полянах, возле серебристых озер и рек, на горных тропинках, среди ущелий, обрывов и пропастей, – словом, повсюду, – встречались, видимо, преждевременно состарившиеся туристы, озабоченно бормотавшие себе под нос: «Боже мой! Никак не могу припомнить, послал ли я тете Анне карточку с последней стоянки? Уж не отправил ли я две кузине Лизе? Вот беда-то!»

Немало было хлопот и с воспроизведением видов на карточках. Неважные на вид городки и местечки, подобно обделенным природою старым девам, требовали от фотографов сделать их красивыми.

«Я не требую, чтобы вы мне польстили, – говорил вид какого-нибудь городка или местечка. – Я только прошу не искажать меня до неузнаваемости, как делают многие фотографы. Пожалуйста, не испортите меня и старайтесь, чтобы я выглядел приятным».

И фотограф старается изо всех сил. Все недочеты городка тщательно им стушевываются и придаются такие достоинства, каких никогда и не видывал этот городок.

«Не будь этих пошлых современных домов, Большая улица имела бы живописный средневековый вид», – говорит фотограф.

И он придает Большой улице такой вид, какой она должна была бы иметь, чтобы быть живописной…

Взглянув на такое произведение фотографа, любители вычурного зодчества прошлых веков спешат в предполагаемый оригинал, то есть тот городок, название которого обозначено на открытке, видят обман и разочаровываются.

Я сам однажды испытал такое разочарование. Приобретя почтовую открытку с живописным видом рынка одного французского городка, я пришел к заключению, что хотя и объездил всю Францию, но этого городка не видал. Соблазненный живописным видом, изображенным на открытке, я нарочно отправился вновь во Францию, прямо в этот городок, и попал на его рынок как раз в те часы, когда рыночная жизнь должна была быть в самом разгаре. Достигнув рыночной площади и окинув ее взглядом, я спросил местного полисмена, где находится рынок. Полисмен ответил, что я стою перед ним. Я возразил, что той обыденщиной, которую вижу, вовсе не интересуюсь, и прошу указать мне, где у них тут рынок более живописный. Полисмен сказал, что у них в городе только этот рынок и имеется. Тогда я достал открытку.

– Где же тут все эти девушки? – спрашивал я, указывая на открытку.

– Какие девушки? – недоумевал он.

– Да вот эти, которые изображены тут, на карточке? – пояснял я, суя ему прямо в нос открытку. – Видите, сколько их и какие все миленькие.

Действительно, на открытке вся площадь была покрыта миловидными крестьянскими девушками в красивых национальных костюмах, продававшими цветы, плоды, овощи и всякого рода ягоды; все это было свежее, только что сорванное и еще сверкавшее утренней росою.

Полисмен отвечал, что он сроду не видывал в этом городке таких девушек и с таким товаром. Клянясь всеми святыми, он уверял, что во всем городке и днем с огнем не найдешь ни одного такого миловидного личика, какие были изображены целыми сотнями на открытке.

Посередине рынка, вокруг фонарного столба, было сгруппировано с полдюжины ветхих старушек. Две из них продавали рыбу малопривлекательного вида, а остальные четыре торговали какими-то карикатурами на овощи. Цветов и ягод и в помине не было.

Весело одетая и весело улыбающаяся густая толпа покупателей, изображенная на открытке, в действительности сводилась к двум блузникам, озабоченно толковавшим о чем-то между собою, оборванцу, очевидно, высматривавшему, как бы стащить огурец у зазевавшейся торговки, и жалкой голодной собачонке, с тупою покорностью ожидавшей грустных последствий своего вечно пустого желудка. Больше на площади не было ни одной живой души.

На открытке красовался в центре рынка прекрасный готический собор почтенной древности. Я спросил полисмена: где же, по крайней мере, этот собор? Полисмен ответил, что собор, хотя и не такой красивый, действительно был когда-то на этой площади, но давно уже превращен в пивоварню, и что сохранилась еще часть одной из его стен. Эту развалину хозяин пивоварни, может быть, и согласится мне показать. Насчет же фонтана, окруженного голубями, которыми на открытке была снабжена площадь, полисмен объяснил, что городская управа действительно хотела было завести такой фонтан, но, за неимением средств, передумала, хотя был уже сделан и рисунок.

Я уехал со следующим же поездом, и с тех пор больше не стремлюсь к оригиналам видов, снятых на почтовых карточках. Наверное и другие любители живописных видов тоже были вводимы в заблуждение этими карточками, так что последние с течением времени стали терять свою цену в качестве путеводителей.

В настоящее время почтовые открытки посвящены почти исключительно «вечной женственности». Благодаря любезности моих корреспондентов я сам обладаю целой коллекцией открыток, половина которых изображает женщин, или, вернее сказать, одну и ту же женщину в различных шляпах и с различными выражениями лица.

Удивляюсь, как только этим художникам не надоест изображать на открытках исключительно одних женщин!

Я знаю, что и самим женщинам эта красавица с открыток намозолила глаза. Мне кажется, художники, работающие для открыток, напрасно так игнорируют мужской элемент; это должно раздосадовать женщину. Отчего бы, в самом деле, не рисовать молодых людей в различного рода шляпах и костюмах и с различными выражениями лиц? Женщина не любит увешивать свои стены портретами других женщин; ей гораздо приятнее, когда на этих стенах висят портреты красивых мужчин.

Кроме того, художники совсем неверно изображают женщину и этим наносят ей не только досаду, но даже и очень существенный вред.

Взглянув на красотку с открыток, каждая здравомыслящая женщина скажет:

«Да разве мы бываем или можем быть такими? Ни таких цветущих лиц, ни таких огромных глаз, ни таких розовых бутончиков на месте рта у нас нет; ни у одной настоящей, живой женщины не увидишь и таких крохотных ручек и ножек. А как костюмы нарисованы! Разве юбки когда-нибудь сидят на нас так, точно приклеенные? А талии! Разве можно существовать с такими осиными талиями?»

Действительно, природа, создающая женщину, не достигает идеала художников. Молодой человек знакомится с женской красотой по открыткам, по раскрашенным альманахам, раздаваемым к Рождеству местными колониальными торговцами, по объявлениям о мыле и т. п., а потом на реальных девиц и смотреть не хочет, как бы они ни были милы и дельны. Таким образом и возникает для девушки горькая необходимость, вместо замужества, браться за стенографию или за работу на пишущей машине. И это все благодаря фантазии художников.

Мистер Анстей поведал нам, как один молодой парикмахер влюбился в свою восковую модель. Он стал мечтать о том, что вот-вот к нему явится несуществующий живой оригинал этой модели: девушка с таким же прелестным личиком и с такой же приветливой улыбкой. Ни одна из знакомых ему девушек не выдерживала даже поверхностного сравнения с его восковой красавицей. Если я не ошибаюсь, этот парикмахер так и умер холостяком, постоянно мечтая о куклоподобной красавице, которой не нашел в действительности.

Хорошо, что художники никогда не рисуют нас такими совершенствами, как женщин. Что бы тогда было, если бы на всех открытках, во всех иллюстрированных журналах и объявлениях рисовались одни молодые красавцы? Ведь это, пожалуй, кончилось бы тем, что все мы, реальные мужчины, были бы обречены до самой смерти готовить сами себе кушанье и выполнять всю домашнюю работу.

Новеллисты и драматурги и так уж порядочно навредили нам. Создаваемые ими молодые люди объясняются в любви с таким красноречием и с такою силою изображения, словно они подготовлялись к этому целыми годами. Что же должна подумать юная читательница повестей и посетительница театров, когда ей начнет объясняться в любви реальный молодой человек? Он не называет ее ни ангелом, ни богиней, не сравнивает ни с какой классической героиней; разве только в возбуждении бессознательно намекнет, что она его «сивая уточка», «белая маргариточка», «трудолюбивая пчелка» или что-нибудь в этом роде. Но ведь это совсем не то, что произносится героями повести или драмы. Эти герои во время любовных объяснений для своих живописных сравнений обыкновенно исчерпывают всю ботанику, астрологию и зоологию, не говоря уже об истории и мифологии. Что же касается «героини», то у нее, в конце концов, должно возникнуть такое представление о себе, что она является в некотором роде южнокенсингтонским музеем. Но этого не принимает во внимание обыкновенная девушка, слушающая любовный лепет обыкновенного молодого человека. В результате – разочарование и разбитая жизнь.

Бедная Анджелина непременно должна быть недовольна реальным Эдвином. Мне кажется, что искусство и выдумка еще более отягчают нам жизнь. Вид с вершины горы не так привлекателен, каким он представляется на почтовых открытках. Краски даже театрального представления бледнеют перед колоритностью пестрого объявления. Полли Поркинс не хуже других живых девиц, но разве она может пойти в сравнение с обольстительной красавицей, глядящей на вас со страниц альманаха! Бедный милый Джон очень недурен и любит нас, судя по его смущенному, застенчивому лепету, но как же можем мы ответить ему взаимностью, когда у нас перед глазами витает образ демонически прекрасного, ловкого, пылкого, красноречивого и увлекательного театрального героя.

Своими грезами артист заставляет реальную жизнь казаться еще более бесцветной и тусклой, чем она есть.

### VII. ДИКАРИ ПЕРВОБЫТНЫЕ И ДИКАРИ СОВРЕМЕННЫЕ

Недостаток нашей цивилизации состоит главным образом в том, что мы часто не знаем, чем заняться. В каменном веке было, наверное, не так; смело можно предположить, что тогда люди постоянно были заняты по горло. Несмотря на все свое умственное невежество, они отличались такою кипучею деятельностью, о какой в наше культурное время мы и понятия не имеем. Не успеют они спуститься с вершины кокосового дерева, с которого собирали исполинские орехи, как, глядишь, уже швыряются камнями, поссорившись во время дележки плодов. Так как обе стороны обладали такими крепкими головами, которые не могли быть сразу проломлены, то «каменная» аргументация всегда должна была быть очень «сильною» и продолжительною.

Когда политический деятель той отдаленной эпохи хвалился тем, что «победил» своего противника, это означало, что он в прямом смысле ухитрился размозжить ему череп; а это было делом не легким. Когда говорилось, что какой-нибудь выдающийся член того первобытного общества «устранил» своего оппонента, то никто из родных и друзей последнего более уже не интересовался им, потому что все знали: он устранен реально, а не иносказательно. Когда приверженцы какого-нибудь мощного обитателя пещер замечали, что он «метет пол своим соперником», это не значило, что он победил своего соперника ораторским искусством, в присутствии двух десятков друзей и репортера, но должно было пониматься так, как оно действительно происходило, то есть что мистер такой-то схватил мистера такого-то за ноги и поволок его по камням вокруг своего обиталища, оставляя мокрые следы…

Быть может, пещерный житель находил нужным переселиться в другое место, когда находил, что количество орехов и плодов вокруг его пещеры начинает убывать. Он убеждал в необходимости переселения и своих соседей; но между ними, наверное, находились и такие, которые восставали против этого проекта, и таким образом возникал спор, возбуждались прения «за» и «против». Разгоревшиеся политические страсти успокаивались лишь тогда, когда одна из спорящих сторон в буквальном смысле «оставалась на месте». «Работы» при этом, разумеется, было немало, и время проходило незаметно.

Теперь не то. Цивилизация внесла в общество элемент, которому нечего делать, и он поневоле предается разного рода забавам и играм. Животные тоже любят забавляться и играть, пока они молоды, а человек готов заниматься этим всю жизнь; он – единственное животное, которое скачет, прыгает и вертится и по достижении своей зрелости. Если бы какой-нибудь почтенный бородатый козел начал подпрыгивать кверху и вообще вести себя так, как вел в то время, когда еще был козленком, то мы подумали бы, что он взбесился. Между тем мы сбегаемся целыми толпами, чтобы полюбоваться, как пожилые дамы и почтенные джентльмены прыгают вслед за шаром или мячиком, рвутся за ним, выпучив глаза, сшибают друг друга с ног, перескакивают друг через друга, кричат, пыхтят, визжат, – и за все эти ребяческие проделки мы вознаграждаем их аплодисментами.

Представьте себе один из отдаленных миров, рассматривающий нас в зрительную трубу с сильно увеличивающими стеклами, как мы рассматриваем муравьев. Наверное, наши способы развлечений сильно поразили бы этого наблюдателя. Наши палки и шары, наверное, вызвали бы в нем целый ряд научных умозаключений.

«Что бы такое это значило? – рассуждал бы он. – Почему все эти обитатели земли (ради краткости буду называть их людьми) так яростно колотят шары? После целого ряда тщательных наблюдений и глубокомысленных заключений наблюдатель с неподвижной звезды, в конце концов, должен был прийти к такому выводу, что шары – самые злейшие враги людей, и что, судя по тому, что творится на наших площадках для игры в крикет, лаун-теннис и гольф, часть людей взяла на себя тяжелую обязанность вести неустанную борьбу с этим врагом, чтобы избавить от него остальную часть».

«Очевидно, – написал бы он в своем научном отчете, – такая трудная обязанность могла быть возложена этими копошащимися там двуногими существами только на особо приспособленную, сильную, мощную, проворную и храбрую разновидность своей породы».

«Эту разновидность, – продолжал бы он далее, – очевидно, только для такой цели воспитывают и содержат. Насколько я мог заметить, она ничем больше не занимается. Вся ее жизненная задача состоит в том, чтобы бегать по всей планете и отыскивать врагов, то есть шары. Как только эти люди заметят где-нибудь шар, они сей же час принимаются уничтожать его. Но живучесть этих шаров прямо изумительная. Есть вид красноватого шара средней величины, на уничтожение которого приходится затрачивать не менее трех дней. Когда где-нибудь открывается экземпляр этого вида, то для уничтожения его созываются со всех сторон особо тренированные чемпионы, которые и являются, горя усердием и жаждою битвы, и эта битва происходит непременно в присутствии огромной толпы зрителей. Число этих чемпионов, по неизвестным пока мне причинам, ограничено двадцатью двумя. Каждый из них вооружается большим куском дерева, которым и старается ударить изо всех сил катящийся по земле или летящий по воздуху шар. Когда же совершенно изнеможенный борец не в состоянии больше действовать, он складывает свое оружие и удаляется в шатер, где его силы, очевидно, восстанавливаются обильным приемом какого-то специфического снадобья.

Тем временем другой чемпион подбирает оставленное первым оружие, и борьба продолжается без малейшего перерыва. Шар делает отчаянные усилия, чтобы ускользнуть от своих преследователей, но постоянно захватывается в плен и отправляется обратно. Насколько можно судить, шар не делает никаких попыток к обороне или возмездию, а хлопочет лишь о том, как бы ему удрать от своих врагов. Иногда, впрочем, случается, что он хватит кого-нибудь из врагов, а чаще всего – из зрителей, то по голове, то по руке или прямо в грудь, после чего обыкновенно следуют очень интересные, хотя и непонятные сцены.

Очевидно, этот умеренный по своему объему красноватый шар вызывается к существованию силою одного летнего солнца, потому что при наступлении холодов на земле он исчезает, уступая место шару гораздо больших размеров. Этот последний шар побивается ногами и головами чемпионов. Бывает, впрочем, и так, что они умерщвляют его путем задушения, навалившись на него всем скопом.

Другою разновидностью этих, на вид как будто бы и безобидных врагов человечества, является небольшой белый шар, обладающий, однако, огромною силою и интересными особенностями. Он с необычайною энергией преследуется существом округлых форм, с цветущим лицом и гордым видом. Это существо вооружено длинною, по-видимому, металлическою дубиною, одним могучим ударом которой оно заставляет шар подняться в воздух на высоту иногда до четверти мили; но крепость этих белых шаров такова, что они возвращаются на землю очень мало пострадавшими. Шар, после падения на землю, яростно преследуется такими же округлыми, как первое, существами, вооруженными одинаковыми дубинами. Хотя шар и отличается замечательным белым цветом, тем не менее ему иногда удается скрыться в кустах или в густых и высоких зарослях, и тогда страшно становится смотреть на его искаженных от ярости преследователей. Прыгая вокруг того места, где исчез шар, они ожесточенно колотят палками по окружающей растительности. Бывает, что нечаянно задетый при этом маленький шар промелькнет перед их носами и снова скроется. Тогда первый из преследователей шара садится на землю и, с бешенством колотя по ней своею дубиной, ломает ее.

Обыкновенно при таких случаях происходит новое странное зрелище: обступившие товарища другие, похожие на него, существа зажимают себе руками рты, отвертываются в сторону, причем тело каждого судорожно подергивается, и издают какие-то особенные, трескучие звуки, судя по колебанию ветвей кустарников. Следует ли смотреть на это как на выражение их горести по поводу неудачи их товарища, или же они таким образом совершают обряд моления своим богам о том, чтобы тот в следующий раз был счастливее, я пока еще не в состоянии решить. Сам чемпион, в конце концов, простирает обе крепко сложенные руки к небу и возносит, вероятно, тоже молитву, нарочно составленную на такие случаи».

Описав игру в крикет, небесный наблюдатель в таком же роде может описать и наши бильярдные терзания, мучения лаун-тенниса, пытки в крикет и прочие наши «благородные» забавы. Но, быть может, ему никогда не придет в голову догадка, что большая часть нашей породы, которая так гордится своей цивилизацией, оказалась настолько легкомысленной, что не нашла другого способа убивать свое праздное время кроме игр, отличающихся от игр первобытных дикарей разве только тем, что эти игры производятся в наше время, а не в давно прошедшее.

Один из моих знакомых, человек средних лет, магистр Кембриджского университета, сознался мне однажды, что он никогда не чувствовал такого полного удовольствия, как в тот день, когда ему удалось прокатиться верхом… на палке! Красноречивый комментарий к нашей современной цивилизации!

«Певцы пели; строители строили; художники создавали свои чудные грезы», – сказал один поэт, а мы от себя добавим: борцы за мысль и свободу умирали смертью мучеников; из костей невежества выросло знание; цивилизация с огромным трудом прокладывала себе путь в течение многих тысяч лет – и все это лишь для того, чтобы наша цивилизованная разновидность могла находить самое великое наслаждение в жизни в подшвыривании мячика куском дерева!

Сколько напрасно было затрачено в эти тысячи лет человеческой энергии и человеческих страданий! Такой венец счастья мог быть добыт человеком несравненно раньше и гораздо легче. То ли было назначено нам? Находимся ли мы на верном пути? Игра детей мудрее. Ободранная кукла представляется ребенку принцессой. В возведенных им песочных зданиях обитает чудовище-людоед. Ребенок создает свои игры с помощью одного воображения. Его игры имеют некоторое отношение к действительной жизни. Одни взрослые нынче удовлетворяются ударами по мячику! Большинство человечества осуждено так напряженно трудиться ради куска хлеба, что совершенно лишено времени и возможности развивать свой мозг. Цивилизация устроила так, что лишь привилегированное меньшинство имеет досуг, необходимый для развития мозга. А чем отвечает на этот дар привилегированное меньшинство?

«Мы, – говорит оно, – не хотим ничего делать для мира, который питает, одевает и окружает нас роскошью. Мы хотим посвятить свою жизнь единственно тому, чтобы сбивать шары, смотреть, как сбивают их другие, спорить друг с другом насчет того, кто может считаться самым ловким и искусным в сбивании шаров».

И что всего хуже, большая часть человечества, работающая до полного изнеможения, чтобы поддерживать этих «игроков» в полной праздности, сама же восторгается ими. «Фланелированные шуты», «запачканные олухи», как титулует их печать, являются любимцами трудящихся масс, их героями, их идеалами…»

### VIII. ВОКЗАЛЬНАЯ И ОТЕЛЬНАЯ ПРИСЛУГА

Самые мешкотные слуги – это, бесспорно, те, которые состоят при пассажирских британских железных дорогах. Одно уж дыхание такого прислужника – тихое, ровное, спокойное, проникнутое лучшими свойствами прадедовских часов, – внушает вам понятие о достоинстве и величии этого джентльмена. От всей его выразительной особы веет атмосферою страны грёз. Благодаря ему сами по себе непривлекательные пассажирские залы становятся чем-то вроде оазисов покоя среди бешеной суеты тревожного мира. Вся их обстановка вполне гармонирует с прислужником: старые сиденья, тянущиеся бок о бок тесными рядами, как мертвецы в морге, покрытые такими же белыми чехлами и свидетельствующие о смерти и разрушении; блюдо с мертвыми мухами, глубокомысленно водворенное как раз в центре стола; пестро разрисованные объявления о пиве и портере необыкновенных качеств и о чудо-шампанском, бьющем фонтаном из стен старого, по всей вероятности, судя по его виду, осаждаемого привидениями замка, расположенного в мертвой пустыне; однообразное, снотворное жужжание больших синих мух и т. п. вокзальные аксессуары.

Дух этого «оазиса» быстро овладевает вами. Вы вошли в залу с намерением использовать оставшиеся до отхода поезда пятнадцать минут и наскоро съесть баранью котлетку, запив ее стаканом кларета. Но один взгляд на прислужника убеждает вас, что такое намерение может показаться ему неуместным и, пожалуй, даже, так сказать, не английским. Поэтому вы заказываете порцию холодного мяса и кружку пива. Британский вокзальный прислужник относится отрицательно к вину; он – человек Средневековья, а пивные кружки с крышками напоминают именно те времена. К мясу вам, быть может, подадут картофелину, видом и вкусом напоминающую мыло; потом поставят перед вами пародию на сыр и блюдо с плавающей в воде зеленью, похожею на корм для кроликов, но долженствующею изображать салат.

Пока вы справляетесь со всем этим, поезд уходит, и на вас нападает странная сонливость. Понемногу у вас исчезает последний проблеск сожаления о том, что вы прозевали поезд и вместе с тем нарушили известное принятое вами на себя обязательство, что должно навлечь на вас серьезные неприятности, а быть может, и невознаградимые потери. И все это благодаря нашему, английскому, вокзальному прислужнику. Поговорим теперь об иноземных.

Для английского путешественника иноземные прислужники, не только вокзальные, но и отельные, прямо невыносимы, по крайней мере, на первых стадиях их карьеры. Я только тогда могу терпеть такого прислужника, когда понимаю его, а он понимает меня. Меня всегда сильно раздражает, когда его английский язык хуже моего французского или немецкого, но он, вероятно, в целях дальнейшего усовершенствования в английском языке, упорно настаивает на том, чтобы беседа велась исключительно по-английски. И это в то время, когда я наскоро закусываю на вокзале или обедаю в гостинице, то есть в то время, когда все мои мысли устремлены исключительно на еду и заботу о хорошем пищеварении, а вовсе не на лингвистические экзерсисы.

Один прислужник, которого я встретил в отеле в Дижоне, знал по-английски не больше попугая. Когда я вошел в столовую и подозвал его, чтобы заказать обед, он вдруг воскликнул на немыслимом английском языке и каким-то странным тоном:

– А! Вы… англичанин!

– Да, англичанин, – ответил я. – Ну и что из того?

Шла англо-бурская война, и я был уверен, что этот прислужник хочет в моем лице оскорбить всю английскую нацию, а потому приготовился дать ему надлежащий отпор.

– Вы англичанин… англичанин, – твердил он в ответ, видимо не зная, что еще добавить; при этом в его тоне звучала радостная нотка.

Я понял, что он пытался только предложить мне вопрос: не англичанин ли я? Я еще раз сознался ему, что он угадал верно, и стал обвинять его в том, что он – француз. Он не возражал против этого. Полагая, что «введение» этим и ограничится, я начал заказывать себе обед. Я заказывал его на французском языке. Я не хвалюсь своим французским, потому что никогда не был охотником учиться по-французски; меня заставляли, пользуясь моим малолетством и моей, как принято нынче добавлять в этих случаях, «беспомощностью и беззащитностью». И я старался учиться этой, по моему тогдашнему мнению, тарабарщине как можно меньше. Несмотря на это, я все-таки выучился болтать по-французски настолько, чтобы иметь возможность жить в местностях, где не могут или не хотят говорить на других языках, кроме французского. Предоставленный самому себе, я с полным успехом мог бы заказать себе на этом языке приличный обед.

Я был очень утомлен долгим переездом и чувствовал сильный голод. В этом отеле имелся отличный стол, как мне было уже известно через других лиц, знавших это по собственному опыту. Я уже несколько часов тому назад начал мечтать о предстоящем обеде и мысленно предвкушал его. Поэтому понятно, с каким нетерпением вступил я в пространные объяснения с этим прислужником, стараясь растолковать ему, какой именно обед желал бы получить. Но прислужник и слушать меня не хотел. Он вбил себе в свою клинообразную голову, будто англичане питаются исключительно мясом, и я никак не мог его разуверить в этом. Он пропускал мимо ушей все мои возражения и твердил свое.

– Ви хочет хорош бифстек, – лопотал он. – Я дать бифстек…

– Нет, – возражал я, – мне не нужно бифштекса, в особенности приготовленного во французском провинциальном отеле. Я желаю получить что-нибудь съедобное, вполне съедобное, понимаете? Например, я хотел бы…

– Да, да, бифстек с катофью, – весело перебил он.

– С чем? – спросил я, не поняв сразу этого странного слова.

– С катофью… вареный катофью, – повторял он, пытаясь пояснить свою мысль движениями головы, рук и, вообще, самой оживленной мимикой и жестикуляцией. – И бель эль тожи, – добавил он, вероятно имея в виду угостить меня «белым элем».

Мне нужно было, по крайней мере, пять минут, чтобы выбить у него из головы бифштекс. И когда мне это, наконец, удалось, мне уже было совершенно безразлично, что есть, лишь бы было хоть что-нибудь. Поэтому я заказал порцию супа и жареной телятины. В виде третьего блюда прислужник по собственной инициативе прибавил нечто, похожее на припарку, но величаемое им «плюмпуденом». Я так и не решился дотронуться до этой сомнительной смеси. Мне кажется, прислужник сам состряпал это, желая угодить мне.

Этот слуга – настоящий тип; вы наталкиваетесь на него повсюду. Он переводит вам на ваш язык счета, сравнивая десять сантимов с одним пенни, двенадцать франков – с фунтом стерлингов; а при размене вами наполеондора с образцовым усердием сует вам в руку целую горсть медных су.

Прислужник – общий для всех стран тип, хотя больше всего он процветает, кажется, во Франции, в Италии и в Бельгии. Британский прислужник становится очень грубым и неприятным, когда его уличают в неблаговидной проделке. Иноземный же прислужник относится к таким случаям более снисходительно; он не сердится и не пламенеет деланым негодованием. Он, видимо, огорчен вашими упреками, но из сострадания к вам же; он опасается, как бы вы не повредили своему здоровью, расстраиваясь по пустому подозрению, и спешит предупредить такую беду прибавлением вам к сдаче нескольких мелких монет «из своего собственного кармана», лишь бы вы успокоились. Рассказывают об одном французе, который, не зная настоящей стоимости английской монеты, обыкновенно отсчитывал кэбменам по одному пенни, пока те не объявляли себя удовлетворенными; а когда он пробовал давать кэбменам крупную монету, то они при сдаче всегда будто бы обсчитывали его. Я не верю этому рассказу, потому что, насколько мне известно, наши лондонские извозчики, за редкими исключениями, люди довольно честные.

Но, по всей видимости, эта история уже успела переправиться через британский канал и внедриться в умах иноземных прислужников, в особенности – вокзальных. Они всегда дают путешественникам сдачу самыми мелкими монетами и притом с таким видом, словно жертвуют вам сбережения всей своей трудовой жизни. Если вы по прошествии пяти минут все еще окажетесь не вполне удовлетворенным, прислужник вдруг скрывается. Вы думаете, что он побежал куда-нибудь за деньгами, так как имевшихся у него в наличности не хватило для расплаты с вами, но проходит четверть часа, а он не возвращается, и вы начинаете спрашивать о нем его товарищей.

Лица этих господ сразу омрачаются. Вы задели самое больное место их чести. Тот, о котором вы спрашиваете, действительно служил здесь, но теперь больше уже не служит, и куда девался – им неизвестно. А если бы случилось, что он, по милости превратностей судьбы, когда-нибудь вновь попал им на глаза, то они сообщат ему, что вы ждете его.

Между тем раздается второй звонок, и сторож громким голосом возвещает, что ваш поезд готовится отойти. Вы спешите в вагон, утешаясь соображением, что вам могло быть недодано и гораздо больше…

Один прислужник на вокзале северной железной дороги в Брюсселе вручил мне взамен данной ему пятифранковой монеты, за вычетом стоимости выпитой мной чашки кофе, крохотную турецкую монету, ценность которой мне до сих пор не удалось вполне установить, потертый до неузнаваемости двухфранковик и несколько сантимов. Вручил он мне этот денежный ералаш с видом человека, вносящего свою лепту на благотворительное дело. Мы посмотрели друг на друга. Должно быть, мой взгляд внушил ему мысль о моем неудовольствии. Он достал из кармана кошелек; по всей вероятности, он желал этой манипуляцией намекнуть, что я выжимаю из него последние капли крови. Но я оставался непоколебим. С миной мученика он извлек из кошелька монету в пятьдесят сантимов и прибавил ее к прежней сумме.

Я предложил ему сесть около себя, так как нам, по-видимому, предстояло немного потолковать. Думаю, он догадался, что имеет дело не с дураком.

– A, monsieur понимает! – веселым голосом воскликнул он и, смахнув всю мелочь со стола в свой кошелек, дал мне сдачу как следует.

После этого он хотел отойти от меня, но я подзадержал его и продолжал наслаждаться его обществом до тех пор, пока не пересмотрел всех монет. Он ушел со смехом и передал о моей проделке своему товарищу по столу, который также засмеялся. Когда я проходил мимо этих господ, они отвесили мне по низкому поклону и пожелали счастливого пути. Так я и оставил их смеющимися. Будь на их месте англичане, те до следующего утра глядели бы злыми буками.

Помню, как в дни моей молодости мне довольно дорого обошелся один из таких прислужников, делавший вид, что принимает меня за наследника всех Ротшильдов вместе взятых. На основании своих более или менее горьких опытов я вывел заключение, что с этими людьми нужно поступать с особенной тактичностью. Когда, например, один из них будет навязывать вам вина самой высшей марки, то вы возьмите его за руку и попросите сказать по совести, не может ли он раздобыть для вас бутылочку самого дешевого сорта. После этого он, наверное, придет в себя и перестанет считать вас наследником Ротшильдов.

Бывают такие заботливые прислужники, что вам так и хочется называть такого прислужника «дядей». Но, конечно, вы вовремя спохватываетесь, что это могло бы повлечь к нежелательным осложнениям в ваших с ним сношениях. Когда вы при нем угощаете даму и желаете придать себе в ее глазах известный вес, этот родственно расположенный к вам прислужник непременно поведет себя так, словно угощает он, и заставит вас почувствовать злобу.

Самое большое оскорбление, какое вы можете нанести прислужнику, состоит в том, чтобы принять его за «своего». Вы уверены, что это ваш: у него та же лысая голова, те же черные баки, тот же римский нос. Но вы не заметили, что у вашего глаза голубые, а у этого – карие. Вы останавливаете его, когда он проходит мимо вас, и просите подать вам красного перцу. Он окидывает вас таким высокомерным взглядом, что вам делается и стыдно и страшно, будто вы сильно оскорбили его. Весь его вид говорит вам: «Вы ошиблись, сударь, и спутали меня с кем-нибудь другим. Не имею чести знать вас».

У меня никогда не было привычки оскорблять кого-либо, но иногда я совершенно бессознательно оказывался виновным в этом, причем каждый раз чувствовал себя в высшей степени пристыженным. То же самое чувствую я и тогда, когда нечаянно приму чужого прислужника за своего.

– Я пришлю вам вашего человека, – отвечает он мне, но таким тоном, который резко обозначает разницу между прислужником чужим и вашим. Часть из них, быть может, не разбирает, кому прислуживает; другие же проникнуты сознанием своего человеческого достоинства. Вам становится понятным, почему ваш прислужник держится от вас в стороне: он стыдится вас, потому что вы мало заказали. Быть может, он выжидает время, когда ему можно будет незаметно проскользнуть к вам. Тот, которого вы так легкомысленно приняли было за своего, отыскивает вашего, оказавшегося спрятавшимся за шкафом, и говорит ему: «Вас спрашивает номер сорок второй». Тон его голоса добавляет: «Если вы покровительствуете подобного рода потребителям, то это, конечно, ваше дело, но, пожалуйста, не заставляйте меня возиться с такой мелочью».

### IX. ЖЕНСКАЯ ЭМАНСИПАЦИЯ

Один знатный восточный человек отбывал с наших берегов на родину. Прощаясь с ним на палубе парохода, молодой дипломат, приставленный к этому человеку на время его пребывания в Лондоне, спросил его:

– Как понравилась вашей светлости Англия?

– Слишком много женщин, – лаконично ответил важный уроженец Востока и спустился в свою каюту.

Молодой дипломат вернулся на берег в глубокой задумчивости. В тот же день вечером он явился в наш клуб и передал нам слова восточного гостя, и мы принялись обсуждать их.

Разве маятник качнулся слишком далеко в одну сторону? Верно ли краткое, но многозначительное замечание восточного жителя, человека, очевидно, очень наблюдательного и неглупого? Если подумать хорошенько, не окажется ли и в самом деле, что весь Запад отдан во власть «вечно женственному»? Посетитель с Марса или Юпитера, наверное, назвал бы нашу страну женским ульем, в котором скромно одетый мужчина держится при том лишь условии, чтобы он делал всю трудную работу и старался приносить как можно больше пользы. В прежние времена мужчина наряжался в дорогие цветные ткани и посещал зрелища один, без женщины; ныне же наряжается со всевозможной роскошью и красочностью женщина и посещает зрелища, которые устраиваются почти исключительно для нее. Одетый в неказистую, пожалуй, даже подавляющую своей простотою одежду, мужчина сопровождает женщину лишь для того, чтобы таскать за нею необходимые ей, по ее мнению, в театре вещи и подзывать ее экипаж. Среди трудящихся классов жизнь, по необходимости, остается примитивной; нравы жителей пещер сохранились во всей своей полноте среди обитателей фабричных кварталов. Но в высших и средних слоях общества мужчина, бесспорно, стал слугою женщины.

Помню, как-то раз в моем присутствии одна мать разъясняла своему маленькому сыну обязанности мужчины. В доме у них гостила маленькая племянница хозяйки. Дети, как водится, часто ссорились из-за игрушек и разных пустяков, и вот мать внушала мальчику, что он, как мужчина, обязан во всем беспрекословно уступать своей маленькой гостье. Если ей понравится что-нибудь из его вещей, то есть какая-нибудь игрушка или книга, то он должен сейчас же предоставить эту вещь в пользование девочки.

– Но почему же так, мама? – недоумевал мальчик.

– А потому что ты – мужчина, – отвечала мать. – На то ты и родился маленьким мужчиной, чтобы угождать маленьким девочкам; а когда сделаешься большим мужчиной, то должен будешь угождать и большим девушкам.

Долго толковала мать в таком духе, пока сынок не проникся ее идеями. И с той минуты, что бы ни делала девочка, что бы ни схватила и ни сломала из его любимых игрушек, какую бы из его лучших книг ни изорвала, – он храбро удерживался от желания отмутузить ее за это; напротив, даже всячески старался выразить, что его это нисколько не огорчает и он очень рад, что его дорогая кузиночка так славно забавляется на его счет.

Девочка всегда выхватывала у него из-под носа самые любимые его лакомства. Все ее шалости, иногда довольно серьезные, сходили ей с рук безнаказанно. Мальчика мать заставляла и учиться и кое-что делать по дому, но девочка все время только и знала объедаться фруктами и сластями, баловаться и озорничать. Наконец мальчик не выдержал и спросил у матери:

– Мама, неужели она может вести себя так дурно и никогда не делать никакого полезного дела только потому, что она девочка?

– Конечно, мой милый, – ответила мать. – Отчего же девочкам и не побаловаться? Мужчина должен работать и не смеет баловаться, а девочкам можно…

Современная женщина избегает всяких обязанностей. Хозяйством она не желает заниматься, называя это «домашним рабством» и чувствуя себя призванною к «высшей деятельности». Какую именно она подразумевает высшую деятельность – этого она не удостаивает объяснять. Несколько знакомых мне замужних женщин сумели убедить своих мужей в том, что вся суть их жизни в этой деятельности, поэтому они не могут оставаться с мужьями, а будут жить одни, самостоятельно. Покинув свои дома, они в компании с другими искательницами «высшей деятельности» основались в жалких бараках, очень мало отличающихся от меблированных домов в Блумсбери. Но искательницы высшей деятельности называют эти бараки «усадьбами» и «дворами» и очень гордятся ими. Эти искательницы не обременены ни заботами по хозяйству, ни даже слугами; они убеждены, что ничем не должны быть обременены.

Артемус Уорд повествует нам об одном человеке, который просидел в тюрьме двадцать лет. Вдруг его осенила блестящая мысль: он взломал окно и вылез из него. Так и мы, неразумные смертные, заключенные, бог знает сколько веков, в этом полном всяких неудобств и тревог мире и привыкнув к этим неудобствам и беспокойствам, думаем, что нет никакой возможности избавиться от них. Мы уверяем себя, что человек родился исключительно для тревог и что единственный способ облегчить себе наше существование в этой мировой тюрьме – это обращение к утешениям философии. И вдруг перед нами появляется современная женщина и начинает доказывать нам, что отлично можно обходиться без всяких хлопот и забот; стоит лишь забросить свои скучные дома, со всем их сложным устройством и громоздкой дедовской обстановкой, и перебраться в голые, сырые и промозглые стены «усадеб» и «дворов», – вот и вся недолга.

«Доктор не велит ее расстраивать». Она такая слабенькая и нежная; ее нужно беречь. В «усадьбах» и «дворах» она не будет расстраиваться; ну, и пусть живет в них. Быть может, и мы, глядя на ее пример, сумеем отделаться от всяких забот и треволнений домовитости?

Многим женщинам (по крайней мере, тем, которых я имею в виду) нужен «высший» образ жизни. Эти устремленные ввысь существа страшно обижаются, когда их попросят пришить хоть пуговицу. Разве для этого нет других женщин, специально назначенных и приспособленных Самим Провидением для таких низких, рабских дел? Они отделались от всяких низменных занятий, чтобы посвятить все свое время «высшим» задачам, вести «высший» образ жизни.

В чем же состоит их «высшее» существование? Одна из них пилит на скрипке, другая вяжет что-то крючком, третья изучает модные танцы. Неужели только в этом и состоят те «высшие» задачи, ради которых женщина требует освобождения от всех ее прямых обязанностей? И если так, то не угрожает ли нам эта их эмансипация от домашнего очага тем, что мы будем вынуждены бросать не только наши дома, но и все, что связано с домашним очагом?

Кроме того, когда с пути женщины будут устранены последние препятствия, то не окажется ли в мире чересчур много пилильщиц на скрипке, вязальщиц крючком и плясуний? И что станется тогда с миром? А может быть, «высшие» задачи современной женщины заключаются в чем-нибудь другом, действительно возвышенном? Почему же этого не видно?

Одна из моих знакомых дам состоит попечительницей приюта для беспризорных детей и секретарем комитета для приискания работы безработным. А у нее дома две прислуги, четверо детей и муж, и, кажется, она до такой степени привыкла к хлопотам и заботам, что не могла бы жить без них. Имея примером эту даму, могли бы и другие заниматься высшими делами, не бросая дома и семьи.

Современная женщина нашла, что дети мешают ее умственному развитию, поэтому всячески отделывается от них. Мужчина, пишущий поэмы, задумывающий и выполняющий картины, сочиняющий новые мелодии, разрабатывающий философские темы, – и все это среди житейского шума и суеты, среди тревог относительно завтрашнего дня, – с ужасом думает о том, что же это за новая женщина, слух которой так нежен, что для него нужно закрыть наглухо весь мир, чтобы этот мир своим шумом не беспокоил ее и не мешал ей в ее великих стремлениях.

Один из моих приятелей, оптимистически настроенный, уговаривает меня не ломать головы над этими вопросами, так как, по его убеждению, все распутается само собою и вернется на круги своя. В настоящее время женщина находится в периоде миросозерцания, обращенного на саму себя. Школьный период, со всеми его стеснениями, навсегда миновал для нее. Она покончила со скучными учебниками и уроками, простилась со скучными учителями и обзавелась своим собственным «ключом», – вообще, зажила свободно. Но для нее осталось еще много стеснительных условий, вроде необходимости возвращаться домой не позже полуночи, держать себя «с большим достоинством», и разных других «церемоний». Это ее раздражает, и она кипит негодованием. Это совсем не вяжется с ее убеждениями в том, что жизнь – не что иное, как длинная оргия всяких удовольствий и наслаждений, без малейших ограничений в прихотях. Но этот период скоро окончится и даже, пожалуй, уже оканчивается. Женщина сознательно выступит на арену действительной жизни, когда убедится, что и там есть серьезные правила, обязанности и ответственность, возьмет на себя посильную часть бремени мужчины и тем завершит свое предназначение.

Дай-то бог!

А пока что она живет себе припеваючи; многие находят, что даже чересчур припеваючи. Она требует себе всего лучшего. Она желает быть избавленной от всякого труда, на который смотрит, как на узы невольничества, и пользоваться одними удовольствиями жизни. Ее никто и ничто не должно беспокоить. Она должна быть безусловно свободна, чтобы следовать своим высшим призваниям.

Уважаемая леди! мы все чувствуем себя призванными к «высшей» жизни. Например, лично мне вовсе бы не хотелось писать эти глупые очерки. Я очень желал бы, чтобы кто-нибудь взял на себя все мои денежные и прочие заботы, а я сидел бы спокойно в большом мягком кресле и мечтал бы о тех чудесных вещах, которые я мог бы написать, если бы только этому не препятствовали глупые люди, то и дело пристающие ко мне с разного мелочью, недостойной моего «высшего» внимания.

Ведь и Томми Смит чувствует себя приспособленным к более высшей деятельности, чем корпеть с девяти утра до шести вечера в конторе над глупым писанием цифр и подведением итогов. Он также весь проникнут сознанием, что настоящее его призвание – портфель первого министра или жезл фельдмаршала. И так каждый из нас. А вы, уважаемая леди, воображаете, будто у нас нет влечения к высшему, будто мы любим свои конторы, канцелярии, лавки и фактории? Нет! нам всем хотелось бы писать поэмы, рисовать картины и за это быть предметом поклонения всего мира. Может быть, вы думаете, что мужчина каждое утро уходит в Сити как на пикник и, позабавившись там восемь часов подряд, возвращается домой, чтобы надоедать вам напоминаниями об обеде?

Это все та же старая сказка, только навыворот. Раньше мужчина говорил, что женщина ничего не делает дома, а только и знает, что по целым дням лодырничает. «Ну, приготовит, скажем, картофельный пудинг, – так велико ли дело? Это – игра, а не дело; самый малый ребенок, и тот сумеет состряпать такое неважное блюдо. А вот пускай-ка она попробует поработать за меня в поле»… Слыша такие слова мужа, жена говорит ему: «Попробуй сделать картофельный пудинг сам. А я пока пойду займусь твоим делом». И она уходит в поле работать за мужа, и работает успешно, а муж остается дома, чтобы заняться делом жены, и убеждается на опыте, что состряпать картофельный пудинг, который можно было бы с удовольствием есть, – вовсе не такое пустячное дело, как он думал раньше; да и остальные хлопоты по дому и присмотр за ребятишками – тоже не забава.

Нынче же стали болтать глупости сами женщины. Копать картофель – да ни за что! Конечно, высокоуважаемая леди, это дело для вас теперь очень трудное: от него и спинка может заболеть, да и слишком уж это низко.

Конечно, в сущности безразлично, мужчина или женщина выкопает картофель и сделает из него пудинг. Копанье картофеля требует большой мускульной силы, поэтому, пожалуй, скорее входит в область деятельности мужчины, изготовление же пудингов, как дело, требующее меньшего напряжения этой силы, более подходит женщине. Но, повторяю, не все ли равно, кто сделает то или другое, – лишь бы было сделано. Само собою ни картофель не выроется, ни пудинг из него не сделается, да и не совсем удобно взвалить оба эти дела на одни плечи. Поэтому мужчине и женщине нужно полюбовно решить, что должен делать каждый из них; а решив, пусть они мирно делают то, за что взялись, и не изводят друг друга упреками и насмешками: «Какое твое дело – ерунда одна! Вот я так действительно тружусь в поте лица, и не будь меня, ничего бы и не вышло!» Мужчина и женщина одинаково нужны друг другу; только их совместными усилиями и можно достичь того, что называется счастьем…

Я знаю трех интеллигентных женщин, взявшихся за мужской труд. Одна из них была брошена своим мужем и осталась с двумя малолетними детьми на руках. Она нашла надежную женщину, которой смело могла поручить присмотр за домом и детьми, а сама поступила в оркестр пианисткой и зарабатывала по два фунта в неделю. В настоящее время она получает по четыре фунта в неделю и работает по двенадцати часов в сутки. У другой тяжело заболел муж. Он остался жив, но лишился ног и не мог ходить в контору, в которой служил до своей болезни, но мог заниматься перепиской бумаг дома. А так как его заработка оказалось недостаточно, то жена открыла портновское заведение, и дело у нее пошло хорошо. Третья осталась вдовою без всяких средств. Она поместила своих троих детей в закрытый пансион и открыла для своего пропитания чайную.

Значит, при известной энергии, и женщина может делать мужское дело, но, конечно, в пределах возможного.

На континенте женщины уже ухитрились вывернуть всю жизнь наизнанку. Там на местах мужчин почти везде засели женщины, заставив мужчин занять женские места. Так, например, дамскими гардеробами там заведуют отставные артиллерийские сержанты, а бреет и стрижет мужчин молодая златокудрая дамочка, озаряющая их при этом обольстительной улыбкою. Что касается меня лично, то я предпочитаю быть выбритым и остриженным артиллерийским сержантом, а моя жена говорит, что отлично может обойтись без него в своей гардеробной. Но таков уже закон на континенте, что мужчины делают женское дело, а женщины – мужское, и нам поневоле приходится там подчиняться этому.

Помню, как я в первый раз путешествовал с дочерью по континенту. Утром, после первой ночевки в одном из городов материка, я был разбужен пронзительным криком, несшимся из комнаты моей дочери. Я поспешно накинул на себя верхнее платье и бросился туда. Ворвавшись в ее комнату, я не заметил там дочери, зато увидел здоровенного детину в синей блузе, державшего в одной руке кувшин с водой, а в другой – пару вычищенных женских ботинок. Он казался не менее моего огорошен видом пустой постели. Из-за умывальника в углу вдруг раздался отчаянный вопль дочери: «Ради бога, уберите этого человека! Зачем он пришел сюда?»

Когда все успокоилось, я объяснил дочери, что в чужих землях горничная теперь заменена мужчиною, а женщины заняты кладкою кирпича, дрессировкой лошадей и т. п. мужскими делами.

Когда вы входите в табачный магазин, то видите за прилавком обворожительную молодую дамочку, осведомляющуюся о вашем желании. Вы спрашиваете у нее такого табаку, к какому привыкли, а она предлагает вам другого, не находя разницы между различными сортами, если они сходятся в цене. Она думает, что вы просто привередничаете, не соглашаясь брать предлагаемый ею сорт.

Корсетные мастерские там обслуживаются представительными молодыми людьми с бородкою а-ля Ван Дейк, женщины бегают по клубам, мужчины стряпают, и, тем не менее, женщина все еще не считает себя достаточно свободной…

В заключение я должен сказать… Я знаю, что это заключение многим представительницам прекрасного пола может показаться… невежливым, но не могу удержаться, чтобы не высказать его, иначе это будет тяготить мою совесть. По моему крайнему разумению, женщина едва ли создана для полной свободы от всяких забот. Вернее всего, что и она, наравне с мужчиной, предназначена для того, чтобы нести часть мирового труда.

### X. ГЕРОЙ ПОПУЛЯРНОЙ НОВЕЛЛЫ

Когда я был помоложе, чтение популярных новелл всегда наводило на меня печаль. Очевидно, эти литературные произведения действуют так удручающе и на других. Недавно я беседовал на эту тему с одной славной молодой девушкой, и она высказала мне свое мнение.

– Терпеть не могу героини наших новелл! – горячо воскликнула эта девушка. – Мне делается прямо дурно от нее. Когда я не думаю о ней, то чувствую себя вполне хорошо и мирно, но как только она попадется мне на глаза, я готова взбеситься. Она слишком развязна на язык. Я не осудила бы ее, если бы это случалось с ней изредка; ведь и мы все, в случае надобности, не полезем за словом в карман. Но дело в том, что она всегда и повсюду разражается слишком резкими словечками. С ней никогда не бывает, чтобы она была чем-нибудь смущена; она даже и не старается показать смущения. Что же касается ее волос… Ах, это нечто ужасное! Мне все кажется, что на ее голове парик; так и хочется пойти и сорвать его. Ее кудри как будто вьются сами собою, и ей нет с ними никакой возни… Посмотрите вот на мои волосы. Я сегодня поутру билась с ними целых три четверти часа, чтобы придать им вид, хоть несколько похожий на прическу героини новелл, а что вышло? Ведь мне нельзя не только качнуть головою, но даже просто рассмеяться из опасения, как бы не разъехалась вся моя постройка из волос, стоившая мне столько труда. А ее платья? Они положительно выводят меня из себя! Все сидит на ней точно влитое, и ей совсем нет надобности беспокоиться о том, чтобы не морщил лиф или не сбилась бы набок юбка. Ее туалеты прямо идеальны. Наденет любой наряд и появляется перед гостями точно куколка. Всем остальным женщинам остается только завидовать и мечтать о тех успехах, которыми они могли бы пользоваться в этот вечер, если бы не эта несносная героиня. Она даже не отличается красотой. Судя по тому, что о ней говорят, она скорее дурна. Но, очевидно, это нисколько не беспокоит ее; она выше этого. Вообще она доводит меня до стадии кипения! – заключила моя юная собеседница.

То же самое могу сказать и я, с той лишь разницей, что отнесу это не к героине, а к герою, и буду разбирать его не с женской точки зрения, то есть не по одной наружности, но во всех подробностях.

Герой не всегда бывает мягкосердечен; иногда он убивает своего соперника, а потом, когда уже поздно, очень огорчается, предается самобичеванию и подписывается на венок покойному. Подобно и нам, грешным, он делает ошибки. Обыкновенно он женится не на той девушке, на которой следовало бы ему жениться. А как хорошо он все делает! Возьмите хоть одно то, что он снисходит до игры в крикет и, хотя не умеет играть, но всегда выигрывает.

Так и во всем. Не умея путем владеть веслом, он берет первый приз в речной гонке, а потом отправляется на другую, где также берет первый приз, и притом с такой легкостью, точно для этого ровно ничего не нужно, кроме хотенья. Приходится только удивляться, как решаются люди состязаться с таким чудодеем! Живи я в мире новелл и вздумай участвовать в состязании на первый приз, я перед началом гонки непременно объяснился бы со своим соперником. «Постойте-ка минуточку, дорогой мистер такой-то, – сказал бы я ему, – вы кто: герой новеллы или такой же второстепенный персонаж, как я? Если вы герой, то, простите, я не могу состязаться с вами, потому что не хочу быть побежденным».

Герой популярной новеллы никогда не представляет собой обыкновенной посредственности; он – гений во всем. Например, не умея ездить верхом, он не может взобраться на лошадь без того, чтобы не понестись вихрем и не выиграть главного приза. Толпа в мире новелл, по-видимому, лишена всякой наблюдательности. Он мучится вычислением шансов, толкует о рекордах и читает всякий вздор, печатающийся в спортивных изданиях. Будь я среди этой толпы, я не стал бы беспокоить себя несущественными пустяками, я обратился бы к тому из комиссионеров, состоящих при тотализаторе, который показался бы мне самым надежным, и спросил бы у него:

– Скажите, пожалуйста, кто из этих джентльменов, приготовившихся скакать, герой последней новеллы? Кто? Этот вот тяжеловесный субъект на маленькой коричневой лошадке, которая кашляет и страдает опухолью в правом колене? Сколько же у него шансов выиграть все десять дистанций?.. Тысячу против одного, говорите вы? Отлично! Вот вам двадцать семь фунтов золотом и восемнадцать шиллингов серебром. Пальто и сюртук пойдут за десять шиллингов, панталоны – за семь шиллингов шесть пенсов, а сапоги… ну, хоть за пять. Все это вместе составит двадцать девять фунтов шесть пенсов, не так ли? В дополнение к недостающей сумме вот вам еще проект закладной на мою домашнюю обстановку, которая стоит… Словом, вместе с этой закладной как раз наберется пятьсот фунтов. Все эти ценности я ставлю на коричневую лошадку героя популярной новеллы.

Таким образом я сразу выиграл бы пятьсот тысяч фунтов, если бы только, конечно, проделал все это.

Когда герой популярной новеллы купается, то он и это проделывает как-то по-сверхчеловечески. Вы никогда не встретите его в купальне; он купается прямо в открытом море. В купальном костюме, но без плавательного пояса, он несколько часов подряд плавает и ныряет в воде как рыба. Его окружает публика в лодках, и он забавляет ее произнесением целых монологов, декларированием стихов и разными остроумными (но больше очень плоскими) шуточками. Публика, разумеется, в восторге. А попробуй-ка кто-нибудь другой проделать при таких условиях то же самое, он тотчас же познакомился бы со вкусом соленой водицы. Этого же франта сами волны почтительно обегают, не решаясь доставлять ему никаких неприятностей.

Во время состязания на бильярде он всегда дает своему противнику сорок очков вперед и все-таки постоянно обыгрывает его. Он, собственно говоря, даже не играет, а лишь показывает, как надо играть; проявляемая им при ударах кием небрежность просто изумительна. Он почти и не смотрит на шары и едва целится в них, а они уже сами бегут перед ним туда, куда ему нужно. Когда все удивляются его искусству, он небрежно говорит, что лет пять тому назад, будучи в Австралии, забавлялся от нечего делать на бильярде, но с тех пор и кия не брал в руки, да и самого бильярда в глаза не видал.

Его никогда нельзя застать упражняющимся гимнастикой, а между тем мускулы каким-то чудом у него прогрессивно развиваются, и он в короткое время становится первым силачом, да притом таким, что когда, например, его лошадь отказывается перемахнуть через высокий тын, он спрыгивает с нее и перебрасывает ее на другую сторону, после чего одним прыжком сам следует за нею. Когда массивная дубовая дверь не поддается усилиям десятерых людей, обладающих средними силами, ему стоит только поднажать на нее одним плечом – и она разлетается в щепы. Когда он с презрением бросает вызов самому прославленному дуэлисту во всей Европе, ваше человеколюбие побуждает вас крикнуть этому, заранее осужденному на смерть человеку: «Что вы делаете, несчастный! Ведь ваш противник – герой популярной новеллы. Послушайтесь моего доброжелательного совета: постарайтесь как-нибудь выпутаться из этой беды. Бегите в Америку, в Австралию, а то и еще куда подальше. Состязаться на шпагах или на чем бы то ни было с этим героем значит прямо обрекать себя на гибель. Это то же самоубийство».

Когда герою популярной новеллы приходит фантазия вкусить умственной пищи, он отправляется в общественную библиотеку и спрашивает там сразу Платона или Аристотеля; очевидно, им руководит инстинкт внутреннего сродства. Платон и Аристотель имеются в переводе, а герой желает видеть их в оригинале, поэтому он с помощью Лексикона сам переводит их обратно на древнегреческий язык. Делает он это играючи, без малейшего труда. Покончив с Платоном и Аристотелем, а по пути и с прочими латинскими мудрецами, он переходит к латинским классикам и разбирается в них с истинно гениальною легкостью.

Окончив с грехом пополам среднюю школу, он поступает в университет, но совсем не занимается там, потому что у него нет никакой необходимости в этом: знания сами собою вселяются в него, без всяких стараний с его стороны. Как же мне было не завидовать ему, когда я должен был с утра до ночи корпеть над лекциями и книгами и все-таки очень мало получал пользы при всей усидчивости и при всем усердии! Между тем герой, вместо учения, забавляется выдумыванием и исполнением разных таких проделок, за которые негероев обыкновенно выставляют вон из стен храма науки. Герою же все сходит с рук. Кажется, профессора именно потому так и любят его и восторгаются им, что он, вместо занятий, только повесничает. Может быть, и сами почтенные представители науки находят, что герои популярных новелл другими и быть не могут.

За две недели до экзаменов герой обвязывает голову мокрым полотенцем; а когда это не сразу действует, он принимается пить крепкий чай большими кружками, и тогда уж обязательно получает первую награду.

Я сначала также верил в благотворное действие мокрого полотенца и крепкого чаю, но жестоко обманулся. Господи, чему только я не верил в дни своей юности! Из моих тогдашних верований можно было бы составить объемистый том энциклопедии «полезных» знаний. Не знаю, пробовали ли когда-нибудь авторы популярных новелл работать с мокрым полотенцем на голове; я пробовал. Трудно делать что-нибудь даже с сухим полотенцем, обвернутым вокруг головы; это впору только восточным народам, потому что они привыкли к этому, а европейцу это очень трудно. Таскать же у себя на голове мокрое полотенце у нас может разве только особо приспособленный к этому герой популярных новелл. Каждую минуту мокрое полотенце развязывается. С закрытыми им глазами вы тщетно стараетесь освободить голову от неприятной, холодной и липкой ткани, которая плотно обвивается вокруг вашей шеи. Придумывая, каким бы способом удержать на голове эту мокрую повязку, которая постоянно сползает то на лоб, то на шею, вы много времени торчите перед зеркалом, усиливаясь водворить ее на место. Потом, в самом дурном расположении духа, вы возвращаетесь к вашим книгам. Вода капает вам на нос и струйками стекает по спине. И пока вы не догадаетесь сбросить полотенце и вытереться насухо, никакая работа не может пойти вам на ум. Что же касается крепкого чая, то я от него всегда только страдал несварением желудка и бессонницей.

Что больше всего бесит меня в герое популярных новелл, это удивительная легкость, с какой он изучает иностранные языки. Будь он немецким кельнером, швейцарским парикмахером или польским фотографом, я бы не завидовал ему: этим людям свойственно овладевать любым языком. Мне думается, что эти люди берут словарь нужного им языка, делают из него настойку и принимают по ложке этой настойки каждый вечер перед отходом ко сну. Когда они выпьют всю настойку, язык у них уже воспринял все слова, находящиеся в словаре. Но герой новеллы чистокровный англосакс, и мне не верится в его блестящие способности, потому что я сам англосакс.

Я несколько лет подряд разгуливал с разными словарями в кармане. Запрятавшись в отдаленный уголок, подолгу твердил вслух иностранные слова и идиомы, в надежде, что таким образом они засядут у меня в голове, откуда мне во всякое время можно будет их извлечь в случае надобности. Однако и после всего этого я не могу похвалиться особенным знанием чужих языков.

Герой же популярной новеллы, никогда не выезжавший из глав новеллы, вдруг задумывает отправиться на Континент.

В следующей главе я нахожу его обсуждающим с французскими или немецкими учеными на их языках самые сложные психические проблемы. Очевидно, автор забыл предупредить, что когда-нибудь на одной улице с героем жили немцы и французы, и он, познакомившись с ними, научился так бегло объясняться на их языках.

Помню, однажды в маленький провинциальный городок, где я случайно находился, заехала странствующая труппа актеров, ставившая мелодрамы. Содержание мелодрамы заключалось в следующем. Героиня с ребенком мирно спала в обычной мансарде. По некоторым, плохо понятым мною причинам, злодей вздумал поджечь дом. В течение трех предшествующих действий он жаловался на холодность героини, поэтому можно предположить, что ему пришло на ум разогреть ее посредством пожара. Спастись по лестнице было невозможно. Каждый раз, как бедная женщина отворяла дверь на лестницу, ее обжигало пламенем, очевидно, только и дожидавшимся этого случая. Наконец героиня, завертывая своего ребенка в простыню, кричит: «Слава богу, что я была воспитана канатной плясуньей!» – и, не произнеся больше ни слова, отворяет окно, хватается за ближайший телеграфный провод, перебирается по проволоке к столбу, по которому и спускается благополучно на землю.

В этом же роде, вероятно, бывает и с героем новеллы. Очутившись в чужой стране, он вспоминает, что когда-то у себя на родине он был знаком с выходцами из этой страны, и благодаря такому воспоминанию сразу начинает говорить на их языке. Мне самому приходилось встречаться с такими выходцами, но я никак не мог научиться у них так хорошо говорить на их языке, как это делает герой популярной новеллы.

Однако, говоря откровенно, я все-таки не верю, что этот герой действительно так легко усваивал языки. Мне кажется, что и ему не хуже нас приходится объясняться с иностранцами больше посредством слов собственного сочинения и удивляться, почему нас так плохо понимают.

Много чего еще я мог бы сказать о герое популярных новелл. Но и из сказанного читатель поймет, почему мне так несимпатичен этот герой. Если же читатель все-таки не понимает, то я поясню: герой современных популярных новелл мне крайне несимпатичен (даже больше – прямо противен), потому что выдуман; таких людей на свете нет и никогда не было.

### XI. НАЗИДАТЕЛЬНАЯ БЕСЕДА

– Говорят, питаться трескою не особенно полезно, в особенности весною, – сказала мне миссис Уилкинс, убирая со стола и вытирая его чистым углом своего передника. – Положим, – добавила она, – если слушать людей, то хоть совсем ничего не ешь.

– Треска, – подхватил я, – вещь питательная; она заменяет бедняку жаркое. Когда я был молод, эта рыба – как, впрочем, и все остальное – была дешева. За два пенса можно было приобрести треску средних размеров, а за четыре – огромную. В блаженные дни моей молодости треска часто выручала меня из беды. Но однажды случилось так, что один добрый человек, из моих дальних родственников, чуть было не заставил меня умереть с голоду. Дело в том, что я забыл свой зонтик в омнибусе; погода же стояла дождливая. Вот этот родственник, человек со средствами, сжалившись над моим беспомощным положением, подарил мне дорогой шелковый зонтик с роскошной ручкой из слоновой кости, обвитой золотой змейкой. Этот богатый зонтик и я составляли совсем неподходящую пару.

Обстоятельства мои в те дни находились в таком положении, что я должен был заложить этот зонтик и приобрести себе простой, к какому привык, а разницу в цене употребить на свое пропитание. Но я боялся оскорбить своего почтенного благодетеля и потому недели две подряд промучился с его подарком. Обладая этим подарком, я уж не мог утолять своего голода простой вульгарной треской. При виде меня – вернее, моего зонтика – рыбники опрометью бросались в ледники и приносили оттуда самую лакомую и дорогую рыбу. Заперты были теперь передо мною и скромные кофейни, в которых раньше я мог за три пенса подкрепиться полупинтой какао и четырьмя маленькими булочками, намазанными той желтоватой смесью, которая почему-то называется сливочным маслом… Вам знакомы эти булочки, миссис Уилкинс? Теперь один их вид и запах вызывают во мне тошноту. Но в те дни, когда для меня весь мир был полон розовых надежд, мои глаза и мой нос восторгались этими булочками. Недоступны стали мне и другие деликатесы, вроде четырехпенсовых пирогов с мясом и шипящих на сковороде сосисок. По понедельникам и вторникам я еще имел возможность разыгрывать из себя джентльмена, имеющего дохода, по крайней мере, фунтов пятьсот в год, то есть заказывать во второстепенных ресторанах обеды, платить по одному пенни отдельно за чистую салфетку и давать на чай прислужнику по два пенса. Но, начиная со среды и вплоть до субботы, я должен был бродить с пустым желудком по пустынным безлюдным скверам, где к моим услугам не было даже меда с акридами.

Как я уже говорил, погода стояла дождливая, так что зонтик являлся предметом первой необходимости. К счастью – иначе я не сидел бы здесь и не имел бы удовольствия беседовать с вами, миссис Уилкинс, – мой благодетель уехал на континент, вызванный туда какими-то важными делами, и я, узнав об этом, тотчас же поспешил сплавить его великолепный подарок в ломбард. Понимаете, миссис Уилкинс, что это для меня значило?

Миссис Уилкинс выразила мнение, что после мне, наверное, было неприятно вносить по двадцати пяти процентов за залог и по полпенни при каждой отсрочке.

– Нет, миссис Уилкинс, это меня мало беспокоило, – возразил я, – потому что я твердо решил никогда больше не иметь дела с этим неподходящим для меня зонтиком. Служащий в ломбарде, принимающий зонтик, посмотрел на меня довольно подозрительно и осведомился, где я добыл такую дорогую вещь. Я ответил, что мне подарил ее один друг.

– А правда ли это? – продолжал допрашивать меня ломбардщик.

На это я ответил ему цитатою, касающейся свойств тех лиц, которые имеют обыкновение думать дурно о других, и он вручил мне пять шиллингов и шесть пенсов. Я тотчас же отправился на Толкучий рынок и приобрел там зонтик, соответствовавший моему положение и моим средствам, потом насладился самой огромной треской, какую только мог достать за семь пенсов, оставшихся у меня после приобретения зонтика. И с каким же аппетитом съел ее! Я был голоден как волк, поэтому мне ничего не стоило справиться с этой почтенной рыбой в один присест.

– Нет, миссис Уилкинс, – заключил я, – треска – рыба прекрасная. И если бы мы слушали все, что болтают люди, то, дожив до сорока лет и обладая кругленьким вкладом в банке, мы были бы голоднее, чем в двадцать лет, когда у нас ничего не было, кроме нескольких пенсов в кармане, да и то далеко не всегда – и хорошего пищеварения. Поэтому я вполне схожусь с вами во мнении, уважаемая миссис Уилкинс, что, действительно, не следует обращать внимания на болтовню людей.

После этого мы перешли на другие темы, и моя собеседница рассказала мне интересную историю одного странного человека, погубившего себя во цвете лет разными «рациональными» способами.

– На Мидл-Темпл-лайн жил один джентльмен, которому я одно время прислуживала, – начала миссис Уилкинс. – Мне сдается, он сам уморил себя тем, что по двадцать четыре часа в сутки занимался тем, что он называл гигиеной. Все свое время он тратил на то, чтобы заботиться о своем здоровье, так что у него не оставалось ни одной минутки, когда бы он просто жил. Каждое утро он, в ночном неглиже, подолгу лежал на спине прямо на полу, из-под которого сильно дуло, и проделывал разные штуки руками и ногами, вертелся, вывертывался, потом вдруг перевертывался – с позволения сказать – на брюхо и давай извиваться прямо червяком. Но всего этого ему было мало, или он находил, что все это не так было проделано, и он начинал все переделывать по-другому. Потом, бывало, вдруг вскочит, обвяжется каким-то прибором и начнет прямо уже бесноваться: лезет на стену, карабкаясь, словно муха. Поверите ли, мистер Джером, смотрю я, бывало, на него в полуоткрытую дверь, и самой делается жутко, да и его становится страшно жаль. Нужно вам сказать, что во время его самоистязаний все окна были открыты настежь, как бы ни было холодно на дворе, так что бедный самоистязатель постоянно кашлял и сморкался. Когда я ему указывала на это, он говорил, что я ничего не понимаю и что это так следует по гигиене. По его словам, все люди, которые хотят быть здоровыми и прожить чуть не два века, непременно должны проделывать все, как он, и что это вовсе не так трудно, как кажется; а те, которые умирают от этого, не успев привыкнуть, значит, не стоили жизни и напрасно родились.

Помолчав несколько времени, миссис Уилкинс продолжала:

– Потом пошла мода на японскую гимнастику, как он это называл, и он завел себе маленького, всегда ухмылявшегося японца, с которым каждое утро до завтрака дрался на кулачки, потом долго возился и после завтрака. Японец был хоть и маленький, но сильный и постоянно сбивал с ног моего бывшего хозяина, так что тот то и дело изо всей силы стукался об пол. Он уверял, что это ему на пользу, что он чувствует себя очень хорошо после этого, потому что такие упражнения освежают ему печень. Мне кажется, он только ради печени и жил и ничем больше не интересовался.

Как он менял одни упражнения на другие, смотря по тому, что больше расхваливалось в газетах, так же точно поступал и относительно своего питания. То, бывало, так наляжет на еду, что страшно было смотреть, и я все боялась, что вот-вот не выдержит его желудок и лопнет, а то вдруг начнет избегать всякой еды, словно в ней сидит чума. Как-то раз он вычитал в какой-то газете, что мы, люди, только известная порода диких зверей и должны жить так, как живут эти звери… Удивляюсь, как он после этого не надумал бегать с дубиною по двору, убивать кур и пожирать их живьем. Но он этого не делал, должно быть, потому, что был человек вообще смирный и никогда никого не трогал.

Одно время он пил только кипяток, от которого можно было сварить себе глотку и все внутренности. Потом вдруг в какой-то газете объявился шутник, утверждавший, что мясо – пагуба для человека. Мой бывший хозяин, разумеется, сейчас же ухватился и за это, запретил мне даже упоминать о чем-нибудь мясном и сел на одни овощи, на мучное и на разные крупы. Много мне в то время было хлопот. Он заставлял меня готовить ему бобы двадцатью двумя способами, хотя я не находила, чтобы это составляло какую-нибудь разницу для самих бобов: они как были бобами, так и оставались ими, как бы их ни называли: котлетами а-ля Помпадур, рагу или еще как.

Прошло немного времени, и по газетам пошел звон, что вегетарианство должно основываться не на овощах и хлебе, от которых один вред, а на пище обезьян, которую люди напрасно-де бросили, то есть на одних орехах и бананах. Когда мой бывший хозяин сообщил мне об этом, я сказала ему, что если это правда, то нам лучше бы всего завести себе хорошее ореховое или банановое дерево, да и жить на нем. По крайней мере, и пища готова, и за квартиру не надо платить. Насчет жизни на дереве он не согласился, потому что об этом ничего не было сказано в газетах. Он верил только тому, что напечатано, а дальше не шел. Напечатай какой-нибудь новый шутник, что нужно питаться одной ореховой скорлупой, а зерна бросать, он, наверное, принялся бы с большим усердием есть одну скорлупу. А если бы ему стало плохо от несварения желудка, он объяснил бы это недостатком привычки и стал бы еще больше налегать на скорлупу. У него совсем не было ни собственных мнений, ни даже собственного вкуса. По-моему, он был точно нарочно создан, чтобы над ним могли проделывать всяческие издевательства.

Когда газеты поместили то, что у них называется интервью, с одним столетним стариком (он, действительно, таким и выглядел на портрете в тех же газетах), сказавшим, что он прожил так долго только потому, что никогда не пил и не ел ничего горячего и что он чувствует себя совершенно молодым, то мой хозяин недели две ничего в рот не брал, кроме холодного бульона с кусочком хлеба. Он и меня уговаривал питаться холодным бульоном. Но я ответила ему на это, что скорее согласна умереть в свои пятьдесят лет, чем дожить до ста с холодом в желудке. Потом те же газеты стали расписывать о новом старичке, дожившем до ста двух лет благодаря тому, по его собственным словам, что он всегда ест и пьет все самое горячее, какое только возможно глотать. Начал и мой бывший хозяин проделывать это, да больше трех дней не вынес. Умер он тридцати двух лет, но выглядел вдвое старше. За час до смерти он сознался, что, как ему кажется, он напрасно последовал примеру стодвухлетнего старика, потому что у того, наверное, иначе был устроен желудок. А я про себя, грешным делом, подумала, что будь мой бывший хозяин (царство ему небесное!) не так податлив на разные глупости, то непременно прожил бы в полном покое и удовольствии гораздо больше.

Когда миссис Уилкинс замолчала, я невольно подумал, что она, пожалуй, права: действительно, не следует поддаваться на всякую рекламу, трактующую о здоровье.

– Да, – сказал я, – что касается нашего здоровья, то мы все слишком склонны верить чужим советам. У меня есть родственница, которая одно время сильно страдала головною болью. Никакое лекарство ей не помогало. Как-то раз эта дама встречает одну из своих подруг, спешившую к какому-то доктору-чудодею, открывшему новый род болезни, о существовании которой до него никто еще не додумался. Моей родственнице пришло в голову, что, быть может, и у нее это новая болезнь, а потому ни одно из средств, прописанных ей домашним врачом, не помогает. Она отправилась вместе с подругой к доктору. И действительно, тот нашел у нее новую болезнь, и даже в очень злой форме, и сказал, что против этой болезни только одно средство – операция. Он вскроет пациентку, извлечет из нее эту ужасную болезнь. Моя родственница, в общем, была женщина совершенно здоровая, только и страдавшая временными головными болями; но доктор уверил ее, что если она не позволит сейчас же вскрыть себя, чтобы вытащить опасную новую болезнь, то она, больная, пожалуй, не доедет и до дому, а умрет дорогой. Подруга моей родственницы, чуть не молившаяся на этого доктора, поддержала его, доказав своей спутнице, что та совершит прямое самоубийство, если не послушается доктора. Моя родственница сдалась.

Когда ее после операции привезли домой в сопровождении сестры милосердия, и муж ее узнал, в чем дело, то он вышел из себя, крича, что жена его сделалась жертвою наглого шарлатана. Он бросился к доктору с намерением высказать ему свое мнение в глаза. Но доктора не оказалось дома, и несчастному мужу пришлось сдержать свой гнев до утра. Жене его во всю ночь было очень плохо, и если бы не домашний врач, бедная женщина непременно умерла бы. Муж не помнил себя от горя и бешенства. В половине десятого утра он снова звонил у подъезда доктора, а в половине одиннадцатого и его привезли домой в сопровождении сестры милосердия. И ему так же как его жене, было сказано доктором, что он явился как раз вовремя, чтобы быть спасенным от смерти, ежеминутно угрожавшей ему от скрытой в его организме коварной новой болезни, и что поэтому ему также необходима немедленная операция, иначе и он может каждую минуту умереть. Мужа так напугали эти слова доктора, что он тоже согласился на операцию. Вот и его привезли домой в таком же состоянии, как накануне его жену. Хотя они потом оба и оправились благодаря энергичной помощи постоянного домашнего врача, но долго прохворали и навсегда запомнили, как поддаваться обману первого попавшегося шарлатана.

– Удивительное дело, – задумчиво качая головою, проговорила миссис Уилкинс, – прежде очень редко слышно было об операциях, нынче же на это пошла такая мода, что если кто-нибудь еще не был на операционном столе или не собирается лечь, то на него смотрят чуть не с презрением. Скажу вам откровенно, мистер Джером, что я совсем перестала верить этим ученым болтунам, которые в последнее время имеют такой успех в обществе. Послушать их, так не только природа, но и сам Творец ровнешенько ничего не смыслят в своих делах, и что не будь этих болтунов, мир не мог бы продержаться больше одного дня. Что же дальше-то будет, мистер Джером?

– А дальше будет еще хуже, пока люди не поумнеют настолько, чтобы быть в состоянии отличать шарлатанство от действительной науки, – ответил я. – Но это очень трудно, потому что мир кишит шарлатанами, которые обыкновенно имеют громкий голос, тогда как истинные ученые всегда очень тихи и скромны. Теперь вот открыли еще бациллу старости. Привьют нам в детстве эту бациллу – и живи тогда сколько хочешь, не страшась ни старости, ни смерти. Вероятно, господа ученые скоро откроют и бациллу, служащую причиною всех наших треволнений, начнут прививать и ее. Будет в особенности хорошо, когда откроют бациллу несчастных супружеств, склонности вкладывать деньги в ненадежные банки и непреодолимого желания читать свои стихи на вечеринках. Религия, хорошее воспитание и образование – все это будет совершенно излишним. Для того чтобы жить счастливо и быть добрым, достаточно будет напичкаться всякого рода бациллами. Словом, наша жизнь тогда будет райской.

Миссис Уилкинс снова покачала головой и проговорила:

– Дай-то бог! Только что-то плохо верится этому. Говорят, что вот уж и теперь жизнь стала гораздо лучше, чем была несколько лет тому назад, и, чтобы хорошо чувствовать себя, нужно как можно меньше работать. А на мой взгляд, это совсем неправда. Мне приходилось работать чуть не двадцать четыре часа в сутки ради куска хлеба, но я чувствовала себя превосходно и думала, что лучше и не надо. Смотришь на все эти объявления, которыми теперь пестрят газеты и уличные столбы, и удивляешься: неужели человек только и должен делать, что всю жизнь лечиться? «Болит ли у вас когда-нибудь спина?» – спрашивают и тут же сообщают адрес благодетеля, который готов за шиллинг шесть пенсов и полпенни снабдить вас средством, которое сейчас уничтожит у вас боль и позволит вам без малейшего неудобства шесть часов подряд скрести полы или стоять, согнувшись над корытом. «Не чувствуете ли вы иногда неохоту вставать рано утром?» Если да, то, пожалуйте, вот вам такое снадобье, от которого вы никогда не захотите спать. У меня в молодости было получше этого средства от сна и усталости: больной муж да четверо ребятишек погодков. Удастся, бывало, поспать часа два – и слава Богу! Вскочишь потом и опять за работу. А нынче вон…

Моя собеседница махнула рукой и на минуту умолкла, потом продолжала:

– Мне кажется, что все эти изобретатели хотят внушить нам такое мнение, что если мы чувствуем себя не такими счастливыми, какими нам хотелось бы быть, то только потому, что мы не принимаем верного снадобья. А на самом деле суть, должно быть, лишь в том, что все эти изобретатели разных, якобы спасительных средств ровно ничему не могут помочь, а только воображают, что могут, или даже просто обманывают нас, пользуясь нашим легковерием. По-моему, на свете есть только один врач, который обладает настоящим средством для исцеления всех наших болезней и устранения всех наших бед. Имя этого врача – Смерть…

### XII. АМЕРИКАНКА В ЕВРОПЕ

– И как это только она решается быть такою! – восклицает европейская девушка, глядя на американскую.

– Американская девушка является к нам из-за моря и держит себя так, словно весь мир принадлежит ей одной, – как-то сказала мне одна почтенная соотечественница, выведенная из себя изумительной самоуверенностью американок.

Девушка европейская стеснена своими родными; ей приходится немало ломать себе голову, как бы покрасивее задекорировать своего отца, дедушку, мать, бабушку, а иногда и более отдаленных предков. Американская же никакого внимания не обращает на свою родню.

– Пожалуйста, – говорит она лорду Чемберлену, – не беспокойтесь о моих предках. Это хотя и очень любезно с вашей стороны, но вам лучще забыть о них. Я уж сама позабочусь о них. Вы только слушайте, что я буду говорить, поддакивайте, а потом и проваливайте. А если у вас так много свободного времени для заботы о других, то я одна могу вполне заполнить вам его.

Ее отец мог быть мыловаром, а мать – поденщицей, и когда у нас, в Европе, ставят ей это на вид, она спокойно отвечает:

– Да, это правда, но что ж из этого? Ведь их здесь нет, и они сюда никогда не явятся. Возьмите мою карточку и скажите королю, что я с удовольствием повидалась бы с ним.

И, к общему удивленно, дня через два она уже получает приглашение ко двору.

Один современный писатель сказал, что слова «Я – американка» имеют для нынешнего женского мира то же самое значение, какое когда-то имели знаменитые слова «Civis Romanus sum» («Я – римский гражданин») для мужского мира времен владычества кесарей.

Говорили, что покойный саксонский король однажды решился выразить протест против приема дочери бывшего башмачника. Молодая американка телеграфировала своему отцу и на другой день получила следующий ответ: «Сказать, что делалось не на продажу, а для даровой раздачи». И девушка добилась аудиенции в качестве дочери щедрого филантропа.

Нужно отдать справедливость американской девушке: в некоторых отношениях она является положительно ценным прибавлением к европейскому обществу. Она энергично выступает против всяких условностей и всегда защищает простоту. В глазах же европейского мужчины ее главная прелесть состоит в том, что она слушает его. Не знаю только, на пользу ли ей это. Быть может, она и не запоминает всех тех истин, которые мы ей высказываем, но, во всяком случае, она, кажется, слушает нас очень внимательно.

– Ах, я так желала вас видеть! – говорит она вам. – Неужели вы уже хотите уходить?

Вы поражены: вы предполагали уходить лишь через несколько часов. Но намек так прозрачен, что вы скрепя сердце уже готовитесь ответить, что, действительно, вам пора удалиться, однако, нечаянно оглянувшись, вы замечаете, что она говорила это вовсе не вам, а другому джентльмену, прощающемуся с нею.

– Ну, теперь, может быть, нам удастся поговорить с вами хоть пять минут, – продолжает она, как бы обращаясь к вам. – Я уже давно рвусь сказать вам, что никогда вам не прощу. Вы были прямо ужасны!

Вы опять смущены, пока не сообразите, что последние слова также относятся не к вам, а к другому лицу, стоящему сзади нее и что-то шепчущему ей на ухо. Наконец она говорит прямо уже с вами; но и тут вас поражает пестрая смена выражений на ее лице, совсем не соответствующих вашей интересной речи о недостатках протекционной системы. Когда вы, объяснив свое затруднение дать по этому вопросу удовлетворительное решение, замечаете, что Великобритания – остров, она энергично кивает головой. Не думайте, чтобы она забыла уроки географии, – нет, она просто переговаривается мимическими знаками с другою дамой, находящейся на противоположном конце залы. Когда же вы говорите, что трудящиеся классы должны быть обеспечены, она с лукавою усмешкою лепечет: «Да? Вы убеждены в этом?» Начиная закипать от охватившего вас негодования, вы готовитесь дать резкий отпор ее плантаторским воззрениям, но в это время она внезапно отвертывается от вас, чтобы хлопнуть веером по плечу проходящего мимо знакомого ей кавалера.

Вы поражены такою, на ваш европейский взгляд, крайней невежливостью, а юная американская гражданка, как ни в чем не бывало, немного погодя снова находит вас и продолжает начатый с вами разговор.

Американская девушка не сводит с вас взгляда, пока вы с ней говорите. Это заставляет вас предполагать, что все остальное общество в данную минуту для нее не существует. По-видимому, она вся проникнута желанием знать ваше мнение об интересующем ее предмете и боится проронить хоть одно ваше слово. Беседа с американской девушкой всегда вселяет в нас твердое убеждение, что мы настолько хорошие ораторы, что способны очаровывать даже американок.

Но и американская девушка не всегда в состоянии смахнуть со своего пути всю паутину этикетов старого мира. Две американки рассказывали мне характерную историю, случившуюся с ними в Дрездене. Один офицер из аристократов пригласил их позавтракать с ним на льду. Там в течение всего зимнего сезона принято собираться по воскресеньям на льду озера в большом саду. Все это озеро бывает запружено публикою всех слоев дрезденского общества, не исключая и самых высоких. Но представители этих слоев держатся, разумеется, особняком, образуя отдельные кружки, не смешивающиеся с другими. До завтрака молодежь обыкновенно катается на коньках.

Американки очень обрадовались этому приглашению и привели с собой, в качестве компаньонки, пожилую даму, вдову одного известного профессора. Так как эта почтенная дама не умела кататься на коньках, то американки посадили ее в санки. Пока они надевали свои коньки, к ним приблизился молодой человек приятной наружности, с приятными манерами и прекрасно одетый. Он отвесил дамам по изящному поклону и представился нам. Американки не расслышали его имени, но припомнили, что уже встречали его в разных местах, где собирается избранная публика. К тому же американские девушки очень общительны. Они ответили на его поклон, улыбнулись и выразили удовольствие по случаю хорошей погоды. Он с восторженностью подхватил эту интересную тему и повел девушек на лед. Вообще он оказался крайне внимательным и услужливым кавалером. Увидев своего знакомого военного, американки, в сопровождении нового кавалера, пустились к нему по льду, но офицер увильнул от них в сторону. Девушки подумали, что тот не умеет сразу останавливаться на коньках, и скользнули вслед за ним. Целых три часа они гонялись за ним вокруг всего озера, пока, наконец, не обессилели. Тогда они остановились и обменялись между собою мыслями.

– Я уверена, что он все время видел нас, но избегал встречи с нами, – сказала младшая. – Что бы это значило?

– Не знаю, – отозвалась старшая. – Это что-то очень странное. Но я пришла сюда вовсе не затем, чтобы играть в фанты, и, кроме того, сильно проголодалась. Постой тут минуту, а я пойду объяснюсь с ним.

Тот, о ком шла речь, стоял шагах в десяти от них. Американка, державшаяся на коньках не особенно твердо, когда некому было поддержать ее, неуверенно заскользила было по направлению к нему, но он предупредил ее. Догадавшись, что она желает поговорить именно с ним, он сам двинулся ей навстречу и подхватил ее под руку.

– Наконец-то! – едва сдерживая негодование, воскликнула американка. – А я думала, вы забыли дома очки.

– Простите. Но это было совершенно невозможно, – ответил офицер.

– Что именно невозможно? – недоумевала американка.

– Подойти к вам, пока вы находились в таком… неприличном обществе, – пояснил он.

– Не понимаю, про какое общество вы говорите и на кого намекаете, – продолжала американка, пожимая плечами.

Ей пришло в голову, не общество ли профессорши находит неприличным этот высокомерный аристократ. Положим, эта почтенная дама действительно не отличалась представительностью, но она была умна и добра. К тому же в качестве компаньонки она вполне удовлетворяла всем требованиям, предъявляемым в таких случаях, и американки взяли ее с собой просто в виде уступки европейским предрассудкам, не позволяющим молодым девушкам так называемого «хорошего общества» показываться в публичном месте одним, без какой-нибудь достойной уважения дамы пожилого возраста. Сами же по себе эти заморские мисс отлично могли бы обходиться без всякой провожатой.

– Я говорю о том субъекте, который сейчас составлял вам компанию, – высказался наконец офицер.

– Ах, о нем! – воскликнула с облегчением американка. – Но он сам подошел к нам, когда мы надевали коньки, и назвал себя. Хотя мы и не поняли его фамилии и не знаем, кто он, но не отказались от его любезных услуг. Мы где-то уже встречали его, но не могу припомнить, где именно.

– По всей вероятности, у Висмана, на Парижской улице: он служит там парикмахером, – поспешил пояснить офицер.

Американки были убежденные республиканки, а следовательно, и демократки, но их демократизм все-таки не снисходил до компании с парикмахерами, тем более что они были богаты, а их кавалер был, конечно, бедняк. Если в Америке нет родовой аристократии, зато есть денежная, которая так же презрительно относится к беднякам, как европейская родовая – к простолюдинам. Бедная демократка была сильно смущена и чуть в обморок не упала, узнав, что в виду, так сказать, всего Дрездена она целое утро провела в компании с парикмахером и даже не с собственником известной парикмахерской, а с простым служащим.

– Ну, и нахал же этот франт! – с трудом вымолвила она. – Навязываться так нагло дамам не его круга не позволит себе ни один парикмахер даже в Чикаго.

Распростившись с офицером, американка сняла коньки и поспешно вернулась к своей сестре, которой парикмахер показывал фокусы голландского конькобежства. Она прервала их беседу и по возможности вежливо, но довольно внушительно принялась разъяснять своему новому знакомому, что хотя просвещенные американцы и уничтожили социальные различия, но не до такой уж крайности, как он, по-видимому, себе вообразил, втесавшись в их общество.

Будь этот немец первоклассным парикмахером, он, наверное, знал бы настолько по-английски, чтобы уразуметь длинную и серьезную речь американки; но так как он был обыкновенным парикмахером, то кроме самых обыденных английских фраз ничего не знал. Заметив это, американка стала переводить свою речь на своеобразный немецкий язык, но с тем же успехом. Наконец она, в сильном возбуждении смешав сослагательное наклонение с повелительным, сказала немцу, что он мог бы уходить. Он понял это в том смысле, что ему разрешают уходить, если он этого желает. Но так как он этого вовсе не желал, то и принялся уверять своих дам, что ему некуда спешить, и что он намерен посвятить им весь день.

Должно быть, этот немец был не из особенно умных. А так как этот тип достаточно распространен, то с ним повсюду приходится считаться. Молодой человек знал, что девушки – американки, поэтому не должны быть щепетильными; знал и то, что он обладает довольно красивою внешностью, и поэтому не допускал, чтобы эти заморские гостьи желали так скоро лишиться его приятного общества.

Американки поняли, что происходит недоразумение, которого они сами не в состоянии прекратить, поэтому обратились за помощью к тому офицеру, все еще находившемуся поблизости, но не вмешивавшемуся, однако, в их беседу с парикмахером.

– К сожалению, я не могу вам помочь в этом деле, – заявил офицер, – мне неудобно вступать в объяснения с этим парикмахером. Отделывайтесь от него как знаете сами.

Ему было очень больно так говорить. Он был до глубины души огорчен невозможностью провести это утро, как мечтал, с двумя интересными девушками, затмевавшими своей красотой всех остальных женщин в Дрездене, но он подчинялся сословному предрассудку.

– Но мы, право, не знаем, что нам еще сделать, – возразила старшая американка. – Мы не настолько хорошо знаем по-немецки, чтобы вполне понять его, а он не знает, или делает вид, что не знает настолько по-английски, чтобы понять нас. Будьте добры, избавьте нас от него, иначе он весь день не отстанет от нас.

Офицер говорил, что он очень огорчен полной невозможностью исполнить их просьбу. Разумеется, впоследствии, через несколько дней, будут приняты нужные меры, чтобы избавить уважаемых мисс от навязчивости этого нахала, но в данную минуту он, офицер, к своему крайнему сожалению, ничего не может сделать.

Тогда американки решились поговорить с парикмахером напрямик, но тот и это принял за чисто американский шик. Наконец старшая снова нацепила коньки, и обе девушки, взявшись за руки, пытались ускользнуть от него по льду, но упали и порядочно ушиблись. Навязчивый кавалер бросился помочь им подняться на ноги. Нельзя же сердиться на человека, который хотя и парикмахер, но такой любезный!

Провожатая тоже оказалась совершенно бесполезной. Она тоже была англичанка и почти совсем не знала немецкого языка. Когда девушки вернулись к ней и объяснили свое положение, она спохватилась, что, в сущности, вся эта затея с завтраком была не совсем прилична и что делать с приставшим к девушкам парикмахером, также не знала.

На счастье американок, парикмахер, пытавшийся выделать на льду какую-то особо замысловатую фигуру, вдруг поскользнулся, упал и не мог сразу подняться. Не помня себя от охватившей их радости, что наконец-то избавились от своего кавалера, американки поспешили к берегу, кое-как вскарабкались на него, сбросили коньки и направились прямо к ресторану. Там их встретил сиявший во все лицо офицер и усадил их за стол, а сам отправился за брошенной на льду в санях профессоршей и вернулся вместе с нею.

Между тем парикмахер отлично видел, куда направились его дамы, тотчас поднялся и последовал за ними. Поэтому, когда офицер вернулся с профессоршей, он застал своего соперника сидящим за его же столом и объясняющим девушкам, что он ушибся не особенно больно и будет очень счастлив, если они позволят ему угостить их хорошим завтраком.

Злополучные американки в последний раз обратились за помощью к представителю саксонской армии, но он был неумолим. Из его слов выходило, что все, что он мог сделать, – это убить тут же, на месте, парикмахера, но объясниться с ним, даже только сказать ему, за что он его хочет убить, – этого по этикету саксонской армии не полагается.

Кончилось все совсем иначе, чем можно было предположить. Американки приняли угощение парикмахера, а офицер должен был удовольствоваться обществом почтенной профессорши, которую он после завтрака доставил домой в своем собственном щегольском зимнем экипаже. Американкам же пришлось тащиться домой в простом кэбе и в сопровождении своего кавалера.

Как бы там ни было, но американке удалось-таки освободить наше общественное русло от многих условных заграждений. Конечно, ей осталось еще многое сделать в этом отношении. Но я верю в нее.

### XIII. КОГДА ЖЕ МЫ НАКОНЕЦ ВОЗМУЖАЕМ

Каждый раз, когда я раздумаюсь, мне приходят странные мысли относительно великой будущности человечества, когда оно возмужает. А пока мы еще молоды, очень молоды! Между тем сколько нами уже сделано за нашу молодость! В самом деле, человек все еще не достиг зрелых лет. Всего какое-нибудь столетие тому назад он надел панталоны. Перед тем он долго носил длинные одежды: греческий хитон, римскую тогу. Потом последовал период, когда он ходил в бархатных кафтанах с кружевными жабо и манжетами, и наконец уже влез в панталоны. Каким прекрасным мужчиной будет он, когда вырастет! А пока он это сделает, поговорим вот о чем.

Один из моих знакомых викариев рассказал мне об одном немецком кургаузе, куда он был послан на отдых и для восстановления здоровья. Это было убежище, находившееся под покровительством английского высшего класса. Там обыкновенно пребывали викарии, страдающие жировым перерождением сердца от чересчур усердных ученых трудов, старые девы хорошего рода, подверженные спазмам, и подагрические отставные генералы…

Кстати, сколько в британской армии генералов? Говорят, будто их пять тысяч, но я этому не верю. Если бы это была правда, то численный состав британской армии должен бы выражаться в миллионах, чего, однако, нет. Но все же британских генералов очень много. Это не то, что американские полковники; последние находятся в стадии угасания, и их показывают путешественникам как редкость. Что же касается отставных британских генералов, то их столько, что, например, в Челтенхеме и Брайтоне есть целые улицы, заселенные специально этими генералами, а на континенте существуют целые «пансионы», учрежденные исключительно для отставных британских генералов». В Швейцарии шли толки о сооружении железнодорожных вагонов с надписями: «Для отставных британских генералов». Когда вас в Германии вводят в общество и вы не заявляете во всеуслышание, что вы не британский генерал, вас обязательно примут за него.

Во время англо-бурской войны я жил в одном маленьком прирейнском городке, где находился небольшой гарнизон. При встречах со мною офицеры этого гарнизона отводили меня в сторону и просили высказать мое личное мнение относительно ведения кампании в Южной Африке. Я своего мнения не скрывал и говорил откровенно, что будь моя воля, я бы окончил всю эту канитель в одну неделю.

– Однако, принимая во внимание тактику неприятеля… – начинали они возражать, но я прерывал их резким возражением:

– Пустяки! Какая у них тактика!

– Как – какая? А вот ваши генералы говорит…

– Я не генерал, – снова обрывал я, – а просто обыкновенный человек со здоровой головой на плечах.

Офицеры вежливо извинялись в своей ошибке и прощались, а я… Однако вернемся к нашему «кургаузу».

Мой знакомый викарий нашел жизнь в этом учреждении очень скучной. Предоставленные самим себе генералы и благородные старые девы стали бы забавляться игрой… ну, хоть в фанты, но при духовных лицах они стеснялись заводить эту игру. Им не хотелось возбуждать зависть у людей, лишенных права пользования таким греховным развлечением. Викарии непременно занялись бы пением старинных баллад, если бы не британские генералы, не любившие слушать такой «галиматьи», так однажды и заявившие. Генералы же могли бы рассказывать викариям разные пикантные историйки, если бы не присутствие старых дев. Вообще какие ни устраивай комбинаций из этих трех элементов, один из них все же будет лишний.

С трудом преодолев томительную скуку трех вечеров, мой знакомый викарий придумал предложить обществу игру в «цитаты». Эта игра, как известно, состоит в том, что один из участвующих пишет на бумажках цитаты из разных авторов, а остальные должны угадать и подписать имена авторов. Старые девы и один ученый викарий с радостью ухватились было за эту игру, но генералы же, узнав ее суть, решили, что она не интересна, и отказались от нее.

На следующий вечер мой знакомый выступил с игрою в «последствия», состоящей в том, что одна из участвующих дам объявляет, что вчера встретила такого-то кавалера – в данном случае одного из британских генералов – там, где ему совсем нечего делать, то есть в кладовой, кухне и т. п. месте. Генерал должен был дать объяснение, зачем он очутился в этом месте, а дама возражала. Вот эти-то диалоги и назывались «последствиями». Игра «в последствия» всем пришлась по вкусу, и они с усердием принялись за нее. Хохот игроков, сначала довольно сдержанный, а потом все более и более громкий, долго потрясал стены «кургауза».

От этой игры оставался только шаг к другим, еще более веселым, и этот шаг был сделан. В один ненастный вечер все столы, кресла и стулья в общей большой зале были отодвинуты к стенам, а посередине залы, прямо на полу, поджав под себя по-турецки ноги, уселись серьезные викарии, заслуженные генералы и благородные дамы и усердно принялись играть в «охоту за туфлей». Эта игра состояла в том, что одна из дам снимала с ноги свою туфлю и подбрасывала ее вверх, а мужчины, не подымаясь, должны были ловить ее, когда она падала вниз, и тот, кому удавалось поймать ее, признавался победителем.

После этой всем понравилась следующая игра, изобретенная одною из благородных дам, имевшей пристрастье к музыке. Удалив всех из залы, изобретательница поместила под одно из покрытых чехлами кресел небольшой заведенный музыкальный ящик. После этого она снова приглашала всех в залу и предлагала угадать, не подходя к креслам, которое из них «музыкальное», то есть под которым находится музыкальный ящик. Тот, кто первый угадывал, получал какой-нибудь приз, изготовленный дамскими ручками, если отгадчиком был мужчина, а если отгадчицей оказывалась дама, то ей должны были сделать какой-нибудь подарок мужчины.

Переиграв во все игры, вроде вышеописанных, и не будучи в состоянии выдумать новых, все эти почтенные особы принялись, в конце концов, за самые обыденные детские игры. Все точно помолодели. Храбрые генералы чувствовали себя такими же бодрыми и преисполненными отваги, какими они когда-то были на полях сражений; ученые викарии радовались возможности доказать, что и они не отстают от других в быстроте движений и живости соображения; чопорные старые девы видели себя перенесенными на свои первые балы с их несбывшимися иллюзиями, и побледневшие было щеки этих дев вновь заалели румянцем юности.

Тихий и скучный раньше «кургауз» теперь по целым дням стал оглашаться шумом и хохотом, умолкавшими только по ночам, когда уставшие за день отдыхающие предавались вполне заслуженному отдыху.

Ах, как мы еще молоды, даже в старости!

Но больше всего я поражаюсь молодостью человечества, когда бываю в народном театре. Как искренне восторгаемся мы, когда длинный малый, в детской шляпе на небольшой голове, спрашивает у своего коротыша-братца, с неестественно большой головой, покрытой огромной шляпой, решение какой-нибудь загадки и, не дождавшись его ответа, наносит ему несколько сильных ударов зонтиком по голове и по животу. Как заразительно весело мы при этом смеемся и как рукоплещем. Мы хорошо знаем, что голова и живот коротыша защищены толстым слоем ваты. Но один звук жестоких с виду ударов по этой вате приводит нас в самый дикий восторг.

И я смеюсь над этим, пока нахожусь в театре. Но по окончании представления мое чувство правдолюбия начинает возмущаться против этого обмана. Я не могу верить, чтобы это были братья и притом погодки. Уже одна разница в росте заставляет меня сомневаться в этом. Неестественно, чтобы из двух детей, произведенных на свет одними и теми же родителями, в одном оказалось шесть футов и шесть дюймов, а в другом – только четыре фута и четыре дюйма! Но, предположив даже возможность подобной игры природы, я сомневаюсь, чтобы эти, так непохожие друг на друга, братья могли оставаться дружными. Короткий брат, по-моему, давным-давно должен был отделаться от власти над собою длинного брата. Постоянные удары по голове и животу, хотя и защищенных ватою, все-таки должны были ослабить, а в конце концов и совершенно уничтожить самую крепкую привязанность короткого брата к длинному уже ради одного самолюбия. Да и к чему давать в народном театре пьесы с такою тенденцией? Ведь они только разжигают дикие инстинкты толпы…

Кроме того, оскорбляется и чувство справедливости. С какой стати короткий брат должен все время подвергаться побоям со стороны длинного, когда он ни в чем не виноват перед ним? Греческий драматург показал бы нам, что короткий брат совершил какое-нибудь преступление. Аристофан сделал бы из длинного брата орудие фурий. Задаваемые им загадки имели бы отношение к какому-нибудь греху короткого. Во всех этих случаях зритель имел бы развлечение, связанное с представлением о вечно царящей надчеловеческими делами Немезиде.

Представляю эту идею в пользу составителей «юмористических» сцен. Может быть, она плоха и не нова, но все же, думаю, лучше тех, которые сейчас фигурируют в народных зрелищах и еще больше принижают и без того невысокий нравственный уровень толпы.

Семейные узы всегда крепки на народных сценах. Акробатическая труппа называет себя «семейством». Она состоит из па, ма, восьми братьев и сестер и бэби. Трудно встретить еще где-нибудь такое дружное семейство. Па и ма немножко толстоваты, но все еще довольно проворны. Прелестный бэби полон юмора. Молодые девушки никогда не появляются на этих сценах, если они не сестры. Я только один раз видел представление, данное одиннадцатью сестрами, которые все были одного роста, одной фигуры и, по-видимому, одних лет. Судя по этим сестрам, их мать должна быть изумительной красавицей. Все они были с золотистыми волосами и одинаково одетые в светло-красные бархатные костюмы, с глубокими вырезами на груди и спине. Насколько я мог понять, они даже имели одного и того же молодого кавалера. Думаю, не особенно легок был его выбор между ними.

– Устраивайтесь со мной, как сами знаете, – по всей вероятности, говорил он им. – Для меня это безразлично. Вы так похожи одна на другую, что я могу одинаково ухаживать сразу за всеми вами и за каждою порознь. Это будет и оригинально и весело.

Когда исполнитель или исполнительница появляются на сцене в одиночку, то нетрудно понять причину такого одиночества; это означает неудачу в семейной жизни. Однажды мне пришлось выслушать в один вечер подряд шесть песен. Первые две были спеты джентльменом, вся одежда которого висла клочьями. Он объяснил, что у него только что была ссора с женой, причем показал нам кирпич, которым жена швырнула в него, и шишку, образовавшуюся у него на голове от этого кирпича. Ясно, что его супружество не из удачных, но несомненно и то, что в этом виноват он сам. Сужу по его собственным словам.

«Она, – рассказывает он нам, – была такая миленькая, с лицом… вы, пожалуй, и не назвали бы это лицом, а скорее газовым воспламенением. Потом у нее пара чудесных глаз, из которых один смотрит вдоль улицы, а другой заглядывает за угол, так что где вы ни прошли, они вас всюду заметят. А рот…»

Здесь он останавливается, но из его интонации и мимики вы можете заключить, что когда его жена стоит сбоку крыльца и смеется, то прохожие принимают ее рот за почтовый ящик и суют в него письма.

«А голос-то, голос!» – продолжает он и дает такое понятие об этом голосе, что он представляется вам полным подобием автомобильного рожка, при звуках которого публика испуганно бросается куда попало, из боязни быть раздавленной предполагаемым катком.

Чего же можно ожидать человеку, решающемуся жениться на такой особе? Этим вопросом закончилась первая песня. Появившаяся на смену этому злополучному мужу дама также рассказала нам грустную историю обманутого доверия. По программе она числилась в числе комических исполнителей, как и предыдущий джентльмен, а на деле вышло совсем не то. Очевидно, людям с юмором вообще не везет на свете. Дама поет о том, как она одолжила своему жениху денег на покупку кольца, на выправку необходимых для венчания документов и на устройство их будущего жилища, а жених сбежал с деньгами. Зрители хохотали от удовольствия, а я в это время задался вопросом: «Господи, да разве это юмор, – тот здоровый юмор, который порождает веселый и здоровый смех?!»

Но вот на сцене появляется новый джентльмен, в одной ночной сорочке и с ребенком на руках. Из жалобного пения этого джентльмена оказывается, что его жена отправилась «провести вечерок» в гостях, а ему, в виде развлечения, оставила ребенка…

И это – юмор? Да, мы далеко еще не возмужали!

### XIV. ПРИЗРАКИ И ЖИВЫЕ ЛЮДИ

Призраки носятся в воздухе. Почти нет возможности избежать в настоящее время разговора о призраках. Первый вопрос, который предлагается вам при знакомстве с лицом: «Верите вы в призраков?».

Я был бы очень рад верить в них. Наш мир слишком тесен для меня. Лет сто – двести тому назад люди находили его достаточно обширным для себя, – настолько обширным, что он скрывал многое непонятное им. Открывали новые земли; мечтали о великанах, о лилипутах и о разных чудесах, таящихся в пустынях. За горизонтом мореплавателю мерещились волшебные страны. В наши дни не то. Мир стал ограниченным. Сверкающий под солнцем рельсовый путь пробегает через пустыни, пароход бороздит океаны, последние тайны открыты, волшебники умерли, говорящие птицы замолкли. Наше обманутое любопытство обратилось теперь за пределы живущего. Мы призываем мертвецов, чтобы они избавили нас от томящей скуки. Первый достоверный призрак будет нами приветствоваться как избавитель.

Но этот призрак должен быть живой, чтобы мы могли уважать и слушать его с полным доверием. Тот несчастный, неодушевленный пустоголовый призрак, который раньше водился в наших «голубых» комнатах, нам больше не нужен. Помнится мне, один умный человек однажды сказал, что если бы он мог верить в действительность тех призраков, о глупых способах действий и бессодержательных речах которых столько говорят, то смерть была бы для него очень страшна: последние минуты его жизни были бы отравлены сознанием, что он против своей воли переселяется в общество таких бессмысленных существ.

В самом деле, о чем могли бы мы говорить с такими призраками? Очевидно, они ничем не интересуются, кроме пережевыванья своих прошедших земных горестей. Скажите на милость, что за удовольствие встречаться, например, с призраком леди, отравленной или зарезанной пятьсот лет тому назад и каждую ночь появляющейся комнате, где это случилось, с той лишь целью, чтобы повторять свой предсмертный вопль? О чем она может рассказать нам, кроме своих столько уже времени назад миновавших страданий? И остальные призраки, по всей вероятности, стали бы повествовать только о злодее – муже этой леди, о том, что он делал и говорил, и также наводили бы на нас новую скуку.

Одна известная писательница сообщает в том журнале, постоянной сотрудницей которого состоит, что ей пришлось провести одно лето в обитой дубовой панелью комнате старой усадьбы. Почти каждую ночь эта дама просыпалась от какого-то шума и была очевидицей все одной и той же сцены. Вокруг круглого стола сидело четверо джентльменов, игравших в карты. Вдруг один из них вскакивал и вонзал кинжал в спину своего партнера. Положим, писательница не говорит, что убиваемый был именно партнером убийцы, но это и так понятно. Я сам не раз во время игры в «бридж» видел на лице своего партнера такое выражение, которое ясно говорило мне: «Ах, с каким удовольствием я убил бы тебя!»

У меня положительно нет памяти для игры в «бридж». Я постоянно забываю, кто с какой карты ходил, и благодаря этому у меня постоянно возникают недоразумения. Обладая головою обыкновенного, а не специально приспособленною для «бриджа», я прекрасно понимаю чувства своих партнеров.

Но вернемся к нашим призракам. Те четыре джентльмена, вероятно, имели обыкновение во время своего прежнего земного существования играть в карты. Но не каждый же раз они резали друг друга? Зачем же они упорствуют в переживании именно только этого грустного случая? Почему призраки никогда не показывают нам ничего веселого? Возьмем, например, отравленную или зарезанную своим мужем леди. Неужели с ней в жизни ничего больше не случалось? Почему она не покажет нам своей первой встречи со своим будущим мужем, когда он преподнес ей первый букет фиалок и сказал, что ее глаза похожи на эти фиалки? Ведь не все же время он отравлял или резал ее. Был же у него период, когда он и не помышлял об этом.

Разве эти призраки не могут представлять нам что-нибудь из легкого жанра? Когда они появляются на лесной опушке, то обыкновенно для того лишь, чтобы изобразить нам поединок со смертельным исходом. А почему бы им не воспроизвести перед нами один из своих прежних веселых пикников или соколиную охоту, которая, в костюмах, например, времен Елизаветы, представляла бы очень живописную картину?

Мне кажется, мир призраков сам одержим духом скандинавской драмы: кроме убийств, самоубийств, разрушенных замков и разбитых сердец у них ничего нет. Почему не позволяется умершим артистам являться и давать нам представления? Сколько, думаю, умерло комических артистов. Отчего бы им не приходить повеселить нас?

Веселый человек смотрит на смерть с большой тревогой. Что ему делать в стране призраков, где для него нет места? Представьте себе прибытие в эту заоблачную страну обыкновенного, средней руки бывшего обитателя земли. Он вступает туда в сильном нервном возбуждении, чувствуя себя таким маленьким и ничтожным, как некогда чувствовал в день своего поступления в школу. Призраки окружают его толпой и спрашивают:

– Как ты попал сюда? Убитым?

– Нет, кажется, меня никто не убивал… впрочем, не знаю, – лепечет в ответ растерявшийся вновь прибывший.

– Так значит, самоубийцей?

– Тоже нет. Насколько могу припомнить, у меня началось с боли в печени.

Призраки сильно разочарованы. Вдруг кому-то из них приходит в голову блестящая догадка, что, быть может, это убийца. Такая догадка призрака заинтересовывает всех его сотоварищей, и они просят вновь прибывшего хорошенько порыться в памяти: не совершил ли он сам убийства, но, как он ни старается, так и не может припомнить, совершил он убийство или нет. Тогда его спросили, не совершил ли он еще какого-нибудь преступления, благодаря которому преждевременно попал к ним. Тоже нет.

Так на что же он нужен в стране призраков! От него отвертываются и предоставляют ему исчезнуть в толпе таких же, как он, неинтересных посредственностей, осужденных безысходно печалиться о своем напрасно проведенном существовании на земле. Только виновные в каком-нибудь преступлении имеют вес в стране призраков. Остальные вечно остаются там в пренебрежении и забвении.

Я также мало удовлетворен и теми духами, которые, как предполагаю, возвращаются к нам, чтобы сообщаться с нами посредством трехногих столов. Я не отрицаю возможности существования духов и даже готов оставить за ними исключительное пользование трехногими столами. Но не могу не сказать, что способ общения посредством этих приспособлений довольно тяжелый и неудобный. Удивляюсь, что они во столько времени не сумели придумать какой-нибудь более усовершенствованный способ общения с нами. Мне кажется, что они сами очень стеснены своим старым способом. Могу представить себе, как должен утомляться даже самый терпеливый дух, когда ему приходится рассказывать по буквам длинные истории! Но, повторяю, готов признать необходимость трехногих столов; мало ли по каким непонятным нашему ограниченному уму, причинам духи не могут обойтись без этих чудодейственных столов.

Я готов мириться и с человеческим медиумом. Обыкновенно обязанность медиума выполняется какою-нибудь дамою, лишенною предрассудков, но склонною к разным экстравагантностям. Бывают, впрочем, и мужские медиумы, в большинстве случаев обладающие грязными ногтями и пахнущие дешевым пивом. Положим, по-моему, было бы гораздо проще, если бы дух сообщался со мною непосредственно, мы тогда лучше поняли бы друг друга. Но как уверяют, в медиумах есть что-то особо притягательное для духов. Может быть; не смею спорить о том, чего не знаю наверное. Самое же главное мое недоумение состоит в том, что духи всегда представляются очень плохими собеседниками. У них совсем нет уменья вести интересный разговор. Покойный профессор Гёксли, одно время занимавшийся этим вопросом, после полудюжины сеансов высказался так: «За мои грехи я осужден выносить общество живых дураков, и я поневоле покоряюсь. Но тратить целые вечера на общение в темных помещениях с дураками мертвыми я положительно отказываюсь».

Сами спиритуалисты сознаются, что получаемые ими через стол сообщения очень неважного свойства, но объясняют это тем, что они, спиритуалисты, пока еще не в состоянии добиться привлечения духов высшего порядка. Почему это так, почему духи высшего, или, вернее, высших степеней развития, не желают иметь с ними ничего общего, об этом умалчивается. Как бы там ни было, но факт налицо: на так называемые «сеансы» всегда являются духи только низших разрядов. Спиритуалисты, впрочем, уверены, что с течением времени будут являться и высшие духи. Мне же кажется, что мы этого не скоро дождемся, потому что сами всячески отпугиваем от себя все высшее.

Я не прочь бы побеседовать с духами, которые могли бы сообщить мне что-нибудь такое, о чем я еще не имею понятия. Тот же класс духов, который втирается к нам в настоящее время, нисколько не интересует меня. Он только заставляет меня опасаться, как бы и мне после смерти но попасть, помимо моей воли, в их общество, от которого потом едва ли отделаешься.

Одна из моих знакомых удивляется всезнанию духов. На первом же сеансе, на котором она присутствовала, дух сообщил ей, через посредство медиума, что у нее есть родственник по имени Джордж, от которого скоро придет известие. Насколько ей было известно, у нее вовсе не было родственника с таким именем, и это заставило ее решить, что весь спиритуализм не что иное, как обман. Но несколько дней спустя ее муж получил письмо из Австралии.

– Ах, боже мой, я совершенно забыл о существовании этого несчастного бродяги! – вскричал он, взглянув на подпись.

– От кого это? – полюбопытствовала жена.

– Ты его не знаешь. Я сам не видел его уже более двадцати лет. Это один из моих четвероюродных братьев, по имени Джордж…

Значит, дух не обманул: у нее действительно оказался родственник Джордж, хотя дальний и по мужу, но все же родственник. И с той минуты она стала убежденной спиритуалисткой, или, вернее, спириткой, потому что, по объяснению ученых оккультистов, спиритизм, то есть вера в общение с нами духов умерших людей, есть только одна из ветвей широкой области спиритуализма, представляющего собою веру в существование вообще духовного мира, в отличие от грубо материального.

Многие верят в «Альманах» старого Мура, предсказывающий на каждый месяц грядущие события. Так, например, в январе он предвещает, что правительство встретит сильную и упорную оппозицию, появится много болезней, и ревматизм будет жестоко преследовать стариков.

Откуда он может все это знать? Уж, в самом деле, не звезды ли сообщаются с ним, или он «чувствует это в своих костях», по выражению наших северян?

В феврале он обещает переменную погоду и добавляет: «В течение этого месяца слово «налог» будет иметь серьезное значение как для правительства, так и для населения».

Вполне верю этому предсказанию.

В марте: «Будет застой в театрах».

В апреле: «Произойдет большое неудовольствие между чиновниками почтового ведомства».

Этому предсказанию я тоже готов верить, потому что положение этих чиновников очень незавидно не только в апреле, но и во все месяцы года.

В мае: «Умрет видный общественный деятель».

В июне: «Будет опустошительный пожар».

В июле: «Предвидится большое смятение».

А какое именно – Мур не говорит. Во всяком случае, я очень рад, что он отложил это событие до июля: летом все события происходят гораздо складнее, нежели в другие времена года.

В августе: «Предстоит большая опасность для одной высокопоставленной особы».

Охотно верю: многим высокопоставленным особам постоянно угрожают всевозможные опасности.

В сентябре: «Принесет большой вред чрезмерное усердие»…

Чье усердие и по какому поводу – старик Мур также не говорит и вместо этого ставит три точки: отгадывайте мол, сами.

В октябре: «Некоторый народ коварными интригами может быть доведен до большого кровопролития».

Этого можно ожидать всегда, а не только в октябре.

В ноябре: «Столбцы газет будут полны важных новостей. В высших кругах произойдет печальное событие: смерть унесет еще одну жертву».

Вторая уже жертва в этом году. Радуюсь, что не принадлежу к высшим кругам.

В декабре, как раз в то время, когда я думал, что больше уже нечего ожидать, старый Мур предсказывает новое «большое смятение», но опять-таки не указывает какое. Кроме того, каркает, что «будут открыты страшные обманы и что смерть поглотит много жертв».

Не слишком ли много для одного месяца?

Чтец по руке говорит нам: «Вам предстоит поездка». Верно. Но как мог он узнать, что не дальше как накануне мы с невестой обсуждали проект поездки к ее матери в следующее воскресенье?

«Вам предстоят большие беспокойства, но вы перейдете через них», – говорит он дальше. И мы убеждаемся, что для него нет ничего скрытого.

У нас бывают предчувствия, что дорогие нам люди, поехавшие куда-нибудь, подвергаются опасности.

Сестра одного из моих приятелей, отправившегося добровольцем на театр южноафриканской войны, три раза имела «предчувствие» о его смерти Хотя он явился домой целым и невредимым, но подтвердил, что, действительно, в трех случаях подвергался смертельной опасности. Это вполне убедило его сестру в верности «предчувствий».

Другой из моих приятелей однажды ночью был разбужен своей женой, которая настояла, чтобы он оделся и отправился к ее любимой подруге, жившей с мужем в нескольких милях, узнать, что с ней. Жена моего приятеля видела во сне, что с ее подругой случилось какое-то страшное несчастье. Эта подруга и ее муж пришли в сильное негодование, когда вдруг были разбужены в два часа ночи; но еще сильнее было негодование сновидицы, когда она узнала, что сон ее обманул. С той ночи жена моего приятеля перестала верить снам, а между обоими семействами возникла неприязнь.

Ах, как я желал бы верить общению с духами! Жизнь стала бы нам вдесятеро дороже, если бы мы, действительно, могли иметь общение с мириадами живших до нас существ и наблюдающих за нами из того мира. Зангуил в одной из своих поэм, достойной бессмертия, рисует нам патетическую картину слепых детей, весело играющих в саду и не чувствующих своего лишения. Но как бы они изумились, если бы каким-нибудь чудом у них вдруг открылись глаза!

«А разве мы сами не такие же сильные дети, живущие во мраке? Разве и мы не смеемся, не плачем и не умираем, так и не увидев окружающих нас чудес?» – спрашивает поэт.

Да, мы такие же слепцы.

А как было бы отрадно взглянуть на розовые лица светлых духов, витающих вокруг нас и распевающих гимны! Но вместо них мы осуждены видеть бледные лица темных призраков, молча вертящих трехногие столы…

### XV. РОДИТЕЛИ, ДЕТИ И ГОСПОДА ГУМАНИСТЫ

Сердце мое вконец истерзалось… Недавно некими гуманистами сделано ошеломляющее открытие. Эти гуманисты утверждают, что детей мучит и губит особая порода дурных, невежественных и грубых людей, названных, за неимением более подходящего слова, «родителями».

Вообще, по мнению вышереченых гуманистов, родители не понимают, что такое, в сущности, ребенок и как его нужно воспитывать. Понимают это только двое: молодой джентльмен, едва успевший соскочить с университетской скамьи, да пожилая дама, которые, не имея сами детей, сообща стряпают литературу, относящуюся к детям и их воспитанию.

Родители, оказывается, не знают даже, как нужно одевать ребенка. Они настаивают на том, что до известного возраста дети должны быть одеты в длинные и просторные одежды, предохраняющие их от ушибов. В своем негодовании по этому поводу молодой жрец науки доходит даже до поэзии. Из его аргументации вытекает, что единственное условие поддержать здоровье ребенка – это дать ему возможность почаще ушибаться. Сняв с подрастающего ребенка длинные платьица, родители облекают их в короткие костюмчики, оставляя часть ноги открытой. Пожилая дама объявляет такую манеру прямо преступной. Эта гуманистка говорит, что, с медицинской точки зрения, половина преступлений совершается людьми только потому, что им в детстве оставляли ноги наполовину открытыми.

Далее оказывается, что, обувая детей в полусапожки, родители «уродуют нежные детские ножки, засовывая их в кожаные пыточные приспособления». Напуганному читателю может представиться даже и такая раздирающая душу сцена. Схватив за шиворот беззащитного ангелочка, то чудовище, которое зовется родителем, с дьявольским хохотом, заглушающим жалобные крики ребенка, втискивает его нежные ножки в «испанский сапог», с большим трудом добытый в одном из мрачных подземелий инквизиции…

А загляни господа гуманисты в душу родителей, они увидали бы, что эти «злодеи» были бы очень довольны, если бы был проведен закон, воспрещающий наряжать детей в кожаную обувь. Это сняло бы с плеч родителей огромную заботу и спасло бы порядочную часть их бюджета. Конечно, я подразумеваю родителей с ограниченными средствами.

Одно время пошли было в ход сандалии – быть может, именно под влиянием жалоб господ гуманистов и родителям стало немного полегче: сандалии дешевле полусапожек и ботинок. Но господа гуманисты тотчас же завопили, что обувать детей в плохо защищающие ноги сандалии все равно, что прямо убивать этих беззащитных существ.

Я знаю пару родителей, которые, наперекор всем обвинениям, искренне любили своего ребенка. Это был их первенец, и они желали воспитать его так, чтобы он был здоровый и довольный. Они с жадностью читали все, что написано о воспитании детей. Сперва они вычитали, что маленькие дети всегда должны спать, лежа на спине, и они сидели по целым ночам у колыбельки своего ребенка, следя за тем, чтобы он не изменял своего положения. Потом они прочитали мнение другого такого же «компетентного» лица, что те дети, которые привыкли спать лежа на спине, вырастают полными идиотами. Погоревав, что им раньше не пришлось этого узнать, родители стали класть ребенка на правый бочок и опять строго следили, чтобы он не перевертывался на левый или, упаси Бог, на спину. Но, как нарочно, ребенок именно на правом-то боку и не желал лежать, а на левом ему очень нравилось. И чуть не целый месяц бились с ним нежные родители, чтобы приучить его лежать только на правом.

По счастливой случайности они, несколько времени спустя, напали на совет, доказывающий, что лучше всего предоставлять самим детям выбирать себе положение во сне. Они последовали и этому, в самом деле, доброму совету; только вначале немного ужасались, когда оказывалось, что ребенок спит, засунув в рот кулачок или запрятав голову под подушку. Впрочем, они скоро успокоились, заметив, что при таком режиме ребенок поздоровел и повеселел.

По мнению гуманистов, родители никогда не поступают так, как нужно; разве только нечаянно сделают что-нибудь осмысленное. Например, отец приносит ребенку шерстяного кролика и каучукового слона и надеется, что этим он вполне доказывает свою заботу об удовольствии ребенка. И действительно, ребенок очень доволен такими интересными игрушками. Он терзает и рвет кролика, пока не истреплет его на мелкие кусочки, и ничего дурного ему от этого не делается; пытается съесть слона, и если это ему не удается сегодня, то он утешается мыслью, что, может быть, удастся завтра. И все идет благополучно, так что не будь господ гуманистов, ребенок играл бы себе да играл шерстяными кроликами и каучуковыми слониками, не думая ни о чем. Но господам гуманистам нужно совать свои носы во все, что с ним делается, и вот они начинают вопить, что «в интересах будущности всей нации не должно навязывать детям игрушек по своему выбору, а следует предоставить им полную свободу забавляться, чем и как они сами пожелают».

Один из моих знакомых попробовал этот опыт, пользуясь отсутствием жены, поехавшей навестить свою мать. Предоставленный самому себе, ребенок тотчас добыл грязную сковороду. Какими путями он достал эту сковороду – так и осталось покрытым мраком неизвестности. Кухарка уверяла, что сковороды, в особенности грязные, не имеют обыкновения сами разгуливать по комнатам и подниматься по лестницам в детские. Нянька заявила, что не желает никого обвинять в колдовстве и находит, что это произошло каким-нибудь естественным путем. Судомойка воспользовалась случаем выразить свое убеждение, что если бы некоторые люди делали только собственное дело, то терпение других не подвергалось бы крайним испытаниям. Экономка только вздохнула и сказала, что ей осталось недолго жить. Но как бы там ни было, а ребенок был в восторге от такой интересной игрушки и выразил явное намерение ознакомиться с ней как можно подробнее. По книге, которой руководствовался отец, не следовало отнимать у малыша выбранный им самим предмет для саморазвития. По свидетельству этой мудрой книги, сам инстинкт подсказывал ребенку, какие предметы могут способствовать его умственному развитию. «Только таким, а не иным путем началось интеллектуальное развитие человечества», – добавляла книга.

Сперва малыш воспользовался приставшей ко дну сковороды сажей, чтобы вымазать все, что попадалось ему на глаза; потом принялся дочиста вылизывать внутреннюю сторону сковороды. Нянька, женщина с обыкновенными житейскими понятиями, выражала опасение, как бы ребенку не пришлось потом поплатиться за свои опыты расстройством желудка, но хозяин успокоил ее, сказав, что ребенок, предоставленный самому себе, никогда не причинит себе вреда: от этого его спасает инстинкт. Кстати, он объяснил ей, что пора покончить со старым заблуждением, будто бы взрослые лучше детей знают, что тем полезно или вредно. В будущем дети, как только научатся ходить, сами будут воспитывать себя без всякого постороннего вмешательства. Для того чтобы родители не мешали детям, их, родителей, поместят в мезонины или антресоли, откуда им можно будет выходить только с разрешения детей. По воскресеньям родителям будет оказана честь сидеть за одним столом со своими маленькими владыками, от которых будет зависеть вся их жизнь и судьба.

Между тем малыш моего приятеля, истощив все способы применения сковороды к целям своей забавы, а вместе с тем и своего умственного развития, вздумал колотить себя этою игрушкой по голове, последствием чего явилась боль, вызвавшая оглушительный рев маленького гражданина. Со свойственным родителям себялюбием, думая лишь о своем собственном спокойствии, отец отнял у сынка неподходящую игрушку.

Родители не знают даже, как нужно разговаривать с детьми. Ребенок, как существо высшее, вправе требовать, чтобы родители в беседе с ним выражались почтительно и на самом безукоризненном языке, а не употребляли бы по отношению к нему разных уменьшительных и ласкательных слов, как это до сих пор было принято по невежеству, да чтобы не сюсюкали.

Что касается вреда сюсюканья, то и я с этим согласен. В самом деле, откуда же ребенку научиться сразу хорошо говорить, когда вокруг него все говорят не лучше его? Что бы мы сказали, если бы, придя в класс французского или иного мало еще знакомого нам языка, услышали, что учитель картавит, сюсюкает – вообще всячески искажает слова, думая этим доставить нам удовольствие и скорее научить нас своему языку?

Но, с другой стороны, как же именно должны родители разговаривать со своими детьми, чтобы не попасть под гнев господ гуманистов? Насколько я мог заметить, эти господа, обыкновенно сами бездетные, смотрящие на детей лишь со стороны, все больше ругают родителей за то, что те неверно поступают с детьми, но очень редко указывают, как именно они должны поступать. Научите меня толком, как я должен говорить со своим ребенком, и я постараюсь следовать вашему указанию. Теперь, когда я вижу, что ребенок ушибся, я говорю ему: «Бобо бедной деточке? Давай, я позаею тебя». И ребенок быстро успокаивается. Быть может, он перестает кричать только от изумления, что папа говорит не лучше его самого. Быть может, он забывает о своей боли ввиду того ужасного факта, что судьба одарила его таким отцом, который не в состоянии даже и говорить как следует? Но все это не важно, лишь бы достигалась главная потребность минуты: успокоить маленького гражданина и заставить его сменить рев на смех. А если господа гуманисты находят, что это не так, то пусть заведут себе собственных детей и воспитывают их по своим «научным» методам, и мы посмотрим, что выйдет. Думается мне, что тогда и господа гуманисты живо превратились бы в таких же невежд, какими представляются им все родители.

Я знаю, какого ребенка имеют в виду люди, плачущие над его скорбями. У этого ребенка глубокий, вопрошающий и тоскующий взгляд. Такой ребенок неслышно движется по дому, распространяя вокруг себя атмосферу кроткой покорности. Он говорит: «Да, милый папа» или «Нет, милая мама». Он воодушевлен одним лишь стремлением быть добрым и полезным. Он проникнут удивительными мыслями о звездах. Вы никогда не знаете, дома он или нет. Обеспокоенные его отсутствием, вы после долгих поисков находите его прижавшимся личиком к стеклу чердачного окна и наблюдающим заход солнца. Никто не понимает это дитя, и он умирает, благословляя всех окружающих. Такими представляют себе детей джентльмены, только что покинувшие Кембридж, а в особенности – пожилые бездетные дамы.

Эти джентльмены, как не имеющие личного опыта в деле воспитания детей, видят все в ином свете, чем люди, уже осчастливленные детьми. Кембриджские джентльмены находят, что мы, родители, совершенно не понимающие детской натуры, только мучим детей. Сердобольные дамы, занимающиеся медициной и пишущие статьи о воспитании подрастающего поколения, говорят, что мы убиваем своих детей, останавливая их, когда они чересчур расшалятся или раскричатся. «Стоит только раз сурово прикрикнуть на ребенка, как он, оскорбленный в своем достоинстве, сразу навсегда умолкает и с этой минуты начинает преждевременно угасать», – грозят они нам.

Эти добрые люди скорбят и о том, что мы слишком рано отправляем детей в школу, чем лишаем их детства, и без того очень короткого, и переутомляем преждевременными трудами. Это также неверно: ребенок в школе только подготовляется к будущим трудам.

В действительности же современные дети (конечно, более или менее состоятельных родителей) «переутомляются» разве только тем, что им слишком хорошо живется. От этого у них является и преждевременная зрелость, и всевозможные болезни, о каких не знали дети прежних поколений, и вечное недовольство, и неуместная самомнительность. Кембриджские молодые джентльмены и ученые дамы втолковывают детям, будто родители существуют исключительно для их поблажки, сами же по себе ровно ничего не значат и никакими правами не должны пользоваться. Родители должны знать только обязанности, а права предоставить детям. Это все равно, как если бы мы говорили: «Нечего обращать внимания на цветы. Они совсем не нужны. Пусть себе погибают, и чем скорее, тем лучше. Нам нужны одни семена».

Но мы забываем, что не может быть и хороших семян от цветов, если за ними нет надлежащего ухода, если они лишены солнца, воздуха, влаги и питательных соков. Опытные садовники хорошо знают это. Следовало бы знать это и тем господам гуманистам, которые берут на себя задачу реформировать человечество новыми способами воспитания.

Нет, господа мирообновители, если вы действительно желаете, чтобы человечество стало лучше, то поднимите опять на надлежащую высоту родительский авторитет и поставьте детей на их прежнее место. Вместо того чтобы совершенно неосновательно нападать на родителей, говорите правду детям. Только тогда, в силу закона строгой последовательности, из детей со временем выйдут хорошие люди и такие родители, которые не будут чувствовать потребности спрашивать у других, как нужно воспитывать детей. Такие родители, не сбитые с толку в своем детстве, сами будут знать, как следует поступать с ребенком.

Пишите дельные книги и старайтесь внушать детям, как для них важно, чтобы родители чувствовали себя хорошо среди своих детей, которым поэтому, хотя бы ради самих себя, следует уважать и беречь родителей. Нам нужны не такие книги, в которых описываются ангелочки, вгоняемые в преждевременную могилу грубыми, невежественными, жестокими родителями, не умеющими понимать и ценить детей. Нам нужна не ложь, а правда. Описывайте лучше, как дурные дети, превращаемые неверным современным воспитанием в зверей, преждевременно губят своих родителей, а вместе с тем и самих себя. Тогда и родители и дети смело могут прислушиваться к вашему голосу и следовать вашим советам.

Предлагаю такую программу возобновления человечества: во-первых, учредить особые фонды для родителей, нуждающихся в отдыхе где-нибудь на лоне природы, в глухой местности и в таких домах, где нет детей; во-вторых: устроить как можно больше обществ в защиту родителей от жестоких детей, и в-третьих, настоять на проведении такого закона, в силу которого непослушные, неаккуратные, строптивые, невежливые, капризные и требовательные дети за малейшую провинность были бы публично наказываемы розгами. Тогда и родители будут убережены от дурного обращения с ними детей, и дети будут бегать по-прежнему здоровыми, веселыми и довольными.

### XVI. БРАК И ЕГО ИГО

«Браки заключаются на небесах». – «Да, – добавляет один писатель-циник, – для экспорта». Нет ничего замечательнее в человеческом общежитии, как наше отношение к браку.

Эти мысли пришли мне на ум, когда я, однажды вечером, сидел в плохо освещенном помещении городской школы одного провинциального городка.

Был так называемый «музыкально-вокальный вечер». Мы прослушали обычную увертюру, разыгранную женщиной-врачом и старшей дочерью местного пивовара; прослушали декламацию местного викария; прослушали соло на скрипке хорошенькой молодой вдовушки, закончившееся одобрительными аплодисментами слушателей, и ждали, что будет еще. После нескольких минут антракта на эстраду поднялся бледнолицый джентльмен, с длинными ниспадающими черными усами, оказавшийся местным тенором. Он пропел жалобную песенку о двух разбитых сердцах. Между любовниками произошли какие-то недоразумения, вызвавшие обмен горькими словами, который надорвал нежные струны чувствительных сердец. Правда, обе стороны тотчас же раскаялись в этих словах, но дело было уже сделано: надорванных струн уже нельзя было снова натянуть. Пришлось расстаться. Он умер с разбитым сердцем, уверенный, что его любовь оставалась без ответа. Но ангелы утешили его на этот счет: он узнал, что она любит его теперь; слово «теперь» подчеркивалось певцом.

Я оглянулся. Слушатели состояли отчасти из местных интеллигентов, а главное – из простых обывателей: портных, солдат, моряков, с родными и двоюродными сестрами; некоторые, впрочем, были с женами. У многих из интеллигенток увлажнились глаза. Мисс Бичер с трудом сдерживала рыдания. Молодой мистер Зинкер, спрятав лицо за программку, притворялся, что у него внезапно сделался жестокий насморк. Могучая грудь миссис аптекарши бурно вздымалась от тяжелых вздохов. Отставной полковник неистово кашлял. Души наши были охвачены печалью.

Мы скорбели, представляя себе, как счастлива была бы жизнь той злополучной пары, о которой пропел нам тенор, если бы не обмен горькими, необдуманными, слишком поспешными словами, и все обошлось бы без погребальной церемонии. Вместо нее была бы совершена брачная. Вся церковь утопала бы в белых цветах. Как обольстительно прекрасна была бы невеста в венке из померанцевых цветов! С какою горделивой радостью счастливый жених ответил бы «да» на вопрос, желает ли он иметь ее женою. Ведь он действительно так искренно желал видеть ее постоянной спутницей своей жизни, – спутницей, которая делила бы с ним горе и радость, удачу и невзгоды, любовь и страдание; которая была бы ему верною, заботливою, нежною подругою до самой его смерти и которой он сам хотел быть таким же спутником. По его мнению, их могла разлучить только смерть, да и то ненадолго: они вскоре встретились бы и там.

В торжественной тишине всем слышались слова брачных формул, вещающих о том, что муж и жена должны жить в неизменной любви и в непрекращающемся согласии. «Твоя жена да будет тебе плодоносной виноградной лозой. Твои дети да будут тебе оливковыми ветвями вокруг твоего ствола. Так да благословится муж. Он должен любить свою жену, оберегать ее и смотреть на нее, как на слабейший сосуд. А жена должна почитать своего мужа и, украшаясь смирением, кротостью и спокойствием духа, повиноваться ему, как своему защитнику и господину…»

После этой песни в моих ушах долго звучали нежные рапсодии певцов всех времен и народов о любви и верности до гроба; о безумно влюбленных, мужественно борющихся против разлучницы-судьбы и, в конце концов, побеждающих ее; о простодушных, доверчивых, крепко любящих молодых девушках, по целым годам выжидающих, когда исчезнут все препятствия и стыдливо склоненную головку увенчает золотой венец любви. И эти песни о верной неизменной любви обыкновенно кончались свадьбой и уверением, что свадьбой положено основание продолжительному счастью супружеской четы…

Но вот перед нами, на возвышении, появился высокий, плотный, лысый человек. Все наше собрание восторженно встретило его. Это был местный певец комических песенок. Пианино забренчало что-то разухабистое. Певец, державшийся в высшей степени самоуверенно, подмигнул нам левым глазом и, прищурив правый, широко разинул рот. Песня его вызвала неистовый смех. Каждый куплет песни оканчивался таким припевом:

«Вот что вас ожидает, когда вы женитесь!»

Да, милостивые государи (я цитирую это из самой песни), до свадьбы вам щебечут: «Дорогой, ненаглядный ты мой», а после свадьбы над вами раздается зычный окрик: «Ну, ты, увалень, уж захрапел на весь дом, никому спать не даешь!»

До свадьбы они ходили под ручку, нежно прижавшись друг к дружке, а после свадьбы, спустя этак недельки две-три, муж во всю прыть несется вперед и кричит не поспевающей за ним жене: «Ну, ты, колода, прибавляй шагу, чего отстаешь от меня!» Муж возвращается домой поздно по ночам, а жена встречает его с метлой в руках.

И все в таком же духе.

Но вот певец, наконец, окончил и удалился, провожаемый восторженными рукоплесканиями и криками: «бис!» Я снова оглянулся и увидел искаженные от смеха лица. Мисс Бичер была вынуждена заткнуть рот носовым платком, чтобы заглушить свой визгливый хохот; мистер Зинкер утирал катившиеся от смеха слезы; на этот раз он не стыдился своих слез, потому что они были вызваны веселостью, а не грустью. Могучая грудь миссис аптекарши ходила ходуном, и вся эта маленькая, кругленькая особа колыхалась как студень. Полковник щерился от уха до уха.

После комического певца выступила старшая учительница того училища, в стенах которого мы сидели, и пропела полукомическую песенку, тоже принятую публикою очень приветливо, хотя и не с таким увлеченьем, какого удостоилась песня комика. Из программы было видно, что этот любимец публики должен был выступить еще со сценкою под заглавием «Теща». От избытка чувств, возбужденных в моем сердце предыдущими выступлениями «артистов», я не досидел до этой сценки.

Вместо этой сценки нарисуем такую. Идет компания молодежи и встречается со старою цыганкой. Цыганка останавливает молодую девушку и говорит ей: «Дай, красавица, тебе погадает старая цыганка».

Девушка хихикает, жмется, отказывается. Спутники настаивают. Цыганка смотрит на розовую ладонь белой ручки и гадает. Красавицу любит черноволосый молодой человек. Намечается веселая свадьба. Красавица жеманно лепечет: «Что за глупости!» Один из ее спутников как раз соответствует описанию цыганки. Этот спутник вручает предсказательнице серебряную монету, пока красавица конфузливо идет вперед, потом бросается догонять свою спутницу, а довольная щедрой подачкой смотрит им вслед и щерит свой беззубый рот.

Неужели старая цыганка только это и знает о будущем молодой красавицы?

Когда-то черные и огненные, а теперь выцветшие и гноящиеся, но все еще зоркие глаза цыганки, так много всего навидавшиеся в продолжение долгой жизни их владелицы, – неужели эти глаза ничего больше не разглядели на розовой ладони красавицы?

Нет, они прочли и всю дальнейшую судьбу этой красавицы, но смолчали об этом, потому что им не выгодно было говорить. Нельзя же старой цыганке добавить: «Красавица плачет, зарывшись головою в подушки. Красавица дурнеет; горе и скорбь портят ее черты. Молодой черноволосый человек быстро ее разлюбит. Он будет говорить ей горькие слова, а, может быть, сделает и еще кое-что похуже. Жизнь красавицы будет разбита черноволосым молодым человеком».

Мой друг Уэллс написал повесть «Остров доктора Моро». Я прочел эту повесть в рукописи, зимним вечером, в уединенной усадьбе среди холмов. В темноте за стенами выл, рвал и свистел ветер. Повесть произвела на меня такое сильное впечатление, от которого я не могу отделаться и до сих пор, хотя прошло уже много времени. Доктор Моро набрал диких обитателей лесов и разных чудовищ из морской бездны, с ужасающей жестокостью придал им вид людей и дал им законы. По наружности они стали людьми, но их врожденные инстинкты остались при них и не поддавались облагораживанию. Вся их жизнь превратилась в сплошную пытку. Законы говорили им, что они, бывшие низшими, теперь высшие существа, поэтому не должны делать того, что делали раньше, но их новорожденные свойства протестовали, не подчинялись этим законам и погубили их самих.

Просвещение накладывает на нас ярмо своих законов, созданных для высших существ, какими мы, быть может, когда-нибудь и сделаемся. Но пока в нас еще сидит первобытный человек, и мы также стараемся не подчиниться этим законам, а потому и гибнем.

Принимая во внимание, что мы не боги, а люди, приходится только удивляться, как все-таки у нас еще держится брак. Мы берем двух существ с различными вкусами и инстинктами; двух существ, созданных по закону себялюбия; двух самостоятельных существ, одаренных противоположными аппетитами, противоположными желаниями и стремлениями; двух существ, еще не научившихся самообладанию и самоотречению, – и связываем их вместе так тесно, что ни одно из них не может даже пошевельнуться без того, чтобы не обеспокоить другого; ни одно без риска своим счастьем не может проявлять ни малейшего отклонения от вкуса другого; ни одно не может не иметь мнения, не разделяемого другим.

Спрашивается: могут ли в подобных условиях мирно ужиться даже два ангела? Сомневаюсь. Для того чтобы сделать брак таким идеальным, каким он рисуется нам в повестях прежних времен, необходимо возвысить человеческую натуру. Полное самоотречение, крайнее терпение, неизменная любезность в обращении – вот что нам нужно для того, чтобы осуществить мечту утопистов о счастливом браке.

Мне не верится, чтобы Дерби и Джейн были такими, какими они воспеты в известной песне. Они могут быть только плодом поэтического воображения. Для того чтобы признать их существование, они должны быть вполне реальными, а не выдуманными.

Но и среди нас есть реальные, облеченные плотью и кровью мужчины и женщины, которых Господь посылает нам в пример, – люди стойкие, мужественные, здравомыслящие. Такой Дерби и такая Джейн вступают в брачный союз и действительно остаются верными друг другу до самого гроба. Конечно, бывают и у них ссоры; бывают и у них такие темные минуты, когда Дерби готов проклинать тот день, в который в первый раз встретился с Джейн, а еще больше тот, когда сделал ей предложение. Мог ли он предвидеть, что ее свежие розовые губки когда-нибудь будут произносить такие жестокие слова, а ее ясные голубые глаза, которые он так любил целовать, разгораться гневом? А Джейн? Могла ли она предвидеть в то время, когда он стоял перед ней на коленях, целовал край ее одежды и клялся ей в вечной любви, что ее ожидает с ним?

Страсть погасла: это такой огонь, который быстро разгорается, но так же быстро и угасает. Самое красивое лицо в мире должно терять над нами свое первоначальное обаяние, когда мы года два-три видим его каждый день. Страсть, это только семя, из которого произрастает тонкий, нежный стебелек любви, такой тонкий, нежный и хрупкий, что его легко сломать, раздавить, истоптать среди будничной суеты брачной жизни. Только ценою самого заботливого ухода можно сохранить и выходить этот стебелек, чтобы он окреп и сделался тем прекрасным деревом, под сенью которого супруги лелеют свою старость.

Но у наших Дерби и Джен стойкие сердца и здравый ум. Дерби понимает, что он ожидал слишком многого от самого себя и от жены: ведь они оба – обыкновенные человеческие существа со всеми их достоинствами и недостатками, и считается с этим. Понимает это и Джейн и надеется, что муж простит ей ее минутную вспыльчивость, от которой она, Джейн, постарается отделаться. Он не станет больше обижаться, когда она в возбуждении, вызванном каким-нибудь житейским недочетом, скажет ему горькое слово; Джейн обещает сдерживаться. Супруги со слезами раскаяния горячо обнимают друг друга, и мир восстановлен. Они сознают, что жизнь – задача тяжелая, и постараются облегчить ее друг другу добрым согласием, добрым взглядом и добрым словом.

Рискуя быть названным еретиком, я не могу не высказать, что едва ли наш английский путь любви лучший из всех остальных. Я как-то раз обсуждал этот вопрос с одной умной пожилой француженкой. Англичане составляют себе понятие о французской жизни по французской литературе, но это ведет к заблуждениям. И во Франции есть немало своих Дерби и Джейн.

– Поверьте мне, – говорила моя французская приятельница, – ваш английский путь неверен. И наш не совершенен, но все же лучше вашего. Вы предоставляете все дело на личное усмотрение молодых людей. А что они понимают в жизни? Он влюбляется в хорошенькое личико. Она прельщается тем, что он такой ловкий танцор, так мил и любезен в обращении. Если бы брак заключался только на один медовый месяц или, вообще, на то время, пока пылает страсть, то, пожалуй, вы были бы и правы. Восемнадцати лет я тоже была безумно влюблена и думала – умру от «разбитого» сердца, когда оказалось, что мне нельзя сделаться женой моего избранника; а теперь, встречаясь иногда с ним, сама удивляюсь, как я могла тогда увлечься им? Ах, голубок мой (этой даме за шестьдесят лет, и она всегда называет меня «голубком», хотя мне самому уже тридцать пять лет; но в эти годы так приятно, когда вас называют как ребенка), если бы вы знали, какой это глупый и грубый человек! Он только и отличался стройною фигурой да красивым лицом самого вульгарного пошиба. Последнего я тогда, в свои восемнадцать лет, разумеется, не замечала. Теперь же, глядя на его несчастную, забитую, еле живую от страха перед ним жену, я с содроганием думаю о той участи, которой подверглась бы сама, если бы мои родители не оказались умнее меня. Но в то время я очень обижалась на них и не верила ни одному их слову, когда они обрисовывали моего избранника таким, каким он оказался в действительности. Я смотрела на его лицо и думала про себя, что человек только с таким лицом и может доставить мне истинное счастье. Потом меня чуть не насильно выдали замуж за человека, которого я видеть не могла, но который потом так крепко привязал меня к себе, что я теперь готова идти за него в огонь и в воду. Это случилось тогда, когда я, наконец, разглядела, что мой муж – один из лучших людей в мире. Я не любила его, идя с ним к алтарю, зато люблю его теперь вот уже чуть ли не полвека. Не лучше ли это, чем если бы я вышла за того негодяя и…

– Позвольте, – перебил я, – ведь его жена, наверное, вышла за него тоже по выбору своих родителей, но от этого ей не легче с ним. Между тем мало ли бывает случаев, когда брак, заключенный по обоюдному влечению молодых людей, выходит вполне удачным? Родители точно так же могут ошибаться, как ошибаются дети. По-моему, общего правила для счастливых браков нет и быть не может.

– Вы судите по дурным исключениям, – возразила моя собеседница, – а я стою за основу данной системы. Молодая девушка никогда не может быть верным судьей характера. Она обманывается, потому что не только не знает людей, но не знает и самой себя. Она воображает, что охватившее ее минутное чувство будет продолжаться до бесконечности. На то и старшие с их житейским опытом, чтобы молодые не губили себя ради мимолетной прихоти.

Они обязаны выбирать с большой тщательностью и осмотрительностью, помня, какая огромная ответственность лежит на них.

– А что, если ваши собственные дети не останутся довольны вашим выбором? – спросил я.

– А вы думаете, они были бы довольны своим собственным? – с улыбкою проговорила моя почтенная собеседница.

Потолковав еще несколько времени на эту тему, мы пришли к заключению, что брачный вопрос – один из самых сложных, запутанных и темных.

Но все-таки я думаю, что мы напрасно осмеиваем брачный институт. Брак не может быть в одно и то же время признан и «святым» и «смешным». Пора бы нам уж освоиться с этим учреждением настолько, чтобы уметь верно судить о нем, не вдаваясь в ту или другую крайность.

### XVII. МУЖЧИНА И МОДА

Не знаю, как мне теперь быть? Дело в том, что я очень привык к подвязкам, благодаря которым так хорошо держатся на ногах, не сползая постоянно вниз, длинные (вроде дамских чулок) носки; а между тем, судя по современным повестям, пользоваться этой принадлежностью интимного туалета мужчине, если он хочет быть вполне джентльменом, никак нельзя.

Такой мужчина во всех отношениях может быть вполне достойным уважения человеком, но раз какая-нибудь дама узнает, что он, этот мужчина, носит подвязки, он тотчас же теряет в ее глазах всякую цену, и дама с презрением отворачивается от него; ни один порядочный человек не захочет с ним знаться, ни одна дверь порядочного дома не отворится перед ним.

Когда я узнал об этом, мне пришлось прибегнуть к следующим уловкам, чтобы приобрести подвязки. В туманные вечера, нахлобучив на уши шляпу, подвязав бороду и надев темные очки, потихоньку, точно ночной тать, я прокрадываюсь на улицу. Пробираясь в тени домов, отыскиваю какой-нибудь неважный чулочный магазин и робким шепотом спрашиваю то, что мне нужно.

Зато я и не джентльмен. Правда, когда-то я мечтал быть джентльменом, воображая, что это достижимо с помощью знания и труда, но жестоко ошибся и уже давно забросил об этом всякую мысль. Для того чтобы сделаться джентльменом, прежде всего необходимо уменье ловко завязывать бант на галстук. Этого уменья я никогда не мог себе усвоить. Положим, завязать галстук красивым бантом вокруг ножки кровати или кувшина для воды я умел в совершенстве, и если бы эта ножка или этот кувшин могли заменить меня в гостиных, то дело было бы в шляпе: украшенные белоснежным галстуком, завязанным в великолепный бант, эти предметы вполне могли бы осуществить тот идеал джентльмена, какой витает перед воображением современных новеллистов. Но лишь только я принимался завязывать галстук вокруг своей шеи, ничего, кроме чувства удушения, не получалось. Я никак не мог постигнуть, как это нужно делать. Иной раз у меня мелькала в уме догадка, что весь секрет состоит в том, чтобы, так сказать, вывернуться наизнанку, закрутить назад руки и стать на голову. Но, к несчастью, я оказался негоден и для таких высших, гимнастических упражнений. «Человек без костей» или «человек-змея», упражняющиеся в цирках, могут быть превосходными джентльменами, но для людей, одаренных лишь обычными суставными и мускульными скреплениями, «истинное» джентльменство недостижимо.

Дело, однако, не в одних подвязках и галстуках. Недавно я читал, что один из литературных «пэров», небрежно вытянувшись в кресле и попыхивая ароматической сигарой, лениво цедил сквозь зубы: «Для того, чтобы охарактеризовать всю вульгарность этого человека, достаточно сказать, что он носит рубашки с тремя запонками на груди».

Вот вам и раз! Я сам ношу рубашки с тремя грудными запонками, и вдруг благодаря этому оказываюсь вульгарным! Положительно уничтожен этим открытием! Я искренно поверил тому магазинному франту, который уверял меня, что теперь в высших кругах принято носить рубашки непременно с тремя грудными запонками, и заказал себе сразу две дюжины таких рубашек. Следовательно, я останусь «вульгарным» до тех пор, пока не изношу этих двух дюжин.

Как жаль, что у нас нет министра изящных туалетов! Отчего бы правительству не простереть своей отеческой заботливости о нас до того, чтобы вывешивать на углах улиц объявление с указанием, сколько запонок должен носить каждый джентльмен и каким бантом повязывать свой галстук? Что бы этому правительству, так усердно снабжающему нас всевозможными полицейскими предписаниями и постановлениями, не заняться, наконец, высшими потребностями нашей жизни!

Припоминаю другой отрывок из модной великосветской литературы.

– Дорогая моя, – со своим легким аристократическим смехом произнесла леди Монтрезор, – неужели вы серьезно можете пожелать выйти замуж за человека, носящего носки с желтыми полосками?

Леди Эммелина вздохнула и томно проговорила:

– Он такой интересный. Но, конечно, вы правы: муж с такими вкусами постоянно будет бить по нервам.

Весь в холодном поту, я бросился в свою спальню. Так я и знал, что и в этом окажусь вульгарным: все мои носки испещрены желтыми полосками! А они мне так нравились, да и стоили недешево.

Что же мне теперь делать? Если пожертвовать этими носками, отдав их какому-нибудь оборванцу, и приобрести себе другие… ну, хоть с красными полосками, то, чего доброго, опять ошибусь. У меня нет настоящего чутья в области туалетов, а модный новеллист никогда не выручит. Он только говорит нам, что у нас не так, но ни за что не скажет, что надо делать, чтобы было так.

Почему он не заставит леди Монтрезор высказаться до конца, чтобы дать нам понять, с какими именно полосками должны носить носки джентльмены, желающие быть признанными в фешенебельных гостиных?

Когда я раздумывал об этом, мне вдруг пришла в голову блестящая, но крайне смелая мысль. С целью устранения всех этих неприятных неудобств не обратиться ли к великосветскому новеллисту с письменным запросом, вроде следующего:

«Глубокоуважаемый мистер (а может быть, нужно писать глубокоуважаемая миссис или мисс, а то и леди?)! Раньше, чем идти в модный магазин и к портному, позволяю себе побеспокоить вас вопросом, имеющим для меня огромное жизненное значение.

Я человек со средствами, хорошего рода, с приличным воспитанием и, как уверяют дамы, обладаю довольно представительной наружностью. Ко всему этому я желал бы быть настоящим джентльменом. Если это не слишком затруднит вас, не будете ли вы так любезны указать мне, что я должен для этого делать? Какие должен носить галстуки и носки? Какой иметь в петлице цветок? Сколько следует насажать пуговиц на утреннюю куртку? Доказывают ли стоячий воротничок и рубашка с тремя запонками благородное происхождение, или же, наоборот, это признак вульгарности?

Если ответы на все эти вопросы отнимут у вас слишком много вашего драгоценного времени, то не соблаговолите ли сообщить мне хоть кратко: от кого вы сами узнали все признаки истинного джентльменства? Кто ваш авторитет в этих делах, где он живет и когда можно застать его дома?

Я бы извинился в том, что дерзнул обратиться к вам с этим письмом, если бы не был уверен, что вы отнесетесь вполне сочувственно к моей нужде в вашем компетентном руководстве. Думаю, вы сами скорбите о том, что на свет расплодилось такое множество людей дурного тона, когда, в сущности, нужно лишь указать им, чего не следует и что следует делать, чтобы превратить их всех в джентльменов.

Вперед убежденный в вашем благосклонном отношении к моей скромной просьбе, имею честь быть…»

Но я вовсе не «убежден», чтобы он или она удостоили меня ответом. Вернее всего, что, если и удостоят, то ответ будет вроде того, которым однажды обрадовала моя тетушка своих детей. Как-то раз чересчур расшалились в саду ее дети. Она вышла к ним и говорит:

– Томми, зачем ты так шумишь? Разве ты не знаешь, что нельзя так кричать?.. Джонни, негодный мальчик, сколько раз я тебе говорила, чтобы ты не смел лазить по деревьям, обрывать сучья и швырять их в чужие сады, а ты все не слушаешься!.. Дженни, если ты, гадкая девочка, еще раз позволишь себе такие шалости, как сейчас, то я тебя накажу!

Выложив все это, тетушка с облегченным сердцем вернулась к себе в комнату и снова уселась за работу. Немного спустя дверь в эту комнату чуть приотворилась, из-за нее выглянуло маленькое розовое личико и тоненький голосок пропищал:

– Мама, а мама!

– Ну, что еще?.. Наказание с вами! Ни минутки не дадите покоя!

– Мама, что же ты нам не скажешь, что мы должны делать, чтобы ты была довольна нами?

Мать сначала опешила. Открываемая ей ее маленькой дочкой новая точка зрения поразила ее. Но, не желая выходить из своей привычной роли, она быстро оправилась и ответила:

– Вот еще что выдумала! Говори ей, что она должна делать! Есть у меня на это время. Довольно с вас того, что я чуть не с утра до вечера толкую вам, чего вы не должны делать…

Помню, как я, в свои молодые годы, усердствуя в желании усвоить себе правила хорошего общества, купил книгу, обещавшую заманчивым заглавием научить этим правилам. Но книга оказалась точь-в-точь такого же свойства, как тетушкины наставления: в ней заключался очень длинный перечень того, чего не следует делать джентльмену, и ни слова о том, что нужно делать.

Разочаровавшись в этой книге, я приобрел себе целую дюжину других «руководств для джентльменов» и нашел в них то же самое. Все они трактовали только о том, что не прилично джентльмену, а что прилично – об этом ни слова. Разница между этими «руководствами» состояла лишь в том, что в одном список запрещений был больше, а в другом – меньше.

Перечитав все эти запрещения, я пришел к заключению, что если я желаю быть совершенным джентльменом, то мне лучше всего провести всю остальную часть своей жизни в постели. Только этим способом я и могу избежать ошибок, влекущих за собою осуждение фешенебельного общества. Только оставаясь в постели, я мог жить и умереть настоящим джентльменом и даже, пожалуй, удостоиться следующей надписи на своем надгробном памятнике:

«Он во всю свою жизнь не совершил ни одного поступка, недостойного истинного джентльмена».

Да, быть джентльменом вовсе не так легко, как воображают себе новеллисты, описывающие высший свет, который видят сами только почтительного отдаления. Я слышал об одном драматурге, который однажды, во время репетиции своей пьесы, выкинул такую штуку.

По роли герой должен был курить. Артист, изображавший героя, явился на репетицию с серебряным портсигаром. Увидев этот предмет, автор испуганно воскликнул:

– Стойте! Никак у вас серебряный портсигар?

– Да, – ответил артист. – Купил по случаю. Нравится вам?

– Нравится?! – разгорячился автор. – Да разве можно такому джентльмену, какого вы взялись изображать, иметь серебряный портсигар? Вы этим испортите всю роль!

– Вот тебе и раз! – с не меньшим удивлением вскричал артист. – Какой же, по-вашему, должен быть у меня портсигар?

– Разумеется, золотой. Неужели вы этого не понимаете?

Дело дошло до директора театра. Автор уверял, что вся пьеса неминуемо провалится, если герой будет пользоваться серебряным портсигаром вместо золотого. После долгих споров и толков сошлись на том, что герою будет дан портсигар «под золото», и этого было достаточно для получения известного эффекта. Даже тогда, когда герой, в конце концов, опустился до того, что стал буянить на улице, лезть в драку с полицейскими и самым зверским образом истязать жену, вид его блестящего «золотого» портсигара напоминал публике о том, что герой все-таки был настоящий джентльмен.

Прежние писатели были совершенно несведущи в мелочах вопроса туалета. Они умели описывать нам лишь то, что думали и чувствовали, и как страдали их герои. Но можно ли было верить таким писателям, когда они не обращали внимания на самую существенную часть человека – на его интимный туалет? Не зная подробностей этого туалета, могли ли они верно судить о чувствах и мыслях, вообще – о свойствах людей? Разумеется, нет, поэтому и все описываемое ими, по мнению современных новеллистов, не что иное, как чистая выдумка, основанная на полном невежестве.

Современные писатели не то: они работают исключительно по «научным» методам. Они показывают нам человека, носящего, скажем, подвязки, и мы сразу понимаем, что этот человек – олицетворение вульгарности. Иначе, – утверждают эти писатели, – и быть не может, потому что ни один настояний джентльмен не позволит себе носить подвязок. Писатель указывает нам, какого рода носки носит герой, и мы уже вперед знаем, состоится ли брак этого героя с намеченной им девицей из высшего круга или нет. Для полного же удостоверения джентльменства своего героя автор снабжает его золотым портсигаром.

Для чего же все это пишется? Да просто, по моему мнению, для того, чтобы еще и еще раз показать, что и мужчина, подобно женщине, – такой же раб моды и что человек все еще не дорос до истинного понимания ни самого себя, ни великой цели своего существования на земле.

Это, конечно, очень грустно, но считаться с этим все-таки приходится.

### XVIII. БЕЗВОЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Люди, лишенные собственной воли, играют очень жалкую роль в жизни. Они – вечные рабы всех и всего.

Я знал такого человека, познакомившись с ним еще в дни своей самой зеленой юности, когда меня только что поместили в школу, где он уже находился несколько лет. Моя первая беседа с ним произошла, насколько помню, при следующих обстоятельствах.

Пустынное место в городском парке. Он сидел, прислонившись спиною к огромному вязу, и курил большую глиняную трубку. Курил он с видимым отвращением и ежеминутным позывом к рвоте. После каждой затяжки он вынимал трубку изо рта, сплевывал в сторону и разгонял фуражкою облако вонючего табачного дыма, постоянно образовывавшееся вокруг него.

– Тошнит? – спросил я его из-за дерева, приготовившись в случае надобности бежать, потому что обыкновенно большие мальчики относятся довольно нелюбезно к задорным вопросам маленьких.

К моему немалому удивлению, а также и удовольствию, он отнесся к моей «дерзости» с полной снисходительностью и ответил совершенно просто и дружелюбно:

– Нет, пока еще ничего.

Между тем я успел убедиться, что его ноги вовсе не так длинны, да и самый вид не слишком страшен, как это мне сначала показалось, и я, вполне успокоившись насчет своей участи, отважился выйти из-за своей засады и несколько времени молча и участливо глядел на него. Он мне вдруг понравился, и я желал выказать ему свою симпатию. Очевидно, он это понял. Сделав сильную затяжку и сплюнув на сторону, он спросил меня:

– Пробовал ты когда-нибудь пить пиво?

Я сознался, что еще не пробовал.

– И хорошо делаешь, – похвалил он. – Это такая отвратительная бурда, что не дай бог и пробовать! – добавил он и судорожно передернул плечами.

Подавляя настоящую горечь воспоминанием о прошлом, он снова стал молча курить.

Я решился предложить другой вопрос:

– А вы пьете пиво?

– Пью, – угрюмо отозвался он. – Все пятиклассники пьют пиво и курят трубку. Так уж полагается, – добавил он как бы в пояснение.

Лежавший на его лице зеленоватый оттенок вдруг сделался интенсивнее. Видимо, сознавая и стыдясь этого, он вскочил и направился к кустам.

Через три года он кончил училище, и я не встречался с ним несколько лет. Но как-то раз мы столкнулись на одном из углов Оксфордской улицы и тотчас же узнали друг друга. Он пригласил меня побывать у него и даже погостить в доме его родных, в Суррее.

Я последовал его приглашению в следующие же свободные дни. Пока мы были в доме, он имел какой-то унылый и подавленный вид и все время тяжко вздыхал. Когда же мы с ним вдвоем ходили гулять по соседним лугам, лицо его просветлело и он пустился в веселую болтовню. Но лишь только мы повернули к дому, он принял прежний удрученный вид и снова завздыхал. За обедом он ничего не ел, выпив только глоток вина и закусив его куском хлеба.

Я спросил его тетушку:

– Что такое с вашим племянником? Уж не болен ли он?

– Ну, таким «больным» и вы можете сделаться когда-нибудь, – ответила она с многозначительной усмешкой.

– Когда же? – не на шутку встревожился я.

– А вот, когда влюбитесь, – последовал ответ.

– Разве он влюблен? – продолжал я любопытствовать.

– А разве вы этого не видите? – с оттенком негодования чуть не выкрикнула тетушка и даже всплеснула руками.

Я должен был сознаться, что вовсе не вижу этого, и по своей неопытности бухнул еще один вопрос:

– А когда это у него пройдет, он опять будет есть как все?

Тетушка впилась в меня пронизывающим взглядом, но, должно быть, поняв, что я не насмешничаю, а просто наивничаю по молодости, зашептала, близко нагнувшись ко мне и водя пальцем перед моим носом:

– Все это вы испытаете сами, когда очутитесь в его положении. Погляжу-ка я, как вы будете думать о еде, когда тоже влюбитесь!

Ночью, часов около одиннадцати, я услышал крадущиеся мимо моей двери осторожные шаги. Любопытство заставило меня немного приотворить дверь и осторожно выглянуть в коридор. Я увидел моего приятеля в халате и туфлях, почти неслышно спускавшегося вниз по лестнице. Убежденный, что он впал в лунатическое состояние (я слыхал, что некоторые люди бывают подвержены этому), я потихоньку последовал за ним, побуждаемый отчасти любопытством, а отчасти желанием помочь ему, если с ним что-нибудь случится.

Он шел со свечою в руке, так что мне легко было следить за ним. Очутившись в кухне, он поставил свечу на стол, направился к кладовой и через минуту вернулся с блюдом, на котором лежал огромный кусок жаркого и стояла большая кружка с пивом. Когда эти вещи были поставлены на стол, мой приятель еще раз направился в кладовую и принес оттуда толстый ломоть хлеба и баночку с пикулями.

Больше мне ничего не нужно было знать, и я потихоньку юркнул назад в свою комнату.

Я присутствовал на его свадьбе, и мне казалось, что он в тот день проявлял такую восторженность, какой трудно было предположить у него. Пятнадцать месяцев спустя, узнав, что мой бывший товарищ сделался счастливым отцом, я отправился поздравить его.

Он и его семья проводили лето в живописном старом доме в Беркшире, и он пригласил меня провести у них время с субботы вечера до понедельника утра. Погода стояла хорошая, ясная. Я уложил в ручной чемоданчик белый фланелевый костюм и отправился не в субботу вечером, а в воскресенье утром.

Мой бывший товарищ встретил меня одетым в черный сюртук при белом жилете, и я заметил, что он как-то странно смотрит на меня и что-то его, очевидно, тревожит. Прозвонил колокол, созывающий к первому завтраку, и мой приятель поспешно спросил меня:

– Вы захватили с собой парадную одежду?

– Парадную одежду? – с недоумением повторил я. – Разве у вас что-нибудь случилось такое, что нужно…

– Нет, ничего особенного не случилось, – поспешил он пояснить. – Но я имею в виду посещение церкви.

– Ну, вот еще! – возразил я. – Неужели вы намерены идти в церковь в такую чудную погоду? Ведь вы летние праздники обыкновенно всегда проводили за лаун-теннисом или катались по реке.

– Да, это верно, раньше так было, – мямлил он, нервно ощипывая поднятую им с земли полузавядшую розу. – Мы с Мод и сейчас бы не прочь. Но… знаете ли, наша кухарка – шотландка. В религиозном отношении она придерживается очень строгих правил…

– И заставляет вас ходить каждое воскресенье в церковь? – договорил я.

– Да, видите ли, она находит, что странно не ходить туда. Вот мы и ходим теперь каждое воскресенье к утренней и к вечерней службе. А позднее у нас собираются сельские девушки, и мы немножко поем и… ну, и тому подобное. Я не могу задевать чьих-либо убеждений и всегда стараюсь, чтобы все были довольны вокруг меня.

Не желая выдавать своих мыслей, я заметил:

– У меня с собой только вот этот дорожный костюм, который вы видите на мне, да фланелевый в чемодане. Разве нельзя пойти в церковь в том виде, какой я имею? Неприличного, по-моему, на мне ничего нет. Всякий поймет, что я приезжий, и не взыщет.

– Гм… – промычал он, нахмурив брови и качая с задумчивым видом головой. – Я боюсь, это не понравится нашей пуританке… Ах, как досадно!.. Это моя вина: почему я не предупредил вас… Как же теперь нам быть?.. Впрочем… да, да, это будет отлично!

Лицо его вдруг просветлело, и он обрадованно выпалил:

– Знаете, какая мне пришла блестящая мысль? Мы скажем, что вы дорогой немножко захворали, уложим вас в постель, и вы пробудете в ней до утра… Ведь вы ничего не будете иметь против этого? Это успокоило бы нашу…

Но я не согласился с этой «блестящей» мыслью, заявив, что моя щепетильная совесть не позволяет мне участвовать в таком обмане.

– Да?.. Простите, я не принял этого во внимание, – смущенно проговорил он, немилосердно теребя свою крохотную бородку. – Гм! Что же теперь делать?.. Впрочем, вот что: я скажу нашей шотландке, что вы дорогой потеряли свой чемодан с вещами… Мы спрячем его, так что ни она и никто из других наших людей не увидит его, и все будет в порядке. Мне бы не хотелось, чтобы она была дурного мнения о наших гостях.

Года через два умер один из его родственников и оставил ему довольно порядочное наследство; между прочим, большое имение в Йоркшире. Таким образом мой приятель сделался ленд-лордом, а вместе с тем, разумеется, и покорным рабом всевозможных новых условностей.

Правда, с мая по август он жил довольно тихо и сравнительно спокойно, а если и чудил, то только в тесном домашнем кругу; но с ранней осени и до поздней весны он был настоящим мучеником своего лендлордского положения. С годами он сделался тучным, неповоротливым, вялым и вдобавок крайне трусливым. Можно поэтому себе представить, какие он должен был переносить пытки, когда ему приходилось по целым дням вязнуть в болотах, обремененному ружьем и тяжелою охотничьей сумкою, в компании таких охотников, которые имеют обыкновение вместо дичи стрелять в своих сотоварищей, находящихся под выстрелом. Каждый раз, когда дробь свистела мимо его уха или носа, мой приятель падал на землю и чуть не умирал от ужаса.

Я знал, что ему очень трудно участвовать в этих лендлордских забавах, но он никогда не жаловался, резонно находя, что известные права налагают и известные обязанности, и что кто любит сладкое, тот не должен избегать и горького.

Но, по-моему, «сладость» его нового положения до такой степени перевешивалась «горечью», что первая совершенно затушевывалась и сводилась на нет.

Насмешнице-судьбе угодно было посредством какой-то счастливой спекуляции удвоить его состояние. Ввиду этого он был «вынужден» приобрести яхту и сделаться членом парламента. От яхты он болел, а заседания в парламенте, где он добросовестно просиживал молча по нескольку часов подряд, устроили у него в голове настоящий кавардак. Несмотря на это, он очень гордился своей парламентской «деятельностью», а во время каникул, в продолжение одного из летних месяцев, подвергал себя мученичеству, набирая целую ораву знакомых на свою яхту и кружась на ней по Средиземному морю. Однажды во время такого «увеселительного крейсирования» у него на яхте разыгрался крупный скандал между гостями, затеявшими азартную игру. Сам он не только не участвовал в этой игре, но даже и не знал о ней, потому что валялся в своей каюте, страдая хронической формой морской болезни. Газеты оппозиционного лагеря тотчас же подхватили эту историю, раздули ее до чудовищных размеров, назвали яхту моего приятеля «плавучим игорным домом» и поместили на первой странице портрет собственника яхты.

Потом он ударился в область литературы, театрального искусства и живописи под руководством какого-то «ученого» просветителя. До сих пор его любимою литературою были легкие вещи игривого свойства, а теперь он стал читать только «серьезные» журналы и книги, стараясь сделать вид, что понимает их. На подмостках он прежде любил видеть что-нибудь вроде хорошенькой молодой девушки, сидящей на крыльце живописного коттеджа и смущенно выслушивающей молодого человека, объясняющегося ей обиняками в любви. Тут же должен был быть ребенок или собачка, которые делали бы что-нибудь трогательно-забавное. Но «ученый» просветитель стал доказывать ему, что недостойно культурного человека находить удовольствие в таких «пошлостях», и пичкал его разными модными «настроениями» вроде тех картин, где на красных холмах пасутся зеленые коровы, освещаемые фиолетовым лунным сиянием, и появляются нагие человеческие фигуры с багряными волосами и трехфутовыми шеями, один вид которых приводил моего приятеля в содрогание. Когда он робко замечал, что подобные вещи неестественны, ему возражали, что тут вовсе и не требуется никакой естественности, а все дело в том, под каким углом зрения это представляется артисту. Только представления артиста, в каком бы состоянии он ни находился, имеют значение для искусства и даже составляют самое искусство; что вне представлений и настроений ничего и не существует, и т. д.; все в том же ультрапрогрессивном духе. Мой приятель слушал, развесив уши, и только покрякивал.

«Ученый» просветитель пригласил себе на помощь несколько таких же ученых, каким он был сам, и вся эта компания общими силами принялась водить моего приятеля по дебрям «последних слов науки, искусства и общественных порывов». Они таскали его на вагнеровские концерты и показывали разные современные «обозрения»; читали ему произведения нарождавшихся, как грибы, декадентов: накупали для него полные собрания «знаменитых драматургов» символистского направления, вроде Ибсена; знакомили со всеми представителями отечественного артистического мира, – словом, всячески старались лишить его последних проблесков самостоятельности.

Как-то раз, днем, я встретил его спускающимся с подъезда Артистического клуба. Он выглядел страшно изможденным. Его только что водили на частную выставку в «Новой галерее», а немного спустя, после второго завтрака, он должен был присутствовать на заседании «Общества Шелли». За этим следовали три литературных собрания в разных местах, обед с индийским набобом, не знавшим ни слова по-английски, потом, вечером, представление «Тристана и Изольды» в театре Ковент-Гарден и, в довершение, бал у лорда Солсбери.

– Вот что, дорогой мой, – сказал я, выслушав всю эту кучу «обязанностей» добровольного мученика, – отправимтесь-ка лучше в Эппинг-Форест. Сегодня суббота – и там будет много публики. Сыграем там партию в кегли, потом пойдем в кокосовый орешник. В тени кокосов мы можем закусить и напиться чаю. Вечерком поиграем в шахматы или просто в шашки и поболтаем по душам, а в десять и на боковую, чтобы подняться пораньше утром.

Он стоял передо мною с тоскующим взглядом, и мне чувствовалось, что ему очень хотелось бы принять мое предложение. Но стук колес подкатившего экипажа вывел его из колебания.

– Спасибо, друг, – со вздохом проговорил он, крепко пожимая мне руку. – Я бы, знаете ли, с удовольствием, но что потом скажут обо мне?

Через мгновение легкий экипаж унес его из поля моего зрения. С тех пор я старался больше не встречаться с ним: очень уж было мне грустно глядеть на этого безвольного человека.

### XIX. ЖЕНЩИНА И ЕЕ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ

Много я написал в своих очерках – и предыдущих и настоящих – о женщине, и все-таки закончу их о ней же. Роль женщины, как сотрудницы мужчины, матери и воспитательницы детей, имеет огромное, мировое значение, и чем чаще мы будем напоминать об этом, тем будет полезнее: ведь большая часть человечества все еще никак не может понять истинного предназначения женщины.

Прежде всего вопрос: «Следует ли женщине курить?»

Этот вопрос недавно красовался огромными красными буквами на голубом фоне на стеклянной двери одной галантерейной торговли. Мы, лондонцы, привыкли к подобного рода вопросам, повсюду бросающимся в глаза.

Сам я никогда не позволю себе разрешить этого вопроса. Мне думается, что это вопрос – чисто индивидуальный, который каждая женщина может решить сама, как ей вздумается. Я даже люблю смотреть, когда курят женщины, и ничего дурного в этом не нахожу. Курение успокаивает нервы, а женские нервы по преимуществу нуждаются в средствах успокоения. Глупцы, кричащие, что курение – неженственно, с тем же правом на авторитетность могли бы объявить, что чаепитие – немужественно. Рискуя быть названным выродком и разжалованным из женских божков, я стою на том, что женщине надо предоставить жить так, как она хочет сама.

По правде сказать, я даже желал бы выйти из рядов этих божков, потому что тогда я сразу избавился бы от тяготеющей надо мной страшной ответственности за все, что делается или чего не делается женщинами. И без меня много мужчин, готовых нести это бремя. Несколько времени тому назад я серьезно указывал одной молодой особе на вред тугой шнуровки.

– О, все это я давно уж сама знаю! – ответила она мне. – Я и это хорошо понимаю, но покоряюсь неизбежному. Легче что-нибудь говорить, чем делать. Ведь очень немного таких чудаков, как вы, которые восстают против наших тонких талий; все же другие мужчины, наоборот, очень любят это, а с ними-то нам и приходится считаться. Мы желаем нравиться каждому мужчине, а не исключениям.

Бедная девушка! Она покорно жертвовала своим здоровьем и безропотно подвергалась ежедневной, пятнадцатичасовой пытке, лишь бы угодить вкусу «каждого» мужчины…

В сущности, это большой комплимент для нашего пола. Кто из нас согласится выносить такое мучение ради угождения каждой женщине? Такое желание женщины сообразоваться с нашими вкусами положительно трогательно…

За последние десятилетия появилась небольшая горсточка смелых женщин, решивших следовать собственным вкусам. Мужчины назвали их неженственными, а женщины, сохранившие свою женственность, чуть не предали их публичному проклятию.

Когда я был еще мальчиком, ни одна «женственная» женщина не позволяла себе сесть на бицикл, а пользовалась только трициклами. На трех колесах женщина не теряла своей женственности, между тем как на двух она рисковала сделаться посмешищем. Увидев особу своего пола на бицикле, «женственная» женщина с треском захлопывала окно и задергивала занавески, из опасения, как бы ее дети не увидели такого позорного зрелища и не запятнали бы этим свои чистые души.

Ни одна «женственная» женщина не сядет на империал. Помню, как моей матери в первый раз пришлось это сделать. Она была очень взволнована и горько плакала; но, слава Богу, никто из знакомых не видел ее. Впоследствии она сама созналась, что наверху гораздо лучше ездить, чем внутри: и воздух чище, и взгляд не так стеснен.

«Я не первый, пробующий что-нибудь новое, и не последний, бросающий что-нибудь устаревшее» – вот самое лучшее утешение для лиц, дерзающих порвать с ходячим мнением, создаваемым тупым, ленивым, немыслящим большинством. Пионеры должны быть во всем: иначе мир закоснеет в формах, смысл которых давно утерян.

Свободолюбивая женщина наших дней, рискующая ходить одна по улице, не опасаясь лишиться из-за этого своего доброго имени; проноситься по той же улице на бицикле, не будучи закиданной за это грязью; играть с мужчинами в лаун-теннис, не подвергая себя риску быть потом вынужденной выйти замуж за своего партнера, – только такая женщина ведет жизнь, достойную человеческого существа, а не комнатной собачки, которую водят на шнурочке…

Пусть трудящаяся женщина наших дней, получившая возможность жить самостоятельно и добывать собственными руками средства к существованию, с признательностью и уважением относится к памяти тех умных и храбрых пионерок, которые проложили ей путь. Те женщины назывались «неженственными» за то, что они не хотели обременять собою переутомленных непосильным трудом родителей, и «бесполыми» за то, что не бросались на шею первому попавшемуся мужчине, лишь бы «обеспечить себя».

Трудящаяся женщина представляет собою новую ступень на общественной лестнице. Правда, этой женщине нужно много еще учиться, но она уже подает блестящие надежды. О ней говорят, что она не способна быть женой и матерью. Да, если мужчина видит свой идеал в одушевленной фарфоровой куколке, которая может служить украшением гостиной, показываться друзьям, как предмет гордости, и бережно храниться под стеклянным колпаком, то, конечно, ему не годится такая жена, которая смотрит на мир открытыми глазами и привыкла жить собственным умом.

Но такой женщине не годится и муж из среды нашей рядовой братии.

Она ищет себе теперь не «обеспечения» в виде мужа, а подходящего ей спутника жизни. Вглядевшись в жизнь и научившись разбирать характеры, она находит, что для того, чтобы быть мужем, нужно не только уметь курить трубку, пить водку и буйствовать, а еще кое-что. Пора нам, мужчинам, с этим считаться. Та прелестная беспомощная женщина, которая узнавала жизнь только из волшебных сказок, отходит уже в область предания. На смену ей выходит другая, с ясным умом, твердым взглядом и любовью к самостоятельности.

Многие опасаются, что эмансипированная женщина, так сказать, погасит домашний очаг. Может быть, это спасение отчасти и основательно, не знаю.

С развитием прогресса цивилизации, кстати сказать, так резко расходящегося с намерениями природы, число трудящихся женщин поневоле будет увеличиваться. В этом есть и дурная и хорошая стороны, как, впрочем, и во всем остальном в нашем мире. С этим положением нужно мириться, откинув в сторону бесплодные сожаления о прошлом, тем более что и в нем были свои темные пятна.

Глядя с жениховской точки зрения, я могу только приветствовать открывающиеся перед трудящейся женщиной новые пути к самостоятельному существованию. Я не могу представить себе для женщины более унизительной и более вредной для роли жены и матери профессии, чем та, которой она до сих пор должна предаваться, то есть профессий охотницы за женихами.

Становясь же на точку зрения мужа, я вовсе не вижу необходимости обрекать трудящуюся женщину на одиночество. По-моему, женщина, уже бравшая уроки жизни и освоившаяся со всеми тягостями существования, несравненно более пригодна быть хорошей женой и матерью, чем ничего не смыслящая девушка, взятая чуть не из детской и совсем не подготовленная к тем серьезным и ответственным обязанностям, которые возлагает на нее положение жены и матери.

Кто-то сказал, что разница между мужчиной и женщиной состоит в том, что мужчина идет на рынок мирового труда, чтобы подготовить мир для своих детей, женщина же остается дома, чтобы подготовить детей для мира. Если это так, то прежде всего нужно требовать, чтобы женщина сама была знакома с миром, чтобы она могла по собственному опыту предупредить своих детей обо всех угрожающих им соблазнах, опасностях и страданиях, а не набивать их головы совершенно ложными понятиями. К тому же женщина, сама трудившаяся, лучше своей сестры – домашней куколки, может сочувствовать трудовой борьбе своего мужа, поддержать и утешить его в невзгодах, помочь ему словом и делом.

Цивилизация постоянно подвергается изменениям, а человеческая натура не изменяется. Трудящаяся девушка в конторе, больнице или в рабочем кабинете всегда будет мечтать о собственном очаге; будет слышать веселые детские голоса; будет грезить поцелуем любимого человека, способного открыть ей доступ в семейный мир. Она вовсе не такая «бесполая», как назвали ее мы, мужчины.

Один из моих приятелей описывал мне катастрофу, случившуюся на одной из станций железной дороги в Западной Индии. Ночью там возник пожар. Боялись, что огонь перекинется на имевшийся в том месте пороховой склад. Женщины с детьми в паническом ужасе бежали спасаться на корабли. Мимо моего приятеля неслись две полуодетые молодые дамы. Вдруг одна из них всплеснула руками, остановилась, точно намеревалась бежать назад, и отчаянно завопила:

– Боже мой! А где же мой муж?

– Не дури, Мэри! – сердито крикнула ей ее спутница, продолжая бежать. – Теперь нам не до мужей… Пусть они сами спасаются, как хотят… Следуй скорее за мною!

И остановившаяся было дама бросилась догонять бежавшую.

Не думаю, чтобы трудящаяся женщина в минуту общей опасности старалась забыть о своем муже. Наверное, она в такую минуту вспомнит не только о самой себе, но и о муже. Быть может, она даже откроет ему новые горизонты и укажет новые идеалы. Женщина, видящая мировую жизнь собственными глазами, а не по указанию других, скорее поймет, что семья – лишь отдельная ячейка в обширном улье, набитом человеческими существами.

Быть может, придет время, когда мы все реже и реже будем слышать о таких женщинах, про которых теперь говорят: «У нее на руках муж, дети и хозяйство; ей некогда думать о других делах», то есть о тех делах, которые касаются всего мира и которые доставляют благоденствие или гибель миллионам людей.

Быть может, тогда отойдет в область предания теперешнее унылое заявление мужчины, приглашаемого на какое-нибудь собрание, имеющее большое общественное значение: «Не могу прийти… жена не интересуется такими делами, не пускает и меня», и заменится другим, более жизнерадостным: «Хорошо, мы придем вместе с женою».

Поживем – увидим.

## НАБРОСКИ СИНИМ, ЗЕЛЕНЫМ И СЕРЫМ

### I. РЕДЖИНАЛЬД БЛЭК

Литература имеет то преимущество над жизнью, что всегда с полною ясностью и последовательностью очерчивает представляемые ею характеры, между тем как жизнь на каждом шагу поражает противоречиями и несообразностями.

Реджинальд Блэк был одним из самых типичных представителей финансовых дельцов, снующих между цирком Пиккадилли и углом Гайд-парка. Порочный без страстности, сметливый без ума, он легко преодолевал все затруднения, встречавшиеся на его жизненном пути, и чаша его удовольствий была без горького осадка. Нравственность его сдерживалась в известных границах – с одной стороны, врачом, а с другой – страхом перед судом. Ловко балансируя на грани, отделяющей дозволенное природой и судом, он в сорок пять лет был здоров, несмотря на тучность, и мог похвалиться решением нелегкой задачи: сделаться состоятельным, ни разу не придя в столкновение с гражданским и уголовным кодексом.

Он и его жена Эдит (урожденная Эппингтон) составляли супружескую чету настолько разнородную по своим свойствам, что она могла привести в восторг любого драматурга. Когда эта парочка стояла перед алтарем во время венчания, она могла вдохновить ваятеля на создание группы сатира и полнейшей невинности. Будучи лет на двадцать моложе своего жениха и прекрасная, как Мадонна Рафаэля, невеста выглядела так, что одна мысль о прикосновении к ней казалась кощунством. К счастью для этой невинности, ее сатирообразный жених сам был проникнут таким сознанием и этим выказал единственное благородство, на какое был способен. Брак его с прелестною Эдит был союзом по расчету, и муж, как было им обещано, дальше уважения к жене и забот о ней не пошел. Он желал иметь ее в доме только как святыню, на которой могли бы отдохнуть его глаза, затуманенные тяжелыми испарениями житейской грязи. В то время когда Реджинальд Блэк познакомился с Эдит, он был достаточно богат и имел полную возможность осуществить любую прихоть, а семья Эппингтонов была многочисленная и бедная. Сгорая желанием самопожертвования во имя своей семьи, молодая девушка ничего не имела против того, чтобы продать себя перед алтарем, лишь бы ее отец и мать получили за это цену, которая могла бы раз и навсегда отогнать от них вечно угрожавший им призрак безысходной нужды со всеми ее тяжелыми последствиями.

Для того чтобы эта семейная драма имела интерес, необходима была тайная любовь, и она оказалась в лице некоего Гарри Сеннета, довольно красивого и даже порядочного молодого человека, хотя и недалекого по уму. Гарри и Эдит горячо любили друг друга и надеялись когда-нибудь пожениться, но когда молодая девушка поняла, что только от нее одной зависит спасти семью от нищеты, пожертвовав собою, она убедила и своего возлюбленного в необходимости такой жертвы. Нелегко было Эдит добиться этого, но все же удалось, потому что слабохарактерный молодой человек всецело находился под влиянием своей энергичной возлюбленной. Прощанье между молодыми людьми накануне венчания Эдит Эппингтон с Реджинальдом Блэком было полно такого трагизма, точно дело шло о новой Жанне д'Арк, намеревающейся пожертвовать собою на пользу отечества, а вовсе не о том, чтобы лишь променять нужду и лишения на спокойную, беззаботную и даже роскошную жизнь. Много было пролито горьких слез, много было высказано тяжелых прощальных «навсегда» слов, хотя новое жилище Эдит отстояло всего за две-три улицы от ее прежнего, и она не лишалась возможности поддерживать свои прежние знакомства и отношения. И, разумеется, не прошло и трех месяцев после свадьбы, как Гарри Сеннет уже сидел за столом супругов Блэк, а немного спустя, после некоторых мелодраматических прелюдий в виде попыток борьбы со своей страстью, у молодых людей все вошло в обычную в таких случаях колею. Блэк знал, что Сеннет был возлюбленным Эдит; знали это и другие старые и молодые кандидаты в женихи этой красавицы. Поняв, что брак молодой девушки с ним только скрепил ее сердечные узы с Гарри, Блэк отнесся к этому так же равнодушно, как если бы он увидел, что другой упивается ароматом цветов, которые он приобрел для украшения своих комнат. Блэк был даже доволен, что «другом дома» оказался именно Сеннет, а не кто-либо другой, и сам тесно с ним сошелся. Быть постоянно только вдвоем с женою в своем обширном доме Блэку казалось скучным, и он был очень рад третьему лицу, с которым мог пускаться в рассуждения о том, что его более всего интересовало.

– Вот за кого вам следовало бы выйти замуж, – сказал он однажды полушутливо-полусерьезно своей жене, когда под окнами по тротуару стали затихать шаги удалявшегося Сеннета, только что пообедавшего у них. – Он человек хороший, свежий и живой, а не такая сухая счетная машина, как я.

А месяц спустя он вдруг выпалил жене:

– Да, в самом деле, Гарри был бы для вас вполне подходящим мужем. Он так сильно любит вас… Уж не уступить ли мне ему дорогу, то есть, вернее, не уступить ли мне ему вас?

– Как вам будет угодно, – спокойно ответила Эдит.

– Ну, а если я так и сделаю, что из этого выйдет? – спросил Блэк.

– Убью себя или сбегу с первым попавшимся другим, – со смехом заявила молодая женщина.

Блэк не стал настаивать на объяснении такого странного ответа, и все осталось по-старому. Очень часто Блэк сам предлагал Гарри проводить свою жену в театр или еще куда. Вообще Сеннета почти всегда можно было видеть в доме Блэка; молодой человек открыто выезжал с Эдит и исполнял все ее поручения. Все знакомые Блэка пожимали плечами и спрашивали друг друга: не находится ли он под башмаком своей жены и, благодаря этому, слеп и глух, или же она ему надоела и он сделал ее теперь только орудием какой-нибудь особенной игры? Последнее предположение казалось наиболее вероятным.

Слух о «тройственном союзе» в доме Блэков вскоре дошел и до Эппингтонов. Мать Эдит излила фиал своего негодования на зятя, а отец обрушился на дочь за «недостаток нужной осторожности и предусмотрительности».

– Какого черта она не умеет прятать концы в воду, раз уж пошла по этому пути?! – кричал он, бегая по тесно заставленной комнате и ежеминутно натыкаясь на загромождавшие ее предметы. – Ведь этак она может остаться на мели, да и нас подведет.

– Дело не в Эдит, а в ее негодном муже, – возражала миссис Эппингтон. – Я уверена, что он хочет избавиться от нее под благовидным предлогом и нарочно навязывает ей в компаньоны Сеннета. Я вот пойду да и поговорю с ним…

– И глупо сделаешь, – обрывал ее муж, – если ты права, то своим вмешательством только ускоришь развязку, а если неправа, то откроешь Блэку глаза на дело, которого ему лучше не знать. Предоставь все это мне. Я уж сумею влезть ему в самую душу так, что он и не заметит этого, и разнюхаю все, что нам нужно. Тебе стоит поговорить разве только с Эдит, а самого Реджинальда не трогай.

Когда мать спросила дочь, верно ли, что говорят о ней и о Сеннете злые языки, дочь не стала отнекиваться и прямо созналась, что продолжает любить того, кого любила еще до брака. Мать пришла в ужас и, всплеснув руками, вскричала:

– Эдит, да неужели у тебя даже нет чувства стыда?

– Был у меня, мама, стыд, да пропал с тех пор, как я нахожусь в этом доме, – ответила дочь, показывая рукою вокруг себя. (Разговор происходил в доме Блэка.) – Знаете ли вы, чем явился для меня этот дом с его раззолоченными зеркалами, мягкими коврами и красивой мебелью? Тюрьмою, мама, в которую я попала без всякой вины. И можно ли теперь осуждать меня за то, что я воспользовалась возможностью подсластить себе это незаслуженное заключение?

Мать с жалкою, виноватою миной поднялась с места, словно хотела подойти к дочери и обнять ее; но, видя, что та смотрит на нее довольно неприветливо, с глубоким вздохом снова села и через силу прошептала как бы про себя:

– А мы все думали, так будет лучше.

– Ну разумеется! – с горечью подхватила дочь. – Что бы дурное ни сделали люди, все должно, по их мнению, вести к «лучшему». Я сама думала, что будет «лучше»; оно, наверно, так бы и было, если бы не необходимость продолжать жить… Но оставим это, мама. Я знаю все, что вы можете мне сказать на это, и вперед со всем соглашаюсь. Поэтому не трудитесь зря тратить слова.

Наступило тяжелое молчание, нарушаемое только шумным дыханием взволнованной матери да тиканьем дрезденских фарфоровых часов, словно говоривших своим монотонным голосом: «Не забывайте о Времени. Я всегда при вас и постоянно имею возможность разрушать ваши планы и замыслы и изменять ваши чувства. Ведь вы – только игрушки моей прихоти».

– Что же ты думаешь дальше делать? – спросила, наконец, миссис Эппингтон.

– Разумеется, прогнать Гарри, навеки распростившись с ним, полюбить законного супруга и зажить жизнью мертвой куклы, – ответила дочь. – Ведь вы этого ждете от меня? – насмешливо прибавила она.

Мать с испугом взглянула на нее и не узнала своей дочери. В сидевшей перед ней молодой женщине с искаженным злобою лицом не было, казалось, ничего общего с той прелестной молодой девушкой, которая еще так недавно была единственным украшением, единственным светлым лучом в убогом родительском жилище. Раньше лицо Эдит было чистым, открытым, дышавшим добротою и благородством ангела; теперь же оно напоминало собою маску злой фурии. И как мы иногда в темную ночь видим в мимолетном блеске молнии всю окрестность, так один этот взгляд миссис Эппингтон на дочь озарил перед нею все, что до сих пор было для нее темно в жизни дочери. Ей вдруг представилось, что стены раздвинулись, убранная с кричащей рыночной роскошью гостиная исчезла и на ее месте возникла низенькая, убого обставленная, полутемная мансарда, где она, миссис Эппингтон, со своим любимым светловолосым и темноглазым ребенком, маленькою Эдит, играет в «сказки». То она изображает волка, поцелуями пожирающего Красную Шапочку – Эдит, то злую мачеху Золушки, то ее принца. Но самой любимой игрою для обеих была та, когда миссис Эппингтон изображала превращенную злым драконом в старуху прекрасную молодую принцессу. Маленькая Эдит мужественно побивала дракона, роль которого предоставлялась трехногому и донельзя потрепанному бумажному коню, и сгорбленная, морщинистая, еле шамкающая жалкая старуха вновь становилась молодой, «прекрасной и нарядной» принцессой. Во время этих игр забывались все житейские невзгоды вплоть до неоплаченных счетов из мясной и булочной, а по окончании игр светловолосая кудрявая головка девочки прижималась к груди матери и с ее пухленьких румяных губок срывались недетские вопросы: «Мама? ведь это мы только играли, да? Ведь это не настоящая жизнь? А какая же настоящая? Я часто думаю о ней, но никак не могу понять»…

Мать отвечала прописной моралью и теперь сомневалась, хорошо ли она тогда поступала. Не лучше ли было внушать девочке всматриваться в окружающее открытыми глазами, чтобы понять, что такое «настоящая жизнь»? Может быть, тогда Эдит и поняла бы своевременно суть бытия, а не одни его декорации? Хорошо ли внушать детям чужие, деланные мысли, вместо того чтобы заставлять их мыслить самим?

Миссис Эппингтон так глубоко задумалась, что не заметила, как возле нее опустилась на колени дочь, и пришла в себя только тогда, когда эта дочь обхватила руками ее колени и прошептала:

– Милая мама, не огорчайся: я постараюсь быть опять хорошей.

Так все мы, вечные дети, кричим после каждой нашей проказы, пока мать-природа не отправит нас на беспробудный покой…

Мать и дочь замерли в объятиях друг друга, чувствуя себя как бы перенесенными назад, в то безвозвратно минувшее сладкое прошлое, когда они в убогой мансарде играли в «сказки» и были счастливы.

Объяснение между тестем и зятем происходило иначе и велось совсем не с той тонкостью, с какой намеревался провести его мистер Эппингтон. Совершенно обескураженный одним видом своего богатого зятя, игравшего теперь не последнюю скрипку в биржевом оркестре, старик вел себя так нервно, так смущенно глядел по сторонам и бормотал такой вздор, что Блэк, отличавшийся в известных случаях большою прямотою, вдруг пробурчал:

– Сколько же вам нужно, любезный тестюшка?

Мистер Эппингтон сначала не понял этого вопроса и растерянно взглянул на красное одутловатое лицо зятя, с добродушной усмешкой щурившего на него свои маленькие хитрые глаза. Когда же понял, то еще больше смутился и пролепетал:

– Ах, нет, дорогой зять… я не затем к вам сегодня… совсем не затем… Тут другое… совсем другое…

– Что же именно? Не мнитесь, говорите прямо.

Старик внутренне ругал себя дураком: хотел разыграть хитроумного судебного следователя, искусно выведывающего у подозреваемого всю подноготную, а вместо того сам попал в неловкое положение. Не зная, как теперь выпутаться, он немилосердно врал, уверяя, что видел какой-то дурной сон о дочери и, встревоженный этим, пришел узнать, как ее здоровье.

– Настолько хорошо, что нет никакой надобности тратить из-за этого время! – отрезал Блэк и добавил: – Ну, нечего юлить: вываливайте, что у вас на душе.

Старик вздохнул, потер рукой вспотевший лоб, потом тряхнул головой и решительно сказал:

– У меня на душе то, что молодой Сеннет бывает здесь чересчур часто. Разве это не беспокоит вас, дорогой зятюшка?

Блэк уперся в тестя каким-то странным, неподвижным взглядом. Испуганный этим взглядом, Эппингтон поспешил добавить:

– Конечно, само по себе это ничего не значит, но Эдит еще так молода, недурна и…

– Ну, дальше? – подстегивал Блэк вновь запнувшегося тестя.

– Да, вот, люди говорят…

И старик опять не мог докончить начатой фразы. Тяжело отдуваясь, он махнул рукой и окончательно замолк.

Блэк поднялся. Когда он был не в духе, глаза его принимали такое выражение, которое могло навести жуть на самого храброго человека, а язык его становился как бритва. Так было и теперь.

– Скажите этим людям, чтобы они не совали своего носа куда не следует, держали язык за зубами и занимались своими личными делами, а не моими! – отчеканил он и, стуча кулаком по столу, развил эту сентенцию в другой, более выразительной, но неудобной к передаче форме.

– Простите мне, старику, зятюшка, – более твердо и связно выговорил Эппингтон, в свою очередь, поднявшись с места и отыскивая свою шляпу. – Эдит – моя дочь, и мне больно слышать, как треплют ее имя. Сеннет был всегда вхож и к нам; он и Эдит играли вместе, когда были детьми, и у них была друг к другу детская привязанность. Мы с матерью убеждены, что эта привязанность осталась такою и до сих пор, но люди…

– Охота вам слушать глупые сплетни и придавать им значение! – более мягко проговорил Блэк, у которого в сердце зашевелилось нечто вроде жалости к старикам. – Эдит, ваша дочь, а моя жена, – одна из самых лучших женщин в мире. Это говорю вам я, и этого с вас должно быть вполне достаточно для успокоения… Будет глупости разводить, тестюшка. Давайте лучше позавтракаем и потолкуем о чем-нибудь более интересном.

И, подхватив старика под руку, Блэк повел его в столовую.

Сеннет продолжал бывать в доме так же часто, как раньше, и Эдит постоянно можно было видеть вместе с ним на гуляньях, в магазинах, в театре и в других публичных местах.

Но известно, что чем глубже вера, тем сильнее поражает закравшаяся в душу подозрительность. Иногда, нечаянно взглядывая на мужа, Эдит встречала его устремленный на нее взгляд, в котором светилась тревога и проглядывало еще что-то, непонятное для молодой женщины. Временами Блэк стал пропадать по вечерам из дому и возвращался поздно ночью, видимо, уставшим и покрытым грязью.

Он не менял своего обращения с женой, а оставался все таким же скромным, полным уважения и нежной заботливости, каким был с первого дня. Это было хуже всего, что он мог сделать. Молодая женщина спокойно перенесла бы вспышки его гнева, грубости, даже побои, но его медвежьи нежности и слишком подчеркнутое поклонение претили ей. Это преследовало и мучило ее, подобно чересчур пряному и крепкому благоуханию, от которого ничем нельзя отделаться.

Как-то случилось так, что Сеннет стал бывать очень редко, отвлекаемый делами, а Блэк засел дома, и Эдит видела его возле себя день и ночь, не имея ни одной минуты свободной, чтобы разобраться в себе и решить чего она, собственно, хочет от жизни. Под конец высокая, неуклюжая фигура мужа стала принимать в ее глазах формы чудовищного великана, затемнявшего для нее солнце и мешавшего ей дышать. Иногда, когда он, вдруг поднявшись с кресла, в котором сидел напротив нее, подходил, чтоб опуститься перед ней на колени и поцеловать руку, ей делалось так страшно, что она с большим трудом удерживалась от того, чтобы не закричать и не броситься от него бежать куда глаза глядят.

В один прекрасный день молодая женщина нечто в этом роде и сделала. Уложив в дорожную сумку несколько необходимых вещей, она, никем не замеченная, выскользнула из дому и прошла в первый попавшийся глухой переулок, где наняла кэб до вокзала континентальной железной дороги. Поезд отходил только через час, и молодой женщине оставалось достаточно времени, чтобы обдумать свой шаг. Денег с собою у нее было мало; что будет она делать, когда они иссякнут? Чем она будет жить? А если даже и найдет чем поддержать свое существование так, чтобы не пришлось лишний раз краснеть за себя, то долго ли она будет таиться от мужа? Рано или поздно, но ведь он отыщет же ее, куда бы она ни запряталась, а тогда что?

Долго думала Эдит, перебирая в лихорадочно работавшем мозгу все «за» и «против» своего замысла пожить на свободе. Давно было пора запастись билетом на поезд. Но вот прозвучал второй звонок, а молодая женщина все еще сидела неподвижно в темном углу залы первого класса и машинально мешала ложечкой остывший чай. Наконец, как бы разбуженная от сна взглядами шнырявших вокруг и подозрительно на нее посматривавших лакеев, она сразу сорвалась с места, бросила на стол плату за чай, которого не пила, вышла из здания вокзала и отправилась домой.

Муж как раз в это время был на бирже и не знал об отсутствии жены, так что она еще до его возвращения успела написать длинное письмо Сеннету, которое послала свою горничную сунуть в ближайший почтовый ящик, а потом исчезла и сама. Через неделю Блэк, в свою очередь, получил от нее письмо с кратким уведомлением о том, что она покинула его навсегда. Прочитав это уведомление, Блэк только крепко стиснул зубы и крякнул.

Прошло еще несколько дней. Сеннет только что вышел по какому-то делу, а Эдит сидела одна в гостиничном номере. Дело происходило в одном из французских приморских городков.

Молодая женщина сидела спиною к двери, разбираясь в своих вещах. Вдруг за нею отворилась и снова затворилась дверь и по ковру раздались торопливые шаги. Думая, что это вернулся Сеннет, молодая женщина радостно оглянулась, но вместо него увидела… мужа.

Она испуганно вскочила, не зная, что делать, но Блэк поспешил успокоить ее движением руки. На всей его мешковатой и тяжелой фигуре лежал отпечаток такого достоинства, какого она раньше не замечала.

– Зачем вы пожаловали сюда? – спросила она, овладев собою.

– Чтобы вернуть вас домой, – последовал лаконичный ответ.

– Домой?! – вскричала она. – Да разве вы не знаете…

– Не знаю и не желаю ничего знать! – резко прервал он ее. – Я требую только, чтобы вы немедленно вернулись в Лондон. Я вас сопровождать не стану. Вы как приехали сюда, так и уедете. В Лондоне все мною устроено, чтобы никто не подозревал правды. Я там больше никогда не покажусь и ничем не буду вас беспокоить. Пользуйтесь возможностью исправить поскорее ошибку… да, да, нашу общую ошибку.

Эдит молча слушала его. Она не обладала великой натурой, и перспектива наслаждаться счастьем, не платя за него тяжелой ценой, соблазняла ее. Блэк продолжал объяснять, что нисколько не заботится о собственной репутации, что ему совершенно безразлично, будут ли люди хвалить или поносить его. Лишь бы только имя и честь его жены оставались незапятнанными, больше ему ни до чего нет дела. Он устроил ей развод и перевел все свое имущество на нее, а сам намерен удалиться в свой родной город. Объявив себя разорившимся неудачной биржевой игрой, он снова примется за свою прежнюю профессию – мелкое комиссионерство и будет счастлив счастьем единственной женщины, бывшей и остающейся для него дорогой, как святыня, прикоснуться к которой он не считает себя достойным.

Эдит решила, что, приняв великодушную жертву мужа, она, в сущности, сделает ему своего рода одолжение, так как поможет ему возвыситься в собственных глазах над самим собою. Эта мысль заставила молодую женщину даже улыбнуться! То, что казалось начинающимся как драма, превращалось в комедию с благоприятным исходом для всех действующих лиц.

Высказав, что ему было нужно, Блэк встал со стула, на который опустился было рядом с женой, и протянул ей руку. Взглянув на него, Эдит заметила что-то особенное в изгибе его губ и сказала:

– Вам будет лучше без меня. Я принесла вам только беспокойство и…

– О, если бы дело было в одном беспокойстве! – с горечью воскликнул Блэк. – Для мужчины беспокойство неважно. Но…

– Что же другое сделала я вам? – спросила молодая женщина, видя, что он замолчал, как бы не решаясь высказаться.

Глаза Блэка устремились вдаль.

– Много хорошего говорили мне про жизнь отец, мать и другие, когда я был ребенком, – произнес он глухим голосом. – Я верил им, как религиозные люди верят Евангелию. Когда же я подрос и увидел жизнь собственными глазами, то понял, что меня обманывали в детстве, хотя и с хорошей целью. И я ничему больше не стал верить, ничто не считал святым, ничему не поклонялся. И вдруг…

Он круто оборвал свою речь, охватил фигуру жены взглядом, вспыхнувшим каким-то особенно ярким огнем и, процедив сквозь зубы «прощайте!», мгновенно исчез.

Когда вернулся Сеннет, то нашел Эдит стоявшей на коленях и благодарившей Провидение за избавление от «страшного дракона».

### II. ГРАФИНЯ Н

Говоря откровенно, я не люблю графини Н. Она не того типа женщина, который может мне нравиться. Не решаюсь высказать, какое именно чувство вызывает во мне графиня: это подействовало бы на нее слишком удручающим образом. Как бы я ни относился к ней в глубине своей души, но не желал бы, чтобы ее спокойствие было нарушено чьим бы то ни было мнением относительно нее, кроме ее собственного.

Говоря далее по совести, я должен засвидетельствовать ту неоспоримую истину, что для своего супруга графиня Н. представляет идеал жены. Она управляет своим супругом с твердой властностью, хотя и умеряемой справедливостью и добрым намерением. И ее супруг, граф Н., вполне счастлив, потому что он – один из тех сильных телом, но слабых духом, простодушных, добрых и доверчивых людей, которые сами не могут решить даже пустячного вопроса без посторонней помощи. Незавидно положение таких людей, когда они попадают в руки себялюбивых или глупых женщин.

В молодые годы такие добряки часто становятся жертвами грубых хористок или почтенных матрон того класса, по мерке которого Поп судил весь человеческий род. Если они найдут женщину, которая настолько умна или благородна, чтобы обращаться с ними хорошо, то они всегда и во всем проявляют себя образцовыми мужьями; в противном же случае они хотя и не будут делать скандалов, зато, по примеру недовольных своей хозяйкой кошек, потихоньку найдут себе другую «хозяйку», чтобы в ее обществе отдохнуть душой.

Граф Н. обожал свою жену и считал себя самым счастливым из всех мужей на свете. До того дня, когда жена овладела им, как своей неотъемлемой собственностью, он находился всецело под властью матери, и умри завтра его жена, он не будет знать, как распорядиться собой до тех пор, пока его старшая дочь и единственная еще незамужняя сестра, – обе взбалмошного характера и страшно себялюбивые, поэтому смертельно ненавидящие друг друга, – не порешат между собой, которой из них быть властительницей графа и его дома.

К счастью для графа, у его супруги хорошее здоровье и она еще долго будет направлять его наследственный выборный голос на путь общественного добра, своим ясным суждением руководить его политическими выступлениями и с благоразумной осторожностью и расчетливостью управлять его огромными владениями. Высокого роста, мощного сложения, происходящая от целого ряда таких же мощных предков, она заботится о своем собственном поддержании не менее, нежели о всех тех, которые предоставлены судьбою ее попечению. Как-то раз мне пришлось побеседовать с ее домашним врачом, и я узнал от него много интересного об этой замечательной женщине.

– Лет двадцать тому назад в соседней деревне свирепствовала холера, – говорил врач. – Графиня лишь только узнала об этом, как тотчас же бросила лондонские удовольствия, которые были в самом разгаре, примчалась сюда и с изумительной энергией принялась помогать страждущим. Она не боится никакого труда, никакого дела и за все берется умелыми руками. Она сама переносила больных детей с места на место, просиживала целые ночи одна с умирающими в невозможно спертом и зловонном воздухе и при самой удручающей обстановке. И для всех она находила не только материальную помощь, но и мягкое слово утешения и ободрения. Шесть лет назад у нас была эпидемия оспы, и опять графиня повсюду поспевала с самой деятельной и самоотверженной помощью, причем не только не заразилась, но даже и не прихворнула. Вообще она до сих пор еще ни разу ничем не болела. Я уверен, что она будет выступать на борьбу со здешними эпидемиями еще долго после того, как мои кости истлеют в земле. Да, удивительная женщина. Жаль только, что чересчур властолюбива.

Доктор засмеялся, и в звуках его смеха мне почудился оттенок некоторого раздражения. Он сам был из тех, которые любят, чтобы их воля почиталась законом, поэтому ему не могла нравиться спокойная манера, с какою графиня гнула под свою волю все окружающее, не исключая и самого доктора с его наукой.

– А вы знаете историю свадьбы? – немного спустя спросил меня доктор.

– Какой свадьбы? – в свою очередь, спросил я. – Здешней графини?

– Да, пожалуй, эту свадьбу можно назвать именно свадьбой графини. Когда я попал сюда, все говорили только об этой свадьбе; но с тех пор утекло много воды и новые события отодвинули на задний план все старое. Теперь здесь стали уж забывать, что графиня Н. когда-то служила в кондитерской.

– Да не может быть! – воскликнул я, пораженный этим сообщением моего собеседника.

– А между тем, это – факт, – продолжал доктор. – Да и что тут удивительного? Мало ли даже прямых потомков Вильгельма Завоевателя томится за конторками и прилавками. Тридцать лет тому назад графиня Н. была просто-напросто девицею Мэри Сьювел, дочерью мелкого торговца в Таунтоне. При обычном составе семьи торговля в провинции, хотя и небольшая, может служить вполне достаточным источником дохода для прокормления такой семьи; но отец нынешней графини имел пятнадцать человек детей – семь сыновей и восемь дочерей, – так что едва мог, как говорится, сводить концы с концами. Лишь только Мэри, которая была младшей из дочерей, окончила ученье в каком-то начальном учебном заведении, ей пришлось самой заботиться о себе. Испытав себя в нескольких видах трудовой деятельности, она, наконец, устроилась у своего двоюродного брата, имевшего кондитерскую на Оксфорд-стрит. Должно быть, она была очень хороша в молодости, судя по тому, что и теперь еще считается красивой. А представьте себе ее тогда, когда ее атласная белая кожа была еще свежей и гладкой, кругленькие щечки с ямочками покрывались нежным румянцем, а глаза сияли как звездочки. Разве не прелесть, а?

Доктор сложил пальцы, изобразил воздушный поцелуй, направив его в пространство, и продолжал:

– В то время дамы имели обыкновение, в сопровождении кавалеров, заходить в известные часы в кондитерские, чтобы полакомиться за счет своих провожатых пирожным и выпить стаканчик шерри. Представляю себе, как Мэри, в простом, но красиво сидевшем на ней платье с короткими рукавами, позволявшими любоваться ее круглыми ручками, с милою улыбкою на своем прекрасном и скромном лице порхала между мраморными столиками, исполняя требования нарядных дам и их кавалеров.

Здесь-то впервые и увидел ее граф Н., впрочем, тогда еще просто сын графа, только что вырвавшийся из Оксфорда в лондонский круговорот светской жизни. Он провожал нескольких из своих ближайших родственниц к фотографу, а оттуда – в кондитерскую, расположенную как раз напротив мастерской фотографа, у которого они снялись. Чувствовала ли Мэри Сьювел в лице молодого, робкого и застенчивого аристократа свою судьбу?

Воспользовавшись передышкой доктора, я заметил:

– Хвалю графа за то, что он сумел так удачно выбрать себе жену.

– Ну, едва ли он сам повинен в этом! – воскликнул со смехом рассказчик, закуривая сигару. – Если желаете, я расскажу вам всю эту историю, как сам слышал ее от других, хорошо осведомленных лиц.

– Пожалуйста, милейший доктор! Это интересно, – попросил я.

И мой собеседник, усевшись попокойнее в кресле, начал:

– Молодой лорд, очевидно, сразу подпал под чары прелестной девушки, потому что чуть не ночевал в кондитерской. Он там завтракал, обедал, ужинал и пил чай, не говоря уж о том, какое неимоверное количество пирожного и бутылок шерри уничтожал. Удивляюсь, как только выдерживал его желудок… Впрочем, молодость и душевная приподнятость чего не перенесут… Вероятно, из опасения, как бы его робкое ухаживание за очаровательной прислужницей кондитерской не дошло до ушей его родни, молодой лорд выдавал себя за мистера Джона Робинзона, сына колониального торговца… Едва ли у него при установлении этого инкогнито было дурное намерение, – ведь он никогда не был порочным. Мэри тоже была не из испорченных девушек и не обижалась на ухаживания человека, представлявшегося немногим выше ее по положению. Разумеется, с обеих сторон имелась в виду лишь самая чистая цель – брак, а не что-либо иное, позорное для молодой девушки. Настоящее имя и звание своего обожателя Мэри узнала только в тяжелом для нее объяснении с его матерью, нарочно для того приехавшей в кондитерскую.

«Я этого не знала, миледи, клянусь Богом, не знала и не подозревала!» – говорила молодая девушка, стоя у окна в гостиной своего хозяина, куда она была вызвана для объяснений с важной посетительницей.

«Может быть, – холодно произнесла графиня H.– A если бы вы знали или догадывались, что тогда сделали бы?»

«Не знаю, миледи, – прямодушно ответила девушка. – Знаю только то, что тот, кто оказался вашим сыном, честно сватался ко мне и…»

«Не будем входить в эти подробности, – так же сухо прервала графиня. – Я здесь не для того, чтобы защищать его, и не говорю, что он поступил хорошо. Мне нужно знать только одно: сколько вы желаете получить за понесенное разочарование?»

Старая графиня всегда гордилась своей прямотой и практичностью. Она потребовала перо и чернил и, когда то и другое было принесено, достала из ридикюля чековую книжку и приготовилась начертить в ней сумму, какую назначит обманутая в своих лучших чувствах девушка.

Мне думается, что одним видом своей чековой книжки графиня сделала большой промах. Девушка имела достаточно ума, чтобы понять пропасть, отделяющую лорда от дочери простого торговца, и будь графиня немного потактичнее, дело скорее сложилось бы в ее пользу. Но она мерила весь мир одной меркой – деньгами, забывая о большой разнице в характерах людей, и это оказалось крупной ошибкой с ее стороны. Мэри родилась в западноанглийской полосе, выдвинувшей во времена Дрейка и Фробишера не один десяток твердых духом людей, мужественно защищавших свое побережье, поэтому манипуляции графини с чековой книжкой разожгли в ней буйную кровь предков. За минуту перед тем трепетавшая от смущения и стыда девушка сразу взяла себя в руки, подтянулась и твердым голосом произнесла:

«Мне очень жаль, миледи, что вы не соблаговолили понять меня».

«Что вы этим хотите сказать?» – спросила графиня, подняв брови и прищурив глаза.

«А то, миледи, что я вовсе не чувствую себя разочарованной, как вы изволили выразиться. Ваш сын и я обменялись словом, и если он действительно джентльмен, то сдержит свое слово, как и я сдержу свое».

Графиня, однако, не растерялась. Она принялась убеждать девушку всеми доводами рассудка, позабыв только о том, что упустила для этого удобное время и что с этого-то, собственно, ей и надо было начать. В длинной и плавной речи старалась нарисовать перед девушкой, какие горестные последствия влекут за собою неравные браки. Мэри слушала молча и спокойно, и графиня на первых порах могла подумать, что эта скромная и недалекая на вид девушка сдастся на ее доводы. Но гордая аристократка ошиблась и в этом отношении: дочь торговца под журчание ее речи только обдумывала план борьбы за свое счастье, и когда мать того, кого она уже считала своим женихом, наконец умолкла, девушка сказала:

«Сознаю, что по своему происхождению я не ровня вашему сыну, миледи, но все мы, Сьювели, люди переимчивые, и мне вовсе не будет трудно научиться тому, что нужно, знать в высшем обществе. Я уже имела случай присмотреться к нему довольно близко, когда перед поступлением сюда служила камеристкой у одной леди. И я нашла, что там нет ничего такого, чего я не могла бы усвоить… за исключением тех, не в обиду вашей милости будет сказано, недостатков, которыми страдают многие люди высшего общества, но которые лично для себя я нахожу совершенно излишними».

Пропустив последнее замечание мимо ушей, графиня не без иронии возразила:

«Ну, нет, моя милая, как и чему вы ни учитесь, все равно общество вас не признает. Не забывайте этого. Прислужница в кондитерской не может быть принята в обществе… Все двери будут перед вами закрыты».

«А почему же они были открыты для леди Л.? А ведь она была прислужницей в трактире, что еще хуже, чем служить в кондитерской? – смело, хотя и вежливым тоном спросила Мэри. – Герцогиня Л., как я слышала, была простой танцовщицей, а принимают же ее. Мне кажется, что никто из тех, с мнением которых стоить считаться, не стал бы упрекать меня за то, что я родилась не в графской короне».

«Что вы там ни говорите, но я не могу допустить брака моего сына с вами: вы можете только сгубить его, принизив до своего уровня… А еще говорите, что любите его!» – волновалась графиня, краснея и нервно теребя в руках свою злополучную чековую книжку.

«Никаких принижений ни с какой стороны не предвидится, – с прежним спокойствием возражала Мэри. – Я действительно горячо люблю вашего сына, миледи, потому что он один из добрейших и честнейших людей, когда-либо встреченных мною. Он настоящий джентльмен не только по рождению, но и по характеру. Однако моя любовь к нему не настолько ослепляет меня, чтобы я не видела и его слабых сторон. Ему необходима жена, способная соблюдать его интересы и твердой рукой вести его дела, чтоб он жил тихой, спокойной и мирной жизнью; ведь только к такой жизни он и приспособлен природой. Такой женой буду ему я. И, поверьте мне, миледи, он никогда не будет иметь повода раскаиваться в своем выборе. Вы можете найти для него жену более подходящую по рождению, богатую и хорошо воспитанную, но никогда вам не найти такой, которая более меня была бы предана ему и способна заменить его в делах».

Поняв, что тут ничем не возьмешь, графиня встала, спрятала чековую книжку обратно в ридикюль и направилась к двери со словами:

«Мне кажется, вы страдаете полным отсутствием здравого смысла, моя милая. Я явилась сюда вовсе не для того, чтобы вступать с вами в спор, а для того, чтобы загладить перед вами глупость моего сына. Но раз вы отказываетесь от вознаграждения, то, следовательно, нам и разговаривать больше не о чем. Имейте только в виду, что мой сын никогда не будет игрушкой в ваших руках».

«Верно, миледи, – подтвердила Мэри, открывая дверь и провожая знатную гостью вниз по лестнице, – я на вашего сына и не смотрю как на игрушку, но и сама не буду ничьей игрушкой. Что же касается будущего, оно в руках Провидения, а оно, думается мне, окажется скорее на моей стороне, чем на вашей».

Так и расстались столкнувшиеся в первый раз будущие близкие родственницы. Думаю, что Мэри в душе вовсе не была такой самонадеянной, какой старалась казаться в беседе с графиней. Она отлично понимала, что молодой лорд – тот же мягкий воск, из которого твердые руки матери могут слепить любую фигуру, и что у нее самой, бедной девушки, может не хватить сил вырвать его из этих рук.

Вечером, по окончании служебного дня, Мэри перечитала письма своего поклонника, которые дышали чистейшим пламенным чувством, хотя и отдавали большой умственной незрелостью автора, и долго рассматривала фотографическую карточку, изображавшую красивого молодого человека с большими мечтательными глазами и женственным складом рта; это был портрет нынешнего графа Н. Чем больше молодая девушка вдумывалась в эти письма и вглядывалась в портрет, тем сильнее проникалась уверенностью, что молодой лорд С. (так пока, при жизни своего отца, титуловался ее возлюбленный) любит ее вполне искренно и не способен на обман. Назвавшись же человеком, равным ей по званию, он, наверное, хотел только убедиться, способна ли приглянувшаяся ему девушка полюбить его просто как мужчину, не зная, какая пропасть отделяет его от нее. Быть может, только в момент венчания с ним она и узнала бы, кто он.

Тщательно все обсудив и взвесив, девушка написала молодому лорду письмо, которое могло бы считаться перлом дипломатического искусства. Мэри предвидела, что это письмо будет прочтено его матерью, в расчете на это и писала. Она ни в чем не упрекала лорда, но не изливала ему своих чувств. Она писала, как девушка, имеющая право предъявлять требования, но не желающая выходить за рамки вежливости. Она просила лорда приехать к ней еще раз для того лишь, чтобы она могла услышать из его собственных уст о его желании взять назад данное ей слово; убеждала его не опасаться, что она намеревается чем-нибудь надоедать ему. «Поверьте, – писала она в заключение, – что моя гордость не позволит мне навязываться вам, и что я слишком уважаю вас, чтобы желать причинить вам хотя малейшую неприятность. Скажите мне лично, что желаете получить обратно данное вами мне слово и вернуть мне то, которое я взамен дала вам, и я тут же, без лишних рассуждений, исполню ваше желание. Мне только нужно знать, что это желание – ваше собственное».

Графское семейство в это время находилось в городе, и письмо Мэри в тот же день очутилось в руках графини-матери. Прочитав его, она вновь ловко его запечатала и сама отнесла сыну, занимавшему верхний этаж роскошного дома. Сын, прочитав письмо, покраснел и с сыновней почтительностью и деликатностью вручил его обратно матери.

«Я очень рада, – сказала графиня, – что эта девушка оказывается такой благоразумной. Она вполне стоит того, чтобы мы позаботились об обеспечении ее будущности. Конечно, ехать тебе к ней незачем, но напиши ей или пошли сказать, чтобы она пришла ко мне. Прислуга подумает, что она явилась просить меня о чем-нибудь, и таким образом мы избежим лишних толков и пересудов».

Графиня-мать совершенно ожила духом, убедившись, что напрасно рисовала себе всякие ужасы вроде возбуждения обманутой девушкой судебного преследования против молодого лорда. Заключив из письма Мэри, что имеет дело с особой вполне скромной, не ищущей скандалов, графиня надеялась, что теперь ей ничего не будет стоить уладить это «глупое» дело и устроить сына так, как ей хотелось.

Мэри охотно явилась на свидание, назначенное ей сыном графини на половине его матери, и, была проведена в маленькую приемную графини, примыкавшую к обширной библиотеке. Сама графиня встретила ее со снисходительной любезностью и сказала:

«Мой сын сейчас придет. Он сообщил мне о вашем желании повидаться с ним с целью окончательного выяснения грустного недоразумения, возникшего между ним и вами. Пользуюсь случаем повторить вам, моя милая, что я очень огорчена легкомыслием моего сына и постараюсь чем смогу загладить его. К сожалению, молодые люди не понимают, что их безрассудные шутки могут быть приняты другими всерьез. Меня утешает одно, что вы с вашей приятной наружностью найдете себе и наверное очень скоро, вполне подходящего мужа, и мы поможем вам устроиться!.. У меня даже есть на примете один жених из числа служащих в…

«Благодарю вас, миледи, но я предпочитаю сама выбрать себе мужа по сердцу», – неожиданно перебила Мэри графиню.

Гордая леди уже готова была вспыхнуть, и неизвестно, чем бы кончилось это свидание, если бы в эту минуту на сцене не появился виновник. Шепнув ему на ухо несколько слов, графиня удалилась. Мэри взяла стул и поставила его на самой середине комнаты, в равном расстоянии от обеих дверей, имевшихся в этом помещении, и села, а молодой лорд остался стоять, прислонившись к камину. Некоторое время в комнате царила мертвая тишина. Вдруг девушка достала из кармана изящный носовой платок, прижала его к своему лицу и разразилась глухими рыданиями. Этого, должно быть, графиня-мать не предвидела, иначе она едва ли бы согласилась оставить молодых людей одних, с глазу на глаз. Она воображала, что в достаточной мере настроила сына на свой лад и закалила его против всяких «соблазнов», забыв, что самый сильный соблазн для любящего мужчины – безмолвные слезы любимой женщины, чем она и сама в свое время неоднократно пользовалась по отношению к своему супругу.

Поплакав немного, молодая девушка будто машинально опустила руки с платком на колени, и молодой лорд увидел нечто вроде живой розы, орошенной алмазными каплями росы. Не помня себя от любви и жалости, он подбежал к девушке, бросился перед нею на колени, обвил ее талию руками и принялся уверять девушку в своей неизменной страстной любви и невозможности дальнейшего своего существования без нее, проклиная не только свое лордство, но чуть ли и не родную мать, желавшую лишить его счастья. Будь Мэри такою же увлекающейся особой, она тут же согласилась бы на предложение своего возлюбленного тайно обвенчаться с ним или бежать на континент и там совершить эту церемонию в первом попавшемся прибрежном местечке, где есть церковь. Но мисс Сьювел была особой практичной и отлично понимала, что предстоит немало хлопот, прежде чем найдется священник, который согласился бы обвенчать молодого аристократа с простой девушкой без согласия его родителей, что бегство может окончиться ничем при тщательном наблюдении за сыном графини-матери и что, вообще, молодой человек готов на такие подвиги только под влиянием близости своей возлюбленной, и, наверное, остынет, лишь только очутится под влиянием матери. Поэтому умная девушка ни на одно из этих предложений не согласилась.

«О, боже мой, что вы со мной делаете, обожаемая Мэри! – вскричал лорд, прижимаясь головой к коленям девушки и сам готовый заплакать. – Вы лишаете меня всякой надежды!.. Вы такая же жестокосердная, как моя мать!.. Я не нахожу ни в ком поддержки, и мне в самом деле придется жениться на той, которую мне навязывают…»

«На ком же?» – с удивительным спокойствием осведомилась Мэри, желавшая знать все карты своих партнеров. Из несвязных слов молодого человека девушка поняла, что финансовое положение его далеко не такое блестящее, каким казалось, что все его огромные владения обременены не менее огромными долгами, и графиня-мать ввиду этого настаивает, чтобы ее единственный сын женился на дочери миллионера-выскочки, готового пожертвовать половиной своего состояния, чтобы породниться с представителем высшей аристократии.

«А хороша ваша… настоящая невеста?» – бросила новый вопрос мисс Сьювел.

«Говорят… Но меня ее красота так же не интересует, как она сама не интересуется мной, – ответил молодой человек. – Это было бы самое несчастное супружество!» – с содроганьем добавил он, покрывая руки девушки горячими поцелуями.

«А почему вы знаете, что она не интересуется вами?» – продолжала Мэри.

Она искренно полюбила молодого человека, не зная еще, кто он, и полюбила не только за один его мягкий нрав, но и за приятную наружность; поэтому никак не могла представить себе, чтобы другая женщина была способна отнестись к нему равнодушно. Это казалось ей даже оскорбительным.

«Она сама мне об этом заявила… Сердце ее занято другим», – пояснил молодой человек.

«Но тем не менее она готова выйти за вас?» – допытывалась молодая девушка.

«Да, потому что и ее принуждают к этому, как и меня, ведь у родителей всегда свои гадкие расчеты…»

Девушка невольно рассмеялась на это наивное замечание, и это было единственным звуком, который мог уловить напряженный слух стоявшей за одной из дверей графини-матери…

«Ах, как ужасно быть знатным или просто только богатым! – продолжал молодой лорд. – Таким людям не позволяют жить и делать, что они желают, а всячески притесняют их…»

Мэри вдруг обвила его шею обеими руками и шепнула ему на ухо:

«Джек, вы серьезно меня любите, или вам это только кажется?»

В ответ на это молодой человек вдруг вскочил с колен, как перышко, поднял вверх девушку (такое проявление силы было лучшим доказательством его увлечения) и, чуть не задушив ее в своих объятиях, проговорил задыхающимся голосом:

«Мэри, поверь мне, что если бы я только мог освободиться от своего несчастного лордства, превратиться в простого фермера и перед лицом всего мира назвать тебя своею женою, я был бы счастливейшим из смертных!.. Будь прокляты эти титулы и…»

Но тут дверь отворилась, и в комнату снова вошла графиня-мать. Сын ее поспешно отскочил от своей возлюбленной и принял смущенный и боязливый вид школьника, пойманного на месте преступления.

«Мне показалось, что мисс Сьювел ушла, и я явилась поговорить с вами, мой друг», – произнесла она тем ледяным тоном, от которого у молодого лорда обыкновенно кровь стыла в жилах.

«Я сейчас к вашим услугам, дорогая мама… Мисс Сьювел действительно собралась уходить… Нам осталось сказать еще друг другу два слова», – чуть слышно пролепетал злосчастный лорд, готовый провалиться в тартарары.

Когда графиня, процедив сквозь зубы: «Хорошо, я жду!», вторично удалилась и затворила за собой дверь, Мэри торопливо шепнула молодому человеку:

«Сообщите мне адрес той девушки, на которой вас хотят женить».

«На что вам он?» – удивился лорд.

«Мне нужно повидаться с этой девушкой».

Лорд сообщил адрес. Мэри записала его в имевшуюся при ней хорошенькую книжечку для заметок, потом пристально взглянула в лицо своему собеседнику и спросила:

«Джек, скажите мне теперь определенно: желаете вы иметь меня своей женой или нет?»

«Вы знаете, что я только об этом и мечтаю! – горячо воскликнул молодой человек, и его глаза красноречиво подтвердили этот ответ. – Не будь я такой… тряпкой, я сумел бы настоять на своем, но стоит лишь матери начать говорить, как я совершенно теряюсь и готов сделать все, что она велит… Я несчастный человек, дорогая Мэри, и если сам Господь не сжалится надо мною и не поможет мне, – я погиб».

«Не отчаивайтесь, Джек, – успокаивала его Мэри. – Послушайтесь теперь моего совета: не противоречьте ни в чем матери, сделайте вид, что между нами, действительно, все кончено, и соглашайтесь на все, что она будет вам предлагать. Даю вам этот совет потому, что вы сейчас находитесь в возбужденном состоянии и можете выдать себя с головой. Если вы последуете моему совету, тогда, может быть, все уладится…»

«Ах, если бы вы могли придумать что-нибудь для нашего спасения, как бы я был счастлив!» – бормотал бедный лорд, совершенно неспособный сам на продолжительное энергическое действие и потому всегда надеявшийся только на помощь других.

«Постараюсь, – промолвила девушка. – Мне пришел в голову один план. А если он не удастся, я согласна буду бежать с вами. Приготовьте все, что нужно для этого, заранее и потихоньку, но так, чтобы никто не мог догадаться. Если вы искренно любите меня, то сумеете сделать это. Главное же – ни слова вашей матери».

Разумеется, млевший от любовного жара молодой человек дал торжественную клятву, и Мэри чувствовала, что он, по крайней мере, хоть прямо не выскажет матери о том, что должно было скрывать до поры до времени. Уже одно это было козырем в задуманной умной девушкой игре.

На следующий же день энергичная девушка отправилась к своей сопернице. Та оказалась миловидным и непритязательным существом, так же трепетавшим перед волею своего крутонравого отца, как лорд С. перед волею своей матери. Содержание беседы обеих девушек мне неизвестно, и о нем можно лишь догадаться; очевидно, невольные соперницы сговорились всеми силами поддерживать друг друга в борьбе за свое счастье.

После этого свидания Мэри научила своего возлюбленного, как ему вести себя, и он, послушный ее указаниям, повел игру.

Немало были обрадованы графиня-мать и мистер Ходскис, отец предполагаемой невесты лорда С., когда их дети вдруг выказали полнейшую покорность судьбе и даже изъявили желание, чтобы приготовления к их свадьбе были ускорены. Молодой лорд каждый день стал бывать у невесты и ездил куда-то с нею, в сопровождении ее старой компаньонки; вообще, по-видимому, молодые люди очень подружились. Это дало графине повод мечтать о восстановлении прежнего блеска полинявшего графского герба, а мистеру Ходскису – чваниться будущим близким родством с пэром. Лорд С. уверил свою мать, что Мэри категорически отказалась от всякой «помощи» с их стороны и собирается замуж за компаньона своего хозяина. Об одном только просил лорд свою родительницу, как и мисс Клементина (так звали богатую невесту) – своего отца: чтобы свадьба была как можно проще и без всякого шума, где-нибудь в деревне.

«Ах, дорогая мама, – говорил он в пояснение своего желания, – все эти пышные и шумные церемонии так противны! Мне рассказывали приятели, испытавшие эту пытку, что они чувствовали себя среди многолюдной глазеющей толпы точно преступники, присужденные к позорному столбу. Это так тошнотворно, что многие стали избегать этого».

Графиня-мать и мистер Ходскис, хотя и с тяжелыми сердцами, но сдались на эту единственную «прихоть» молодых людей. Мисс Клементина даже настаивала на том, чтобы ее брачный союз с лордом С. был благословлен пастором церкви, принадлежавшей к имению ее тетки, находившемуся в нескольких милях от Лондона и в стороне от железной дороги. Этот пастор крестил Клементину, а потому «каприз» невесты – быть обвенчанной именно этим служителем алтаря – имел некоторое основание. Правда, мистер Ходскис вначале и слышать не хотел о таком «безобразии»; тихая свадьба в каком-то медвежьем углу и без оповещения «всего Лондона» о предстоящем торжестве была острым ножом для спесивого выскочки, но дочь и ее жених уперлись на своем, так что он волей-неволей должен был уступить и утешиться сладкой надеждой вознаградить себя впоследствии за это лишение.

Накануне назначенного дня мисс Клементина отправилась в имение тетки, с которой перед тем была затеяна ею деятельная переписка, в сопровождении своей преданной компаньонки и только что нанятой, новой горничной. Это тоже был каприз Клементины, ни за что ни про что уволившей свою прежнюю горничную и нанявшей другую по рекомендации одной из своих подруг.

«Отец лорда С. граф Н. все лето находился на одном из фешенебельных лечебных курортов континента и на оповещение жены о предстоящей свадьбе сына брюзгливо ответил, чтобы его оставили в покое и делали без него все, что находят нужным. Он страдал печенью и ничем кроме своего здоровья не интересовался.

Графиня-мать и мистер Ходскис вместе со своею супругою и другими детьми должны были появиться прямо в церкви во время венчания. Так и было сделано. К тому же времени явились и свидетели. И когда все эти лица собрались в церковь и причт оказался на месте, церковь была заперта, так что сбежавшемуся местному населению, каким-то чудом пронюхавшему о предстоявшей церемонии, пришлось ждать снаружи. Вообще все было подстроено настолько необычно, что после все удивлялись, как это графиня-мать и родители Клементины дали так грубо провести себя.

Пастор был очень стар и так немилосердно шамкал, что почти невозможно было разобрать ни одного слова из того, что он говорил во время совершения обряда. Миссис Ходскис со слезами на глазах умилялась тому, что ее милая Клемми захотела вступить в новую жизнь именно под благословением той руки, которая некогда присоединила ее к лону христианской церкви; это, по мнению счастливой матери, свидетельствовало о чисто детской религиозности девушки. Что же касается мистера Ходскиса, то он сначала находился в таком пасмурном настроении, что на него страшно было глядеть; только к концу церемонии он овладел собой, прогнал снедавшую его досаду и даже принял вид напыжившегося индюка: ведь как-никак, а дочка-то все равно сделается леди С., а это было главное.

Невеста почему-то последней поставила свою подпись. Она с утра жаловалась на сильную мигрень, нервничала и привередничала до такой степени, что не позволила никому, кроме тетки, старухи компаньонки и новой горничной, одевать ее к венцу и даже присутствовать при этом важном акте. Вся закутанная в плотное белое покрывало, она, идя в церковь и там, перед алтарем, так низко держала голову, что ее лица совсем не было видно. Словом, все ее поведение было очень странное, но его объясняли естественным смущением девушки.

Когда она стала расписываться в церковной книге, графиня-мать подошла вплотную и заглянула через плечо невесты, трепетавшая рука которой выводила имя «Мэри».

«Да разве вас зовут так? – удивлялась графиня. – Не знала я этого».

Невеста молча прибавила имя «Сусанна».

«Ба! Еще новое имя! – вскричала графиня. – Откуда вы набрали столько имен?»

Невеста между тем выводила еще третье имя: «Руфь», а к этому прибавила «Сьювел». Графиня ахнула и стала падать в обморок. Новобрачная положила перо, подхватила под руку падавшую свекровь и шепнула ей:

«Факт свершился, миледи, и мы с мужем надеемся, что вы не захотите скандала. Успокойтесь и не теряйте достоинства».

«Прости нас, дорогая мама, – молил с другой стороны лорд. – Мы видели, что прямым путем нам не добиться своего, поэтому поневоле пришлось идти окольным… Нам очень грустно, что нельзя было иначе… Теперь нам лучше немедленно уехать куда-нибудь подальше… Как бы мистер Ходскис не поднял большого шума…»

Доктор налил себе стакан воды и выпил одним духом. Это было неудивительно: горло его должно было основательно пересохнуть за время длинного рассказа.

– Ну, а что же сталось с Клементиной? – спросил я.

– Впоследствии она вышла замуж за своего избранника, молодого лейтенанта морской службы. Больше мне о ней ничего неизвестно, – ответил мой собеседник. – Что же касается лорда и леди С., то они отсутствовали в Лондоне года три, а когда, наконец, вернулись назад, Мэри оказалась настолько блестящей светской дамой, что с трудом можно было узнать в ней прежнюю прислужницу из кондитерской. И общество, не в первый уже раз вынужденное изменять чопорности из-за неравного брака кого-либо из своих членов, охотно приняло в свою среду новую графиню Н.; отец ее мужа умер через год после ее венчания с его сыном и наследником всех его титулов и имений.

Графиня-мать тоже приняла и даже полюбила невестку, но лишь тогда, когда убедилась, что сын действительно счастлив с нею, и когда молодая женщина с присущей ей энергией и деловитостью в несколько лет привела в образцовый порядок запутанные дела мужа, – заключил рассказчик.

### III. РАЗОЧАРОВАННЫЙ БИЛЛИ

В один темный августовский вечер, после душного дня, я зашел в наш клуб. Настоящий «клубный» час еще не наступил, поэтому я нашел там только его. Он сидел у открытого окна, а у его ног на полу валялся скомканный номер «Таймс».

Я подсел к нему и сказал:

– Добрый вечер.

Он зевнул и ответил на мое приветствие, по своей всегдашней манере немилосердно глотая буквы и целые слоги, так что получалось нечто вроде языка папуасов.

– Ну, и душно сегодня! – продолжал я.

– Прядчно, – пробурчал он, отвернув в сторону голову, закрыл глаза.

Видимо, он не был расположен поддерживать беседу, но это нисколько меня не смутило, – напротив, еще более подзадорило в моем давнишнем желании хоть разок хорошенько встряхнуть этого сонного человека. Наметив себе, как вести дальнейший разговор, я как ни в чем не бывало, продолжал:

– Прекрасная газета, эта «Таймс».

– Так себе… Не желаете ли? – и он, к моему удивлению, нагнулся, поднял газету и вручил мне.

Чтобы не утомлять читателя отгадыванием слов своеобразной речи моего собеседника, я буду передавать ее на обыкновенном языке.

Я видел, что намеченная мною добыча моей скуки, моего каприза или моей любознательности (как кому угодно назвать это) желает своей неожиданной любезностью отделаться от меня; но я не сдавался и закинул новую удочку, сказав:

– Говорят, каждая передовая статья «Таймс» – перл английской публицистики.

– Может быть… не знаю, – снова коротко пробурчал он.

Видя, что «Таймс» в данном случае служит плохой приманкой, я закурил сигарету и заметил своему визави, что он, кажется, не любит охоты; это немножко задело его за живое.

– Большое удовольствие охотиться! – проговорил он, закрыв глаза и обернувшись ко мне лицом. – Тащиться несколько миль по болотам в сопровождении четырех угрюмых людей, одетых в черный вельвет, пары угнетенных собак и с тяжелым ружьем, и все это только для того, чтобы добыть на несколько пенсов дичи! Нет, слуга покорный! Это не в моем вкусе.

– Великолепно сказано, ха-ха-ха! – нарочно рассмеялся я, зная, что громкий смех может довести его до нервного припадка…

Он весь сжался в комок и даже хотел было зажать уши, но удержался от такой демонстрации в силу врожденной вежливости, а я продолжал свою игру вопросом, любит ли он лошадей.

– Да, если не заставляют меня говорить о них четырнадцать часов в сутки, – ответил он.

– А рыбную ловлю не любите? – не отставал я.

– Никогда не ловил рыбы ни в какой воде, – процедил он сквозь болезненно стиснутые зубы.

– Зато вы, кажется, много путешествовали? – сделал я новую попытку расшевелить его.

Моя няня всегда называла меня «надоедливым», а сам я аттестую себя «упорным». Пусть судит читатель, кто из нас прав: няня или я.

Он страдальчески посмотрел на меня, скривив губы, и промямлил:

– Я бы постоянно путешествовал, если бы только мог видеть какую-нибудь разницу между одним местом и другим.

– В Центральной Африке были? – приставал я.

– Был два раза. Она напоминает мне Кью-Гарден.

– А в Китае?

– Был и чувствовал себя среди китайцев, как в рыночном балагане для народа.

– Быть может, побывали и на Северном полюсе? – не унимался я.

– Нет. Не добрался. Дополз до мыса Hakluyt – и повернул назад.

– Испугались холода? – поддразнивал я, дергая поочередно за все его слабые струнки.

– Испугался?! – с оттенком негодования повторил он. – Как будто что-нибудь может испугать меня, когда все кажется мне таким ничтожным!

Я переводил разговор с предмета на предмет и более прежнего убеждался, что мой собеседник был отлично осведомлен во всех областях жизни и знания, но ровно ничем в отдельности не интересовался. Даже о женщинах он отозвался в том смысле, что они в начале знакомства с ними «ничего себе», но быстро надоедают и становятся в тягость.

Этот человек положительно раздражал меня своей невозмутимостью: чуть вспыхнет и снова погаснет, как плохая спичка. Я делал все, что только мог придумать, чтобы заставить его разгореться, но ничто не помогало.

Месяцем позже мы с ним очутились в гостях в имении одной нашей общей очаровательной знакомой, и я, поближе приглядевшись к «разочарованному Билли» (так был прозван в своем кругу герой этого очерка), открыл в нем много хорошего и перестал относиться к нему с прежней скрытой насмешливостью.

Было очень полезно иметь этого человека в числе своих знакомых. Например, в делах моды смело можно было следовать его примеру, потому что он обладал изысканным вкусом и чувством меры. Незаменим был он и в качестве руководителя в обществе. Он знал всех и каждого со всеми его особенностями; для него не составляло тайны прошлое ни одной из великосветских женщин, и он с поразительной точностью мог предсказать дальнейшую карьеру и конец любого государственного деятеля. Он мог указать вам, сколько и за какую цену возникло новых баронетов в последнюю четверть века и с помощью какой фабричной марки был поддержан блеск многих гербов и корон. Вообще он мог служить прекрасным ходячим справочником.

Как король Карл, он никогда не сказал ни одной глупости и не сделал ничего умного. Он презирал или, по крайней мере, притворялся презирающим большинство людей и, в свою очередь, был презираем большинством! Его обыкновенно многие избегали, как и он избегал их. Он и мне казался несносным до тех пор, пока он вдруг не влюбился в Герти Лёвелль.

Мы впервые узнали об этой новости от Тедди Тайдмарша и были очень поражены ею.

– В Герти Лёвелль! – вскричал один из завсегдатаев нашего клуба (дело происходило именно в этом клубе), вытаращив глаза. – Может ли это быть? Да ведь она, как известно, не имеет ни пенни за душой!

– Да, и неизвестно, чем они живут! – подхватил Тедди, который сам пользовался какими-то таинственными, хотя, по-видимому, довольно порядочными доходами… – Старик-то несколько лет тому назад совсем профершпилился на бирже.

– Ну, так, должно быть, у них на горизонте всплыл какой-нибудь умерший американский или австралийский дядюшка, оставивший им несколько миллиончиков, – заметил третий. – Поверьте мне, Билли вовсе не так наивен в денежных делах, каким прикидывается. Он только искуснее других умеет притворяться равнодушным к золотому тельцу.

Мы все единодушно сошлись во мнении, что в увлечении «разочарованного Билли» рыженькой Герти что-то «нечисто», хотя, по моему личному мнению, именно Герти и была самой подходящей женою для этого чудака.

Солнечный свет не благоприятствовал этой девушке, но вечером, при искусственном освещении, она выглядела довольно интересной. Она не была красавицей, зато на всей ее особе лежал отпечаток природного благородства и внутреннего превосходства, сразу выделявший ее из толпы других женщин. Кроме того, она всегда была одета хотя и скромно, но изящно и к лицу. По своему характеру она являлась образцом светской женщины; обладая прекрасными манерами и уменьем поддерживать блестящий разговор, она была одинаково приветлива как с теми, которые соглашались с ее взглядами, так и с теми, которые иногда пускались с нею в споры по каким-нибудь отвлеченным вопросам. Из любезности она обыкновенно признавала себя в конце концов переубежденной доводами собеседника. От нее постоянно веяло самыми поздними, новейшими гипотезами в области естественных, умозрительных и социальных наук, хотя, в сущности, насколько я мог понять, глубоко она ничем не интересовалась, кроме своей собственной особы и всего, что могло ее украсить.

Когда я прочитал в нашей газете о состоявшемся обручении «достопочтенного Уильяма Сесиля Уичвуда Стэнлея Драйтона» с девицей Гертрудой Лёвелль, то воспользовался первой же встречей с женихом, чтобы поздравить его.

– Вы счастливец, Билли, – сказал ему я. – Лучшего выбора вы сделать не могли.

Разумеется, это была общеупотребительная в таких случаях «казенная» фраза, но тем не менее у меня она была вполне искренняя, так как я действительно находил жениха и невесту созданными друг для друга. Они оба были, так сказать, из одного теста.

Билли даже покраснел от удовольствия, услыхав от меня такое одобрение; вероятно, он ожидал от меня другого отзыва.

– Она вам еще больше понравится, когда вы узнаете ее поближе. – заметил он. – Она мало похожа на тех пустых кукол, которыми так богаты наши гостиные и на которых, как вы сами знаете, я никогда не смотрел серьезно. Приезжайте к ней завтра в четыре часа. Она будет вам очень рада. Мы уже говорили о вас.

Я принял его приглашение, и на следующий день, в начале пятого часа, входил в гостиную Лёвеллей. Билли уже находился там. Невеста встретила меня с видом легкого смущения, что придавало ей особенную прелесть. Я пробыл у Лёвеллей с полчаса, стараясь завязать оживленную беседу, но мои усилия не увенчались успехом, и мною овладело большое недоумение.

Когда я наконец поднялся и стал прощаться с мисс Лёвелль, Билли объявил, что тоже уходит. Будь он и его невеста люди обыкновенные, я непременно ушел бы вперед, чтобы дать им возможность проститься без постороннего свидетеля (кроме нас троих в гостиной никого не было), но по отношению к этой оригинальной парочке я нашел такую деликатность совершенно излишней, уверенный, что она «по принципу» воздерживается от «вульгарных» нежностей.

Итак, я подождал, пока жених с невестой обменяются рукопожатием и корректнейшими прощальными приветствиями, и тогда вышел вместе с Билли. Но, почти совсем спустившись с лестницы, мой спутник вскричал: «Ах, какая досада! я забыл… Пожалуйста, подождите меня внизу… Я сейчас вернусь», – и бросился назад наверх. Должно быть, он нашел забытое на верхней площадке, потому что я не слышал, чтобы он отворял дверь!

Во всяком случае, он действительно вернулся очень скоро, спокойный, как всегда.

– Перчатки забыл… Почти всегда забываю их, – небрежно процедил он сквозь зубы.

Я смолчал, хотя отлично видел, как он еще раньше вынул перчатки из шляпы и сунул их в боковой карман.

В течение следующих трех месяцев мы очень редко видели Билли в клубе; но наш капитан, любивший изображать из себя клубного циника, хотя это вовсе ему не шло, уверял, что спустя месяц после свадьбы мы будем видеть Билли среди нас чаще, чем видели раньше.

Только однажды вечером в сумерках мне показалось, что я вижу фигуру Билли, сопутствуемого дамой, которую, также по фигуре, можно было принять за его невесту. Но так как обе эти фигуры промелькнули мимо меня в Бетгерзи-парке, совсем не подходящем для вечерних прогулок с дамой общества, да к тому же эта парочка держалась за руки, как принято только у третьеразрядных лакеев с такими же горничными, то я решил, что ошибся, и на этом успокоился.

Зато через несколько дней я встретил Билли с его невестой в цирке Адельфи, где шла сентиментальная мелодрама. Я подошел к ним в антракте и принялся вышучивать пьесу. К моему великому удивлению, мисс Левелль серьезнейшим образом попросила меня не портить ей удовольствия, а Билли с необычайным оживлением начал чуть не целую диссертацию на тему «жизненности» мелодрамы. Пораженный, я удалился на свое место и углубился в размышление о том, что далеко не так просто понять человека, как это кажется.

В свое время состоялась и свадьба. Те, которые высказывали предположение о существовании какого-нибудь заморского дядюшки-миллионера, сильно ошиблись: Герти не принесла своему мужу ни пенса. Сам Билли тоже не был богат; но, очевидно, он и его жена находили, что им многого и не нужно и что его состояния хватит на двоих. Они сняли средней руки квартиру близ станции «Виктория» и нанимали помесячно маленький экипаж. У них мало кто бывал, да и их самих можно было встретить только там, где собирается самое избранное общество.

Молодая миссис Драйтон оказалась гораздо интереснее, чем была девицей, и вокруг нее стал увиваться целый рой блестящих ухажеров. Муж неизменно сопровождал ее и, видимо, гордился успехами жены. Говорили, что он сам выбирает ей туалеты, и это, пожалуй, было верно, потому что я видел его подолгу стоящим перед витринами модных магазинов.

Пророчество нашего капитана не сбылось: Билли и после своей свадьбы продолжал блистать отсутствием в клубе. Но я сошелся с ним и его женой довольно близко. Они, подобно мне, не принадлежали ни к каким политическим и иным партиям и хотя любили поговорить о текущих событиях, но ни во что не вносили раздражающей страстности, так часто ведушей к вражде со всеми ее дурными последствиями, оттого я всего лучше чувствовал себя в их обществе и всегда отдыхал у них душой.

С течением времени супруги Драйтон все более и более привязывались друг к другу, наперекор существующему в их кругу обыкновению жить во всех смыслах «на две половины». Однажды вечером я явился к ним немного раньше обычных пяти часов и застал их сидящими в темном углу полуосвещенной гостиной крепко обнявшимися. Отступить назад мне уже было нельзя, поэтому я, притворившись, что не вижу хозяев, храбрр продолжал идти вперед к окнам. Муж и жена вскочили с таким испугом и настолько сконфуженные, словно люди, застигнутые во время запретного интимного свидания. Но этот же случай еще теснее скрепил узы нашей дружбы, и они перестали таить от меня проявления своей трогательной супружеской любви.

В следующее лето, в самый разгар лондонского сезона, когда Драйтоны буквально были осыпаны приглашениями на всевозможные собрания и каждый день приносил с собою что-нибудь новенькое в области развлечений, Билли вдруг захворал. Жена его уже приготовила было, под его же руководством, целую уйму восхитительных туалетов, но без него не желала пользоваться ими. Однако, по настоянию их родственницы, леди Гоуэр, находившей, что болезнь Билли не настолько опасна, чтобы его жене можно было простить пренебрежение общественными обязанностями ради ухода за ним, миссис Драйтон с тяжелым сердцем выполняла то, что она стала называть «горькой повинностью».

Но молодая женщина держала себя в отсутствие мужа так, что быстро понизилась в глазах требовательного и придирчивого общества. Остроумие ее, по замечанию одного из членов этого общества, вдруг «полиняло» и уж не могло больше удовлетворять ее прежних поклонников; смех ее, славившийся раньше своей «заразительностью», стал звучать принужденно и глухо; она стала улыбаться скучным речам старых пэров и оставалась равнодушною при самых забавных историях, с юмором рассказываемых остроумною молодежью о почтенных миллионерах, за которыми числился не один десяток приключений во вкусе Брет Гарта.

Понемногу вокруг миссис Драйтон образовалась пустота; молодую женщину перестали приглашать, решив, что она в качестве примерной жены лишилась всякого «салонного» интереса. Что же касается самой миссис Драйтон, то она была очень довольна таким охлаждением к ней со стороны общества, тем более что муж ее не поправлялся, а напротив, болезнь его все усиливалась. Положим, жена мало могла принести больному практической пользы, зато облегчала его страдания одним своим присутствием и лаской. Он так же был для нее единственной живой привязанностью, как и она для него, и для нее составляло высшее наслаждение быть возле него и ухаживать за ним.

– Спасибо тебе, дорогая, – умиленно шептал он, когда жена осторожною рукою поправляла ему подушки или подносила питье, – за твои заботы обо мне. Но знаешь что, Герти? Ты напрасно перестала выезжать. Мне больно сознавать, что ты из-за меня сидишь точно в тюрьме, в то время как весь город живет на воздухе. И притом твоим друзьям, наверное, очень скучно без тебя, и они бранят меня за то, что я не вовремя слег и этим лишаю их твоего увлекательного общества.

Герти была немало удивлена открытием, что ее обожаемый Билли вдруг оказывается таким плохим психологом и серьезно убежден, будто она, его маленькая Герти, представляет для разных миледи и милордов старого и нового происхождения нечто такое, без чего они не могут обойтись. Но этого она не выразила вслух, а только ласково сказала мужу:

– Не гони меня от себя, милый Билли. Мне хорошо только с тобою. Я очень жалею, что позволила леди Гоуэр утащить меня на несколько собраний. Я там была сама не своя и все время рвалась к тебе. Не нужно мне без тебя ни пикников, ни катаний в лодке, ничего. Выздоравливай скорее, если желаешь, чтобы я опять могла веселиться. Без тебя не сделаю больше ни шагу, ты так и знай.

Прошла неделя. Как-то раз Герти, оставив мужа заснувшим, вышла из спальни в гостиную. Спустя некоторое время туда вдруг вошла сиделка, нанятая для ухода за больным, и сказала хозяйке:

– Хорошо было бы, миссис, если бы вы сегодня вышли из дому хоть часа на два. Мистер Драйтон мучается, думая, что вы из-за него лишены всяких удовольствий и даже воздухом не пользуетесь. Я бы желала, чтобы он именно сегодня был спокоен душою.

– Да разве вы находите, что ему хуже? – с испугом спросила молодая женщина.

– Не хуже, но и не лучше, и мне кажется, что мы должны всячески стараться ничем не беспокоить его.

Миссис Драйтон встала, подошла к окну и несколько времени молча смотрела вдаль. Потом она повернулась к сиделке и проговорила с принужденной улыбкой:

– Но я решительно не знаю, куда мне отправиться. Не ходить же одной по улицам вечером, рискуя…

– О, конечно, миссис! – с живостью перебила сиделка. – Да это и не требуется. Нужно только внушить больному уверенность, что вы отправились в гости. Теперь всего семь часов. Скажите ему, что вы получили приглашение и отправляетесь на обед. Он сейчас не спит и я вижу, что волнуется. Вот вы и утешьте его. Если вам неохота ехать, так хоть покажите вид, что уезжаете. Оденьтесь, как всегда одевались на обед в гостдав сойдите проститься с супругом, потом вернитесь потихоньку назад сюда и сидите до одиннадцати, а тогда опять пройдите к больному, будто только что вернулись из гостей.

– Неужели это необходимо? – сомневалась молодая женщина.

– Да, миссис, поверьте мне, – продолжала ее убеждать сиделка. – Это успокоит больного… Разумеется, следует устроить все как можно естественнее, чтобы он поверил. У него очень тонкий слух, и он будет прислушиваться ко всем звукам. Надо сделать так, чтобы он слышал, как вы выходите из дому, садитесь в экипаж и уезжаете. Вы доедете до первого магазина, пробудете в нем некоторое время и вернетесь через задние ворота, а в дом войдете черным ходом.

– А как же устроить «настоящее» возвращение в одиннадцать часов? – недоумевала неопытная в такого рода делах молодая женщина.

– За несколько минут до одиннадцати вы опять оденетесь в тот же костюм и задним же ходом выйдете улицу, – поучала сиделка. – На правом углу вас будет ожидать экипаж, который и привезет вас назад, хотя и без излишнего шума, ввиду присутствия в доме больного, но все же настолько слышно, чтобы больной мог понять… Да я распоряжусь, а вы только делайте так, как я советую, – заключила она.

Через полчаса Герти, нарядная и сияющая драгоценностями, но с далеко не веселым лицом, вошла к мужу. К счастью, в спальне было настолько темно, что больной не мог рассмотреть лица жены, иначе он стал бы терзаться опасениями, что его жена на этот раз не будет иметь успеха в обществе.

– Сиделка сказала мне, что ты отправляешься на обед к Гревилям, – сказал он. – Это очень обрадовало меня. Я измучился от мысли, что ты сидишь тут со мной точно в тюрьме.

Он схватил ее руки и впился в нее влюбленными глазами…

– Какая ты прелестная и милая! – лепетал он, задыхаясь. – Мне прямо стыдно, что я послужил невольною причиною того, что на тебя столько времени не могли любоваться другие… Не знаю, как мне потом показаться им на глаза… Боюсь, как бы меня не прозвали вторым экземпляром «Синей Бороды».

– Похоже! – искусственно засмеялась жена. – Ну, до свидания, дорогой. Я вернусь рано, часов в одиннадцать. Дольше не утерплю. Но если ты не будешь у меня паинькой и не станешь поправляться, я не буду больше никуда ездить, слышишь?

Расцеловав мужа в обе щеки и обменявшись с ним целым лексиконом нежных слов, Герти упорхнула. Она все проделала, как советовала сиделка: вернулась домой в своем наряде в начале двенадцатого часа, успешно разыграла из себя особу, оживленную «интересным вечером», и даже похвасталась «новыми победами».

Сиделка потом шепнула ей, что больной в ее отсутствие был гораздо спокойнее, чем в остальные вечера. С тех пор миссис Драйтон каждый вечер стала являться к мужу в разных костюмах, говоря, что едет в концерт, в театр с леди такою-то или на вечеринку к таким-то. Соседи, прислуга соседних домов, лавочники и прочий любопытный люд видели, как она выезжала разряженной, но не видели ни ее расстроенного, бледного лица, ни ее красных, заплаканных глаз; не видели и ее остальных проделок, обставленных со всевозможной тщательностью, и пустили в ход свои злые и острые языки. Я сам слышал создавшиеся по этому поводу сплетни, слышал, как в одном доме, где Драйтоны редко бывали, одна почтенная дама говорила другой:

– Я всегда считала эту Драйтоншу бессердечной, но все-таки думала, что у нее есть хоть здравый смысл. Конечно, никто и не требует, чтобы жена была вечно влюблена в своего мужа, но нельзя же так откровенно показывать полное пренебрежение к нему, в особенности когда он лежит больной. Согласитесь, что это, по меньшей мере, неприлично.

Сообщив, что меня не было в городе и поэтому я ничего не знаю, я спросил, в чем дело. Дамы наперебой стали рассказывать мне о «скандальном» поведении миссис Драйтон. Она буквально каждый вечер выезжает куда-то, разодетая, как на великосветское собрание, но никто не встречает ее ни в одном приличном доме или месте, следовательно, «эта особа» совсем сбилась с пути, и всякий порядочный человек должен при случайной встрече отворачиваться от нее. Конечно, я ничему этому не поверил, но мне было интересно узнать, каким образом могли возникнуть такие отвратительные сплетни, поэтому на другой же вечер отправился навестить Билли. Дверь мне отперла сама миссис Драйтон и шепнула на ухо:

– Я увидела вас в окно. Идите потихоньку за мной, не говорите ни слова.

Она снова заперла дверь и крадучись провела меня к себе наверх. На ней был умопомрачительный наряд, и вся она так и сверкала брильянтами. Я одними глазами просил объяснения. Она с горечью усмехнулась и сказала:

– Я сейчас считаюсь в опере.

– А почему же вы не там в действительности? – спросил я.

Комната освещалась одним электрическим фонарем, стоявшим на улице против дома. Мы сели подальше у окна, и я узнал всю эту тяжелую историю.

– Представьте себе, – говорила молодая женщина грустным голосом, – что я уже десять дней каждый вечер разыгрываю пошлейшую комедию и, наверное, играю ее очень плохо, – добавила она. – Хорошо еще, что Билли никогда не был взыскательным относительно сценического искусства, иначе он сразу бы должен был догадаться о моем обмане! Я лгу ему невозможную ерунду насчет того, как мне весело в кругу наших «добрых друзей», как все восхищаются моими туалетами, сколько и кем мне наговорено комплиментов. И все в таком роде. А у самой сердце обливается кровью. Но не могу же я в самом деле разъезжать по гостям и театрам, когда бедному Билли, как я сама теперь вижу, день ото дня становится хуже… Ведь у него чахотка… поймите: чахотка! – чуть не выкрикнула она и заплакала.

– Странно, как он сам не понимает, что вам не до веселья? – заметил я.

– Да! – подхватила миссис Драйтон. – И всего ужаснее то, что он сам приносит тяжелую жертву, не видя меня по целым вечерам. Но его утешает, что он жертвует своими личными чувствами ради того, чтобы меня не считали его жертвою и чтобы общество не было лишено в моем лице своегй «лучшего украшения», как он выражается.

Молодая женщина горько засмеялась и вслед за тем снова разрыдалась. Дня через три мне опять пришлось покинуть Лондон, а когда я вернулся осенью, «разочарованного Билли» уже не было в живых. Мне рассказывали, что его жену вызвали к умирающему «с бала» и что она едва успела закрыть ему глаза. Положим, немногие остававшиеся у нее «друзья» извиняли ее тем, что его кончина была неожиданной. Доктор ожидал, что больной проживет еще несколько дней, а он взял да вдруг и умер ранее назначенного срока… Когда я увиделся с молодой вдовой, которую нашел тоже больной с тоски по мужу, то, между прочим, намекнул ей, какого рода сплетни идут о ней, и попросил у нее разрешения открыть, наконец, обществу глаза, она ответила мне:

– Ах, нет, пожалуйста, не делайте этого! Все равно никто вам не поверит: ведь все знают, как вы были дружны с нами. Да к тому же не все ли мне равно, что обо мне думают и говорят? С той горькой минуты, как не стало моего незабвенного Билли, мне ни до кого нет дела, за исключением тех немногих истинных друзей, к числу которых принадлежите вы, – добавила молодая женщина и крепко пожала мне руку.

Так окончил свои дни «разочарованный Билли». А заслуживал ли он такого прозвища?

### IV. КИРИЛЛ ХЕРДЖОН

Я познакомился с Кириллом Херджоном еще в учебном заведении, в котором мы воспитывались, и тесно сошелся с ним, несмотря на разницу в возрасте: я был старше его на несколько лет. Кирилла привлекала во мне моя житейская опытность, которой он часто пользовался, хотя, по правде сказать, не всегда с ожидаемым им успехом, потому что эта опытность была скорее кажущаяся, чем настоящая. Меня же тянула к нему его восторженность и безусловная чистота (тоже только казавшаяся, как потом выяснилось) в помыслах и поступках.

Иногда в разговоре с ним я прямо поражался исходившему от его лица сиянию. Раньше о таком сиянии я только читал в жизнеописаниях святых и не верил в возможность такого явления; теперь же я видел его воочию, и это наводило меня на многие размышления.

Мне казалось, что природа напрасно забросила этого идеального человека в наше время, не нуждающееся в таких лицах. В те дни, когда полет светлой мысли приводил на костер, Кирилл был бы награжден венцом мученичества. На заре цивилизации он был бы ее передовым борцом, пал бы с оружием в руках и удостоился бы быть воспетым как один из первых благодетелей человечества. В наши же серые дни общего своекорыстия он был не нужен и терялся в массе обыденных рядовых людей.

Будучи доктором медицины, он высоко ставил свою научную профессию, быстро приобрел славу своими удачными исцелениями; прилагал всю свою энергию к тому, чтобы расширить и обогатить дело, которому служил, и весь пламенел любовью к страждущему человечеству, но и лучшие его свойства оставались под спудом: им не было применения, и их даже считали лишними.

Поэтому, ничего удивительного в том, что он полюбил именно такую женщину, которая должна была вполне подходить ему. И действительно, Эльспета Грант была представительницей тех женщин, с которых художники, скорее по инстинкту, чем по здравому рассуждению, пишут своих мадонн и святых. Описать ее наружность нет возможности. Ее красота была из тех, которую можно только чувствовать, как красоту летнего утра, разгоняющего смутные тени спящего города, а не воспроизводить красками, тем более словами. Я часто встречался с мисс Грант, и каждый раз в ее присутствии чувствовал себя, тогда еще мелкого журналиста, завсегдатая пивных и дешевых ресторанов, вынужденного подчас окунаться чуть не на самое дно столичной жизни, настоящим джентльменом, неспособным ни на что низменное и рвущимся к рыцарским подвигам. Эта девушка умела придавать какую-то особую прелесть жизни, окутывать ее покрывалом сердечной простоты, благожелательности, деликатности и чистоты.

Впоследствии мне не раз приходило в голову, что, пожалуй, было бы лучше, если бы мисс Грант была менее одухотворенной и более «земной», то есть более приспособленной к будничной жизни. Но в то время, о котором идет речь, я видел в этой девушке только второй экземпляр моего друга Кирилла и, подобно ему, находил, что она словно нарочно создана для того, чтобы составить с ним одно целое.

Она тянулась к тому, что в нем было самого возвышенного, а он преклонялся перед ней с тем нескрываемым обожанием, которое со стороны человека обыденного могло бы показаться театральным, но она принимала его с чувством блаженного удовлетворения, как должна была принимать Артемида поклонение Эндимона.

Между Кириллом и Эльспетой не было формального обручения. Мой друг содрогался при одной мысли о необходимости, так сказать, материализации своей любви путем брака. В его глазах любимая им девушка была скорее бесплотным идеалом женственности, нежели «женщиною» в общепринятом смысле. Его любовь к ней была религией и не имела в себе ничего плотского.

Если бы я в то время так же хорошо знал законы жизни, как узнал их потом, то мог бы ясно предусмотреть, чем должна была кончиться история моих двух друзей; ведь и в жилах Кирилла текла горячая кровь, и люди – увы! – осуждены переживать свои лучшие мечты только в грезах, а не в действительности, не терпящей ничего идеального. Скажи мне тогда кто-нибудь, что настанет день, когда между Кириллом и Эльспетой станет другая женщина, я бы ни за что не поверил и с негодованием отвернулся бы, если бы было добавлено, что этой женщиной будет не кто иная, как Джеральдина Фоули. А между тем именно так и случилось; но почему роковую роль в этой истории сыграла именно Джеральдина, до сих пор остается для меня тайной.

Кирилла притягивала эта женщина, он бессознательно вертелся возле нее, как ночная бабочка вокруг огня – это было неудивительно: ему доставляло большое удовольствие наблюдать, как при его приближении ее лицо то вспыхивает, то бледнеет, а в ее темных глазах зажигается пламень; это было понятно, потому что мисс Фоули была вакхически хороша. Но больше в ней не было ничего обаятельного; она могла воздействовать лишь на самую низменную сторону мужской натуры. По временам, когда это входило в ее тонкие расчеты, она умела быть и подкупающе-милой, и приятной в обращении, в общем, держала себя так грубо и задорно, что нужно было быть совсем ослепленным ее наружностью, чтобы не разглядеть ее скверного характера.

Однако Кирилл вовсе не казался настолько ослепленным, и от этого все последующее сделалось еще более загадочным для меня. Как-то раз на одном вечере, где сходилась вся лондонская «богема», я при входе в гостиную тотчас увидел Кирилла сидящим в стороне в компании с мисс Фоули; а так как мне нужно было передать ему кое-что важное, то я прямо к нему и направился. Заметив меня, красавица тотчас поднялась и отошла, чем я был очень доволен, потому что мы с ней положительно не симпатизировали друг другу.

– Неужели ты любишь ее? – спросил я своего друга, когда мы переговорили о деле, ради которого я, собственно, отыскал его, и разговор наш принял более личное направление.

– Люблю ли? – задумчиво повторил он, глядя, как Джеральдина пошла под руку с человеком, только что представленным ей. – Не думаю, чтобы любил. Я ведь прекрасно знаю, что она – воплощение всего дурного. В древние времена она была бы Клеопатрой, Феодорой или Далилой. Ныне же, во дни измельчания, она является только «стильной» женщиной, прокладывающей себе дорогу в «львицы» общества, и дочерью старого Фоули… Но, пожалуйста, не будем о ней.

Кирилл неспроста упомянул об отце Джеральдины. Не многие знали, что эта великолепная красавица с горделивыми манерами, хорошо образованная, много читавшая или, по крайней мере, умевшая сделать вид, что много читала, и вообще «передовая» девушка, имеет отцом известного всему Лондону архиплута еврея Фоули, когда-то сидевшего в тюрьме, куда он попал за крупное мошенничество, теперь занимавшегося выдачей ссуд под заклад вещей. Имея виды на дочь, он никогда не показывался с ней публично, а она всегда очень ловко умела обходить вопрос о своем семействе.

Но кто знал этого типичного еврея (кстати сказать, он был из крещеных), тот сразу улавливал и в лице его дочери характеризовавшие его самого черты хитрости, алчности и неумолимой жестокости. Казалось, природа в минуту одного из своих капризов задалась целью доказать, что из одного и того же материала может создать и ослепительную красоту, и отталкивающее безобразие. Какая была разница между усмешкой отца и улыбкой дочери – предоставляю решить искусному физиологу, а сам должен констатировать, что от первой людям становилось дурно, между тем как за вторую некоторые готовы были заплатить какую угодно цену…

Ответ Кирилла временно успокоил меня относительно его дальнейшей судьбы и судьбы Эльспеты. Джеральдина была довольно известной певицей и потому вращалась в нашем кружке, который мы называли «литературно-артистическим». Так как в этом кружке числился и Кирилл, то неудивительно, что ему приходилось часто встречаться с мисс Фоули. Незаметно было, чтобы она старалась припрячь его к своей триумфальной колеснице; она даже как будто не особенно баловала его любезностью и ничуть не скрывала перед ним своих дурных сторон.

Однажды я и Кирилл столкнулись с ней при выходе из театра в вестибюле. Видя, что мой спутник стремится подойти к ней, я нарочно несколько отстал от него, но надвигавшаяся сзади толпа заставила меня очутиться опять в непосредственной близости к нему.

– Будете вы завтра у Лейтонов? – тихо спросил Кирилл, пожимая небрежно протянутую ему певицею руку.

– Буду, и желала бы, чтобы вас там не было, – ответила та.

– Почему же?

– Потому что вы – сумасброд и надоедаете мне.

При обычных обстоятельствах я принял бы слова мисс Фоули за одну из свойственных ей резких шуток, но выражение тревоги, появившееся на внезапно побледневшем лице моего друга, показывало другое. Однако я и виду не подал, что слышал и видел что-нибудь, и когда Кирилл обернулся ко мне, мы с ним заговорили о чем-то совершенно постороннем.

На следующий вечер я нарочно отправился к Лейтонам. Я думал, что найду здесь если не его, так уж обязательно мисс Фоули, но ни того, ни другой не было. Кроме них, я в этот вечер никем не интересовался и уже хотел было уйти, как вдруг услышал, что лакей докладывает о прибытии мисс Фоули. Так как я находился почти в самых дверях, то Джеральдина прежде всего наткнулась на меня: это заставило ее остановиться и обменяться со мной несколькими словами. У нее было обыкновение или строить мужчине глазки, или же быть грубой с ним. Разговаривая со мной, она никогда не удостаивала меня взглядом, но на этот раз пристально вгляделась в меня и спросила:

– А где же ваш приятель доктор Херджон? Ведь вы с ним неразлучны, а я не вижу его с вами.

– Он отозван на обед в одном доме, куда я не был приглашен; поэтому сюда сегодня он вряд ли попадет, – ответил я.

Джеральдина рассмеялась, и я нашел, что лучше бы ей этого не делать; в ее смехе было столько жестокости, что он положительно портил ее.

– Не может быть, чтобы он не попал и сюда! – уверенно проговорила она, намереваясь проплыть мимо меня.

– Почему же вы так уверены в этом? – спросил я, преграждая ей путь и глядя на нее в упор.

Вероятно, мой голос выдал мою тайную тревогу, заставившую меня сделать этот в сущности неделикатный вопрос. Впрочем, мы с ней не находили нужным стесняться друг друга.

– Потому что я здесь! – задорно отчеканила она и опять впилась в меня своими горящими глазами. – Попробуйте удержать его. Разве вы не имеете влияния на него? Если имеете, так постарайтесь отвлечь его от меня. Я совсем не нуждаюсь в нем. Вы, наверное, слышали, что я сказала ему вчера? Я могла бы выйти за него замуж, потому что он занимает известное положение в обществе и у него есть деньги. Но для этого нужно, чтобы он продолжал заниматься своим делом, которое может укрепить его славу и дать еще больше денег. А его дурацких ухаживаний мне вовсе не нужно. Так ему и передайте. Я от своих слов не откажусь.

Она чуть не оттолкнула меня в сторону и с нежнейшей улыбкой кивнула головой одной старой развалине, украшенной историческим гербом, а я стоял как громом пораженный, пока меня не привел в себя какой-то молодой фатишка, выразивший предположение, что я, судя по моему «драматическому» виду, наверное, увидел привидение или, по меньшей мере, змею.

Сам не знаю, почему я не выполнил своего намерения – уйти с этого вечера. Чувствовалось, что Джеральдина говорила правду, и другого объяснения уже было не нужно. Однако что-то еще удерживало меня, и я вновь смешался с толпой гостей.

Вскоре, действительно, явился и Кирилл. Я видел, как он увивался вокруг певицы, всем своим видом вымаливая милостивого взгляда и слова, а за неполучением этого – хоть… толчка в грудь. Я знал, что Джеральдина видит меня свидетелем ее торжества, и понимал, что ей это приятно. Дождавшись конца вечера, я вышел на улицу вслед за Кириллом, видимо, не замечавшим меня. Он вздрогнул как ужаленный, когда я положил ему руку на плечо. Мы оба были дурными актерами. Он должен был с одного прочесть на моем лице, что думал о нем я. Но в то же время меня тянуло высказаться. Он шел медленно, опустив голову. Я молча шагал рядом с ним недоумевая, следует ли мне выразить словами то, что и без слов было для него ясно. Не сделаю ли я хуже, заговорив? Но пока я колебался, не зная чего я достигну своими словами – пользу или вред, Кирилл сам прервал тягостное молчание.

– Все, что ты намереваешься сказать мне, я сам не раз уж говорил себе! – вдруг выкрикнул он, гулко стуча тростью но плитам тротуара. – Я знаю, что безумствую, что сделался лжецом… негодяем… подлецом… Не трудись поэтому придумывать, как бы усовестить меня; из этого все равно ничего не выйдет.

– Хорошо, – отозвался я, – я не буду копаться в твоей ране. Но меня удивляет, как ты мог…

– Ах, есть тут чему удивляться! – раздражительно прервал он. – Скорее следует удивляться тому, что ты был настолько слеп, что видел во мне только одну сторону, между тем как и у меня, так же как у других, есть несколько сторон. Ты считал меня настоящим джентльменом только потому, что я умею говорить о благородных чувствах, умею показывать вид, будто рвусь в облака. Но это ровно ничего не доказывает. Как умный человек, ты должен знать, что и дьявол умеет разыгрывать из себя святого. Помнишь первую ночь, которую я провел в пансионе? Ты мимоходом заглянул в наш дортуар и увидел меня стоящим на коленях возле постели, между тем как остальные мальчики с хихиканьем указывали на меня пальцами. Ты тотчас же потихоньку закрыл дверь, думая, что я молюсь. Я все это отлично заметил, потому что не думал молиться, а только делал вид, что молюсь Я обещал матери, что буду молиться, и на первых порах хотел сдержать свое обещание. Бедная мать! Она была такая же… близорукая, как все вы: верила в меня, ха ха-ха!.. Помнишь, как ты однажды застал меня поедающим потихоньку целую груду пирожков и закусывающим их вареньем и с каким негодованием ты отнял у меня и выбросил эти лакомства?

Он опять расхохотался, и я поневоле вторил его смеху, хотя в ту минуту вовсе не был в смешливом настроении.

– Мать в тот день – это было воскресенье, помнишь? – продолжал он, – сунула мне полкроны, а я уверил товарищей, что она дала мне всего шиллинг. Этим шиллингом я и поделился с ними в виде конфет, а потом достал себе на остальные деньги пирожков и варенья и ушел от всех, чтобы без помехи полакомиться всласть одному. И как нарочно нужно же было тебе наскочить на меня. По одному уж этому можно было понять, что во мне сидит, и ты напрасно…

– Ну, мало ли какие штуки выкидывают дети! – заметил я. – Не ставить же все их шалости в вину им и потом, когда они…

– Напротив, именно следовало бы! – горячо прервал меня Кирилл. – В ребенке находится, так сказать, в зародыше уже весь будущий человек. Тогда я потихоньку лакомился пирожками и другими сластями; теперь же, будучи в зрелых годах, порываюсь также украдкой полакомиться кое-чем другим, – значит, в сущности, продолжаю быть таким же, каким был в школе, и прекрасно сознаю это. Сознаю, что как я мог бы умереть от несварения желудка, если бы ты не воспрепятствовал мне тогда съесть ту уйму лакомств, которую я себе набрал, точно так же, наверное, погибну, если не отстану от этой дьявольской женщины. Предвижу, что она постепенно низведет меня до своего собственного низкого уровня. Благодаря ей все мои широкие идеи, все мои великие замыслы, все мое честолюбие и даже самолюбие будут разменяны на мелочи, на погоню за пациентами и хорошими гонорарами, чтобы нам с ней жить подобно скотам, быть по горло сытыми, иметь хорошую квартиру с блестящей обстановкой, держать несколько человек прислуги, шикарно одеваться и т. п. Знаю наперед, что эта женщина никогда ничем не будет довольна и с утра до ночи будет требовать все большего и большего. У таких особ одно только слово на языке: «давай!» Если они иногда и произносят другие слова, то лишь для декорации этого основного слова. И она будет терпеть меня до тех только пор, пока я окажусь в состоянии добывать деньги ценою своего мозга, сердца, крови и души. Она будет наряжаться в модные тряпки, украшать себя бриллиантами и, полуобнаженная, станет порхать по чужим гостиным и публичным местам, вызывающе улыбаясь другим мужчинам. Я же покорно буду сопровождать ее в качестве лакея, обязанного защищать ее в случае, если она почувствует себя задетой и оскорбленной, и всякий порядочный человек будет вправе смотреть на меня сверху вниз.

Мне оставалось только слушать моего спутника и удивляться, как он отлично понял все, что я хотел ему сказать. Совершенно верно определил он и мое огорчение по поводу его увлечения Джеральдиной и той моей ошибкой, что я считал его совершенством, когда он был такой же грешный человек, как я и все другие.

Но самооценка Кирилла все-таки открыла мне новую истину: чем светлее кажется в человеке доброе начало, тем темнее оказывается гнездящееся рядом с ним злое. По-видимому, природа старается все уравновешивать. Это можно видеть на дереве: чем глубже его корни внедрены в темную землю, тем выше его вершина возносится в светлую высь.

Вместе с тем я понимал, что страсть Кирилла к Джеральдине идет не в ущерб его чистой любви к Эльспете. Моя память накопила много мелких случаев, которые только теперь получили в моих глазах должное освещение; только теперь я припомнил, как частенько по ночам, в то время, когда я сидел за работой или уже лежал в постели, Кирилл прокрадывался мимо моей двери (мы тогда занимали две смежных меблированных комнаты), осторожно спускался по лестнице и исчезал из дому.

Припомнил я и то, как однажды поздно вечером, возвращаясь из гостей, встретил в отдаленной части города человека, фигура которого так походила на фигуру Кирилла, что я невольно погнался за ним. Услыхав за собою мои шаги, он испуганно оглянулся и бросился бежать от меня. Но я решил во что бы то ни стало удостовериться, Кирилл это или нет, и снова поспешил за ним. Через минуту я догнал его и, пользуясь тем, что мы находились одни в пустынном месте, схватил беглеца за плечи и повернул лицом к фонарю. Беглец, действительно, оказался моим другом. Не помню, что я ему говорил в тот момент. Помню только, что я был полон к нему чисто отцовских чувств. Мне в одно и то же время хотелось и отругать его, и с горячей любовью прижать к груди и плакать вместе с ним. И я говорил что-то, много говорил, пока к нам не подошел всевидящий полисмен и не попросил нас идти по домам. Это заставило меня опомниться, а Кирилла – рассмеяться, и мы под руку направились домой.

Перед тем как войти в подъезд нашего дома, мне удалось взять с Кирилла слово, что он на следующий же день уедет из Лондона и вернется не раньше, чем капитально проветрятся его сердце и голова. Я, со своей стороны, брался всем, кому нужно, давать необходимые объяснения об его внезапном исчезновении, приглядывать за его жилищем, вещами и пр. Когда мы очутились в своем жилище и прощались на ночь, я почувствовал, что мою руку жмет опять настоящий Кирилл Херджон; говорю «настоящий», потому что человек только тогда настоящий, когда в нем начинает преобладать его лучшая часть, а она-то в ту минуту и взяла верх в моем приятеле. Если действительно для человека не все кончается со смертью, то нужно думать, что в нем остается живою именно его добрая часть, происходящая, как предполагается, с неба, а дурная, как происхождение чисто земного, в землю и должна отойти.

Кирилл сдержал слово и уехал рано утром. Прислуга мне сообщила, что он хотел было разбудить меня, чтобы я проводил его, но не сделал этого, и я преспокойно проспал до обычного часа. С тех пор мы больше не виделись, зато деятельно переписывались. Первые его письма были полны выражениями надежды на исправление. Из них я узнал, что Кирилл находится в переписке и с Эльспетою, которой он сообщил, что бежал вследствие «некоего искушения» и сильно страдает. Насколько можно было понять из его писем, добрая девушка отнеслась к его страданию с теплой и деликатной осторожностью, что заставило и меня смотреть на эту девушку с еще большим уважением, чем раньше. Обыкновенно такие нравственные женщины очень строго осуждают грешных и отказываются протянуть им руку дружеского участия. Но любовь Эльспеты была того высшего свойства, которое лишено малейшего эгоизма. Я уверен, что, доверься Кирилл Эльспете с самого начала своего пагубного увлечения, она сумела бы спасти его от этого. Некоторые женщины способны на большие жертвы, и очень может быть, что и эта женщина была способна спасти любимого человека даже ценою собственного падения…

Но судьба распорядилась по-своему. Кирилл писал мне из Индии, что возвращается домой. Как раз незадолго перед тем я узнал, что его соблазнительница отправилась на гастроли в Калькутту. По моим расчетам, она должна была попасть туда накануне дня, назначенного Кириллом для его выезда из этого города. Не знаю, нарочно ли было так подстроено певицей, или тут сыграл свою роль случай, так часто разрушающий все наши предположения. Как бы там ни было, но три месяца спустя мне пришлось услышать последнюю грустную весть о своем приятеле, которого я все время напрасно ожидал. Не видя его самого и не получая больше никаких известий от него лично, я предположил, что он опять встретился со своим злым гением и застрял в его сетях. Вдруг один из наших общих знакомых останавливает меня при входе в клуб и спрашивает:

– Знаете новость о Херджоне?

– Нет, – ответил я. – Уже три месяца я ровно ничего не знаю о нем. Уж не женился ли он в Индии?

– О, нет, какое женился! Бедняга умер.

Я чуть было не воскликнул: «Слава богу!», но, к счастью, удержался, ограничившись восклицанием сожаления и вопросом:

– Умер?! Но отчего же?

– Говорят, от несчастного случая, – продолжал знакомый. – У меня в Калькутте живут родственники. Недавно получаю от них письмо, в котором они, между прочим, сообщают, что Херджон участвовал в охоте одного раджи. Дело было в лесу. Проезжая мимо дерева, Херджон нечаянно, должно быть, задел висевшим у него на спине ружьем за сук, курок спустился сам собою, и пуля угодила бедняге прямо в висок. Умер на месте, не приходя в сознание. Какой, однако, ужасный случай! – заключил рассказчик.

– «Случай»? – машинально повторил я про себя. – А что такое случай? Не вся ли наша жизнь – только случай?

### V. ИСТОРИЯ ЧАРЛЗА И МАЙЦЕНВЭ

Многие из читателей могут найти эту историю маловероятной. Я и не берусь утверждать, чтобы она была основана на действительном происшествии, так как сам сознаю ее фантастичность; но не могу утверждать и того, что ничего подобного не бывает: ведь в нашей жизни иногда случаются такие чудеса, каких не придумать и самому пылкому воображению. «Настоящий» писатель едва ли решился бы, из «благородного самолюбия», обнародовать эту историю; он только рассказал бы ее в тесном кругу близких знакомых, чтобы доставить им небольшое развлечение. Что же касается меня, то я, под влиянием более низменных инстинктов, решаюсь использовать ее, как материал для очерка.

Я узнал эту историю от одного почтенного старика, который сорок девять лет содержал в Кромлеч-Армсе, маленькой деревушке, расположенной на утесах северо-восточного побережья Корнуолла, харчевню под тем же названием. В настоящее время эта харчевня превратилась в одноименную гостиницу, и во время «сезона» в ее столовой собирается несколько десятков туристов. Но в то время, когда разыгралась история, которую я хочу описать, в это местечко редко кто заглядывал, потому что оно еще не было внесено в «путеводители» и представляло собой лишь простой рыбачий поселок.

Мы сидели на тянувшейся вдоль стены деревянной скамье под решетчатым окном, потягивая из глиняных кружек жиденький местный эль и попыхивая трубками. Когда старик на минуту умолкал, чтобы закурить свою длинную «дедовскую» трубку или смочить пересохшее горло глотком эля, ясно слышался тихий ропот Атлантического океана, временами прерываемый звонким смехом мелких волн, перекатывавшихся по нагроможденным на берегу валунам. Быть может, только эти волны да я и слышали странную историю, подробно рассказанную мне стариком. Передаю ее своими словами и в сжатом, по возможности, виде.

Вот эта история.

Ошибка Чарлза Сибона, гражданского инженера и младшего компаньона фирмы «Сибон и Сын», и Майценвэ Эванс, дочери преподобного Томаса Эванса, пастора пресвитерианской церкви в Бристоле, состояла в том, что они слишком рано поженились. Чарлзу Сибону едва исполнилось двадцать лет, а мисс Майценвэ Эванс только семнадцать, когда они встретились в первый раз на утесе близ Кромлеч-Армса. Чарлз во время экскурсии случайно забрел в этот отдаленный уголок и, прельстившись его живописным местоположением, решил провести в нем дня два, а пастор Эванс вместе с дочерью на все лето поселился в сдававшемся внаем маленьком домике.

Утром на второй день и, как Чарлз думал, последний день его пребывания в Кромлеч-Армсе, молодой человек лежал на скале, любуясь игрой пенистых волн у подножия каменных громад. Вдруг он заметил в этих волнах женскую фигуру в купальном костюме. Хотя она вскоре исчезла у него из виду за поворотом берега, Чарлз не двигался, ожидая ее возвращения.

Прошло с четверть часа. И вот та же фигура, но уже одетая в изящный летний костюм, стала подниматься по тропинке, которая вела как раз к тому месту, где находился Чарлз. Скрытый от незнакомки группою огромных валунов, он отлично разглядел незнакомку и тут же пришел к заключению, что никогда не видывал более прелестного существа. Беленькая, розовенькая, светлокудрая, голубоглазая, тоненькая и гибкая, с восхитительным выражением детского лица, молодая незнакомка казалась настоящим ангелом, спустившимся прямо с неба для утешения страждущего человечества.

Чуть было не наткнувшись на поднявшегося с места молодого наблюдателя, незнакомка сначала вскрикнула, потом звонко рассмеялась, а затем уж густо покраснела, слегка надулась и сделала такой вид, словно Чарлз совершил большое преступление, очутившись на ее пути.

Разумеется, Чарлз поспешил извиниться в том, в чем не был виноват. Незнакомка сменила гнев на милость, кивнула молодому человеку своей прелестной головкой и с легкостью серны сбежала с противоположного ската скалы. Чарлз как очарованный смотрел ей вслед, пока она не исчезла в извилинах долины. С этого и началась вся последующая история.

Полгода спустя случайно столкнувшаяся парочка уже была мужем и женою. Сибон-старший советовал отложить свадьбу еще на полгода, чтобы молодые люди могли ближе присмотреться друг к другу, но Чарлз и слышать ничего не хотел и настоял на своем желании немедленно ввести в свое новообустроенное жилище обожаемую девушку в качестве жены. Что же касается пастора Эванса, то он, обремененный целым цветником незамужних дочерей, был очень рад избавиться как можно скорее хоть от одной.

Медовый месяц был проведен в Нью-Форесте, и это оказалось второю ошибкой. Дело происходило в феврале, а в это время Нью-Форест положительно способен навеять, по меньшей мере, ипохондрию. Положим, молодые люди нарочно выбрали такое пустынное место, но сделали это, разумеется, по своей неопытности. Им бы следовало отправиться в Париж или Рим, вообще в какой-нибудь многолюдный и шумный город, где они не имели бы времени наскучить друг другу.

Предоставленные исключительно самим себе, молодые люди были обречены только на беседу о любви, о чем они уж и без того целые полгода думали, говорили и писали. Очень естественно, что уже на десятый день Чарлз при разговоре нечаянно зевнул; это заставило его жену запереться на полчаса в своей комнате и оплакивать свое «несчастье». Вечером на шестнадцатый день молодая женщина вдруг почувствовала глухое раздражение (и это неудивительно после двухнедельного пребывания в холодных и сырых в такое время года помещениях Нью-Фореста) и довольно резко попросила мужа не мять ее прическу. Чарлз, сам не свой, выбежал в темный сад и там, подняв глаза к звездному небу, поклялся никогда больше не прикасаться к жене, а жена, уткнувшись в угол дивана, горько плакала, жалуясь неизвестно кому на свое «несчастье».

Еще до свадьбы молодая чета сделала большую глупость. По примеру других молодых влюбленных сумасбродов, Чарлз настойчиво умолял свою невесту возложить на него исполнение какого-нибудь трудного подвига. Он желал этим доказать силу своей любви. Наверное, ему при этом мерещились злые драконы, которых нужно истребить. Может быть, и в хорошенькой головке невесты тоже витали драконы; но, к сожалению для господ влюбленных, эти чудовища больше нигде уже не встречаются, и взамен их нужно было выдумать других.

Не зная, чем бы, за неимением в действительности драконов, «испытать» силу любви своего жениха, Майценвэ посоветовалась со своей младшей сестрой, и девушки, поломав свои юные головки, решили, что нужно предложить ему бросить курить. Когда Чарлзу был объявлен этот приговор, молодой человек, как страстный курильщик, побледнел и пробормотал, что пусть лучше заставят его сделать что-нибудь вроде геркулесовых подвигов, только бы позволили не оставлять этой привычки. Он старался внушить своей невесте, что просимая ею жертва, в сущности, слишком ничтожна и несоразмерна с силою его любви, а он желал бы доказать свое безграничное обожание чем-нибудь более крупным и славным. Но Майценвэ не нашла нужным изменить свой приговор. Она обещала придумать еще какой-нибудь подвиг, но запрещение курить оставила в силе. Таким образом табак, этот утешитель и укротитель мужской части человечества, был изгнан из обихода Чарлза Сибона, и его отсутствие вскоре же сильно сказалось на настроении молодого человека: из всегда любезного и предупредительного он сделался угрюмым и брюзгливым.

Кое-как отбыв скуку в Нью-Форесте, молодые поселились в предместье Ньюкасла. Это было их третьей ошибкой, потому что там не нашлось для них подходящей компании, и они опять оставались предоставленными самим себе. Чета эта мало знала жизнь, еще меньше – друг друга и всего меньше – самих себя. Благодаря этому они на второй же месяц супружеской жизни стали ежедневно ссориться, причем каждая ссора углубляла их сердечные раны и образовывала между ними пропасть отчуждения. К несчастью, возле них не было никого, кто мог бы вовремя остановить их ребячество, угрожавшее дурными последствиями, и они, никем и ничем не обуздываемые, делали одну глупость за другой.

Майценвэ записывала, в форме дневника все свои огорчения в толстую тетрадку, и это еще более усиливало их. Исписав торопливым, неровным почерком две-три странички, молодая женщина обливала их горчайшими слезами, доводившими ее до головной боли и лишавшими возможности заняться каким-нибудь домашним делом. Чарлз же по окончании дневного труда в своей конторе не решался идти домой; оставшись один, после ухода своих сослуживцев, он предавался унынию и тоске по «обманувшему его призраку счастья».

В один скверный вечер Чарлз не выдержал и, доведенный до высшей степени раздражения, чуть не ударил жену. Разумеется, это было грубо и неприлично со стороны джентльмена, что он тотчас же со стыдом и осознал. Единственным его извинением может служить то обстоятельство, что его хорошенькая жена была избалована в детстве, плохо воспитана и не приучена к здравому суждению, поэтому и не умела считаться с силою чужого терпения. Вне себя от негодования, она убежала к себе в комнату; муж бросился было за нею, чтобы вымолить у нее прощение, но она заперла перед ним дверь, и колесо судьбы покатилось своим чередом.

Ведь, в сущности, Чарлз не ударил жену, а лишь слегка задел ее по плечу, и будь Майценвэ поопытнее, она сумела бы понять, что не следует чересчур натягивать известных струн, и повернуть все дело в шутку. Но она, как и ее муж, была слишком молода и не знала, почему между ними происходили такие недоразумения.

Жена провела половину ночи в слезах и заполнении страниц своего дневника, а другую половину плохо спала, и в результате этого оказалась в еще худшем настроении, чем была вечером. Муж всю ночь пробродил по улицам города и вернулся домой только к завтраку в самом удрученном состоянии. Он встретил жену, робко высказав свою просьбу о прощении, вместо того чтобы доказать молодой женщине, что виною всему сама она со своим привередничанием. Почувствовав на своей стороне прежнюю силу, Майценвэ начала осыпать мужа упреками и, в конце концов, объявила ему, что со вчерашнего дня возненавидела его. Чарлз высказал предположение, что она никогда и не любила его, а Майценвэ в ответ на это сказала, что она-то имела глупость его любить, но что он действительно никогда не любил ее.

Будь при них опытный друг, он непременно заставил бы их помириться, приведя поговорку, что «милые бранятся – только тешатся», а потом заняться тем делом, ради которого приходят в столовую, то есть позавтракать, и все бы уладилось. Но они были одни, бессонная ночь и пустой желудок увеличивали их раздраженное состояние, их языки произносили такие резкие слова, которые только еще больше разъединяли так страстно искавшие единения сердца.

Все это окончилось тем, что Чарлз отправился в Африку, а Майценвэ уехала в Бристоль под родительский кров и заявила оторопевшим при ее расстроенном виде старикам, что навсегда разошлась с мужем. На следующее же утро после разлуки и муж и жена только и думали о том, как бы примириться, и как бы они теперь стали опять любить друг друга, но – увы! – они опоздали с этими чувствами на двадцать четыре часа, которых никакими силами нельзя было вернуть.

Неделю спустя тот пароход, на котором ехал Чарлз, ночью в густом тумане наткнулся на скалу около португальского берега, и по газетам прошел слух, что пароход погиб со всем экипажем и со всеми пассажирами… Чуть был объявлен список погибших, и когда Майценвэ прочитала в этом списке имя своего мужа, то поняла, что ребячество навсегда покинуло ее, что она стала зрелой женщиной и что эта женщина погубила того, кого так горячо любила.

Между тем случилось так, что Чарлз и еще один пассажир были подобраны из волн маленьким пароходиком, проходившим возле места крушения, и доставлены на берег. Когда Чарлз по газетам узнал о том, что числится среди погибших, ему пришло в голову оставить это неверное известие неопровергнутым. Он руководствовался тем соображением, что таким образом без всяких хлопот и – главное – без скандала освободит от себя Майценвэ, которая так возненавидела его, что обрадуется возможности попытать счастья с другим. У него был довольно порядочный капитал, находившийся в деле отца, и этот капитал, за предполагаемой смертью собственника, должен был перейти к его «вдове» и обеспечить ее на всю жизнь; одна уже эта мысль была большим утешением для молодого человека, действительно настолько глубоко любившего жену, что он готов был на какую угодно жертву для нее, за исключением одной – лишения себя курения. Предоставив событиям идти своим чередом, Чарлз отправился в Кейптаун, как намеревался ранее, и там, где нуждались в дельных инженерах, вскоре отлично пристроился к одному крупному горному предприятию. Новая страна, новые люди и усиленная деятельность на первых порах всецело поглотили молодого человека, и он надеялся, что с течением времени совершенно забудет о той, которую некогда называл своей женой.

Но, предаваясь такой надежде, он не считался со своим мягким и привязчивым сердцем, которое, раз полюбив, уже не в состоянии было избавиться от этого чувства. Наблюдая за работой своих подчиненных в горах, он то и дело ловил себя на мечте о жене, официально уже числившейся его вдовой. Он видел перед собою ее прелестное, почти детское личико, слышал ее веселый звонкий смех и не мог отогнать от себя этого одновременно и чарующего, и мучительного для него видения. Иногда он проклинал тот час, когда в первый раз увидел Майценвэ; но это в действительности означало только то, что он проклинает свое безрассудство, толкнувшее его на разрыв с женою. Смягченные расстоянием, самые ее недостатки представлялись ему «милыми» особенностями, без которых она была бы лишена половины своей привлекательности. Впрочем, говоря по справедливости, если смотреть на женщин как на существа земные, а не небесные, то Майценвэ была нисколько не хуже, а, пожалуй, даже и лучше большинства современных женщин.

Глядя на яркие южные звезды, Чарлз досадовал, отчего же звезды не светят и над головой Майценвэ; свети они и там, он чувствовал бы себя более близким к жене. Вообще, как это часто бывает, Чарлз с каждым новым днем своей жизни становился все более и более чувствительным, а вместе с тем, или благодаря этому, и более вдумчивым.

В одну ночь он видел во сне, что жена подходит к нему и протягивает ему руку. Он взял эту руку, и они сердечно поздоровались. Потом они вдруг очутились на том утесе, где встретились в первый раз, и стали прощаться. Выходило так, точно один из них должен был уехать от другого на долгое время; но Чарлз не мог понять, кто именно.

В центрах цивилизации смеются над снами, а в стороне от нее мы чутко прислушиваемся к тому, что нашептывается нам во сне таинственными голосами природы. Проснувшись поутру, Чарлз ясно припомнил свой сон и встревожился. Ему показалось, что этот сон – вещий и что он означает смерть его жены. «Она приходила со мной прощаться», – думалось ему, пока он вставал, и эта мысль заставила его похолодеть от ужаса. «Ехать, тотчас ехать… Может быть, успею увидеть ее в последний раз хоть мертвую», – пронеслось у него в голове в то время, когда он дрожащими руками умывался и одевался. Но нельзя же было сразу бросить вверенное ему дело; требовалось привести все в порядок, а на это понадобится несколько дней.

В следующую ночь он опять видел жену; только на этот раз она лежала в той маленькой бристольской часовне, около которой он так часто сидел с нею по воскресеньям. Он ясно слышал, как ее отец читал над нею погребальные молитвы, между тем как ее любимая сестра горько рыдала над ее безжизненным телом. Проснувшись от этого сна, Чарлз сказал себе, что теперь уж ему незачем спешить и он может исполнить просьбу своего патрона, то есть обождать, пока тот не найдет подходящего ему заместителя. Но все-таки он решил вернуться на родину, чтобы побывать на могиле жены и на том утесе, где произошла их первая роковая встреча.

Месяца два спустя Чарлз Сибон, под именем Чарлза Деннинга (как он теперь называл себя), изменившийся почти до неузнаваемости под южноафриканским солнцем и сильно постаревший от горя, в костюме туриста, вошел в харчевню Кромлеч-Армса и попросил отвести ему одну из имевшихся там комнат.

Вечером он вышел прогуляться и направился к незабвенному утесу, на котором шесть лет назад, прямо из моря, подобно Афродите, вдруг появилась прелестная Майценвэ, и Чарлзу захотелось пережить вновь то, что он тогда чувствовал.

Прислонившись к скалистому выступу, он закурил трубку и принялся смотреть вниз на ту самую извилистую тропинку, по которой тогда поднималась Майценвэ. Вдруг – о чудо! – он снова увидел ее идущей оттуда прямо к нему.

Он не дрогнул, не испугался, даже не удивился, точно ожидал этого видения. Это было для него лишь продолжением тех видений, которые осаждали его там, в далекой Африке. Только теперь Майценвэ казалась старше и серьезнее, но от этого еще дороже. Он ждал, не заговорит ли она с ним. Но она молча взглянула на него своими грустными глазами и прошла мимо. Крепко прижавшись к холодному камню и вынув изо рта трубку, он так же молча глядел на нее, пока она не скрылась в надвигавшейся мгле вечерних сумерек.

Если бы он по возвращении в харчевню рассказал о своем видении хозяину, то словоохотливый старик, наверное, сообщил бы ему, что недавно по соседству поселилась молодая вдова, миссис Сибон, с сестрою, и что эта вдова имеет обыкновение каждый вечер посещать тот утес, на котором только что был Чарлз. Или еще лучше: если бы молодой человек вздумал проследить за своим «видением», то убедился бы, что оно на полпути к Кромлеч-Армсу вбежало в хорошенький, обвитый зеленью домик и было там встречено молоденькой женщиной, подхватившей его, запыхавшееся и взволнованное, в свои объятия. И услыхал бы следующий разговор, происшедший между его женой и ее младшей сестрой.

– Что с тобою, Май? Чего ты так испугалась?

– Ах, представь себе, Марджет, я видела его!

– Кого – его?

– Чарлза!

– Чарлза?! – повторила Марджет, с недоумением и испугом глядя на сестру.

– То есть его дух, хотела я сказать, – поправилась Майценвэ. – Я видела его так же ясно, как вижу сейчас тебя. Он стоял на том самом месте, на котором мы встретились с ним в первый раз. Он постарел и сильно изменился… А взгляд его такой грустный и печальный, что… Ах, Марджет, как это ужасно!

И молодая женщина судорожно разрыдалась, цепляясь за сестру.

– Конечно, ужасно, что ты доходишь уж и до галлюцинаций, – говорила Марджет, уводя сестру в ее комнату и заботливо укладывая на постель. – Говорила я тебе, не надо было ехать сюда, тебе тут может сделаться хуже, ты никогда не слушаешься добрых советов, вот и…

– Ах, нет, ты ничего не понимаешь! – сквозь рыдания кричала молодая женщина. – Пойми, мне вовсе не страшно было видеть его. Я нисколько не испугалась… Ведь я каждый вечер ожидала его появления… Нет, я даже рада… счастлива, что он, наконец, пришел… Но ужасно то, что своими капризами я погубила его… Господи, какою бы я была теперь доброй и покорной, если бы он тогда вернулся ко мне живым!.. И почему я сейчас не выпросила у него прощения?..

На следующий день вечером Майценвэ, несмотря на уговоры сестры, опять отправилась одна на утес и снова увидела на том же месте то, что она считала духом своего утонувшего в море мужа.

Чарлз, решившийся было по пути к утесу непременно заговорить с тем, что он, со своей стороны, принимал за дух жены, если этот дух снова покажется ему, опять стоял на утесе, неподвижный и безгласный, точно парализованный дорогим ему видением.

Он был твердо уверен, что это призрак его жены. Можно как угодно осмеивать веру других в привидения и тому подобные явления, но, тем не менее, каждый из нас твердо будет верить в реальность собственных видений. Чарлзу верить в это было еще легче, потому что он провел целых пять лет среди людей, все мировоззрение которых было основано на вере в то, что со смертью человека в землю уходит только его видимая часть, а часть невидимая, та, которая, собственно, и составляет «человека», лишь освобождается от сковывавших его телесных уз и витает где хочет.

То же самое повторялось еще несколько вечеров подряд. Когда же Чарлз настолько овладел собой, чтобы быть в состоянии заговорить, «видение» при первом же звуке его голоса вдруг отпрянуло назад и скрылось.

Но вот в один и тот же вечер Чарлз и Майценвэ поднялись на утес с твердым намерением заговорить друг с другом. Чарлз первый отважился на это. Лишь только к нему стала приближаться закутанная в черное покрывало и действительно походившая в сумерках на призрак женская фигура, он храбро произнес:

– Май!

– Чарли! – раздалось в ответ.

Оба говорили сдавленным голосом и пристально смотрели друг на друга печальными глазами.

Ободренная тем, что первый заговорил «дух» мужа, молодая женщина продолжала гораздо смелее:

– Счастлив ли ты, дорогой?

Этот вопрос многим может показаться слишком наивным, но не следует забывать, что Майценвэ была дочерью пастора, поэтому воспитана в вере, основанной на строгих церковных правилах.

– Счастлив?! Разве я заслуживаю этого? – с горечью произнес Чарлз и, глубоко вздохнув, добавил с грустью: – Да и могу ли я быть счастлив, потеряв тебя?

– А можешь ли ты простить мне мою вину? – выговорила, наконец, молодая женщина, чувствуя, что с этого и следовало бы начать.

– Могу ли я простить тебе твою вину?! – вскричал удивленный Чарлз. – В чем же ты можешь быть виновата передо мною?.. Это я должен спросить тебя: можешь ли ты простить меня за то, что я был так груб… так безумен… так недостоин тебя?

Майценвэ совсем ободрилась. «Дух» мужа стал, по-видимому, гораздо снисходительнее, чем был в последнее время, когда сидел в своей земной оболочке.

– Мы оба были виноваты друг перед другом, – сказала она. – Но все-таки я была более виновата, потому что, будучи еще глупым ребенком, сама не понимала, как сильно любила тебя.

– Так ты действительно любила меня? – восхищался Чарлз.

– Неужели ты мог хоть одну минуту сомневаться в этом, Чарли? – говорила растроганная видимой радостью дорогого «духа» жена. – Да, незабвенный Чарли, я очень, очень любила тебя… да и теперь люблю и всегда буду любить.

Чарлз бросился было к ней с распростертыми объятиями, но опомнился. Остановившись в двух шагах от «духа» жены, он снял шляпу, опустился на колени и дрожащим голосом взмолился:

– Благослови меня, Май, прежде чем уйдешь.

Удивленная тем, что духи могут действовать во всем, как живые люди, молодая женщина нагнулась к коленопреклоненному и вдруг заметила возле него, на траве, хорошо знакомую ей прокуренную пеньковую трубку, выпавшую из кармана «духа». Проследив за изумленным взглядом «призрака» жены, Чарлз также увидел трубку, и в его уме всплыло сознание вины в том, что он не сдержал наложенного на него когда-то женой зарока курить. Он совершенно машинально нагнулся, поднял трубку и сунул ее обратно в карман.

Это зрелище послужило для молодой женщины всеозаряющей молнией, заставившей ее понять истину. Не помня себя от радости и счастья, она разразилась таким радостным смехом, какого никогда еще не раздавалось в этом угрюмом месте, и в следующее мгновение была уже в объятиях – в крепких, сильных и горячих объятиях мужа, но тут же от избытка чувств лишилась сознания…

Можно себе представить изумление ее сестры, когда все это выяснилось. Об остальных ее свидетелях и говорить нечего: те долго не хотели верить, чтобы этот вновь появившийся Чарлз Сибон не был подставным лицом, тем более что наружность молодого человека за время его отсутствия изменилась почти до неузнаваемости.

Теперь мне остается только добавить, что с этого момента счастливые супруги зажили душа в душу и всякие «недоразумения» между ними навсегда прекратились.

### VI. ПОРТРЕТ

У меня была срочная работа, но я никак не мог приняться за нее. Чем сильнее теснила меня необходимость приняться за работу, тем упорнее я отлынивал от нее. Не раз садился я за письменный стол с твердым намерением взяться за дело; но, тщетно поборовшись с непокорной мыслью, не желавшей дать направить себя в известное русло, я хватался за книги и углублялся в них. Одно сознание, что надо мною тяготеет обязанность сделать то-то к такому-то сроку, тяготело надо мною как неумолимый рок, портило аппетит и сон, не давало нигде покоя, – словом, преследовало и мучило меня тяжелым кошмаром.

Наконец, почувствовав, что мне может помочь только полное уединение от всех столичных развлечений и соблазнов и ничем не нарушаемая тишина, я решил отправиться на время в йоркширские леса, где можно проходить целый день, не встретив ни одной человеческой души, не услышав ни одного голоса, кроме крика каравайки, где, лежа на пышной зеленой траве, слышишь биение земного пульса, трепет земного шара при его стремительном беге по небесному пространству.

И вот в одно прекрасное раннее утро торопливо, опасаясь, как бы кто-нибудь или что-нибудь не помешало мне, я уложил все необходимое в свой дорожный чемодан и к ночи уже находился в маленьком северном городишке, расположенном на границе больших, поросших вереском пустошей. На следующее же утро я сидел рядом с одноглазым возницей на примитивной тележке, запряженной пегой лошадкой. Одноглазый возница помахивал своим бичом над головой пегашки, которая добросовестно перебирала ногами и несла нас все дальше и дальше от железнодорожной линии – последней грани цивилизации в этой области. Все ближе и ближе надвигались замыкавшие ландшафт горы, пока наконец не обступили нас со всех сторон. Среди этих неподвижных громад только три живых существа – возница, я и лошадка – представляли незаметное движущееся пятнышко.

Поздно вечером я очутился в маленькой деревушке, раскинувшейся в треугольнике, образуемом горами. Этого глухого местечка не достигал даже телеграф, чтобы принести сюда отголосок шумного мира. Лишь изредка, раз в неделю, тут появлялся этот же одноглазый возница со своей смирной скотинкой и оставлял местному постоялому двору несколько писем и посылок, за которыми потом приходили адресаты, жившие в разбросанных кругом усадебках.

Посреди селения встречаются два быстрых горных ручья, плеск и журчание которых слышны днем и ночью, потому что тут и дни нисколько не шумнее ночей. Именно здесь и можно отдохнуть человеку, выведенному из душевного и умственного равновесия раздражающим шумом лихорадочной столичной суеты.

Мой одноглазый возница посоветовал мне искать приюта в доме некоей миссис Колмондли, вдовы, жившей вместе со своей единственной дочерью. Она сдавала туристам, изредка забиравшимся в этот мирный уголок, комнату со столом.

Маленький коттедж, полускрытый за розовыми кустами, имел очень поэтичный и приветливый вид. Я ожидал увидеть в нем полную, румяную, добродушную и приветливую хозяйку, а возле нее – молодую, розовощекую и лучезарную девушку. Но обманулся в своих ожиданиях.

Если самый коттедж был обставлен довольно уютно и даже с некоторым комфортом, то его обитательницы производили далеко не подкупающее впечатление. Старшая оказалась пожилой, высокой, тощей женщиной с морщинистым лицом и подслеповатыми, выцветшими глазами. Младшая же, тоже лет за сорок, с острыми чертами лица и кислым выражением, нисколько не отличалась от тех типичных старых дев, которыми кишмя кишат большие города и которые являются воплощенным протестом бесцельно прожитой молодости и разбитых грез.

Моя комната выходила на дорогу, змеившуюся между высотами, и также имела в себе все, чтобы чувствовать себя «как дома». Разложив свои книги, бумаги и письменные принадлежности на довольно большом столе, поставленном у открытого окна, я тотчас же после завтрака, на другой день по приезде, приготовился было работать.

Но не успел я приступить к делу, как взор мой случайно остановился на прижавшемся к боковой стене небольшом книжном шкафу, за стеклянной дверью которого виднелись книги. Эти книги притягивали меня магической силой. Я вскользь заметил их еще раньше, но почему-то тут же забыл про них. Теперь же они возбудили мое любопытство до такой степени, что я бросил перо, встал и подошел к шкафу.

В замке оказался маленький ключ. Я повернул его, дверка отворилась, и передо мною открылось несколько полок, плотно уставленных книгами в самых разнообразных переплетах и в одних пестрых бумажных обложках. Собрание было очень пестрое: рядом с томиками стихотворений известных поэтов ютились произведения авторов, о которых я никогда не слыхал, журналы за давно истекшие годы, «альбомы», «ежегодники», бульварные романы со «страшными» заглавиями и разные «чувствительные» повести. На верхней полке я заметил и «Ночные размышления» Юнга.

Поднявшись на цыпочки, я хотел достать именно Юнга, перечитывать которого всегда очень любил. Но книга была так плотно втиснута между другими, что я вместе с нею невольно выдернул и две-три соседние. Обдав меня облаком пыли, книги перелетели через мою голову и упали на пол. При этом из одной книги выскочил и ударился о стул какой-то предмет, оказавшийся небольшим, написанным акварельными красками портретом в черной деревянной рамке. С целью получше рассмотреть портрет я поднес его к окну. Он изображал молодую девушку в старомодных локонах и в старинного же покроя платье. Так причесывались и одевались наши бабушки в половине девятнадцатого столетия. Личико девушки поражало той красотой, которая в наши дни тоже отошла в область преданий, потому что нет уже тех условий, которые благоприятствуют развитию такой красоты. Большие темные глаза мягко смотрели из-под пышных ресниц, прелестно оформленные пунцовые губки, казалось, готовы были приветствовать каждого милой улыбкой, но вместе с тем возле них таилась и печаль; должно быть, художник уловил своим проникновенным оком тень надвигавшегося на эту юную красоту безутешного горя и своей мастерской кистью сумел закрепить эту тень.

Удивляясь, почему этот великолепно выполненный портрет, который мог служить украшением любой комнаты, оставался в таком пренебрежении, я сунул его обратно в одну из выпавших книг, куда он был вложен и, по-видимому, забыт несколько десятков лет тому назад, поставил книгу на место и снова взял в руки перо.

И все же не мог настроить своих мыслей на должный лад. Теперь мне мешал только что виденный портрет, так и носившийся передо мною, куда и на что бы я ни посмотрел. Я не из фантазеров, а веселая комедия, которую я собирался написать по заказу, была совсем не такого рода, чтобы мне было необходимо впадать в мечтательное настроение.

Особенно скверно стало вечером. Маленькая лампа, данная мне младшей хозяйкой – старшая весь день только и делала, что дремала в своем глубоком кресле или грелась перед огнем, несмотря на июньское солнце, – освещала лишь стол и ближайшее к нему пространство, оставляя другие части комнаты в полумраке; мне казалось, что вокруг меня шевелятся тени. Как-то невольно я взглянул в дальний угол, где стояло другое старинное кресло, обитое какой-то светлой материей с крупными красными цветами, и готов был поклясться, что в этом кресле сидит та самая молодая особа, портрет которой почему-то так глубоко поразил мое воображение. Она была в выцветшем лиловом платье, отделанном густыми кружевными оборками, и держала сложенными на коленях маленькие, белые и прозрачные руки поразительно красивой формы. Это было тем удивительнее, что портрет был поясной, так что это видение не было, собственно, воспроизведением одного виденного, что иногда замечается в подобных случаях.

На следующий день, отлично выспавшись, я находился, что говорится, вполне «в норме», и моя немилая работа наладилась как нельзя лучше. Но лишь только наступил вечер, я вдруг вспомнил о портрете. Он так заинтересовал меня, что я достал его из шкафа и снова углубился в его рассматривание. На этот раз меня осенило воспоминание, что я когда-то знал это прекрасное и трогательное лицо, но где и как – не мог вспомнить. Мне было ясно одно, что я не только встречался с этой девушкой или молодой женщиной – скорее первое, – но и говорил с нею. Портрет улыбался мне, словно шутливо журил меня за забывчивость. Я сунул его назад на полку и принялся ломать себе голову, чтобы заставить ее выдать мне таившиеся в ней отпечатки прошлого, но ничего не получалось. Я припоминал только, что много лет тому назад встречался с этой особой где-то за городом, и мы говорили с ней о самых обыденных вещах. Вокруг этой смутной картины носился запах распустившихся роз и звучали песни жниц. Но потом я никогда больше не встречался с этой милой девушкой, так что самое воспоминание о ней могло совершенно изгладиться у меня из памяти.

Вошла хозяйка – младшая – и стала накрывать мне ужин. Пользуясь этим, я равнодушным тоном осведомился у нее, много ли бывает летом путешественников в этой деревне.

– О, очень немного, – ответила она. – Но все-таки кое-кто нас посещает, как вот, например, сделали вы, узнав, что здесь тихо и такой прекрасный воздух. Некоторые приезжие иногда гостят месяца по два. Мы живем здесь не очень давно, всего двадцать семь лет. Раньше, когда был жив мой отец, у нас была большая ферма. После его смерти нам пришлось ее продать, и мы переселились сюда, приобретя этот маленький коттедж, который тогда продавался.

Опасаясь, как бы моя собеседница не пустилась в долгие и слезливые рассуждения о прошлом, ничуть меня не интересовавшем, я поспешил сесть за стол и оборвать разговор. То, что мне хотелось узнать, я не узнал, а расспрашивать прямо я не желал. Это казалось мне нарушением покоя умершего оригинала с которого был сделан портрет (я почему-то думал, что девушка, изображенная на нем, непременно должна была давно уйти из этого мира).

На третий день, в воскресенье вечером, я ходил гулять по окрестностям и возвратился домой уже в сумерках. Моя комедия отлично подвигалось у меня в голове. Во время ходьбы я придумал последнее действие с такими комичными положениями, что сам про себя весело хохотал над ними. Вдруг, проходя мимо окна своей комнаты, чтобы войти на крыльцо, находившееся по другую сторону дома, я увидел в нем то милое девичье личико, которое стало мне так дорого. За мелким переплетом стекол отчетливо обрисовывалась вся фигура девушки, в том же полинялом лиловом платье с кружевами и со сложенными на груди красивыми руками, такая, какой она привиделась мне в первый раз в углу комнаты, в кресле. Разница была лишь в том, что тогда, сообразно ее сидячему положению, руки девушки были на коленях, а теперь покоились на груди; сама же девушка стояла у окна, и ее глаза были пристально устремлены на дорогу, вившуюся между отдельными усадьбами деревушки и терявшуюся в горах. В этих темных глазах было такое задумчивое и печальное выражение, что у меня от жалости замерло сердце. Я остановился как очарованный и смотрел сквозь ветви отделявшего меня от окна розового куста до тех пор, пока прелестное видение не отошло в глубь комнаты и не скрылось в темноте.

Я поспешил в эту комнату, но она была пуста; я повысил голос и спросил, кто тут. Но мне ответила одна мертвая тишина. Мною овладело опасение, что у меня начинаются галлюцинации. Между тем все происходившее очень просто можно было объяснить тем, что моя мысль, хотя и против моей воли, была занята интересным портретом; но правда, в данное время я совсем и не думал о нем, занятый работой моего воображения. Я всячески старался отогнать от себя навязчивое «наваждение», но ничто не помогало, а следующий случай даже усилил его. Перед тем как лечь спать, я достал из шкафа одну из старых книг и уселся с нею под лампой. Книга оказалась сборником стихотворений неведомого поэта. Видимо, эти стихи старого сентиментального пошиба, много раз перечитывались. Некоторые особенно мелодраматические места были подчеркнуты карандашом и на полях высказывалось одобрение им, как это часто делалось раньше, да и делается некоторыми чувствительными читательницами и теперь, потому что, что бы ни говорили циники с Флит-стрит, человеческое сердце вовсе не настолько окаменело за последние десятилетия, как это мерещится им. Особенною симпатией владелицы книги пользовалось одно из стихотворений о том, как уезжает милый, покидая в слезах свою милую. Оно было написано в таком наивном тоне и, в сущности, так плохо, что при других обстоятельствах возбудило бы во мне только веселость и насмешки. Но, читая его в связи с теми трогательными примечаниями, которыми были исписаны вокруг него поля, я чувствовал нечто другое, вовсе не желание смеяться. Я понял, что в этом немудреном стихотворении заключалась вся история бывшей обладательницы этой книги, – история старая как мир, но вечно новая и тяжелая для того единственного сердца, которому приходится в первый раз переживать ее.

У меня не было никакого основания отождествлять владелицу этой книги с оригиналом портрета, за исключением разве соответствия между тонким и нервным почерком первой и такими же тонкими и подвижными чертами лица последнего. Но я инстинктивно почувствовал, что это одно и то же лицо, и я постепенно, шаг за шагом, решил проследить неизвестную мне историю жизни моей давнишней случайной знакомой.

Утром следующего дня, когда моя хозяйка убирала остатки моего завтрака, я снова попытался разузнать о том, что так заинтересовало меня.

– Если я уеду и забуду что-нибудь из своих книг, бумаг или вещей, то будьте добры переслать их мне по моему городскому адресу, который я вам оставлю, – начал я издалека. – Со мной это бывает. Я думаю, и с другими вашими жильцами случалось это, – добавил я как бы в свое оправдание и вместе с тем сам удивился грубой постановке своего вопроса, так явно выдававшего мою «заднюю» мысль.

– Нет, насколько могу припомнить, ни с кем из наших жильцов этого не случалось, – совершенно спокойно ответила хозяйка. – Только те вещи и остались у нас, которые принадлежали молодой леди, жившей у нас, и здесь же умершей.

– В этой комнате? – подхватил я.

– О нет, не в этой, собственно, комнате, – поспешила возразить хозяйка, видимо, пораженная моим взволнованным голосом. – Мы успели снести ее наверх, где она немного спустя и умерла. Она приехала сюда уже совершенно больная. Если бы мы знали это, то не пустили бы ее к себе. Люди избегают домов, в которых кто-нибудь умер, как будто есть такие дома, в которых никто никогда не умирал. И действительно, после того у нас никто не останавливался. Наверное, не остановились бы и вы, если бы знали, не так ли? И я, быть может, напрасно вам проговорилась, или вы, как писатель, чужды этих глупых предрассудков? – полувызывающе-полушутливо продолжала она.

– Совершенно чужд, – уверил я ее и поспешил спросить: – А у вас что-нибудь осталось после умершей?

– Только несколько книг и фотографии, да кое-какие вещи, какие обыкновенно берут с собой люди, едущие ненадолго в деревню. Ее родственники хотели прислать за этими вещами, но потом, наверное, забыли, потому что никто не являлся и никаких распоряжений относительно них мы не получали. Вот они и лежат у нас.

Собрав все со стола и повернувшись, чтобы уйти хозяйка прибавила:

– Это было давно, лет двадцать тому назад. Надеюсь, на вас это не произведет неприятного впечатления?

– Конечно, нет! – досадливо воскликнул я. – Я только так спросил.

Хозяйка ушла, а я задумался над вопросом, уж не правда ли то, что принято нами считать плодом одного невежественного суеверия или расстроенной фантазии? Два дня спустя мне пришлось сделать открытие, которое подтвердило многие из моих смутных догадок.

Роясь все в том же пыльном книжном шкафу, я нашел в одном из ящиков, вделанных в его нижнюю часть, среди груды растрепанных и разрозненных книг и тетрадок, дневник, переложенный множеством писем и спрессованных цветов. Страницы этого дневника были исписаны тем же тонким и неровным почерком, каким были испещрены и поля того томика стихотворений, о котором я уже говорил, но только не карандашом, а чернилами, побуревшими от времени, так же как и цветы, местами застилавшие пожелтевшие страницы бумаги. Жадный, как и всякий другой писатель, к «человеческим документам», я с чувством глубокого наслаждения принялся читать дневник, на обложке которого значился один из пятидесятых годов прошлого столетия.

То, что я читал, было совсем обыденной историей. Он был художником, как водится во всех такого рода историях. Она была сверстницей и товаришем его детских игр, и они любили друг друга бессознательно до того дня, когда вдруг поняли это и почувствовали, что они уж не дети.

Приведу некоторые отрывки из ее дневника.


«Мая 18-го. – Не знаю, что сказать, с чего начать. Крис любит меня. Я молилась Богу, чтобы быть достойной любви дорогого Криса, и потом танцевала в своей комнате босиком, чтобы не разбудить спящих внизу; танцевала от безумной радости. Он страстно целовал мои руки, потом обвил их вокруг своей шеи и принялся уверять, что это руки богини. После этого он опустился передо мною на колени и опять начал целовать мне руки. Теперь я сама целую их в те места, к которым прикасались его губы. Я радуюсь тому, что мои руки так хороши, как он уверяет. О Господи, как Ты добр ко мне! Помоги мне быть ему доброй и верной женой. Помоги мне никогда ни на одно мгновение не причинять ему никакого горя, даже малейшей неприятности. О, как бы я желала любить его так крепко и сильно, как никто никогда никого не любил еще на свете…»


И много, на десятках страниц, шел такой же прелестный вздор, который один в течение тысячелетий поддерживает в равновесии земной шар и не дает ему от ужаса перекувырнуться в пространстве.

Затем, через девять месяцев:


«Февраля 10-го. – Крис уехал сегодня поутру. При прощании он сунул мне в руки маленький пакет и сказал, что отдает мне самое дорогое, что у него есть. Я вскрыла пакет только тогда, когда осталась одна в своей комнате. В нем оказался мой собственный портрет, но только еще лучше меня самой. Он писал с меня этот портрет потихоньку и не хотел показывать мне самой, как я ни просила об этом. Напрасно только он сделал мне такое грустное лицо. Я целую свои губы на портрете, потому что он так любил целовать их на оригинале. О, дорогой мой! Много пройдет времени прежде, чем тебе можно будет опять целовать меня.

Он хорошо сделал, что решился, наконец, уехать. Несмотря на всю горесть разлуки с ним, я рада, что он уехал. Его талант не мог развиться в провинции, я это понимаю. Теперь он отправился в Париж и Рим, и там сделается великим. Даже здешний глупый народ понимает, что в нем искра Божия, и что этой искре нужно дать разгореться именно там, где веет свежий воздух, а не давать ей погаснуть в нашей глуши. Но, о боже мой, как долго, как страшно долго буду я лишена счастья видеть моего дорогого, мое счастье, мое божество!..»


По поводу каждого письма, полученного от него, следуют десятки страниц сердечных, восторженных излияний; но эти письма становятся все более короткими и холодными, и в словах дневника проскальзывает все усиливающаяся тревога, не высказываемая, однако, прямо.


«Марта 12-го. – Прошло шесть недель, а письма от Криса нет. Между тем я так жажду хоть одной строчки от него. Последнее его письмо я исцеловала до такой степени, что оно превратилось в лоскутки. Надеюсь, что он будет писать почаще, когда попадет в Лондон. Я знаю, что он усиленно работает, и с моей стороны прямо грех требовать, чтобы он писал чаще. Конечно, будь я на его месте, я не стала бы спать ночи напролет и все-таки часто писала бы ему. Но, очевидно, мужчины тверже нас, женщин… О Господи! помоги мне, поддержи меня, если случится что-нибудь такое… Ах, да что это сегодня со мной? Я начинаю сходить с ума! Чего это я так тревожусь? Ведь Крис всегда был такой неаккуратный и небрежный… Я накажу его за это, когда он вернется; но, конечно, не очень жестоко…»


Хотя письма от Кристиана продолжают приходить, судя по возрастающей горечи и тревоге записей в дневнике (многих писем не сохранилось, поэтому я не мог судить непосредственно об их качестве), в них мало утешительного. Страницы дневника все чаще и чаще заливаются потоками слез, от которых расплываются чернила, так что местами совсем нельзя прочесть написанного.

Проходит несколько месяцев, и в тетрадь уже более твердым и ясным почерком заносится следующая запись: «Все кончено. И я рада, что кончилось. Я написала ему, что отказываюсь от него, что перестала любить его, и что поэтому нам лучше освободить друг друга от напрасных клятв в вечной любви. Так гораздо лучше. Если бы я не сделала так, то могла бы дождаться, что он сам попросит меня об этом, а я знаю, как было бы трудно ему первому сказать об окончательном разрыве. Он всегда был такой деликатный. Теперь он со спокойной совестью может жениться на той и никогда не узнает, как я страдала. Я понимаю, что она ему более подходит, чем я. Надеюсь, что он будет с нею счастлив. Думаю, что я избрала правильный путь…»

На следующей странице запись еще более твердым почерком; писалось с сильным нажимом пера, чуть не прорезавшим бумагу:


«Зачем я лгу самой себе? Ведь я ненавижу ее! Я бы убила ее, если бы могла. Надеюсь, она сделает его несчастным, так что он возненавидит ее так же, как ненавижу я, и она умрет от его ненависти и презрения… Ах, зачем я послала ему то ужасное, лживое письмо! Он покажет ей это письмо, и она будет смотреть через это письмо на меня и осмеивать меня. Я могла бы заставить его сдержать слово, данное мне. Он не решился бы сам изменить ему…

Я забочусь не о поддержании своего женского достоинства и права: это ведь одни пустые слова; пусть думают и говорят обо мне, что угодно. Мне нужно одно: его любовь, его ласки, его поцелуи и объятья. Он мой. Он когда-то любил меня, одну меня. Я отказалась от него только потому, что мне казалось интересным разыграть из себя святую. Но это была ложь. Лучше мне быть дурной, лишь бы удержать его любовь. Зачем я обманула самое себя? Ведь он мне необходим, как воздух, без которого я не могу дышать. Мне ничего не нужно, кроме его любви, его поцелуев…»


Еще несколько таких строк, а потом:


«Боже мой! что я пишу? Неужели у меня нет стыда, нет самолюбия, нет силы воли?.. О Господи, помоги мне!..»


На этом дневник прерывается. Больше ни слова.

Некоторые из ее писем были подписаны «Крис», а другие полным именем: «Кристиан» и к этому имени была присоединена фамилия, которую я хорошо знал. Эта фамилия принадлежала одному известному художнику, руку которого я часто пожимал. Я вспомнил его довольно красивую, но суровую жену и его большой, холодный и неуютный дом-дворец в Кенсингтоне, походивший скорее на музей, в котором собраны художественные произведения, чем на жилое здание. И в этом доме-музее, где постоянно толклись чужие люди, сам хозяин, бледный, изможденный, вечно раздраженный и резкий на язык, ходил как один из случайных гостей, – не тех гостей, которые приходят повеселиться, а тех, которые своими посещениями отбывают неприятную повинность и не могут скрыть этого.

Рядом с этим измученным славою и богатством лицом вставало передо мною милое и трогательно печальное личико молодой девушки, оригинала портрета, и когда я взглянул в темный угол, она снова представилась мне в своем выцветшем лиловом платье с кружевами и смотрела на меня большими, мягкими и жалобными глазами.

Я встал, достал из шкафа портрет и хотел вынуть его из рамки, чтобы узнать имя оригинала, которое наверняка было написано на обороте. Ни в дневнике, ни в книгах я не находил этого имени; очевидно, девушка не любила его и избегала писать. Но как раз в эту минуту вошла хозяйка, неся скатерть и чайную посуду.

– Я доставал книги, – сказал я, указывая на шкаф, – и когда я вынимал их с верхней полки, на пол выпал вот этот миниатюрный портрет молодой особы. Лицо кажется мне знакомым, но я никак не могу припомнить, где я его видел. Может быть, вы знаете, кто это?

Хозяйка взяла у меня из рук портрет, и по ее давно поблекшему лицу, носившему еще слабые следы былой красоты, пробежал легкий румянец.

– Так вот где он оказался! – воскликнула она. – Странно, что мне никогда не приходило в голову искать его среди этих книг… Это мой портрет. Он много лет назад был списан с меня одним знакомым художником.

Я перевел глаза с портрета на эту женщину, стоявшую передо мною в легкой мгле надвигающегося вечера, и мне казалось, что я только теперь в первый раз увидел ее.

Конечно, это были те же черты, только сильно измененные временем; те же большие темные глаза, только запавшие глубоко в орбиты и потухшие от лет и слез.

– Да, да, полное сходство, – по возможности развязно проговорил я, стараясь скрыть свое смущение. – И как это я сразу не разглядел такого поразительного сходства?

Вскоре я покинул это тихое местечко, но история портрета произвела на меня такое впечатление, что я даже решился описать ее.

### VII. «ВСЕОБЩИЙ БЛАГОДЕТЕЛЬ»

Это был очень интересный субъект. Люди, имевшие возможность наблюдать его непосредственно, с самого его младенческого возраста, рассказывали мне, что девятнадцати месяцев от роду он неутешно плакал по поводу того, что бабушка не позволяла ему кормить ее с ложки, а трех с половиною лет он был выловлен из кадки с водою, в которую забрался с целью научить пребывавшую там на дне лягушку плавать, как плавают «большие мальчики».

Два года спустя он повредил себе правый глаз, пытаясь внушить кошке, как следует перетаскивать с места на место котят, не причиняя им боли. В тот же период он был сильно ужален в лицо пчелою, которую хотел пересадить с одного цветка на другой, более, по его мнению, для нее подходящий в смысле извлечения из него сладкого сока.

Вообще он всегда стремился помогать другим. Например, он по целым часам читал наставления курам, как следует высиживать цыплят, и часто отказывался от прогулок и игр со сверстниками, чтобы остаться дома со своей белкой и разъяснить ей, какие орехи более пригодны для нее.

Будучи около семи лет от роду, он вел споры со своей матерью относительно ухода за грудными детьми и упрекал отца в неумении воспитывать более взрослых детей, в том числе и самого его.

Он был очень добрый мальчик и всегда охотно позволял своим товарищам по школе списывать у него решение задач, мало того, что позволял, но даже чуть не насильно навязывал плоды своих трудов тем, которые и не просили его об этом. Он делал это от души. К несчастью, его решения постоянно оказывались неверными, и товарищи, срезавшиеся на них и, подобно всем людям, малым и большим, считавшиеся не с побудительными причинами, а лишь с одними результатами побуждений, по выходу из класса отплачивали ему за полученные из-за него дурные отметки доброй порцией тумаков.

Все его силы уходили на учение других, так что их не оставалось на то, чтобы учиться самому. Помню такой случай. Во время очень бурного переезда по каналу он бросился на капитанский мостик и стал было «учить» старого морского волка, как править кораблем. Разумеется, его тут же попросили удалиться на свое пассажирское место и не соваться не в свое дело.

Я познакомился с ним в трамвае при следующих обстоятельствах. Я сидел между двумя дамами, когда кондуктор пришел собирать плату за проезд. Одна из моих соседок вручила ему шестипенсовик с просьбою высадить ее у цирка Пиккадилли, куда проезд стоил только два пенса. Другая моя соседка оказалась подругой первой. Вынув из портмоне шиллинг и передавая его кондуктору, она сказала первой даме:

– Нет, милочка, мы сделаем иначе. Я должна тебе шесть пенсов. Ты отдашь мне четыре, а я уплачу за нас обеих.

Кондуктор взял шиллинг, выдал два билета по два пенса и занялся разрешением заданной ему мудреной арифметической задачи.

– Не беспокойтесь, так будет верно, – убеждала его моя соседка слева. – Дайте моей подруге четыре пенса сдачи. (Кондуктор покорно исполнил это требование.) А ты, – обратилась она к подруге, – отдай мне эти четыре пенса назад… Вот так. Теперь вы, – новое обращение к кондуктору, – отдайте мне восемь пенсов. Ну, вот, все в порядке, – заключила она, когда получила и эти восемь пенсов.

Кондуктор вышел из вагона на площадку, ворча себе под нос о напрасном обременении его такими сложными денежными операциями. И я невольно посочувствовал ему.

– Теперь я должна тебе шиллинг, – заявила моя соседка слева своей подруге.

Я счел инцидент исчерпанным. Но вдруг сидевший напротив джентльмен, цветущего вида, крикнул трубным голосом:

– Эй, кондуктор! Вы обочли этих дам на четыре пенса.

– Что вы сочиняете?! – с негодованием возразил появившийся вновь в дверях кондуктор. – Ведь я выдал им два билета по два пенса…

– Ну да. Но два билета по два пенса составляют не восемь, а всего четыре пенса, – продолжал трубить цветущий джентльмен и, обратившись к моей соседке справа, вежливо спросил: – Позвольте узнать, мэм, сколько вы изволили отдать кондуктору?

– Шесть пенсов, – ответила та, роясь в своем кошельке. – А потом я отдала своей подруге четыре пенса.

– Нет, нет, ты ошибаешься! – горячо запротестовала соседка слева. – Ведь мы начали с того, что я была тебе должна шесть пенсов…

– Да, но я все-таки отдала тебе четыре пенса, – настаивала ее спутница.

– Вы дали мне шиллинг, – вмешался кондуктор, тыча пальцем в мою соседку слева.

– Верно, – подтвердила та.

– А я дал вам сдачи сначала шесть пенсов, потом еще два пенса, не так ли? – продолжал кондуктор.

– И это верно, – согласилась дама.

– Потом я отдал вон той, – снова бесцеремонное тыканье пальцем в другую мою соседку, – четыре пенса, не так ли?

– А я тут же передала их ей! – подхватила эта дама.

– Ну, вот и выходит, что я обсчитал не кого-нибудь из вас, а самого себя на четыре пенса! – решил кондуктор. – Кто же теперь вернет их мне?

– Но ведь одна из этих леди дала вам шесть пенсов, – снова вступился цветущий джентльмен.

– Ну да, и я не отказываюсь от этого. Совершенно верно, эта вон пассажирка, – опять ткнул пальцем кондуктор, – дала мне шесть пенсов, которые я потом и вернул вон той. Хотите, обыщите меня, и вы увидите, что у меня ни в сумке, ни в карманах нет шестипенсовой монеты. Я как получил ее, так тут же и передал назад из рук в руки. Говорю: я обсчитал не их, а самого себя, и теперь мне интересно знать, с кого я получу назад свои деньги?

После дальнейших переговоров между дамами, цветущим джентльменом и кондуктором все у них до такой степени перепуталось в уме, что никто из четырех заинтересованных лиц уже не мог сказать ничего точного; они только противоречили и себе и друг другу. Цветущий джентльмен взялся было разобрать дело, к общему удовольствию, но в результате получилось то, что, еще не доезжая до первого места стоянки, дамы и их заступник обвинили кондуктора в присвоении чужой собственности; кондуктор пригласил полисмена; последний записал имена и адреса дам, чтобы возбудить против них судебное преследование за неуплату следуемых с них за проезд четырех пенсов (дамы вовсе не отказывались уладить возникшее между ними и кондуктором недоразумение возвращением или отдачей ему этой суммы, но цветущий джентльмен препятствовал им в этом); одна из подруг прониклась уверенностью, что другая хотела обмануть ее на четыре пенса, и обвиняемая в этом истерически разрыдалась.

Обе дамы высадились у цирка Пиккадилли, а я и цветущий джентльмен поехали дальше, до вокзала Черинг-Кросс. Там, у кассы, выяснилось, что нам с цветущим джентльменом предстояло ехать по железной дороге в одно и то же предместье, и мы, разговорившись, сели в одно купе. Он всю дорогу толковал о случае с четырьмя пенсами и сильно возмущался.

Мы обменялись рукопожатием у дверей моего дома, причем мой случайный спутник выразил свое восхищение по поводу открытия, что мы с ним соседи. Что привлекло его во мне – осталось для меня тайной; мне же он совсем не понравился, и я отнесся к нему прохладно. Впоследствии я узнал, что к числу его особенностей принадлежало свойство восхищаться каждым человеком, который не оскорблял его прямо в глаза.

Дня три спустя он вдруг, без всякого предупреждения, влетел ко мне в кабинет и извинился в том, что не мог явиться раньше.

– Подхожу к вам и встречаю почтальона, который передал мне вот это для вас, – продолжал он, вручая мне синий пакет. – Очевидно, это напоминает о взносе за пользование водопроводом. Против этого нужно возбудить протест: срок наступит только в сентябре, а теперь только июнь. Вы не обязаны делать такие ранние взносы.

Я возразил ему, что так как во всяком случае нужно платить за пользование водопроводом, то совершенно все равно, сделать это в июне или сентябре.

– Нет, тут дело в принципе, – сказал он. – К чему вам платить за то, чего еще не дают? С какой стати вы будете уплачивать, чего еще не должны?

Он с большим красноречием распространился на эту тему, и я имел глупость слушать его. В какие-нибудь полчаса он убедил меня в том, что данный вопрос связан с неотъемлемыми правами британских граждан и что я буду недостоин пользоваться этими правами, трудами и кровью завоеванными для меня моими предками, если сделаю в июне то, что следовало сделать только в сентябре. Вообще, он сумел так настроить меня, что я тут же написал заведующему «водяным» сбором лицу резкое письмо, которое потом обошлось мне в зале суда в пятьдесят фунтов стерлингов, и это помимо платы за водопровод, которую тоже пришлось внести в свое время.

После этого я всячески стал избегать его, но, живя по соседству, разумеется, не мог не сталкиваться с ним и не узнать его покороче. Вся его жизнь доказывала, что не было человека, более его пламеневшего любовью к ближнему и стремившегося сделать каждому хоть что-нибудь хорошее; но по какому-то злому року все его добрые намерения никому не приносили пользы.

В один рождественский вечер, стоя в дверях одной фешенебельной гостиной и дожидаясь, когда обо мне доложат, я был свидетелем такой сцены. Десятка полтора почтенных мужчин и дам торжественным шагом ходили вокруг ряда стульев, расставленных посередине комнаты, между тем как Поплетон (так звали этого благодетеля) играл на пианино. По временам он вдруг прекращал игру, и по его знаку публика опускалась на стулья, вокруг которых ходила, видимо довольная возможностью отдохнуть. Но один из присутствовавших не сел и направился к двери, провожаемый завистливыми взглядами остальных. Когда он подошел ко мне, я спросил его, что значит эта странная церемония.

– Ах, лучше и не спрашивайте! – произнес он, махнув рукой. – Это одна из глупых выдумок сумасшедшего Поплетона. Того и гляди, заставит всех играть в куклы! – в сердцах добавил он и поспешно вышел из гостиной.

Я попросил служанку не беспокоиться докладывать обо мне и, сунув ей за это одолжение шиллинг, тоже поспешил выскользнуть из дома.

После сытного обеда Поплетон иногда предлагал заняться легкими танцами или просил помочь ему перетащить из одного угла зала в другой тяжелое пианино, – вообще сделать что-нибудь такое, чего не полагается делать при переполненном желудке.

Он был неистощим на придумывания разных «забав», «игр» и «развлечений». Стоило вам засесть в уютный уголок, чтобы побеседовать с добрым приятелем или с хорошенькой и неглупой дамочкой, как он подбегал с предложением: «Идите играть в литературную последовательность», и невзирая на ваше сопротивление, тащил вас к столу, клал перед вами лист бумаги и карандаш и требовал, чтобы вы сделали описание вашей любимой литературной героини. И все это выходило у него так просто и наивно, что сердиться на него, в сущности, не было никакой возможности.

Стараясь чем-нибудь услужить каждому, он постоянно вызывался провожать пожилых дам на поезд и не покидал их до того мгновения, пока поезд не трогался и он ничем больше не мог быть полезным даме. Потом оказывалось, что он усадил ее как раз в вагон для курящих, где ей приходилось оставаться до первой остановки и благодаря этому пострадать весь путь от невыносимой головной боли и жестокого кашля. Не менее охотно он играл с детьми, причем так усердно и натурально изображал «диких зверей», что надолго нагонял на мелюзгу неподдельный ужас.

Что касается доброты и чистоты его намерений, то в этом трудно было подыскать ему равного. Так, например, когда он посещал больных, то непременно приносил им какое-нибудь лакомство, от которого больным становилось еще хуже.

Он очень любил участвовать в свадьбах. Однажды ему удалось так ловко составить программу свадебного поезда, что невеста явилась в церковь утром вместо вечера, и это привело к тому, что весь день, назначенный для радости и ликования, был испорчен. А в другой раз он то же самое проделал с женихом. Словом, он вечно все перепутывал и портил, зато первый сознавался в своих ошибках, с полной искренностью ужасался им и раскаивался в них.

На похоронах он обыкновенно утешал горюющих ближних покойного указанием на то, что он теперь избавлен от всяких страданий и что, наверное, скоро и они увидятся с ним в лучшем мире.

Но самым главным его наслаждением было вмешиваться в ссоры.

На целые десять миль вокруг не было ссоры, в которой он не принимал бы деятельного участия. Начинал он обыкновенно с роли доброго посредника, а кончал тем, что благодаря его посредничеству простая ссора переходила в непримиримую вражду.

Будь он литератором или дипломатом, его удивительная способность вмешиваться в чужие дела могла бы увенчать его лаврами, но в качестве обыкновенного человека он благодаря этой способности доставлял только одни неприятности другим и самому себе и заслужил прозвище «всеобщего благодетеля», хотя, разумеется, в кавычках.

### VIII. СИЛА ПРИВЫЧКИ

Это было во время одного из моих переездов из Северной Америки в Англию. Мы сидели втроем в курительной каюте парохода «Александра»: я, один из моих лондонских приятелей и американец, редактор-издатель одного из многочисленных нью-йоркских воскресных листков.

Мой приятель и я рассуждали о силе привычки, а американец молча слушал нашу беседу, потягивая пиво.

– Поработав над собою известное время, человек твердо усваивает ту или другую привычку и остается верен ей всю жизнь, – говорил между прочим мой приятель. – Вода такой же приятный напиток, как и шампанское, если привыкнуть к ней. Вообще, к чему привыкнешь, все будет казаться приятным. Да вот, например, эти сигары… Кстати, не желаете ли попробовать? – и он придвинул ко мне ящик с сигарами, один вид которых возбуждал у меня тошноту.

– Благодарю, – сказал я, – я дал себе слово не курить во время этого переезда.

– Не пугайтесь! – со смехом успокаивал он меня. – Я это только так, для примера. Я знаю, что вы не станете курить моих сигар и что вы прохворали бы целую неделю, если бы решились на такой подвиг. Но я сам, как вы знаете, курю их постоянно и очень ими доволен, потому что привык к ним. Раньше, несколько лет назад, когда я был еще молод, мне казалось, что я не могу курить никаких сигар, кроме дорогих гаванских. Заметив, наконец, что можно разориться на этих сигарах, я решил обходиться более дешевым сортом. Дело было в Бельгии, и один из моих тамошних знакомых посоветовал мне брать сигары местного производства. Я попробовал одну, и она показалась мне свернутой из капустного листа, обмакнутого в гуано, зато сотня таких сигар стоила всего три пенни, и я заставил себя вообразить, что вкус их нисколько не хуже вкуса гаванских; приобрел сразу сотню и принялся за них скрепя сердце. Когда мне делалось от них очень скверно, я утешал себя мыслью, что ведь и гаванские сигары вызывали у меня тошноту, головокружение и другие неприятные состояния. И, как видите, в конце концов, я так освоился с этими «капустниками», что всякий другой сорт, не исключая и самого высшего, кажется мне противным.

Я заметил, что было бы лучше совсем бросить курить.

– Я сам подумывал об этом, – подхватил мой приятель. – Но, знаете ли, некурящий мужчина делается таким угрюмым… В табаке есть что-то, способствующее общительности.

И, откинувшись на спинку дивана, он выпустил изо рта огромный клуб дыма, распространявшего прямо-таки невозможное зловоние.

– Потом, не угодно ли стаканчик моего кларета? – продолжал он и сам же ответил себе: – Ну, конечно, нет. Никто не желает пить моего кларета, как и курить моих сигар. А знаете что? Три года тому назад, когда я жил в Хаммерсмите, благодаря этому кларету было поймано двое ночных воров. Они, между прочим, взломали у меня буфет и выпили вдвоем пять бутылок моего кларета. Полицейский нашел их потом лежавшими на крыльце соседнего дома; в ногах у них находился мешок с украденными у меня вещами. Воры, наугощавшись кларетом, так хорошо чувствовали себя, что без сопротивления сдались в руки полицейскому и покорно последовали за ним в участок, где тотчас же были освидетельствованы врачом, который нашел у них острое желудочное отравление. С тех пор я постоянно оставляю несколько бутылок этого снадобья в буфете и на кухонном столе для дарового угощения любителей чужой собственности.

Но сам я привык к этому кларету, и он мне полезен. Приходишь иногда домой полумертвым от усталости, выпьешь стаканчика два и вдруг как бы возрождаешься к новой жизни. Начал я его пить по той же причине, по которой привыкал к этим сигарам. Я получаю его прямо из Женевы, и он стоит мне шесть шиллингов за целую дюжину бутылок. Из чего и как выделывается это вино, – не знаю, да и не желаю знать. Я к нему привык, и оно мне не только по вкусу, но даже приносит пользу, а больше мне ничего и не нужно.

Я знаю одного человека, жена которого была чем-то вроде блаженной памяти Ксантиппы. Она весь день только и делала, что пилила мужа; даже по ночам своим громким храпом не давала ему покоя. Но вот она, будучи все время здоровой женщиной, вдруг от чего-то умерла. Друзья поздравили его с избавлением от такой беспокойной супруги и высказали предположение, что теперь он будет наслаждаться деловым спокойствием. Но – увы! – они сильно ошиблись. Целых двадцать два года голос его жены наполнял дом, проникал сквозь стены, разносился по саду и расплывался замирающими звуковыми волнами по окрестностям, и вдруг такая томительная, подавляющая тишина! Дом стал казаться бедному вдовцу чужим, потому что в нем недоставало привычной утренней бури, визгливой брани и вечернего рокота упреков, сопровождаемого тихим треском пылающего камелька. По ночам вдовец не мог спать из-за отсутствия привычного храпа, в котором ему тоже чудились брань и упреки. Беспокойно ворочаясь с боку на бок, он с горькими вздохами бормотал: «Н-да, мы никогда не дорожим тем, что имеем, а понимаем ему цену только после его безвозвратной утраты!»

Наконец он захворал от бессонницы. Доктора пичкали его всевозможными средствами, но ничто не помогало.

Посоветовавшись между собою, они объявили ему, что если он желает спасти свою жизнь, то пусть отыщет себе вторую жену, которая «напиливала» бы ему сон. По соседству немало женщин, нисколько не уступавших покойнице в искусстве «пилить»; но, будучи еще незамужними, они не обладали достаточною практикой в этом искусстве, а ждать, пока они приобретут полный навык, больному было некогда. На счастье больного, когда им уже готово было овладеть отчаяние, в окрестности умер один человек, по словам кумушек, буквально «запиленный» до смерти острым язычком своей жены. Сам еле живой, вдовец отправился к новоовдовевшей на другой же день после похорон ее мужа. Она оказалась настоящей «колючкой», то есть именно тем, что в данное время было нужно вдовцу. Недолго думая он посватался к ней, и через полгода уже имел ее под своей кровлей.

Однако оказалось, что вторая супруга не могла вполне заменить первую: дух у нее был силен, а плоть оказалась немощна. У нее не было такого, то мощного и раскатистого, то пронзительного, возвышающегося до тончайшей фистулы, голоса, так что полнота его звуков не вся доходила до нового мужа, когда он находился в саду. Это вынудило его покидать свое любимое место под сенью деревьев и садиться на окружавшей дом открытой веранде; только там он и мог вполне услаждаться вокальными упражнениями своей новой супруги. Но случалось так, что лишь только он с трубкой и газетой комфортабельно устраивался на веранде, как супруга внезапно умолкала. Тогда он ронял на пол газету и сидел в напряженном и тревожном ожидании. Проходило несколько минут тоскливого безмолвия, и муж начинал нервничать и окликать жену.

«Тут ли ты, дорогая?» – слышался с веранды его слабый и боязливый голос.

«Конечно, тут! Где же мне еще быть, старый колпак?» – доносился из комнаты раздраженный ответ.

«Что же ты замолкла, голубка? – продолжал он с проясневшим лицом. – Говори что-нибудь. Я так люблю, когда ты говоришь».

Но измученная возней по хозяйству пожилая и слабая женщина часто была не в силах работать еще и языком. Муж впадал в новый припадок уныния и, скорбно качая головой, шептал про себя: «Нет, это совсем не то, что моя незабвенная Сусанна… Ах, какая это была женщина!»

Ночью также было не то, более получаса она не могла производить «пиления» и в полном изнеможении опускала голову в подушки, чтобы тут же тихо уснуть, между тем как ее предшественница могла «пилить» далеко за полночь если не самого мужа, то всех других живых существ, с которыми ей приходилось сталкиваться за день. Храпеть, как храпела покойница, она тоже не умела; а между тем этот храп, казавшийся продолжением «пиления», как я уже говорил, также составлял насущную потребность старичка. Обиженный и огорченный, он тряс жену за плечо и плаксиво просил:

«Голубка, что ж ты оборвала на полуслове? Продолжай о том, как Джини подавала завтрак и как я смотрел на нее. Это так интересно…»

– Вот что значит сила привычки, – заключил мой приятель, закуривая свежую сигару.

– Что касается привычки, то и я могу рассказать вам одну занимательную историю, если пожелаете выслушать ее, – вдруг заговорил молчавший до сих пор нью-йоркский издатель.

Разумеется, мы изъявили полную готовность слушать, и американец начал:

– Человек, о котором я поведу свой рассказ, был родом из Джефферсон-Сити. Он родился в этом городе и в течение сорока семи лет ни разу не проводил ночи вне его стен. Это был очень почтенный джентльмен. С девяти часов утра до четырех пополудни он торговал солониной, а в остальное время был ярым пресвитерианцем. Он всегда говорил, что понятия о хорошей жизни и о хороших манерах – одно и то же. Он вставал в семь часов утра, в семь с половиной устраивал семейную молитву, в восемь завтракал, в девять занимался своим делом, в четыре садился на лошадь, которую ему приводили к этому времени, катался на ней до пяти, потом купался или принимал ванну, пил чай, играл с детьми или читал им вслух. Все это проделывалось им до половины седьмого; в семь он садился за обед, затем отправлялся в клуб, где играл в вист до четверти одиннадцатого; ровно в половине одиннадцатого он уже присутствовал дома за вечерней молитвой, а в одиннадцать ложился в постель и тут же мирно засыпал. Двадцать пять лет он вел такой образ жизни без малейших изменений. Выработав себе такую программу, он выполнял ее машинально. Точность его была так велика, что по нему проверялись церковные часы, и местные «астрономы» уверяли, что он зачастую заставлял краснеть самое солнце своей точностью.

Вдруг умирает один из его дальних родственников, живший в Англии и разбогатевший торговлей в Индии, и оставляет ему все свое состояние, не исключая и крупного торгового дела в Ост-Индской компании. Ввиду такой перемены судьбы ему пришлось круто порвать со всем прежним строем своей жизни. Передав свое джефферсонское дело старшему сыну от первого брака, он со второю женою и ее детьми переселился в Лондон.

Из Джефферсон-Сити ои выехал четвертого октября и только семнадцатого добрался до Англии. Прохворав весь переезд, он прибыл совершенно разбитым в Лондон, где по телеграфу заказал себе особняк с полной обстановкой. Несколько дней он пролежал в постели, но потом оправился и изъявил намерение посетить на следующий день Сити, чтобы ознакомиться там со своими новыми делами. Это было в среду вечером, и он велел разбудить себя на другой день пораньше.

Однако в четверг он проснулся только в час пополудни. Жена объяснила ему, что не решалась будить его, предполагая, что ему теперь всего полезнее хороший сон. Он согласился со справедливостью этого предположения. Встав и одевшись, он, не желая манкировать своей религиозной обязанностью, по обыкновению собрал в столовой всю семью вместе с новыми слугами и в половине второго совершил утреннюю молитву. После этого он сел завтракать, а в три часа очутился в Сити. Туда уже успел достичь слух об его феноменальной точности, поэтому его позднее прибытие всех крайне удивило. Рассказав, как и чем было вызвано его опоздание, он заявил, что явится на другой день в половине девятого, то есть в то самое время, в какое он привык начинать свой деловой день.

Он оставался в конторе до позднего вечера и попал домой к самому обеду, но почти ничего не мог есть, хотя раньше всегда проявлял за обеденным столом прекрасный аппетит. Отсутствие аппетита он объяснял тем, что не совершил в этот день своей обычной верховой прогулки, и весь вечер чувствовал себя, как говорится, не в своей тарелке; это он приписывал тому, что не мог сыграть обычной партии виста в клубе, и решил завтра же записаться в какой-нибудь приличный клуб. В одиннадцать он, как всегда, лег спать, но заснуть ему не удалось, и он кашлял и ворочался с боку на бок и, по мере того как шло время, только все более разгуливался и исполнялся энергией. После полуночи его вдруг охватило непреодолимое желание пойти пожелать детям спокойной ночи. Накинув на плечи халат и сунув ноги в туфли, он прокрался в детскую. Скрип дверных петель разбудил ребятишек, чему он очень обрадовался, потому что не намеревался будить их нарочно. Заботливо закутав их в сбившиеся одеяла, он уселся около детских кроваток на стуле и целый час рассказывал детям разные поучительные истории. Потом он перецеловал их, наказал им не шалить и стараться скорее заснуть, а сам, почувствовав сильный голод, спустился в кухню, нашел там кусок холодной дичины с хлебом и основательно закусил. Вернулся он в постель более успокоенным, но все-таки не мог уснуть до пяти часов утра, потому что задумался о новых делах, с которыми ему предстояло много хлопот.

Проснулся он опять ровно в час дня. Жена говорила, что много раз принималась его будить, но все безуспешно. Он был крайне раздражен, и не будь он таким добрым человеком и любящим мужем, его жене, наверное, досталось бы в этот день от него. Поэтому ои снова очутился в Сити только около трех часов.

Так продолжалось целый месяц. Выбитый из привычной колеи, человек напрасно боролся с установившимся против его воли режимом. Он ежедневно просыпался ровно в час, каждую ночь украдкой «обедал» в кухне и засыпал ровно в пять утра.

Он не мог понять причины такой странности. Врачи объяснили ее водянкою мозга, гипнотической невменяемостью, наследственным лунатизмом и т. п. «научными» предположениями. Здоровье его сильно пошатнулось; страдали и его дела. Казалось, он стал жить, так сказать, наизнанку. Дни его как будто не имели ни начала, ни конца, а лишь одну середину. У него не было времени ни для развлечений, ни для отдыха. Когда он чувствовал себя бодрым и общительным, все вокруг него спали, и ему не с кем было перекинуться словом. Объяснение получилось самое неожиданное и таким же неожиданным путем. Как-то раз его дочь стала при нем готовить вечером свои уроки.

«Какой теперь час в Нью-Йорке, папа?» – спросила она, подняв голову от учебника географии.

«В Нью-Йорке? – переспросил отец, взглянув на свои часы. – Здесь ровно десять, а между здешним временем и нью-йоркским разницы немного более четырех с половиною часов. Там часы отстают, следовательно, теперь в Нью-Йорке половина шестого пополудни».

«Стало быть, в Джефферсон-Сити еще меньше?» – вмешалась мать.

«Да, – ответила девочка, взглянув на карту, – Джефферсон-Сити на два градуса западнее Нью-Йорка».

«На два градуса?.. – соображал отец. – В градусе сорок минут. Следовательно, сейчас в Джефферсоне…»

Вдруг он хлопнул себе рукой по лбу, вскочил и крикнул во всю силу своих легких:

«А! Так вот в чем дело!.. Ну, теперь я все понял!.. Слава богу! Теперь все пойдет на лад!..»

«Что с тобой? – встревоженно спрашивала жена. – Что такое? В чем дело?

«А в том, что теперь в Джефферсоне четыре часа дня, то есть время моей обычной верховой прогулки. Вот это-то мне и нужно было знать».

Действительно, ему только это и нужно было знать, чтобы опять попасть в свою колею и зажить вновь нормальной жизнью. Двадцать пять лет он жил по часам, но по часам именно джефферсонским, а не лондонским. Он переменил только градус долготы, а не самого себя. Внедрившаяся за четверть столетия привычка не могла быть изменена по приказанию солнца.

Разобрав со всех сторон это неожиданное открытие, он пришел к заключению, что ему необходимо восстановить прежний образ жизни, то есть жить по джефферсонским часам. Он ясно видел все сопряженные с этим неудобства, но нашел, что с ними ему легче мириться, чем с тем, что он терпел за последний месяц. И вместо того чтобы ломать свои привычки и заставить себя приспособиться к новым условиям, он решил заставить эти условия примениться к нему.

Сообразно с этим он от трех часов дня и до десяти вечера занимался в своей конторе, в десять садился на лошадь и скакал за город, причем в темные вечера брал с собой фонарь. Когда прошел слух об его вечерних загородных прогулках, все местное население стало судить и рядить этого «чудака».

Обедал он в час ночи, а затем отправлялся в «приличный и спокойный» клуб, члены которого охотно согласились играть с новым сочленом в вист с часу ночи до четырех часов утра.

В половине пятого утра он собирал семью для вечерней молитвы, в пять ложился в постель, сразу засыпал и спал как сурок до часу дня.

Весь Сити зубоскалил над ним, но это нисколько его не смущало. Одно только терзало его: невозможность бывать в церкви. Каждое воскресенье в пять часов дня он чувствовал потребность присутствовать на утреннем богослужении, но в это время не было такого богослужения. В семь часов вечера в эти дни он скромно «полдничал», в одиннадцать «обедал», в полночь пил послеобеденный чай, в три часа ночи слегка закусывал хлебом с сыром, ложился спать на час раньше, то есть в четыре утра, и, чувствуя себя неудовлетворенным, не мог заснуть до пяти часов.

– Это был человек привычки, – заключил рассказчик.

Когда он замолчал и стал допивать свое пиво, я, сказав несколько приличных случаю слов, поспешил выбраться на палубу, чтобы отдышаться от дыма бельгийских сигар и поразмышлять на свежем морском воздухе о только что услышанных рассказах моего соотечественника и американца о могущественной силе привычки.

### IX. КОЕ-ЧТО О РАССЕЯННОСТИ И ЗАБЫВЧИВОСТИ

Вы приглашаете его к себе на обед в четверг и, помня его рассеянность, предупреждаете:

– Смотрите, не явитесь в среду или в пятницу, а помните: в четверг, понимаете? У меня соберутся несколько человек, которым давно уже хотелось познакомиться с вами. Не перепутайте же, ради Бога!

Отыскивая свою записную книжку, он добродушно смеется:

– Не беспокойтесь. На этот раз явлюсь в назначенный день и час с точностью хронометра. В среду я ни в каком случае не мог бы попасть к вам, потому что приглашен в Мэншон-хауз… не помню только по какому случаю. А в пятницу, видите ли, я должен отправиться в Шотландию, так чтобы в воскресенье быть на месте и присутствовать… кажется, на открытии выставки… Ах, Боже мой! куда же делась моя записная книжка?.. Ну, все равно, я запишу просто на бумажке… Вот видите, записываю?

Вы наблюдаете, как он совершенно верно заносит на лоскуток бумаги, что в четверг обедает у вас в такое-то время, и как потом пришпиливает эту бумажку к стене над письменным столом. Успокоенный, вы возвращаетесь домой и говорите своей жене:

– Ну, на этот раз он наверняка не обманет: при мне же аккуратно записал. Тем более что как раз все остальные дни этой недели у него заняты в других местах, и он отлично об этом помнит.

Наступает четверг. Восемь часов вечера. Гости съезжаются. Его еще нет, но если он и опоздает на четверть часа, это еще не беда. В половине девятого ваша супруга врывается в кухню, где кухарка сообщает ей, что если через десять минут все еще нельзя будет подавать на стол, то она, кухарка, умывает руки, потому что ее кулинарные произведения – не гости и ждать больше не могут.

Вернувшись в столовую, ваша супруга намекает, что «семеро одного не ждут» и что если любезные гости желают кушать, то лучше дольше не медлить. В то же время она кидает вам такие взгляды, которые ясно говорят, что она винит вас: наверное, вы не так, как следовало, пригласили его, то есть не приняли во внимание его рассеянности и этим поставили и ее, свою жену, и самого себя, и гостей в такое неловкое положение.

Начался обед. За супом и рыбой вы развлекаете гостей, и вместе с тем оправдываетесь перед женою анекдотами об его феноменальной рассеянности. За следующими блюдами его пустое место наводит тень на весь стол, а за десертом беседа переходит на умерших родственников и знакомых. Вообще, весь обед и вечер испорчены.

В пятницу, в четверть девятого, он подкатывает к вашему подъезду и неистово звонит. Услыхав его громкий голос, разносящийся по передней, вы спешите к нему навстречу.

– Простите, опоздал чуточку! – извиняется он, крепко пожимая вам руку. – Такая досада: этот глупейший кэбмен повез меня сначала на площадь Альфреда, а потом…

– Бог с ним, с вашим кэбменом! – обрываете вы его, как давнишнего знакомого, с которым можно и не церемониться, и спрашиваете, чему вы обязаны видеть его у себя сегодня.

Вполне понятно, что после вчерашнего инцидента вы не питаете особенно нежных чувств к его виновнику, и потому ваш вопрос звучит не совсем вежливо.

Но он громко смеется, хлопает вас по плечу и весело восклицает:

– Как чему, да ведь вы сами же пригласили меня на сегодня обедать? Предупреждаю, что я голоден, как волк, и…

– В таком случае вам придется отправиться в ближайший ресторан, – отвечаете вы. – При всем желании сегодня я не могу накормить вас: мы давно уже пообедали.

– Давно пообедали?! Но ведь еще только начало девятого, а пригласили меня к восьми? – недоумевает он. – Это похоже на насмешку, и я…

– С большим правом это мог бы сказать о вас я, – снова прерываете вы его. – Я приглашал вас на обед в четверг, а не в пятницу. Вчера мы, – я с женою и нарочно приглашенные ради вас гости, – так долго прождали вас, что и обед был испорчен, и весь вечер пропал.

Он смотрит на вас с недоверием и потом бормочет упавшим голосом и с краскою смущения на лице:

– Неужели так?.. Почему же это я вообразил, что вы пригласили меня именно на пятницу?.. Гм… странно!

– А потому, – поясняете вы, – что если бы я приглашал вас на пятницу, то вы непременно запомнили бы либо четверг, либо субботу; таково уж свойство вашей удивительной памяти. Ведь вы собирались сегодня ехать в Эдинбург…

– Ах, бог мой! – восклицает он, взмахивая руками, – ведь и в самом деле я сегодня должен был ехать в Эдинбург…

И, не говоря больше ни слова, он как сумасшедший вылетает на улицу и благим матом зовет обратно только что отъехавший кэб.

Возвращаясь к себе в кабинет, вы размышляете о том, что теперь ему придется пропутешествовать до Шотландии в вечернем костюме и что утром ему придется приобрести для себя другое платье, и как будет трудно сделать это, потому что едва ли найдется готовое на его фигуру.

Но еще хуже складываются события, когда он сам приглашает гостей к себе. Помню, как однажды он позвал на свою дачу человек около двадцати, обещав угостить их чем-то необыкновенным, а вечером устроить «интересное» катанье на лодках, с музыкой и пением. Разумеется, он тут же и забыл о своем приглашении и был крайне изумлен, когда в назначенный день к нему нахлынула целая толпа разряженных гостей. Не припомню, как он тогда выпутался из петли, но знаю, что потом многие из приглашенных сделались его смертельными врагами.

В другой раз он предложил одному из наших знакомых, мистеру Холларду, прокатиться с ним и своей невестой, мисс Линой (кстати сказать, он состоял одновременно женихом трех девиц, но, находясь с одной, совершенно забывал о существовании двух остальных), в кабриолете. Холлард согласился, и они втроем укатили. Дело было в гостях у одного из его родственников. Мы, в ожидании возвращения катающихся, остались в доме, чтобы потом вместе пообедать. Часа через полтора вернулся один Холлард и с удрученным видом бросился в кресло.

– Что случилось? – спросил я, бывший с ним на короткой ноге.

– Ах, не стоит и говорить! – досадливо отмахнулся он.

– Однако в чем же дело? – приступили к нему другие. – Экипаж, что ли, опрокинулся?

– Нет, только… я…

Его нервы оказались сильно потрясенными, а язык – парализованным.

– Но что же случилось с вами-то? – продолжал приставать я, пока остальные только молча переглядывались.

Холлард попросил стакан воды, залпом выпил его и потом довольно связно рассказал свое приключение.

– Только что мы успели благополучно избежать столкновения с вагоном трамвая, – начал рассказчик, – как нужно было завернуть за угол… Вы знаете манеру нашего милейшего Мак-Кью (так звали чудака, подвиги которого я описываю) завертывать за углы: большою дугою, поперек улицы и с опасною близостью к противоположному фонарному столбу. Я уже не раз с ним ездил и привык к особенностям его езды; но на этот раз почему-то не приготовился к его эксцентричным поворотам, поэтому, при первом же таком повороте кабриолета, вдруг очутился сидящим посреди мостовой и окруженным толпою гогочущих зевак.

В подобных случаях всегда проходит некоторое время прежде чем человек поймет, где он и что с ним. Так и я. Пока я пришел в себя и поднялся на ноги, от кабриолета не осталось и следа. Между тем толпа зевак все увеличивалась, комментируя случившееся со мною на все лады и не стесняясь в сильных выражениях. С трудом протиснувшись сквозь это милое собрание гранильщиков лондонской мостовой, я догнал проходивший мимо трамвай и уже на нем вернулся сюда. Всего досаднее мне то, что ни Мак-Кью ни мисс Лина, очевидно, не заметили, на какую тяжесть облегчился их экипаж; они даже не оглянулись и продолжали мчаться вперед, словно у них все было в полном порядке. Неужели они оба могли забыть, что я сижу сзади них? А впрочем, – добавил Холлард, – мне всего досаднее на самого себя, зачем я, согласившись занять кучерское место, не настоял на том, чтобы мне были переданы и обязанности кучера. Я таких смелых и фантастических загибов за углы не делаю, и все обошлось бы вполне благополучно.

В тот же день, вечером, я встретил Мак-Кью в театре. Места у нас с ним были почти рядом, и лишь только он меня увидел, как шагнул ко мне чуть не через колени сидевших между нами двух почтенных дам и загрохотал на весь зал:

– А, это вы? Вот вас-то мне и надо! Боялся, что вы не приедете… Скажите, пожалуйста, брал я сегодня с собой молодого Холларда, когда отправился прокатиться с мисс Линой?

– Брали, – ответил я. – Ведь мы все вместе были у Холлардов, и вы оттуда…

– Вот-вот, то же самое говорит и Лина! – подхватил он, сияя во все лицо, точно бог весть какую новость узнал от меня. – Лина уверяет, будто мы брали его с собой, а я готов побожиться, что его совсем и не было у Холлардов.

– Нет, он был, и вы попросили его сесть на кучерское место, когда отправлялись кататься, но править стали сами и выронили его на каком-то углу, – напомнил ему я.

– Не может быть?! – рявкнул он на весь театр, возбудив негодование зрителей, действующих на сцене лиц и представителей полиции. – Я совсем этого не помню.

– Зато Холлард отлично помнит. Спросите его самого, – ответил я.

Все знакомые Мак-Кью были уверены, что ему никогда не удастся жениться, между прочим, уж по одному тому, что он ни за что не запомнит день, час, церковь и невесту; а если каким-нибудь чудом и запечатлеет все это в своей «решетчатой» памяти, то что-нибудь так напутает, что свадьба непременно расстроится. Многие даже думали, что Мак-Кью уже давно женат, только не помнит этого факта. Я сам был убежден, что если он еще не женат и свадьба каким-нибудь чудом состоится, то через несколько дней он все равно позабудет об этом.

Но мы все ошибались. Церемония его бракосочетания состоялась, хотя и не с мисс Линой, а с другой девицей, которую я увидел в первый раз лишь в церкви. Это была на вид особа очень миленькая, но по ее глазам я заметил, что она не из тех, которые могут допустить, чтобы муж забыл о них.

Прошло с полгода. Я путешествовал по Шотландии и, возвращаясь оттуда, остановился на несколько дней в Скарбурге. После обеда в гостинице я накинул на себя непромокаемый плащ и вышел пройтись. Шел сильный дождь, но кто же из проведших целый месяц в Шотландии обращает внимание на погоду в Англии? Пробираясь вдоль темной набережной и склонив голову под бурными порывами ветра, я споткнулся о какого-то человека, скорчившегося под стеною. Я ожидал целого потока ругательств со стороны потревоженной мною фигуры, но, должно быть, она находилась в таком удрученном состоянии, что относилась ко всему окружающему с полною апатией, а потому не издала ни звука.

– Простите, я не заметил вас в темноте, – сказал я. При первых же звуках моего голоса скрюченная фигура вскочила на ноги и обрадованно рявкнула на всю набережную:

– Ба! это вы, дружище?

– Мак-Кью?! – со своей стороны воскликнул я, пораженный этой неожиданной встречей и при таких необычайных обстоятельствах.

– Господи, как я рад вас видеть! – продолжал он, с силою тряся и чуть не отрывая у меня мою руку. – Во всю свою жизнь я не радовался так… Вот счастье-то!..

– Но что же вы здесь делаете? Почему мокнете под дождем и притом в такой неподходящей одежде? – спросил его я, увидев, что на нем только светлый фланелевый костюм, какой обыкновенно одевают для игры в лаун-теннис, и какая-то смешная шапчонка на голове. – Ведь на вас сухой нитки нет.

– Да-да, представьте себе, как глупо это вышло! – со смехом воскликнул он. – Утром была великолепнейшая погода, и я подумать не мог о таком ужасном ливне…

– Так отчего же вы не отправились домой, когда пошел дождь, а уселись тут? – продолжал допытываться я.

– Да как же я это сделаю, когда никак не могу припомнить, где мы остановились? – возразил он. – Ни улицы, ни дома, ничего не помню. Ради Бога, возьмите меня с собой и накормите где-нибудь. Я положительно умираю с голоду, – взмолился он, цепляясь за меня, как ребенок.

Взяв его под руку, я поспешно повернул обратно в свою гостиницу.

– Разве у вас с собой не было денег? – спросил я между прочим по дороге.

– Ни пенни! – с новым смехом ответил он. – Кошелек остался у меня в другом костюме. Мы приехали сюда с женою сегодня утром из Йорка. Вещи оставили на станции и отправились искать помещение. Как только мы отыскали его, я переоделся и пошел прогуляться, предупредив Нод, что вернусь к завтраку. Погода была чудная, и я облачился в этот костюм, который так удобен для прогулок. Ну, и пошел себе куда глаза глядят, как всегда это делаю, когда не иду куда-нибудь в заранее определенное место и с определенной целью… Да-да, пожалуйста, не подсмеивайтесь! Случается ведь и со мною, что я иду именно туда, куда нужно… положим, по правде сказать, это бывает редко, но все же бывает… Ну, так вот, пошел я, не заметив ни улицы, ни дома, ни направления, по которому иду… Ходил я, ходил, а потом вспомнил, что пора и домой, но где этот «дом» – совсем забыл. Все мои расспросы, разумеется, ни к чему не привели, потому что мы остановились не в гостинице, а в частной квартире, куда нас зазвали, когда мы проходили мимо ворот. А таких квартир, где останавливаются проезжие, здесь много. Спрашивал я в двух-трех, а потом надоело, и я стал ходить по улицам в надежде, что Нод пойдет искать меня и мы с ней случайно встретимся. Попробовал даже спросить у одного полисмена, не знает ли он, где остановились господа Мак-Кью, приезжие. Думал, что полицейские должны все знать. А он расхохотался мне прямо в лицо, и это так меня обозлило, что я хватил его кулаком по физиономии и присадил ему здоровенный фонарь под левым глазом. Кое-как удрал от него, и теперь боюсь, как бы меня не сцапали за это.

Я дал ему у себя переодеться в сухое платье, потом накормил его сытным ужином и напоил чаем с ромом, чтобы он хорошенько согрелся. За едой он рассказывал, как заходил в один ресторан и, откровенно объяснив свое положение, просил хозяйку подать ему в долг порцию бифштекса. Но хозяйка ответила, что не раз уж слыхала такие басни, и велела слугам выгнать его.

– Если бы Провидение не послало вас ко мне на помощь, я бы в эту ночь непременно утопился, – заключил он свое повествование.

Я оставил его у себя ночевать, а утром, после завтрака, отправился вместе с ним в полицию, с помощью которой нам и удалось к полудню разыскать его жену. Бедняжка, по ее собственным словам, всю ночь проплакала, опасаясь, что с ее мужем случилось какое-нибудь непоправимое несчастье. Однако, судя по ее не слишком удрученному виду, она вовсе не так сильно тревожилась о пропавшем муже, как старалась уверить нас.

Дальнейшие похождения этого интересного по своей феноменальной рассеянности и забывчивости человека мне неизвестны, потому что он вскоре, вместе с женою, куда-то очень далеко уехал, и я совершенно потерял его из виду.

### X. ЖЕНЩИНА, СПОСОБНАЯ ОЧАРОВЫВАТЬ

– Неужели это тот самый мистер Н., который?..

В ее темных глазах зажглись искорки приятного изумления и легкого недоверия, смешанного с опасением ошибиться. Мой приятель, представивший меня ей, со смехом уверил ее, что я – действительно тот самый, который… и оставил нас вдвоем.

– Ах, боже мой, так вот вы какой! – медленно растягивая слова, говорила она с очаровательной улыбкой, усадив меня рядом с собой. – А я представляла себе вас степенным, пожилым человеком, и вдруг – совсем другое!

Голос ее был мягкий и ласкающий, манеры вкрадчивые, взгляд – прямо чарующий, и я весь очутился под ее обаянием.

Я тогда только что начал свои литературные подвиги, и мне было очень лестно, что меня уже начинают признавать некоторой величиной.

– И неужели это вы написали ту прелестную вещь, которая в последнее время так заинтересовала публику? – продолжала она петь, обдавая меня волнами своих тонких духов и огнем своих красивых глаз. – Ах, как, должно быть, приятно иметь такой талант! Горюю, что у меня нет никакого таланта.

Я поспешил было утешить ее искусственным комплиментом, но она с веселым смехом закрыла мне рот веером. Впоследствии я был рад этому, потому что иначе я, наверное, оказался бы виновным в большой банальности, что могло повредить моей не окрепшей еще репутации.

– Я знаю, что вы хотели сказать, – ласково промолвила она, – но не знала бы, как это принять, потому что вы, говорят, так искусны в неявной сатире.

Я постарался показать вид, что действительно способен к такой хитрости, но по отношению к ней не стал применять ее. Она на одно мгновение оставила свою обтянутую перчаткою руку на моей. Оставь она руку в таком положении на два мгновения, я опустился бы перед ней на колени и… вообще, в том или другом виде, разыграл бы форменного дурака перед всей публикой…

– Оставьте свои комплименты для других, – говорила она. – Мне даже искренних от вас не нужно. Я только желала бы, чтобы вы были моим другом. Ведь по годам я гожусь вам в матери. (Ей могло быть лет тридцать с небольшим, но она выглядела не старше двадцати пяти, а мне было двадцать три года, но моя наивность и неопытность ставили меня наряду с подростками.) Но вы имеете передо мною то преимущество, что знаете мир и людей, и этим так выгодно отличаетесь от других кавалеров. Ведь, в сущности, наше общество так пусто и неинтересно, не правда ли? Вы и представить себе не можете, как я иной раз жажду уйти из этого общества, чтобы делить свое уединение с таким человеком, перед которым я могла бы быть самой собой, который мог бы вполне понять меня… Надеюсь, вы будете навещать меня? Я всегда дома по средам. И мне можно будет говорить с вами по душам, да? Вы расскажете мне свои умные мысли. Это будет такое большое удовольствие для меня, среди шумного общества так томящейся в духовном одиночестве.

Разумеется, я не прочь был хоть сейчас поделиться с ней тем, что она называла моими «умными» мыслями, и уже хотел было вознестись, так сказать, на ораторскую трибуну, но в это время ее пригласил к ужину один из членов «пустого» общества, и она приняла его руку. На ходу она бросила мне через плечо такой жалобный взгляд, который яснее слов говорил: «Видите, как мне тяжело? Я целый час должна сидеть с таким пошляком! Пожалейте же меня!»

И я искренно пожалел ее. А после, в конце вечера, я искал ее по всей анфиладе зал, но нигде не нашел и случайно узнал от одного из знакомых, что она давно уже уехала… в компании того самого человека, который похитил ее у меня.

Недели две спустя мы с одним из собратов по перу, тоже человеком еще молодым, полдничали в ресторане.

– Вчера мне удалось познакомиться с одной очаровательной женщиной, некоей миссис Клифтон-Куртенэ, – сообщил он мне между прочим.

– Разве? – отозвался я. – Мы с ней старые друзья. Она постоянно просит меня почаще бывать у нее, потому что очень интересуется моей беседой. Я и бываю.

– А! Я не знал, что вы с ней знакомы, – тоном разочарованности заметил мой коллега.

Казалось, этот факт уменьшил в его глазах достоинства этой дамы. Впрочем, он скоро оправился и восторженно продолжал:

– Замечательно умная женщина! Боюсь только, что я немножко обманул ее ожидания, – с веселой усмешкой прибавил он. – Она, видите ли, сначала ни за что не хотела верить, что я тот самый, который написал то-то и то-то. Судя по моим писаниям, она думала, что я чуть ли не старый седовласый мудрец.

Лично я в произведениях моего приятеля мог видеть только то, что литературная зрелость сильно отстает от физической, и если миссис Клифтон-Куртенэ видела противоположное, то это можно было объяснить только недостатком у нее известного критического чутья.

– Мне очень жаль ее, – продолжал мой приятель. – Она так жестоко страдает в том пустом и пошлом свете, к которому прикована своим положением. «Вы и представить себе не можете, – говорила она мне, – как я желала бы встретить кого-нибудь, кому я могла бы открыть всю свою душу, кто мог бы вполне понять меня…» Я непременно буду у нее в следующую среду. Она так настойчиво приглашала меня. Хотите, пойдемте вместе.

В назначенный день мы отправились. Моя беседа с очаровательной хозяйкой вышла не настолько конфиденциальной, как бы мне этого хотелось, потому что у нее в ее тесной квартире, дай бог на восемь человек, набралось гостей чуть не впятеро больше. Протомившись целый час в тесноте, жаре, духоте и скуке среди незнакомой толпы, где я чувствовал себя в высшей степени сиротливо, как все молодые люди, находящиеся в таких условиях и по своей застенчивости не решающиеся заговорить с чужими первыми, – я наконец кое-как протискался к хозяйке.

Она встретила меня с такой светлой улыбкой, которая сразу вознаградила меня за все мои страдания, и пропела:

– Как мило с вашей стороны, что вы сдержали свое обещание. Я ждала вас с таким нетерпением. Боялась, забудете обо мне. А я только с вами и могу отвести душу. Рассказывайте, что вы делали и писали за все то время, когда мы не видались.

Я начал было исповедоваться ей в своих новых литературных грехах. Она молча слушала меня секунд десять, потом вдруг прервала вопросом:

– Скажите, пожалуйста, тот милый молодой человек, с которым вы сегодня приехали и которого мне на прошлой неделе представили на вечере у леди Леннон, тоже написал что-нибудь?

Я ответил утвердительно.

– А о чем он написал? – продолжала она. – У меня так мало времени на чтение, и я обыкновенно читаю только такие вещи, которые близки моей душе (она озарила меня таким красноречивым взглядом, от которого вся кровь бросилась мне в голову). Но мне все-таки интересно бы знать, что мог написать ваш молодой коллега?

Я изложил ей содержание последней повести моего приятеля и, желая быть к нему вполне справедливым, привел целиком некоторые места, которыми он особенно гордился. Из всех этих мест миссис Клифтон более всего понравилось следующее: «Объятия доброй женщины для мужчины то же самое, что спасательный пояс, сброшенный ему с неба».

– Ах, как это хорошо! – восторгалась она. – Повторите, пожалуйста, еще раз.

Я повторил, а вслед за мною слово в слово повторила и она. В это время к ней подплыла какая-то величественная пожилая дама, и я убрался в свой прежний угол, стараясь показать вид, что мне очень весело, но, должно быть, совершенно безуспешно.

Когда настало время прощаться с гостеприимной хозяйкой, я отправился отыскивать своего спутника, чтобы вместе с ним совершить и прощальную церемонию, и застал его оживленно беседующим с хозяйкой. Подходя к ним, я слышал, как они обсуждали недавно совершенное убийство. Мастеровой зарезал свою жену, горькую пьяницу, из-за которой был разорен весь его дом.

– Ах, – пела миссис Клифтон, играя своими огненными глазами, – какая страшная сила в женщине! Она может и возвысить мужчину, и принизить его. Когда я читаю и слышу что-нибудь такое о женщине, то постоянно вспоминаю ваши прекрасные слова: «Объятия доброй женщины для мужчины то же самое, что спасательный пояс, сброшенный ему с неба». Это чудо как хорошо!..

Да, эта женщина способна была очаровывать каждого… до поры до времени.

### XI. ДУХ УАЙБЛИ

Я сам никогда не встречался с этим духом, но много слышал о нем от самого Уайбли. По-видимому, дух был особенно предан моему приятелю, Уайбли, который, в свою очередь, был очень привязан к нему. Лично я вовсе не интересуюсь духами, как, по всей вероятности, не интересуются мною и духи. Но у меня есть друзья, которым они покровительствуют; через этих-то вот друзей я порядочно и осведомлен о бесплотных существах, именуемых духами. О духе Уайбли я намерен говорить с полным уважением. Я признаю, что это был вполне добропорядочный, трудолюбивый и добросовестный дух, с которым было бы очень приятно вести дружбу, если бы… Дело в том, что у него есть один недостаток – глупость (скорее, впрочем, кажущаяся, нежели действительная). А так как этот недостаток свойствен не одному духу, то я отношусь к нему снисходительно.

Этот дух переселился к Уайбли вместе с резной мебелью для кабинета, приобретенною им по случаю как дубовая, но после оказавшейся березовой, и вначале был довольно скромен, ограничиваясь одними «да» или «нет», и то лишь тогда, когда его спрашивали.

Уайбли однажды забавлялся целый вечер, предлагая ему тоже самые скромные вопросы, вроде следующих: «Здесь ты, дух?» (на что дух отвечал иногда утвердительно, иногда отрицательно). «Слышишь ли ты меня?» «Счастлив ли ты?» Тройной треск в мебели означал «да», двойной – «нет». Удивительнее всего было то, что дух ухитрялся на некоторые вопросы отвечать одновременно и «да» и «нет». Уайбли приписывал это крайнему усердию духа. Бывало и так, что никто и не думает его спрашивать, а он долгое время беспрерывно твердит: «да», «нет», «нет», «да». Даже жаль его становилось за такое, очевидно, тревожное состояние.

Уайбли понравилась эта забава, и он приобрел круглый стол, чтобы духу было удобнее общаться с ним. (Известно, что духи почему-то предпочитают круглые столы овальным и четырехугольным и, вообще, всякой другой мебели.) В угоду своему приятелю я присутствовал на нескольких сеансах, но дух при мне был до крайности вял и несловоохотлив; Уайбли объяснял это тем, что дух относится ко мне не совсем дружелюбно, находя, вероятно, что я сам отношусь к нему враждебно. Но это была неправда: в начале знакомства с этим духом я вовсе не чувствовал к нему неприязни. Напротив, я был им очень заинтересован и нарочно приходил, чтобы послушать его фокусы, и с удовольствием слушал по целым часам.

Мне только не нравилось, что дух при мне всегда так долго медлил, прежде чем «разойтись», а когда наконец «расходился», то употреблял такие длинные и непонятные слова, каких нет ни в одном лексиконе. Помню, однажды мы с Уайбли и его постоянным партнером по сеансам, Джобстоком, битых два часа ломали себе головы над одним словом, которое состояло из двух десятков букв и не содержало в себе никакого понятного нам смысла. Переставляя буквы и отчасти даже заменяя их другими, каждый из нас «вырабатывал» из них свой смысл. Получилась полная разноголосица, так что, в конце концов, мы чуть было не поссорились. После нескольких таких неудачных опытов Уайбли пришел к заключению, что я и Джобсток не «гармонируем» с духом, поэтому можем только «парализовать» его силу. Мы поняли намек и перестали посещать сеансы. Уайбли подобрал других партнеров, и, по его словам, тотчас же получились «блестящие» результаты, выразившиеся в ряде зловещих предупреждений и предвещаний. Однажды Уайбли прибежал ко мне сильно встревоженный и объявил, что, по сообщениям духа, я должен остерегаться одного человека, живущего на улице, начинающейся с буквы «С», а в другой раз, чуть не глубокой ночью, прилетел с такой новостью: я должен немедленно отправиться в прибрежный город, в котором находятся три церкви, и там некто нанесет мне сильное огорчение, которое впоследствии превратится для меня в большую радость. Мой твердый отказ последовать этому совету, то есть отправиться на поиски города с тремя церквями (других, более точных указаний, дух не давал), чтобы там нарваться на оскорбление, хотя бы и связанное с заманчивым обещанием блестящего вознаграждения за него в неизвестном будущем, был признан Уайбли прямым кощунством. Кое-как мне удалось успокоить своего приятеля. Ввиду такой трогательной заботы обо мне Уайбли и его духа я, разумеется, не мог сердиться на них.

Вообще же страсть духа Уайбли совать свой нос в чужие дела напоминала мне моего покойного друга Поплетона.

Дух был в восторге каждый раз, когда спрашивали его совета или просили у него помощи, а Уайбли, бывший его усердным рабом, обегал весь приход в поисках людей, чувствующих потребность в сверхъестественной поддержке, и приводил их к своему духу.

Случалось, что дух предлагал женам, не желавшим жить со своими мужьями, подойти «с угла пятой улицы за церковью к третьему дому» (он никогда не давал прямых, точных и ясных адресов, а постоянно ограничивался такими смутными указаниями) и два раза позвонить у такой-то парадной двери. Женщины горячо благодарили дух за добрый совет, бежали рано утром (как он велел) разыскивать «пятую улицу за церковью и третий дом с угла», находили такой дом и звонили у парадной двери, тоже как-то символически обозначаемой духом. Появлялся заспанный, полуодетый слуга и спрашивал, что нужно. Женщины сами не знали, чего хотят, и слуга с бесцеремонной бранью с треском захлопывал дверь перед их носом. Тогда женщины решали, что дух, по всей вероятности, указывал не эту улицу как «пятую», а какую-нибудь другую, по соседству, или следовало считать не с того угла, и повторяли свои звонки у других дверей – все с тем же, разумеется, результатом.

Как-то раз, в июле, я встретился с Уайбли в Эдинбурге. Мой приятель выглядел очень озабоченным и удрученным.

– Здравствуй, дружище! – воскликнул я, увидев его и протягивая ему руку. – А я думал, ты корпишь в экзаменационной комиссии, устроенной там у вас, и вдруг нахожу тебя здесь…

– Да, я действительно должен был заседать в комиссии, – сознался он. – Но оказалось, что я здесь нужен для какого-то более важного дела.

– Для «какого-то»?! – удивился я. – Разве ты не знаешь, для какого именно?

Он сначала немножко замялся, потом смущенно пробормотал:

– В том-то и дело, что я сам толком не знаю, зачем меня принесло сюда.

– Вот это мило! – воскликнул я. – Ехать из Лондона в Эдинбург и не знать зачем!

– Да, видишь ли, в чем дело: этого хотела Мэри…

– Мэри! – повторил я в полном недоумении, зная, что его жену зовут Эмили Джорджиной Анной и никого близких с именем Мэри у него нет. – Это что еще за Мэри появилась у тебя?

– Ах, я и забыл, что ты до сих пор не знаешь имени моего духа. Ведь его зовут Мэри, – пояснил Уайбли.

– А! – подхватил я, начиная смутно понимать, в чем дело. – Так это твой дух, которого зовут Мэри, направил тебя сюда? Неужели он так и не пояснил, с какой целью?

– Да, и это-то вот и мучит меня. Он сказал только: «Отправляйся немедленно в Эдинбург; там должно кое-что случиться с тобой». И больше ни слова.

– Сколько же времени ты думаешь пробыть здесь? – спросил я.

– И этого не знаю! – огорченно ответил он, разводя руками. – Я торчу тут уже целую неделю, и в Лондоне очень обижаются на меня за мое, как они называют, странное отсутствие. Мне вчера сообщил об этом письмом Джобсток. Я бы и не поехал, если бы Мэри так не настаивала: три вечера подряд она твердила одно и то же.

Я не знал, что еще сказать. Мой приятель так серьезно относился к своему духу, что не было никакой надежды образумить его. Подумав немного, я, однако, решился сказать:

– Вполне ли ты уверен, что эта Мэри – добрый дух? Ведь, говорят, и духи бывают разнохарактерные, как и плотские существа. Ведь, в сущности, мы и сами – не что иное, как духи во плоти, поэтому и действуем сообразно тому, какой в нас сидит дух… Разве не могло случиться, что твоя Мэри из коварных духов и только дурачит тебя?

– Да, я уж и сам задавал себе этот вопрос, – сознался Уайбли. – Очень может быть, что ты прав. Если здесь ничего не случится со мной, я начну подозревать Мэри в желании доставить мне неприятность, и…

– И хорошо сделаешь! – подхватил я. – На твоем месте я бы давно уже постарался разузнать ее характер, прежде чем так слепо ей доверяться, ведь этак она тебя бог знает до чего доведет.

Месяц спустя я опять встретился с Уайбли уже в Лондоне, возле судебных установлений (мой приятель был адвокатом и имел порядочную практику).

– А знаешь ли, – начал он после первых приветствий, – ведь Мэри не обманула меня; пока я был в Эдинбурге, там действительно случилось нечто касающееся меня. В тот самый день, как мы с тобою встретились, умер один из моих старых клиентов, в своем имении, милях в пяти от Эдинбурга…

– Ну, я очень рад – по отношению к Мэри, конечно, – сказал я, – это несколько оправдывает ее.

– Да, но представь себе, что при этом вышло, – с жаром продолжал он. – Клиент оставил свои дела в крайне запутанном состоянии, и его старший сын тотчас же бросился ко мне в Лондон, чтобы посоветоваться со мной; но не найдя меня там – я как нарочно был в отъезде, – отправился к другому. Мне было очень обидно узнать об этом по возвращении…

– Ну, вот, видишь, все-таки твоя Мэри не совсем благожелательна к тебе, – заметил я.

– Да, кажется, что так… Но во всяком случае она не солгала, что в Эдинбурге должно случиться что-нибудь, имеющее ко мне отношение, – утешался он.

Потом я узнал, что какой-то новый случай, вроде вышеописанного, окончательно укрепил веру Уайбли в дух Мэри, и его привязанность к этому духу сделалась настоящим бедствием и для него самого, и для его друзей и знакомых. Дух Мэри начал сообщаться с моим приятелем уже не с помощью стола, а, так сказать, непосредственно. Он всюду следовал за ним, проникая к нему даже в спальню, и среди ночи вел с ним длинные беседы. Жена Уайбли была крайне недовольна этой вольностью, вполне основательно находя такое поведение не совсем приличным для духа женского пола. Он сопровождал свою жертву всюду. Никто другой не слышал его голоса, но Уайбли постоянно отвечал ему вслух; а иногда случалось и так, что мой приятель вдруг вскакивал из-за стола и бежал в какой-нибудь укромный уголок, чтобы там побеседовать со своим духом без помехи.

– Знаешь что? – жаловался он мне однажды в откровенную минуту. – Она начинает сильно надоедать мне. Просто покоя не дает. Не знаю, право, как бы мне хоть ненадолго отвязаться от нее и отдохнуть. Я понимаю, что она привязалась ко мне от доброго чувства, но подчас для меня становится прямо невыносимо ее неотступное преследование. Кроме того, она беспокоит и моих домашних… Они из-за нее иногда доходят до нервных припадков.

Однажды эта неугомонная преследовательница моего бедного приятеля устроила настоящую сцену. Уайбли играл с одним строгим майором в вист. В конце игры майор, перегнувшись через стол, вдруг спросил своего партнера резким тоном:

– Будьте так любезны, сэр, объяснить мне, была ли у вас какая-нибудь земная (он резко подчеркнул это слово) причина выступить с одним козырем против моих пик?

– Простите, майор, – с запинкой ответил Уайбли, – я сам чувствовал, что должен бы пойти с дамы, но… но, видите ли, я…

– Вы шли с козыря по внушению «свыше»? – подхватил майор, слышавший кое-что о «Мэри».

– Да… совершенно верно… по внушению, – лепетал красный, как пион, смущенный Уайбли.

– Ага! – со сдержанным бешенством произнес майор, вставая и вытягиваясь во весь свой внушительный рост. – В таком случае я должен отказаться продолжать эту игру. Сумасброда во плоти я еще могу кое-как вынести, но быть одураченным каким-то сумасшедшим духом…

– Позвольте, майор! – запальчиво остановил его Уайбли. – Вы не имеете права так говорить о духах.

– Хорошо, – продолжал майор, – я скажу несколько иначе: отказываюсь играть с духами потому, что как бы ни были они хороши, но ни черта не смыслят в карточной игре, и я посоветовал бы им сначала научиться хоть основным правилам этой игры, а потом уж соваться в нее. Так им от моего имени и потрудитесь передать!

Раскланявшись со всеми нами, майор величественно удалился не только от стола, но и совсем из клуба. Мне пришлось подкрепить огорченного и расстроенного приятеля большим стаканом бренди с содовой и отвезти домой.

В конце концов Уайбли все-таки удалось отвязаться от своего духа. Это обошлось ему в восемь тысяч фунтов стерлингов; но многие уверяли, что он еще довольно дешево отделался.

Случилось это счастливое событие так. Рядом с Уайбли поселился один испанский гранд, познакомился с ним и как-то вечером пришел к нему в гости поболтать. Разумеется, Уайбли не замедлил познакомить гранда и со своим духом. Испанец пришел от него в восторг. Он говорил, что был бы счастливейшим из людей, если бы у него был такой руководитель и помощник.

Этот гранд был первым, так хорошо отнесшимся к духу, и Уайбли искренно полюбил его за это. Испанец каждый вечер приходил к Уайбли, и они вдвоем устраивали сеансы, тянувшиеся иногда до рассвета. К сожалению, я не знаю подробностей, потому что Уайбли не все рассказывал. Но, кажется, дело было в том, что «Мэри» внушила ему, будто гранд открыл никому не известный богатейший золотой рудник в Перу, и посоветовала ему, Уайбли, попросить у гранда позволения вложить в дело оборудования этого рудника несколько тысчонок, чтобы потом приобрести миллионы. Она уверила моего приятеля, что знает гранда с детства и может вполне поручиться в том, что это самый честный человек во всем нашем лживом мире.

Гранд был поражен, когда узнал от Уайбли, что тому известна его тайна, которую он, гранд, так тщательно от всех скрывал. Но теперь, «по особому доверию» к человеку, покровительствуемому таким всемогущим и всезнающим духом, он, пожалуй, откроет ему, – конечно, под условием величайшей тайны, – что нуждается в восьми тысячах фунтов стерлингов для начала оборудования рудника, своим богатством превышающего все остальные золотоносные места на земном шаре. Он, гранд, и об этой временной нужде в такой пустой, в сущности, сумме тоже никому раньше не говорил, чтобы не выдать своей тайны, надеясь как-нибудь достать необходимую сумму, хотя бы под залог небольшой части своих обширных южноамериканских владений; но из уважения к духу мистера Уайбли и к самому мистеру Уайбли, он, так и быть, готов принять последнего в компаньоны своего грандиозного предприятия, хотя такая комбинация никогда не входила в его планы и расчеты.

Окончилась вся эта история тем, что Уайбли вручил гранду восемь тысяч фунтов стерлингов и, конечно, более уж не видал его.

Этот инцидент заставил моего приятеля навсегда рассориться со своим «духом», который тут же исчез так же бесследно, как и испанский «гранд».

Другим «духом» Уайбли решил не обзаводиться, и с тех пор снова сделался почти нормальным человеком.

### XII. ДЖЕК БЕРРИДЖ

В первый раз я встретил его несколько лет тому назад на скачках.

Только что прозвучал колокол, призывающий седлать лошадей, я медленно подходил к трибуне, более заинтересованный пестрой и нарядной публикой, чем самими скачками.

Вдруг один из моих знакомых спортсменов, бросившийся к тотализатору, схватил меня за плечо и хриплым голосом шепнул мне на ухо:

– Наденьте вашу сорочку на Миссис Уоллер.

– Что такое?! – спросил я, оторопев. – Надеть сорочку на…

– Да-да, наденьте вашу сорочку на Миссис Уоллер, – повторил он еще более настойчивым шепотом и тут же исчез в толпе.

Я до такой степени был огорошен, что несколько минут стоял как вкопанный и как дурак пялил глаза на то место, где скрылся спортсмен. Зачем мне надевать свою рубашку на миссис Уоллер, которой я даже не знаю? Да если бы мне и удалось найти эту даму и зачем-то надеть на нее свою рубашку, то в чем же останусь я сам?

Надвинувшаяся на меня сзади новая, только что прибывшая толпа вынесла меня прямо к главному старту, где у тотализатора бросалась в глаза, среди других имен бегущих лошадей, и Миссис Уоллер. Тут только я уразумел смысл таинственной фразы моего знакомого. Он хотел мне сказать, чтобы я ставил на Миссис Уоллер, не жалея даже последней рубашки; следовательно, он был вполне уверен, что лошадь возьмет главный приз.

Но я уже не раз попадался благодаря таким «благожелательным» советам и больше не хотел испытывать капризной фортуны. Однако слова опытного спортсмена неотступно звучали у меня в ушах и молотками стучали в мозгу. Мне казалось, даже птицы, пролетавшие над моей головой, твердили: «Надень свою сорочку на Миссис Уоллер, непременно надень!» И как ни восставал мой рассудок против того, что уже столько раз приносило мне большой ущерб, но желание пожертвовать на Миссис Уоллер если и не рубашку, то хоть полсоверена, зародившееся против моей воли, разгоралось в моем сердце настоящим пожаром. Я чувствовал, что если Миссис Уоллер выиграет и я ничего на нее не поставлю, то меня вечно будет укорять совесть.

Оттиснутый толпою, я находился уже настолько далеко от тотализатора, что не успел бы вовремя к нему пробраться, потому что через минуту должны были начаться скачки. Оглянувшись вокруг, в нескольких шагах от себя я увидел сидящего под большим белым зонтиком так называемого вольного комиссионера, состоявшего при тотализаторе.

Мне понравилось его красное, но открытое и честное лицо, и я обратился к нему с вопросом:

– Сколько на Миссис Уоллер?

– Четырнадцать против одного, – ответил он. – Желаете поставить? Наверняка выиграет.

Я вручил ему полсоверена, и он выписал мне билет, который я наскоро сунул в жилетный карман, и потом бросился к старту, где уже начались скачки.

Миссис Уоллер действительно выиграла. В первый раз случилось, что выигрывала лошадь, на которую я поставил, и это так меня поразило, что я совершенно забыл о своем выигрыше и вспомнил о нем только четверть часа спустя. Я поспешил на то место, где сидел комиссионер, которому я вручил ставку, но его там больше не оказалось. Ну, разумеется, этого следовало ожидать. Захотел поверить какому-то комиссионеру! Это ведь все равно, что швырнуть деньги прямо на мостовую.

Сунув руки в карманы и с досады мысленно высвистывая веселый опереточный мотивчик, я повернул обратно.

– Вы ищете Джека Берриджа, сэр? – раздалось у меня сбоку. – Пожалуйте, я к вашим услугам.

Я обернулся и увидел того самого комиссионера, которому отдал полсоверена.

– Я видел вас и кричал вам, сэр, – продолжал он, – но вы смотрели не в ту сторону и, вероятно, не слыхали, поэтому я и поспешил к вам.

Я был обрадован тем, что его честное лицо не обмануло меня.

– Это очень мило с вашей стороны, – сказал я. – Я не думал уж увидеть вас и полагал, что мои семь фунтов пропали.

– Семь фунтов и десять шиллингов, сэр, – поправил он меня. – Вот, получите.

Он вручил мне выигранную мною сумму и вернулся к своему месту.

По окончании скачек, возвращаясь в город, я снова столкнулся с комиссионером. В одном месте собралась толпа, любовавшаяся, как пьяный и оборванный бродяга ожесточенно бил такого же сорта женщину. Я торопился уйти от этой неприятной уличной сцены, как вдруг заметил Джека Берриджа, энергично расталкивавшего толпу. Меня заинтересовало, что он хочет сделать, и я остановился.

Комиссионер – человек, кстати сказать, плотный и, по-видимому, сильный, засучил рукава и крикнул мастеровому:

– Ну-ка, милый друг, померься-ка лучше со мной, чем с этой бедной полуумирающей женщиной!

– С моим полным удовольствием, сэр! – отозвался рычащим голосом бродяга, мгновенно оторвавшись от своей жертвы, и прежде чем Берридж успел увернуться, поставил ему под глаз синяк и рассек губу.

Берридж не промолвил больше ни слова, но через минуту его противник лежал на мостовой, извиваясь от боли, как змея, и оглашая улицу глухими стонами.

– Ну, будешь теперь знать, как бить беззащитных женщин? – незлобиво, но внушительно говорил ему Берридж, наклоняясь над ним и сам же помогая ему встать. – Ступай теперь домой и займись собою, а валяться тут и стонать на весь город – совсем не дело для молодого, здорового парня. Ведь я тебя только слегка поучил. Тебе вовсе не так уж больно, и ты больше притворяешься… Ну, ступай, ступай, пока тебя не забрала полиция!

Парень, пошатываясь и прижимая руки к груди и ребрам, кое-как доплелся до находившейся напротив пивной подозрительного вида; избитая им женщина была подобрана кем-то другим, и толпа начала расходиться. Берридж сильно заинтересовал меня. Я пригласил его сесть со мной в кэб, чтобы отвезти его домой. Он горячо поблагодарил, и мы поехали по указанному им адресу.

Дорогой я узнал от него, что он живет со своими старыми родителями (самому ему было лет двадцать с небольшим) и несколькими младшими братьями и сестрами. Всех их он содержал на свои труды. Доброта и любовь ко всему живущему так и сквозили в каждом его слове.

Он жил в одном из дальних переулков, и мне нужно было сделать большой крюк, чтобы доставить его туда. Он очень просил меня «оказать ему честь» своим посещением; но так как было уже поздно, то я обещал навестить его как-нибудь в другой раз!

Характерная сцена произошла в то время, когда он уже хотел позвонить у своей двери.

Мимо крыльца пробегала девочка-подросток, бледненькая, худенькая и плохо одетая. Увидев Берриджа, она, назвав его по имени, пожелала ему доброго вечера.

– А как здоровье отца? – спросил он.

– Ничего, слава богу. Ему гораздо лучше, – ответила девочка.

– А матери?

– Ей все по-старому, мистер Берридж. Такое горе…

– Бедная!.. А чем вы теперь живете?

– О, Джим стал уже кое-что зарабатывать, – радостно сказала девочка. – Теперь нам уже не так худо, как было.

– Слава богу! Но все-таки, думаю, не хватает у вас… На вот, передай от меня матери на лекарство, – говорил Берридж, доставая из кошелька и зажимая девочке в руку пару соверенов.

Девочка рассыпалась в благодарностях.

– Хорошо, хорошо! – прервал он ее. – В случае, если опять будет у вас заминка… понимаешь? Когда опять не хватит денег, приходи ко мне или напиши. Я всегда с удовольствием выручу.

Еще раз поблагодарив и тут только догадавшись спросить, почему у него завязано поллица (он ответил, что от зубной боли), девочка убежала. Берридж позвонил в свою квартиру, а я отправился к себе.

Несколько дней спустя, по окончании делового дня, я отправился к нему. Этот человек сразу так заинтересовал меня, что мне захотелось познакомиться с ним поближе. Случилось так, что, когда я подъезжал к его домику с одной стороны, он сам подъезжал с другой. Рядом с ним в небольшом и недорогом шарабане, запряженном пони, помещалась маленькая, чистенькая, миловидная и приветливая старушка, которую Берридж отрекомендовал мне как свою мать.

– Все время толкую ему, что он напрасно возит с собой старуху, когда с ним могла бы красоваться молоденькая жена, – говорила она, обменявшись со мной рукопожатием. – Никак ему этого не вдолблю; и слышать не хочет. Может, вы убедите его, сэр…

– Нет, матушка, меня в этом никто не убедит, – подхватил сын, почтительно ведя ее под руку на крыльцо. – Я когда-то обещал своей мамуле, что буду катать ее на собственной лошадке и в собственном, пусть и не роскошном экипажике, – вот и сдержал слово. А больше мне ничего не нужно.

– Да, хороший ты у нас сын, очень хороший. Вот и женушку тебе надо бы завести такую же хорошую, – приговаривала старушка, поднимаясь при помощи сына по ступенькам и любовно поглядывая на него.

В доме, где оказалось еще несколько человек, меня охватила ласкающая атмосфера дружной, мирной и проникнутой довольством жизни. Я словно очутился в другом мире, не имевшем ничего общего с тем людским вихрем, из которого явился я сам.

Лица всех обитателей этого неприхотливого, но вполне благоустроенного и уютного домика прояснились при появлении Берриджа. Этот краснолицый человек, с твердым голосом и железными мускулами, казался добрым волшебником, любящим сердцем и щедрой рукой рассыпающим свои дары. Из его объемистых карманов появлялись один за другим разные свертки: табак для старика отца; большая кисть винограда для больного соседского мальчика, гостившего у этих добрых людей; хорошая детская книжка для одного мальчугана, называвшего Берриджа дядей; полбутылки портера для больной женщины с опухшим лицом воскового цвета (она оказалась вдовою старшего брата Берриджа); лакомства для двух девочек этой вдовы; две тетради нот для младшей сестры и еще что-то.

– Мы хотим сделать из нее настоящую леди, – смеялся он, прижимая к себе белокурую головку обнявшей его младшей сестры и нежно проводя своей широкой и грубой ладонью по шелковистым волосам головки. – Выучим ее всему, что следует знать леди, а потом и выдадим замуж за… вообще за какого-нибудь порядочного человека.

После ужина, очень хорошо приготовленного и поданного, хотя и скромного, как все в этом доме, Берридж собственноручно состряпал жженку и упросил пропустить стаканчик и мать, не говоря уж об отце, который, по его настоянию, занимал председательское место, от чего упорно отказывался, находя, что на первом месте должен сидеть тот, кто кормит семью. Для младших членов семьи мой новый приятель составил из апельсина, сахара, имбирного вина и еще чего-то сладкий напиток, который им всем понравился не хуже, чем нам, взрослым, жженка.

Я пробыл в этой счастливой семье довольно долго, слушая неистощимые юмористические рассказы молодого хозяина. Рассказывал он с таким заразительным юмором, что смеялись не только все слушавшие его, но и посуда тряслась в унисон на столе. Голос у Берриджа был громкий и раскатистый, так что он, наверное, слышался и на улице, когда его обладатель находился, как говорится, «в ударе». Но иногда в повествование рассказчика закрадывалась грустная нотка; тогда его голос звучал глухо и мягко, и веселое, жизнерадостное лицо подергивалось как бы от внутренней боли.

Когда пунш развязал языки старикам и последние наперебой принялись восхвалять своего действительно примерного сына, Берридж ласково, но твердо оборвал их:

– Да будет вам приписывать мне такие качества, каких у меня совсем нет! Если я что и делаю для других хорошее, то только потому, что это доставляет мне удовольствие. Я люблю, чтобы все вокруг меня были довольны, и когда им недостает чего-нибудь, это мучит меня больше, чем их самих. Вот и все объяснение моих кажущихся добрых поступков.

Родители его были из простых поселян и выражались по-простонародному, едва умея кое-как разбирать печатное по слогам и подписывать свое имя. Он же сумел кое-чего понахвататься и мог поддержать любой разговор. Естественно, это заставляло стариков смотреть на сына как на существо высшего порядка, помимо того, что он доставлял им возможность вести на склоне лет вполне обеспеченную и беззаботную жизнь.

Вскоре после моего посещения этой славной семьи мне пришлось уехать, и я два года не видал Берриджа. Как-то раз, в октябре, я слонялся по Ист-Энду и вдруг столкнулся с Берриджем лицом к лицу, проходя мимо маленькой часовни в Бердет-Роуд, из которой Берридж выходил. Но он так изменился за эти два года, что я едва ли узнал бы его, если бы его не назвал по имени другой встретившийся с ним человек, или если бы он сам, узнав меня, не напомнил о себе.

Пара густых бакенбард, каких раньше у него не было, придавали его красному лицу довольно почтенный вид. Он был одет в черную, плохо сшитую пару и держал в одной руке какую-то книгу, а в другой – зонтик. Фигура его казалась и тоньше и ниже прежней, что очень поразило меня. Вообще он в этот раз произвел на меня такое впечатление, будто все, чем он раньше так выгодно отличался от других, было из него выжато и от него осталась только одна тень.

– Неужели это вы, Берридж?! – вскричал я, оглядывая его с нескрываемым изумлением.

Его маленькие, глубоко запавшие глаза как-то беспокойно зашмыгали по сторонам, и он произнес жестким, звенящим и вместе с тем скрипучим голосом, какого тоже раньше у него не замечалось:

– Да, сэр, но не тот, которого вы знали два года тому назад, совсем не тот!

– Значит, и свое прежнее занятие оставили? – продолжал я.

– Да, сэр, слава богу, покончил и с ним. Я раньше все время страшно пил, прости меня, Господи! Но, к счастью, я успел вовремя опомниться и раскаяться.

– Пойдемте, пропустим по стаканчику эля, – предложил я, взяв его под руку. – И вы расскажете мне, как произошла с вами эта перемена.

Но он вежливо высвободил свою руку и твердо сказал:

– Благодарю вас, сэр, за вашу любезность, но я ничего больше не пью… ничего, кроме воды.

По-видимому, ему хотелось отделаться от меня. Но избавиться от литератора, почуявшего хороший «материал», не так-то легко, как он думал. Я стал расспрашивать его о родителях, о родственниках и о том, все ли они еще с ним.

– Пока еще да, но я не в состоянии буду вечно содержать их. Нынче очень трудно прокормить целую ораву; я же такой добродушный, что каждый пытается воспользоваться этой моей слабостью без всякого зазрения совести.

– А как вам самому живется?

– Благодарю вас, сэр. Ничего, живу понемножку. Господь всегда печется о своих слугах. У меня теперь есть небольшая торговля близ Коммершел-роуд, – прибавил он с самодовольной улыбкой.

– Где же, собственно? – осведомился я. – Мне бы хотелось опять навестить вас.

Он крайне неохотно дал мне свой адрес и, процедив сквозь зубы, что будет «очень польщен» моим посещением, поспешил раскланяться со мною.

Я видел, что он лгал, но, несмотря на это, отыскал его на другой же день. Меня очень заинтересовала произошедшая с ним перемена, и мне захотелось видеть его в новой обстановке; а что она должна быть новою, в этом я не сомневался.

Оказалось, что у него просто-напросто ссудная касса, и дело идет бойко, как, впрочем, всегда бывает в подобного рода учреждениях. Самого Берриджа я не застал: он был на собрании членов общества трезвости, как сообщил мне отец, находившийся в конторе. Старик тотчас же узнал меня и пригласил в квартиру, находившуюся за конторой.

Хотя день был свежий, в гостиной не было огня, и оба старика заметно съежились и дрожали, сидя по обеим сторонам холодного камина. Они, по-видимому, обрадовались мне не более, чем накануне их сын; но, после нескольких минут неловкой заминки в словах, к миссис Берридж вернулась ее природная общительность, и мы с ней по-дружески разговорились. Между прочим я спросил ее, что сталось с вдовой их старшего сына, которую я видел больной в мое первое посещение.

– Право, не знаю, – ответила старушка. – Могу только сказать, что она больше не живет с нами… Видите ли, сэр, Джек сильно изменился… Он… как бы это сказать… он теперь очень недолюбливает тех, которые не имеют благодати, а бедный Джек никогда не был из богомольных, – с легкой заминкой поясняла она, видимо, и болея душой за сына, и в то же время чувствуя потребность высказаться о нем человеку, который мог понять ее и посочувствовать ей.

– А где же ваша младшая дочь?

– Бесси?.. О, она давно уже служит в одном доме. Джек говорит, что нехорошо молодым девушкам долго засиживаться дома без дела. Ну, вот, мы ее и отдали в няньки. И ученье и музыку бросила. Не хотел Джек больше этого, как он называет, баловства. А она, говорили учительницы, была такая способная и прилежная…

– Однако сын ваш действительно сильно изменился, – заметил я. – Я уже вчера это подумал, но все-таки не предполагал, чтобы с ним произошла такая перемена.

– Увы, и узнать нельзя! – печально подтвердила бедная мать, кивая в такт словам своей седой головой. – Совсем другая жизнь у нас пошла, чем в то время, когда вы в первый раз побывали в нашем доме. Конечно, мы не жалуемся на Джека. Если ему это послужит в пользу на том свете, как он говорит, то нам делать нечего, потерпим ради него, не правда ли, муж?

– Конечно, – пробурчал старик, глубже запуская озябшие руки в рукава плохонькой одежды.

– Да что же такое случилось с вашим сыном? – продолжал я, – С чего он так изменился?

– Его изменила одна молодая женщина, – откровенничала старушка. – Она собирает деньги и вообще все, что дадут, для какого-то религиозного общества… кажется, для обращения в христианство заморских язычников. Вот как-то в прошлом году явилась она и к нам, и Джек по своей прежней щедрости дал ей сразу пять фунтов. Через неделю она пришла опять и долго толковала ему о том, что он большой грешник, так как занимается нехорошим делом, и что если он не бросит этого дела, не раскается и не будет служить одному Богу, то после смерти попадет прямо в ад. Тогда он еще засмеялся ей в лицо; но она на это не обиделась, а пришла опять и еще много раз приходила и прожужжала ему все уши, так что он понемногу начал сдаваться ей. А в один вечер она утащила его на собрание каких-то «возродителей», и он пришел оттуда совсем возродившимся.

Вскоре после этого он бросил свое занятие и приобрел эту контору, хотя мы со стариком никак не можем понять, чем это лучше. Нам даже кажется, что это гораздо грешнее, чем принимать ставки на скачках. У меня сердце сжимается, когда я вижу, как он сделался безжалостен к бедноте. Прежде каждому помогал чем мог, а теперь и с нищего последнее тащит. Но те, возродители-то, напели ему, что бедные сами виноваты в своей бедноте, потому что грешны, и Бог их наказывает, отнимая у них последний кусок для того, чтобы этим куском могли пользоваться такие святые люди, каким стал Джек, слушаясь их учения.

Богатеть начал наш Джек, и чем больше он богатеет, тем скупее становится к нам. Понемногу он лишил нас всякого удовольствия. Сперва перестал угощать нас, как бывало прежде, стаканчиком вина, пунша или еще чем-нибудь, что так хорошо подбадривало нас, стариков. Потом отучил отца курить… Положим, не совсем отучил: отец очень скучает по своей привычной трубочке, да наполнить-то ее ему теперь нечем. И это лишение для моего старика еще хуже, чем лишение вина. Трубку-то ведь он всегда курил, а вином баловался редко, и то вместе со мной. А в последнее время Джек начал сокращать расходы даже на еду и на дрова. Еле дышим и мерзнем. Видите сами, как у нас холодно… И угостить доброго человека теперь нечем. Никаких запасов и денег в доме он больше уж не оставляет. Раз отец взял до его прихода из кассы шиллинг, так что потом было – и вспоминать страшно…

Только все и твердит, что чем труднее нам жить, тем мы будем угоднее Богу. А мы со стариком по своей глупости думаем, что вряд ли угодно Богу, чтобы люди мерзли, голодали и не видели никакой радости, когда они ни в чем перед ним не грешны, никогда ничего дурного не делали и не желали зла другим. Не поймем мы всей этой премудрости, и нам кажется, что наш бедный Джек теперь-то именно теряет свою душу, вместо того чтобы, как он думает, спасти ее, да и нас только в грех вводит. Ведь как мы ни смирны и ни покорны, а по временам все-таки и мы ропщем, когда сделается уж очень невтерпеж…

В это время в дверях конторы задребезжал звонок. Старик поспешил туда. Оказалось, вернулся хозяин, а вместе с ним вошла старая, трясущаяся, изможденная, бедно, но опрятно одетая старушка. Началась бурная сцена. Старушка принесла проценты за полученную ею под заклад какой-то вещи ссуду, но опоздала на день, и закладчик не принял от нее взноса, основываясь на законе, дававшем ему право пользоваться малейшей просрочкой. Ни слезы, ни жалобные мольбы несчастной не могли смягчить его. Наконец он стал угрожать полицией, если «нахалка» не отстанет. Заглушая рыдания, старушка ушла, а Джек как ни в чем не бывало вошел к нам и, небрежно поздоровавшись со мной, сказал:

– Вот как изливает Свою благодать Господь на угождающих Ему. По Его милости эта женщина просрочила внесение процентов, и у меня за бесценок осталась вещь, которую я могу продать с большим барышом. Это была ее последняя ценная вещь, как она сама говорила. Теперь у нее ничего больше нет. Все у нее Господь отнял, потому что она не раскаялась в своих грехах.

Его голос, сделавшийся резким и жестким, положительно резал слух. Дальнейшая его речь, обращенная ко мне, была смесью самовосхваления за свой настоящий образ жизни, самобичевания за прошедший, беспощадного осуждения всех, стремившихся жить по-человечески, и радости по поводу того, что он вышел на путь спасения своей души и душ ближних.

Мне сделалось так противно дальнейшее пребывание в доме этого человека, что я поспешил встать и откланяться, под предлогом необходимого дела. Джек не старался меня удерживать, но я видел, что ему хотелось бы сказать мне что-то особенное. И действительно, когда я уже выходил на улицу, он остановил меня вопросом:

– Не пожелаете ли и вы, сэр, участвовать в обработке виноградника Господня?

И, вытащив из кармана какой-то листок духовно-нравственного содержания, протянул его мне, тыча пальцем в один из столбцов.

Я взглянул на указанное место и увидел воззвание о пожертвованиях в пользу общества распространения христианского просвещения между какими-то дикарями. Ниже находился подписной лист, под заголовком которого значилось: «Мистер Джек Берридж – сто гиней»…

– Однако вы щедры на пожертвования, – заметил я, возвращая ему листок. – Я не могу состязаться с вами в этом.

– Господь вознаграждает сторицею за добрые дела, – самодовольно проговорил он, потирая свои толстые руки.

– В особенности за такие «добрые», как ваши, – не утерпел я, чтобы не бросить ему прямо в лицо этих ироничных слов.

Он ничего не ответил на них, а только пронзил меня острым, как лезвие ножа, взглядом, и мы навсегда расстались.

Мы не раз встречались и после, но проходили мимо друг друга, как совершенно незнакомые люди.

### XIII. УВЛЕКАЮЩИЙСЯ ЧЕЛОВЕК

Бум!.. Бум!.. Бум!..

При этих звуках я проснулся, приподнялся в постели и внимательно прислушался. Мне показалось, что кто-то старается пробить молотком, обернутым чем-то мягким, наружную стену дома.

«Воры! – подумал я. – Но почему же они избрали такой странный способ проникнуть в дом?»

Постель моя находилась близ окна. Я протянул руку, отдернул одну половину плотной занавески и, увидев, что на дворе уже светло, взглянул на часы. Было десять минут шестого.

«И время-то совсем неподходящее для такого дела, – продолжал я рассуждать сам с собою. – Ведь пока они проломят стену, наступит пора всем нам вставать, а тогда едва ли им будет удобно хозяйничать у нас…»

Вдруг раздался звон разбитого оконного стекла, в образовавшееся отверстие влетел какой-то предмет и мягко стукнулся об пол.

Я вскочил на ноги, совсем откинул занавеску и осторожно выглянул в разбитое окно. Внизу, на лужайке, стоял молодой рыжеволосый человек, во фланелевой рубашке и таких же панталонах.

Увидев меня, он весело крикнул мне:

– С добрым утром, сэр! Не будете ли так добры вернуть мне мячик?

– Какой мячик? – недоумевал я.

– Мячик для лаун-тенниса. Он должен валяться где-нибудь у вас в комнате. Я нечаянно забросил его в окно… А насчет вставки стекла я потом сговорюсь с вашим хозяином, не беспокойтесь… Простите, что потревожил вас.

Мячик оказался у меня под кроватью. Я достал его и вернул собственнику.

– Разве вы сейчас играете в теннис? – спросил я его.

– Нет, – ответил он. – Я только практикуюсь, бросая мяч в стену. Это удивительно развивает руку.

– Зато расстраивает нервы у спящих людей, – заметил я. – Я поселился здесь на лето ради покоя и отдыха. Не можете ли вы производить ваши упражнения днем и где-нибудь…

– Днем? – повторил он смеясь. – Да уж два часа как наступил день… Но вы не сердитесь. Я отойду к другой стороне дома.

Он исчез за углом, и вскоре раздался неистовый лай дворового пса, сон которого, очевидно, тоже был нарушен.

Несколько минут спустя я услышал новый звон разбиваемого стекла, чьи-то возбужденные голоса, смешивавшиеся со все усиливавшимся лаем, и беготню. Я накрыл голову подушкой и таким образом ухитрился опять заснуть.

Я поселился на несколько недель в Диле, в «пансионате». Описанное происшествие случилось в первую же ночь моего там пребывания. Кроме меня да нарушителя моего сна, рыжеволосого молодого джентльмена, других жильцов в пансионе не было. Поэтому мы поневоле познакомились и даже отчасти подружились. Он был веселый, добродушный и вообще хороший малый; единственным его крупным недостатком являлось неумеренное увлечение лаун-теннисом. Он предавался этому спорту приблизительно часов двенадцать в день, устраивал поэтические партии при лунном освещении и кощунственно играл даже по воскресениям.

Как-то раз он рассказывал мне, что провел зиму со своими родителями в Танжере, и я спросил его, как ему там понравилось.

– Ах, какое это ужасное место! – воскликнул он, делая гримасу отвращения. – Представьте себе, во всем городе нет ни одной лужайки для игры в лаун-теннис, так что мы вынуждены были составлять свои партии на крыше, и то лишь потихоньку от стариков, которые находили это место слишком опасным для такой игры.

Был он и в Швейцарии, и эта страна привела его в восторг.

– Когда будете в Швейцарии, остановитесь непременно в Цермате, – советовал он мне. – Там есть удивительно удобные места для лаун-тенниса.

Впоследствии один из наших общих знакомых рассказывал мне, что молодой «рыжак», как называли моего нового приятеля, стоя на вершине Юнгфрау, оценивал расстилавшуюся вокруг роскошную горную панораму только с точки зрения пригодности или непригодности для его любимой игры. Когда он не играл в лаун-теннис в компании, не практиковался в этой игре, то постоянно всем надоедал разговорами о ней. В то время первым игроком в лаун-теннис считался Реншо, и «рыжак» так надоел мне восхвалением этого игрока, что у меня возникло грешное желание, чтобы кто-нибудь догадался убрать его, Реншо, с поверхности земли, и мой приятель, горько оплакав его, перестал бы все-таки толковать о нем по целым часам. В один дождливый вечер, когда мы принуждены были сидеть безвыходно в доме, «рыжак» битых три часа мучил меня разговором о лаун-теннисе, причем ровно четыре тысячи девятьсот тридцать раз (я нарочно сосчитал) упомянул имя Реншо. После чая он, усаживаясь возле меня, начал было:

– Замечали ли вы когда-нибудь, как Реншо…

Но тут уж мое терпение окончательно лопнуло, и я в сердцах прервал его, высказав вслух свое тайное желание:

– Интересно бы знать, перестанете ли вы хоть тогда говорить об этом несносном Реншо, когда кто-нибудь вдруг возьмет да пустит ему пулю в лоб?

– Да кто же решится поднять руку на великого Реншо?! – негодующе вскричал «рыжак», глядя на меня глазами разъяренного кота, у которого хотят отнять облюбованную им кошку.

– Мало ли кому это может прийти в голову, – заметил я.

Он с трудом справился со своим возбуждением, потом, немного подумав, нашел себе утешение.

– Если случится такое несчастье, то его заменит его брат, который тоже замечательный теннисист, – произнес он с просветленным лицом и прежними ясными детскими глазами.

– Ах, у него есть брат!.. А может быть, и несколько многообещающих братьев? – не унимался я. – Но это ничего не значит: можно их всех перестрелять, так что, в конце концов, все-таки забудется это несносное имя.

– Никогда! – с жаром воскликнул он. – Имя Реншо вечно будет живо в памяти теннисистов.

Кое-как мне удалось свести разговор на другую тему, и в следующих беседах с этим ярым теннисистом я стал придерживаться такого метода, чтобы мой молодой приятель не мог доводить меня до белого каления своими восхвалениями любимой игры. В общем же, мы были с ним дружны; наше знакомство не прерывалось и в городе, куда мы вернулись вместе.

На следующий год, летом, он вдруг совершенно забросил свой теннис и так же страстно увлекся фотографированием. Дело вскоре дошло до того, что все его друзья стали убедительно уговаривать его вернуться к прежнему спорту. Толковали ему о прелестях этой игры, напоминали его прежние подвиги в ней, старались вызвать былую его любовь к Реншо, но ничто не действовало, он стоял на том, что возненавидел теннис и слышать больше не может о нем; ему, мол, даже стыдно вспоминать, что он мог быть настолько глупым, чтобы увлекаться столь детской забавой, то ли дело фотография!

Что бы или кто бы ни попалось ему на глаза, он все снимал; снимал своих друзей и этим превращал их во врагов; снимал бэби и приводил в отчаяние нежные родительские сердца; снимал молодых женщин и бросал этим тень на их супружеское счастье. Вообще, этой своей новой страстью Беглили (так звали этого увлекающегося человека) приводил в восхищение только тех лиц, которые при помощи его фотографических снимков достигали своей цели – разлучения любящих сердец.

Был, например, такой случай. Сын одного старого богача и скряги влюбился в молодую, прехорошенькую, но не имевшую ни пенни за душой девушку. Тщетно переиспытав все обычные средства воздействия на сына, чтобы отвлечь его от любимой девушки, старик обратился к Беглили с просьбою сфотографировать нежелательную для него невестку в семи различных видах. Когда пламенный поклонник красотки увидел первый снимок с нее, то вскричал:

– Боже мой! Какой безобразный портрет! Как могла получиться такая уродина?

При втором он сказал:

– Но это совсем не похоже. Такою она может сделаться только через сто лет!

При третьем заметил:

– Ну, а это что такое? Разве у нее такие слоновые ноги? Это даже неестественно!

При четвертом он крикнул:

– Один снимок хуже другого! Не понимаю, как может так безбожно врать фотографический аппарат!

При пятом он вышел из себя, а при виде шестого повалился без чувств: до такой степени была страшна карикатура, изображенная аппаратом Беглили.

Когда он пришел в себя, отец при помощи Беглили сумел убедить сына, что глаз, представляемый фотографической камерой, – самый верный и ошибиться не может, и что только он один способен открыть все скрывающиеся в одушевленных и неодушевленных предметах недостатки, которых не может подметить ни один человеческий глаз. И несчастный юнец отказался от любимой девушки, а злополучная девушка не вынесла его измены и отравилась.

Да, удивительный был аппарат у Беглили. Его способность к искажению была положительно чудовищна. Малейшие недостатки раздувались им до крайних степеней. Человек с прыщом на лбу превращался в прыща с человеком в придачу. Люди с резкими чертами лица превращались в придатки к своим носам. Один почтенный негоциант четырнадцать лет носил парик так, что никто об этом не знал даже в ближайшем соседстве, но камера Беглили сразу открыла существование этого парика, и все знакомые негоцианта удивлялись, как это они раньше не замечали его искусственной головной растительности.

Казалось, аппарат молодого любителя задался исключительной целью выставлять на вид все, что есть худшего в человеческой природе. Бэби он обыкновенно изображал уродцами; молодых девушек обрисовывал или дурнушками, или подающими надежды превратиться со временем в самых злых ведьм; благочестивым старым женщинам придавал выражение мегер; нашего викария, прекраснейшего в мире человека, он воспроизвел в виде крайнего лицемера, а местному нотариусу, известному своей неподкупной честностью и прямотой, придал такое разбойничье выражение на лице, что многие из его прежних клиентов перестали ему доверять и отобрали у него все свои дела.

Что же касается лично меня, то могу сказать лишь одно; если Беглили снял меня верно, я должен признать правдою все когда-либо и где-либо написанное обо мне недовольными мною критиками. Довожу также до сведения тех лиц, которые увидят мой портрет, сделанный этим любителем, что хотя я и не обладаю фигурой Аполлона, но во всяком случае не такой урод, каким изобразил меня аппарат моего приятеля. Беглили оправдывает себя и свой аппарат тем, что во время проявления негатива стряслось что-то непредвиденное; но ведь этого объяснения на самой фотографии нет, поэтому я имею полное право считать себя обиженным моим приятелем.

Перспектива его аппарата не подчиняется никаким известным нам законам. Я видел его снимок с мельника, стоящего пред своей мельницей, и никак не мог решить, чья фигура крупнее – мельника или его мельницы.

Однажды Беглили устроил крупный скандал в приходе, выставив в своей витрине снимок, изображавший всем известную пожилую незамужнюю леди с молодым мужчиной, стоявшим перед ней на коленях. Мужчина этот был в костюме, который употребителен для грудных младенцев, между тем как его фигура производила такое впечатление, что если бы она поднялась на ноги, то оказалась бы футов в шесть высотою. Лицо этого джентльмена было словно закрыто густой вуалью, поэтому его черты были неясны, и его можно было принять за кого угодно. Она ласково гладила его по голове.

Много было по этому поводу самых фантастичных толков и пересудов, пока не выяснилось, что этот субъект в костюме бэби не кто иной, как годовалый сыночек ее замужней сестры и притом самого обыкновенного роста.

Это было в первое время увлечения фотографической горячкой, поэтому квартира Беглили постоянно была осаждаема толпою желающих новым дешевым способом увековечить свои черты. На несколько миль вокруг не было ни одного человека, который бы не сидел, не стоял или не лежал в какой-нибудь позе у моего приятеля, зато после, взглянув на свое, так сказать, «отражение», всякий навсегда переставал гордиться своей наружностью.

Впоследствии какой-то злой гений внушил человеку создать кодак. Мой приятель тотчас же обзавелся этим новым аппаратом, и с тех пор все наличное население местечка ежеминутно рисковало быть изображенным в самые интимные моменты своей жизни. Никто и пошевельнуться не мог, чтобы не быть захваченным коварным аппаратом. Беглили посредством этого приспособления увековечил своего отца сидящим за обильной выпивкой, а свою сестру целующейся со своим женихом у садовой калитки. Ничто не было для него настолько свято, чтобы остаться неприкосновенным. Так, Беглили, между прочим, снял своего дядю в тот момент, когда этот почтенный старик, идя за гробом своей жены, с веселым видом шептал что-то на ухо своей молодой спутнице.

В конце концов, пересняв всех и все не только в самом местечке, но и во всей округе, Беглили до такой степени возбудил против себя общее негодование, что стал уж серьезно задумываться о своей безопасности. На его счастье, в это время один молодой повеса, не знавший куда девать деньги, предложил ему проехаться по Малой Азии, о которой начитался и наслышался разных чудес. Беглили с удовольствием принял это предложение и уехал. Мы все вздохнули свободно, предаваясь сладкой надежде, что в тех краях он, наверное, будет исцелен от своей страсти.

Мы не ошиблись. Вернулся он без своего несносного кодака и первым долгом с ожесточением принялся истреблять весь свой склад снимков и вообще всего, что находилось в его квартире и относилось к фотографическому искусству. Он говорил, что во всей Малой Азии не было ни одного говорящего по-английски человеческого существа, которое не таскало бы с собой кодака. Когда он в этом убедился, то бросил свой аппарат в море, и с тех пор один звук щелканья кодака способен довести его до дурноты.

Были, впрочем, и еще некоторые обстоятельства, которые отбили у него охоту от светописи; но о них я лучше умолчу, чтобы не ставить своего приятеля в неловкое положение перед читателями.

Но, очевидно, этот человек не мог существовать без увлечения.

Одно время он пристрастился к игре в гольф и также доводил всех знакомых бесконечными восхвалениями этой игры.

Однако и этого увлечения у него хватило ненадолго. Забросив игру в гольф, он сделался ярым картежником; но и в карты играл не на деньги, а также из любви к искусству, и нередко наедине с самим собою. Один из наших общих знакомых видел его в Швейцарии сидящим на вершине Фаульгорна и с разложенными на земле картами решающим какую-то сложную задачу при игре в вист.

Вообще вся жизнь этого человека проходит в увлечении тем или другим. Вероятно, он и окончит ее в пылу увлечения чем-нибудь особенным.

### XIV. НЕУДАЧЛИВЫЙ ЧЕЛОВЕК

Он вошел в вагон, где я сидел, во время остановки поезда на станции Ипсвич. Под мышкой у него была папка с пачкой еженедельников. Приглядевшись к этим печатным произведениям, я понял, что они из числа тех, которые, в виде премии, застраховывают своих читателей от несчастных случаев на железных дорогах.

Уложив бывший у него в руке саквояж в сетку над своей головой, незнакомец снял шляпу, обтерся красным шелковым платком, потом сел и аккуратно стал выводить толстым синим карандашом свое имя на каждом еженедельнике. Я сидел напротив него с «Панчем» в руках; этот общеизвестный родной мне юмористический листок всегда сопутствует мне в путешествиях, потому что я считаю его лучшим средством для успокоения напряженных нервов.

На одной из рельсовых стычек поезд подскочил настолько сильно, что из сетки над сиденьем моего визави прямо ему на голову свалилась старая подкова, очевидно, положенная им туда вместе с саквояжем.

Тяжелый кусок железа устроил ему на темени опухоль, но незнакомец не выразил ни удивления, ни досады, а только поднял с пола подкову, окинул ее грустно-укоризненным взглядом и затем с размаху выбросил в окно. Потом он прижал к голове платок и со вздохом поглядел вслед за мелькнувшей в воздухе и утонувшей в траве подковой.

– Сильно вас ушибло? больно вам? – участливо спросил я.

Но я тут же понял всю неуместность такого вопроса. Судя по глазам, подкова весила не менее трех фунтов. Огромная шишка на голове, произведенная ударом подковы, вспухла на моих глазах. Только идиот мог не видеть этого и не понять, что человеку, которому так попало, очень больно. Вообще, задав глупый вопрос, я разыграл форменного дурака и ожидал, что получу достойный ответ. Однако вместо этого я услышал спокойное:

– Да, порядочно… Но могло быть и хуже.

Ободренный таким ответом, я предложил другой вопрос:

– На что вам нужна была эта подкова?

– Она валялась у самого станционного подъезда, и я чуть не наткнулся на нее при выходе из кэба. Ну, я и подобрал ее… для счастья, – так же спокойно и просто ответил он.

Он повернул платок на другую сторону и вновь прижал его ко все более и более вздувавшейся шишке на голове, между тем как я пытался утешить его, говоря о неизбежности судьбы и т. д.

– Это верно, – подтвердил он. – Никто не может избежать своей судьбы. И у меня бывали счастливые дни, но они всегда кончались худо. Я даже родился в самый счастливый день недели – в среду. Мать моя была вдовой, и никто из ее родственниц не оказал ей в этот день никакой помощи в приеме меня на свет. Они находили, что это совершенно излишне для ребенка, родившегося в среду. Когда, четыре года спустя, мать умерла, никто не желал приютить меня по той же причине, и я долгое время переходил из рук в руки – где день проводил, где ночь, так и вырос. А когда умер мой единственный состоятельный родственник, брат моего отца, то оставил все свое состояние какому-то троюродному племяннику, потому что тот родился в пятницу, мне же – ничего. Так, один, почти без всякой существенной посторонней помощи, я и бьюсь на свете благодаря тому, что явился на свет в счастливый день. Положим, я, как видите, не пропал, но и не сижу по горло в золоте, как, по мнению всех, должно бы быть.

Он помолчал немного, занявшись своей шишкой на голове. Потом продолжал:

– Черные кошки считаются счастливыми. Но на что уж была черна та кошка, которая вошла вместе со мной в только что нанятую мною комнату на Болсовер-стрит, однако…

– И она не принесла вам счастья? – досказал я в виде вопроса, когда он замялся.

Взгляд его принял мечтательное выражение.

– Да как вам сказать? – медленно протянул он. – В то время и я так думал; но ведь неизвестно, что могло выйти впоследствии, если бы я женился. Мне казалось, что мы с ней подходим друг к другу… Впрочем, быть может, я и ошибался. Но все же мне было очень горько, когда это случилось…

Он замолчал и уставился в окно своими задумчивыми глазами.

– Что же случилось? – полюбопытствовал я.

– Да ничего особенного, – проговорил он, передернув плечами, словно желая стряхнуть с себя неприятное воспоминание. – Моя невеста уезжала гостить к своей тетке и поручила мне свою любимую канарейку. Но в первый же день, пока я был в отсутствии, кошка взяла да и съела птичку. Понимаете?

– Но ведь вы в этом не были виноваты? – заметил я.

– Конечно, нет. Моя вина была только в том, что я оставил кошку в комнате с клеткой, в которой сидела канарейка. Во всяком случае, это привело к разрыву между мной и моей невестой… Не помогло и то, что я предложил ей кошку взамен птички, – как бы про себя добавил он, продолжая возиться со своей шишкой.

Некоторое время мы сидели молча, покуривая сигары. Потом он снова заговорил:

– Пегие лошади также считаются счастливыми. Однажды и я завел было себе такую пегашку, но опять вышло скверно…

– Что же случилось из-за нее? – любопытствовал я.

– А то, что из-за лошади я потерял хорошее место. Мой патрон терпел долго, гораздо дольше, чем я имел право ожидать, но ведь нельзя же требовать, чтобы вы держали человека, который всегда пьян? Это может отразиться и на репутации вашей фирмы, не правда ли?

– Конечно, – поддакнул я.

– Ну вот, видите. Вся беда в том, что я раньше никогда не пил, поэтому на меня действовала первая же рюмка. Другой бы как с гуся вода, а у меня было чересчур уж заметно…

– Позвольте, – перебил я его. – Как же это у вас выходило? Не лошадь же, полагаю, спаивала вас насильно?

– Хе-хе-хе! – добродушно рассмеялся он. – Разумеется, лошадь меня не поила, но все-таки я напивался по ее вине. Дело в том, что она раньше принадлежала одному человеку, который развозил вино по кабакам. Ну вот, она и привыкла сворачивать к каждому кабаку и ждать перед ним, пока ее хозяин, зайдя туда, не сделает, что ему там нужно. Я заметил эту особенность в первый же день, когда поехал на ней по городу и окрестностям. Не было никакой возможности заставить ее не сворачивать к кабакам или ехать мимо, пока я не побываю в каждом из них. Вот мне и приходилось постоянно вылезать и заходить в кабак, а так как неловко же заходить туда без всякого дела, то я требовал себе рюмку виски и пьянел так, что только с помощью полиции попадал назад к своему патрону. Ну и кончилось тем, что я превратился в настоящего пьяницу. Много я переменил мест, пока снова не стал человеком… И во всем-то мне не везло, – продолжал он, закурив другую сигару. – Был случай. Один из моих хозяев подарил мне к Рождеству большого, хорошо откормленного гуся… конечно, уже убитого и общипанного…

– Ну, и что же, неужели и гусь мог доставить вам беспокойство! – удивился я, насторожив уши в предвкушении интересного рассказа. – Что же вы с ним сделали или… – «что сделал он вам»? – хотел было я добавить, но мой собеседник, на мгновение остановившись, со смехом прервал меня:

– В том-то и штука, что я не знал, что с ним делать. Было десять часов рождественского вечера, когда я уходил от начальника, и он вручил мне гуся, завернутого в коричневую бумагу, и пожелал весело провести праздник.

– Это мне прислал брат, у него большая ферма, – сказал патрон. – Но я уже купил себе пару гусей, и этот для меня совсем лишний, а вам, надеюсь, он пригодится. Он хорошо откормлен, и вы скушаете его с большим аппетитом.

Я поблагодарил начальника за любезность и ушел с его подарком. Дорогой мне захотелось выпить кружку пива, и я зашел в маленькую, скромную пивную на углу Лэна и положил гуся на стойку.

– Хорошая птица, – сказал хозяин пивной, увидев торчащую из бумаги гусиную голову и взвесив его на руке. – Одному не съесть и в три дня.

Тут я вдруг вспомнил, что обещал в этот вечер приехать к одним знакомым, жившим за городом, и погостить у них праздники. Они меня ждали, и было бы нехорошо с моей стороны, если бы я не поехал… Не могу понять, почему я во весь день ни разу не вспомнил о своем обещании. Если бы я не позабыл о нем, то и не взял бы гуся от патрона, а рассказав ему, в чем дело, попросил бы отдать подарок кому-нибудь другому.

Вот тут-то и начались мои несчастья. Нужно вам сказать, что я тогда жил в меблированных комнатах, там мне не хотелось отдавать гуся, а привезти его к своим знакомым, у которых был птичий двор, было неудобно: они могли обидеться на меня за такой неуместный подарок. Сообразив все это, я предложил хозяину пивной купить у меня гуся.

– Нет, спасибо, – ответил он, – у меня самого три гуся. А вот, быть может, купит кто-нибудь из этих джентльменов?

И он указал на трех молодых людей, сидевших за одним столом. Я подошел к ним с этим предложением, хотя сразу было видно, что с ними далеко не уедешь. Старший из них взял гуся, развернул, основательно его рассмотрел, ощупал и взвесил на руке, причем нечаянно, а может быть, и нарочно, облил его пивом. Потом этот джентльмен подверг меня перекрестному допросу с видимым намерением обвинить меня в краже гуся. В конце концов он предложил мне за птицу шиллинг. Мне стало так досадно, что я, даже не выпив пиво, забрал гуся и бумагу с бечевкой и молча вышел из пивной.

В сильном возбуждении я прошел чуть не целую улицу, неся в одной руке птицу, а в другой – ее обертку, но когда поостыл, то понял, какую я должен представлять смешную фигуру, и тут же, остановившись под фонарем, хотел опять завернуть и завязать подарок. Но это оказалась неудобным на улице, потому что при мне находились еще сумка, битком набитая деловыми бумагами, и зонтик. Только что я начал завертывать гуся в бумагу, как он выскользнул у меня из рук и угодил прямо в канаву. Извлек я его оттуда всего покрытого жидкой грязью, которою измазался и сам. Так, мокрого и грязного, я кое-как завернул его. Я забыл сказать, что все время шел сильный дождь.

Увязка моя оказалась такой плохой, что я не мог нести гуся в руке, а должен был взять его под мышку, что также оказалось неудобным: гусь не хотел сидеть там и старался выскользнуть. Увидев вблизи трактир, я двинулся к нему, надеясь добыть там новую обертку, чтобы привести сверток в должный порядок. Трактир оказался переполненным посетителями. С трудом протиснувшись к стойке, я бросил на нее сверток, который тотчас же возбудил внимание окружающих. Я слышал, как один парень шепнул другому, что я, наверное, где-нибудь «свистнул» гуся. Не обращая внимания на общее шушуканье, я спросил себе пинту эля и лист плотной оберточной бумаги, и тут же, обтерев гуся старой бумагой, завязал его как следует. Потом, наскоро выпив эль, расплатился и поспешил дальше.

Дорогой у меня блеснула мысль разыграть гуся в лотерею. Для этого мне нужно было отыскать подходящее местечко – какой-нибудь трактир или харчевню – с мирно настроенными посетителями средней руки. Я стал заходить во все встречные трактиры и харчевни, но долго не мог напасть на то, что мне требовалось. Эти поиски стоили мне порядочного расхода на выпивку и закуску. Заметив, что крепкий эль меня еще больше возбуждает, я стал спрашивать себе виски с содовой, но в голове все-таки уже сильно зашумело.

Наконец я напал на один уютненький трактирчик с толпою веселых, добродушных посетителей. Там я объяснил хозяину свое намерение.

– Что ж, это можно устроить, – сказал он, видимо рассчитывая на то, что я после пропью у него же все, что выручу от лотереи… – Только очень уж невзрачно выглядит ваша птица… да и пахнет чем-то скверным, – добавил он, осмотрев и понюхав гуся.

Я откровенно рассказал ему, как попал ко мне этот гусь и что с ним было.

– Ну ладно! – ответил хозяин, махнув рукою. – Предлагайте гостям. Может быть, они и польстятся. Сам я не взял бы такую неказистую птицу.

Но и из публики никто не увлекся моим гусем, хотя я предлагал билеты по шести пенсов и оставлял один себе. Кое-как трактирщику удалось уговорить человек пять хорошо ему знакомых взять по билету. Гусь опять достался мне, и за это удовольствие я должен был доплатить к вырученным от лотереи тридцати пенсам на угощение проигравших и за несколько стаканчиков виски с водой, которые пришлось выпить самому.

Когда я собрался уже уходить, проснулся один совсем почти пьяный субъект, дремавший в углу, и предложил мне за гуся семь с половиною пенсов. Почему именно с половиною – до сих пор не могу понять. Я, конечно, не согласился на такую низкую цену, и совершенно напрасно, потому что если бы согласился, то развязался бы с этой злополучной птицей, и вся моя жизнь сложилась бы иначе. Но судьба всегда была против меня. Я обругал покупателя и поспешил покинуть трактир вместе со своим гусем.

Было уже довольно поздно, а до моего жилища оставалось пройти еще несколько миль. Я решительно не знал, что мне делать с гусем, тяжесть которого казалась мне теперь удвоенною. После некоторого размышления мне пришло в голову продать его в лавку, в которой производится торговля битой птицей. Как раз такая лавка попалась мне на Миддлтон-стрит. Я вошел в нее. Лавка была пуста. Я развязал сверток и, вынув гуся, положил его на прилавок.

– Что это такое? – спросил торговец.

– Видите – гусь, – ответил я. – Не желаете ли купить? Отдам дешево.

Торговец молча взял гуся и швырнул его в меня. Хотя я и уклонился в сторону, но тяжелая птица все-таки задела меня по голове и сбила шляпу. От боли и обиды я зарычал зверем, поднял гуся и запустил им, в свою очередь, в торговца. Поднялся скандал. Явился полицейский и осведомился о причине шума.

Пока я объяснял, в чем дело, торговец завопил на всю улицу, что нужно быть сумасшедшим, чтобы в половине двенадцатого в рождественский вечер приносить продавать гуся в лавку, где и без того осталась целая масса нераспроданных гусей.

Действительно, это было очень глупо с моей стороны, но в своем волнении я не догадался посмотреть на стены этой лавки, сверху донизу увешанные гусями. Видно, что эта торговля была не из популярных. Может быть, несчастный торговец весь день оставался почти без почина, а я еще вздумал предложить ему гуся! Я и сам на его месте принял бы такое предложение за прямое оскорбление.

Мне оставалось только извиниться и уйти, что я и сделал. Хорошо еще, что меня безнаказанно выпустили. Шагая под проливным дождем по грязному и скользкому тротуару, я пришел к решению подарить своего гуся какому-нибудь бедняку и этим доставить ему радость к празднику. С этой доброй целью я стал вглядываться во встречных, отыскивая среди них подходящее лицо. Но я не видел никого, кому можно бы сунуть гуся. Ни одного нищего не попадалось мне на глаза. Один человек в потертой одежде показался мне нуждающимся в помощи, и я предложил было ему гуся, но он так окрысился на меня, что чуть было не полез в драку со мной. Он был пьян и, очевидно, обрадовался случаю побуянить. С трудом мне удалось скрыться от него за углом многолюдной улицы.

По Юстон-роуд бежала бедно одетая девочка. Я и ей предложил было свой подарок, но она в паническом ужасе бросилась бежать от меня и своим криком возбудила внимание публики и полиции.

На Сеймур-стрит я нарочно уронил гуся на мостовую, но шедший позади меня молодой парень подбежал, поднял гуся и услужливо отдал мне, и я же должен был поблагодарить его за любезность, дав ему двухпенсовик. Трактиры закрывались. Чувствуя потребность хоть чем-нибудь «успокоить» свои взволнованные чувства, я завернул в один из оставшихся открытыми трактиров и хватил там стаканчик плохого джину, которого всегда избегал.

Проходя мимо Окли-сквер, я хотел забросить туда гуся, но не мог сделать и этого, благодаря тому, что заметил наблюдавших за мной полицейских. Должно быть, у меня был очень подозрительный вид. На Голдин-роуд повторилась та же история. Казалось, в эту ночь вся лондонская полиция задалась целью препятствовать мне избавиться от несчастного гуся. Это навело меня на мысль, что полисмены, вероятно, считали моего гуся такой драгоценностью, которою сами желали бы обладать. Окрыленный надеждою хоть таким путем отделаться от своей стеснительной ноши, я посредине Кемден-стрит подошел к одному полисмену, назвал его другом и спросил, не желает ли он получить гуся.

– Прошу не оскорблять меня таким глупым предложением! – строго ответил мне охранитель порядка, приняв грозную позу.

Я возразил, что скорее сам могу считать оскорблением с его стороны то, что он отвергает мой чистосердечный подарок. Но он объявил, что не верит в чистосердечность подарков, подносимых на улице нетрезвыми прохожими. Слово за слово, и дело дошло у нас до того, что полисмен хотел заграбастать меня и отвести в участок. Я изо всей силы хватил его гусем по голове и сшиб с него его форменную фуражку и, пока он поднимал ее, удрал от него на Кинг-стрит. Снова надев свое головное украшение, полисмен дал свисток и бросился за мной. Я бегом свернул на Колледж-стрит, где выскочивший из подъезда обыватель пытался было преградить мне путь, но я ударом ноги в живот свалил его с ног и полутемными переулками домчался до Канал-Бриджа.

Там я оглянулся. Поблизости никого не было видно, и я швырнул гуся через перила моста в воду. Но только что я хотел сойти с моста, как был окружен полудюжиной полисменов; среди них находился и тот, которого я попотчевал гусем. На все мои объяснения мне возразили, что меня выслушает полицейский пристав, и отвели в участок.

Пристав спросил меня, почему я бросился бежать, когда меня хотел задержать тот полисмен, к которому я приставал с непристойными шутками насчет какого-то гуся. Я ответил, что убежал потому, что мне вовсе не улыбалась перспектива просидеть рождественские дни в кутузке. Далее пристав спросил, что я бросил в канал, я сказал, что гуся. Тогда последовал новый вопрос: почему мне вздумалось бросить гуся? Я ответил, что сделал это потому, что устал таскать с собой такую тяжесть.

В это время явился сержант и заявил, что его помощники с опасностью для собственной жизни извлекли из воды брошенный мною сверток. Принесенный ими в канцелярию сверток тут же был вскрыт, и в нем оказался мертвый новорожденный младенец!

Я стал уверять, что этот сверток вовсе не мой, как не мой заключавшийся в нем младенец, но полицейские только саркастически улыбались.

Составили протокол, и меня засадили в кутузку до выяснения дела следствием.

Так я и провел все праздники в милом обществе настоящих воров и, разумеется, лишился своей должности. Положим, потом все выяснилось, и я был приговорен лишь к штрафу «за нарушение общественной тишины и порядка». Но за причиненные мне этой глупой историей убытки меня никто ничем не вознаградил, – заключил со вздохом рассказчик.

Поезд подходил к станции, где должен был высадиться мой случайный спутник. Он приготовил свои вещи и хотел было надеть шляпу, но ушибленное место так вспухло, что этого нельзя было сделать.

– Да, не везет мне… Вообще я человек неудачливый, – с грустью проговорил он и, держа шляпу в руке, вышел из вагона, кивая мне на прощанье непокрытой головой, украшенной огромной шишкой.

### XV. МИСТЕР ПИРАМИД

Я был влюблен – не помню уж, в которую по счету – красотку и побежал к своему приятелю Дику Дункерману облегчить свое переполненное сердце. Дункерман был хорош тем, что позволял сколько угодно изливаться перед ним, а сам в это время заносил в огромную переплетенную тетрадь «материалы» для своих будущих драм.

У него был кот, прозванный им «мистером Пирамидом». Этот кот имел обыкновение свертываться клубком на краю письменного стола, так что все бывавшие у Дункермана отлично знали этого представителя мурлычущей породы. Но бывали случаи, когда хвостатый джентльмен сидел и глядел на говорившего таким взглядом, что производил впечатление существа разумного, при котором нужно взвешивать свои слова. Однажды я до такой степени увлекся фантазированием о прелестях своей новой возлюбленной (моя любовь всегда была платонической и часто даже не взаимной, но тем не менее очень бурной), что мой всегда терпеливый слушатель не выдержал и заметил мне:

– Бог знает, что ты городишь! Самую обыкновенную миловидную простушку приравниваешь к греческим богиням, которые, как-никак, а все же служили олицетворениями великих идей. Я знаю твою новую Дульцинею, поэтому ты напрасно стараешься уверить меня в несуществующих у нее достоинствах. Если уж не меня, так хоть мистера Пирамида постыдился бы.

– Мистера Пирамида! – со смехом воскликнул я. – Да что же он смыслит в этом?

– Гораздо больше, чем ты думаешь, – серьезно ответил Дик. – Я расскажу тебе один случай. Недавно был у меня Леман, знаешь, этот мечтатель, который так увлекается социалистическими утопиями? Ну вот, как водится, лишь только он уселся, как тотчас же запел об Ибсене, о светлом будущем человечества, подготавливаемым социал-демократами, и о прочей дребедени. Мистер Пирамид сидел по обыкновению на своем месте и пристально смотрел на Немана, как вот теперь смотрит на тебя, и через какие-нибудь четверть часа Леман пришел к заключению, что все социалистические теории со всеми попытками осуществить их на практике – ровно ничего не стоят, потому что не могут дать человечеству счастья, да и само человечество, в сущности, недостойно счастья. «Вернее всего, – говорил он, откинув со лба свои длинные космы и в первый раз взглянув на меня ясным и спокойным взглядом, – что мы совершенно зря смотрим на себя как на венец создания. Очень может быть, что человеческая порода совершенно вымрет и ее место заступит какое-нибудь другое животное… даже насекомое, и сметет с лица земли людей. Чего доброго, будущими обладателями земли явятся муравьи; у них заметен разум, они обладают чувствами, каких нет у нас, их государственное и социальное устройство доведено до совершенства, и у них нет наших недостатков и пороков. Если они с течением времени вырастут еще и физически, человечеству с ними не справиться. Они сплочены в одно целое, у них нет разъединяющих нас страстей… Вообще будущее скорее за ними, чем за нами, – заключил Леман. Я слушал его пораженный таким неожиданным поворотом в его мыслях.

– Да, странно, – согласился я и спросил, – а почему ты назвал этого кота Пирамидом?

– Не я его так назвал, – ответил Дик. – Это имя дали ему другие, вероятно, потому, что он очень стар и смотрит всегда каким-то странным, загадочным взглядом.

Кот, действительно, смотрел на меня своим пристальным, немигающим, спокойным и загадочным взглядом, и, по мере того как мой взгляд тонул в бездонной глубине его изумрудно-зеленых зрачков, меня все сильнее и сильнее охватывало такое чувство, будто я опускаюсь в неизмеримые бездны времени. Из этих бездн как бы восставали передо мною быстро чередующиеся панорамы всех миновавших чувств, желаний и надежд, обуревавших прежние человеческие поколения, все бесчисленные, сменявшие одна другую «истины», оказывавшиеся ложью, и все верования, обещавшие спасение, но ведшие к гибели. Черная шкура кота все росла и росла, пока, наконец, не заполонила собою всю комнату, а мы с Диком не превратились в пару расплывчатых теней, поглощаемых этой темнотою.

Не знаю, сколько времени длилось мое очарование, помню только, что мне потребовалось большое усилие воли, чтобы стряхнуть с себя то странное состояние, в какое погрузил меня гипнотизирующий взгляд кота.

– Откуда ты добыл этого кота, Дик? – спросил я, придя наконец в себя.

– Он сам пришел ко мне, – ответил мой приятель. – Это было полгода тому назад. Мне совсем не везло в то время. Две мои пьесы, на которые я возлагал большие надежды, были забракованы, и я совершенно упал духом. Нужно тебе сказать, что я тогда был влюблен и задумал жениться. Но слух о моих неудачах дошел до отца моей невесты, и тот категорически отказал мне от дома. Я был одинок и сидел по уши в долгах. Вообще мне казалось, что мир сошелся для меня клином, мне нужно скорее убраться из него. Другого средства я не видел.

И вот в один памятный вечер я решил пустить себе пулю в лоб. Револьвер был уже заряжен и лежал у меня на столе, а я сидел в этом самом кресле и готовился к великому скачку в такое же великое неизвестное. Я хотел покончить все счеты с неудавшейся жизнью ровно в полночь и ждал боя часов. Было без пяти минут двенадцать.

Вдруг я услышал легкое царапанье в дверь, на которое сначала не обратил внимания; но оно становилось все настойчивее и как-то особенно стало действовать на мои и без того напряженные нервы. Наконец я не выдержал, вскочил, подбежал к двери и с размаху открыл ее. Вошел этот кот.

Он прыгнул на то место, которое с тех пор и занимает постоянно, и уставился на меня своим загадочным взглядом, я, удивленный, снова опустился в кресло и, в свою очередь, взглянул на непрошеного гостя, недоумевая, зачем ему понадобилось пожаловать ко мне и притом в такую минуту.

Потом я посмотрел на часы. Оставалось еще две минуты до срока. Сжав зубы, я уже взялся было за револьвер, чтобы испытать силу своей воли, как вдруг ко мне постучались. Оказалось, это был швейцар, только что нашедший в своем ящике завалявшееся письмо, адресованное мне и доставленное с почты еще утром. Швейцар рассыпался в извинениях за оплошность, и я отдал ему уцелевший у меня в кармане последний шиллинг.

Письмо заключало известие о том, что один из моих родственников умер в Мельбурне, оставив мне в наследство три тысячи фунтов стерлингов. Я сунул револьвер в ящик стола, поцеловал кота и пожалел, что мне нечем угостить его, моего спасителя. А что его зовут Пирамидом, я узнал потом. Нашлись люди, которые были знакомы с одним из его прежних хозяев, которому он тоже в свое время принес счастье.

Дик взял кота к себе на колени. Тот блаженно замурлыкал и принялся тереться головой об его грудь, задевая его по носу своим пушистым хвостом.

– Что бы ему погостить и у меня хоть недельку! – со смехом сказал я, потянувшись погладить черную бархатистую шкурку мистера Пирамида.

– Может быть, он когда-нибудь придет и к тебе, – задумчиво проговорил Дик. – А знаешь что? Ведь я часто разговариваю с ним, как с человеком, и многому научился у него. Свое последнее произведение, которое имело такой громкий успех, я приписываю не одному себе: оно создано под влиянием Пирамида, и я считаю его своим сотрудником.

Свернувшись клубком на коленях хозяина, кот снова устремил на меня свой магический взгляд, от которого я, как ни старался, не мог увернуться.

– В первоначальном виде эта пьеса вышла у меня довольно циничной, – продолжал Дик. – Я думал взять хоть этим; но когда стал ее перечитывать, мне вдруг послышался голос, говоривший как будто через мое плечо: «Да, это будет очень хорошо, если ты переделаешь ее и превратишь все эти ядовитые речи в спокойные, дышащие благородством чувств, и заставишь своего главного героя-шалопая погибнуть, вместо того чтобы возносить его на вершину незаслуженного благополучия, а свою противную, неженственную героиню заменишь каким-нибудь светлым женским образом».

Я с негодованием оглянулся, чтобы узнать, кто это осмеливается давать мне такие непрошеные советы, но в комнате никого не было, кроме меня да кота, сидевшего на ручке моего кресла и пристально смотревшего на меня. Когда я заглянул в его зеленые глаза, мне почудилось, что именно из этих глаз и раздался смутивший меня голос. Я задумался. Вдруг опять раздался тот же убеждающий голос, и я, сам не зная как, поддался ему и переделал свою пьесу по его указанию. Ты сам знаешь, какой успех выпал на ее долю. Директор театра уверяет, что она пройдет еще раз сто и все при полном сборе.

Кот вдруг спрыгнул с колен своего хозяина и махнул через открытую оконную форточку на улицу. Избавленный от чар этого странного существа, затуманивавших мои мысли, я облегченно вздохнул и с легкой насмешкой проговорил:

– Не он же, в самом деле, причина твоего успеха, Дик? Неужели ты серьезно думаешь, что в нем сидит какой-нибудь добрый гений?

– Ты и сам подумал бы так, если бы прожил с ним шесть месяцев, как я, – серьезно ответил Дик. – Я не один смотрю на него, как на гения, приносящего счастье. Спроси достопочтенного Уайчерли, нашего знаменитого проповедника, и он скажет тебе то же самое.

– Разве и ему помог кот? – с еще большей насмешкой спросил я.

– Да. Достопочтенный Уайчерли был викарием в Ист-Энде и целых десять лет вел жизнь бедного и безвестного труженика. Он работал самоотверженно и героически бился с нуждой. Можно было ожидать, что он так и заглохнет, никем не признанный и едва способный поднять на ноги свою семью, потому что у него недоставало сил на удовлетворение все возраставших потребностей детей. А теперь, как тебе известно, он, так сказать, первый «пророк» нашего высшего общества, разъезжает на чистокровных арабских лошадях, и его прежнее едва заметное брюшко с каждым днем принимает все более округлую форму.

На днях он был у меня, чтобы сговориться насчет одной моей пьесы, которую я обещал дать для устраиваемого им благотворительного спектакля.

Пирамид подошел к нему, ласково потерся об его ноги и замурлыкал свою песню. Достопочтенный Уайчерли ласково погладил кота и весело проговорил:

«А, приятель, ты теперь здесь?»

«Да, мы живем с ним вместе уже полгода», – заметил я.

Проповедник многозначительно усмехнулся и молча оглядел мою обстановку, которая так разнится от той, в какой он видал меня раньше.

Мы поняли друг друга без дальнейших слов.

Некоторое время я не встречался с Диком, но много слышал и читал о нем, потому что он сделался самым популярным драматургом своего времени. О мистере же Пирамиде я совершенно забыл, пока в один прекрасный вечер не встретился вновь с зелеными безднами его глаз. Это было в доме одного из моих приятелей, художника, который вдруг из мрака выдвинулся к свету, то есть из умиравшего с голоду в нетопленой мансарде жалкой безвестности превратился чуть не в гения.

– Ба! – воскликнул я, – да это никак мистер Пирамид Дика Дункермана?

Художник поднял на меня глаза и ответил:

– Да, он самый. Я его взял к себе потому, что трудно прожить одними идеалами.

Больше он ничего не добавил, да и я не стал продолжать дальнейших расспросов.

С тех пор я встречал Пирамида в домах многих знакомых. Никоторые из них называют его другими именами, но я уверен, что это тот же самый кот. Я слишком хорошо знаю чарующие бездны его загадочных изумрудных глаз, чтобы ошибиться. Он всегда всем приносит то, что называется «счастьем», но я до сих пор не решил – добрый он гений или злой.

Все-таки мне интересно знать: услышу ли я когда-нибудь его царапанье и в свою дверь?

### XVI. О МОДАХ И ЕЩЕ КОЕ О ЧЕМ

– Нет, это вам совсем не идет, – заметил я.

– Ах, какой вы противный! – огрызнулась модная львица. – Никогда больше не буду спрашивать ваших советов.

– Ну, виноват, – поспешил я извиниться, – не так выразился. Это не подходит, собственно говоря, к вашему стилю, хотя другие дамы выглядят еще хуже в таких сооружениях… очень неудачная мода. (Речь шла о чудовищного фасона шляпе.)

– Он, – подхватил второстепенный поэт, – хочет сказать, что этот фасон, не будучи сам по себе красивым, ни в каком случае не может согласоваться с вашей, так сказать, высокоэстетичной наружностью. Все, не вполне совершенное, может только дисгармонировать с вашей совершеннейшей красотой.

– Не слушайте вы их, милочка, – вмешалась светская дама. – Этот фасон – последнее слово парижских мастерских, поэтому не может быть несовершенным. Он прелестен и очень идет вам.

– Почему женщины так закабалили себя модой? – глубокомысленно произнес непризнанный философ. – Они говорят, читают и думают только о модах. Между тем женщины даже не понимают, что такое, в сущности, мода и какова должна быть одежда. Первая цель одежды – служить покровом от различных атмосферических влияний и вторая – достойно украшать.

Но посмотрите: едва ли одна из тысячи женщин хоть на минуту задумается о том, какое сочетание цветов идет или не идет к цвету ее лица, волос и глаз, какой покрой лучше всего способен скрыть возможные недостатки и подчеркнуть преимущество ее фигуры. Лишь бы было «модно», больше ей ничего не нужно. Таким образом, получается, что бледнолицые женщины носят цвета, подходящие только краснощеким, а малорослые путаются в костюмах, скроенных на высоких. Это все равно, как если бы ворона захотела щеголять в перьях попугая, а кролики прицепили бы себе павлиньи хвосты.

– А вы-то, мужчины, разве лучше нас? – возражает ученая женщина. – Напялили сак-пальто, да и выглядите в нем как маслобойки на ножках. В июле мучаетесь в суконных фраках и обрезках фабричных труб на голове, в лаун-теннис играете в туго накрахмаленных высоких воротничках, сжимающих вам горло, как в тисках, и тоже только потому, что этого требует мода. Если этому божку вздумается предписать вам, чтобы вы играли в крокет в сапогах по пояс и в водолазном шлеме, вы и этому безропотно покоритесь, и будете смотреть с презрением на того смельчака, который дерзнет уклониться от этого. Не вам, стало быть, осуждать нас, женщин, вам гораздо непростительнее, чем нам, раболепствовать перед причудами моды, потому что вы постоянно хвалитесь вашим сильным умом и способностью к самостоятельному мышлению, уверяя в то же время, что женщины – существа исключительно подражательные.

– Высокие, полные женщины и маленькие тщедушные мужчины во всем выглядят не авантажно, – снова подает голос светская дама. – Бедная Эмили была пяти футов десяти дюймов роста, и что бы ни надела, – все казалась фонарным столбом. Когда была мода на платья «ампир», несчастная девушка напоминала исполинского бэби. Мы думали, ей больше подойдет греческий костюм, но в нем она напоминала плохо завернутую в простыню статую из Хрустального дворца. А когда пошли рукава пуф и пелерины, и Тедди, стоя позади Эмили во время пикника, заявил: «Под широковетвистым ореховым деревом», она сочла это личным оскорблением и закатила ему пощечину. Редко кто из мужчин любил показываться рядом с нею на публике, и я уверена, что Джордж только потому и решился посвататься к ней, чтобы использовать ее вместо лестницы: она так длинна, что свободно достает ему книги с самых верхних полок, а это для него, при его маленьком росте, конечно, большое удобство.

– Я, – в свою очередь, вмешивается второстепенный поэт, – нахожу, что не стоит и головы ломать над этим вопросом. Скажите мне, что я должен носить, и я буду носить. Если общество скажет мне: «Носи белые манишки и голубые воротнички», – я напялю белую манишку с голубым воротником. Скажет оно мне: «Теперь нужно носить широкополые шляпы», – я покрою свою голову такой шляпой – не все ли равно? Отказываются следовать моде только фаты, которым желательно привлечь к себе внимание своим оригинальничаньем.

Новеллист, книги которого не идут, старается выделиться из толпы тем, что сам придумывает себе фасон галстука; некоторые артисты, следуя той же линии оригинальничанья, входят в славу, когда отрастят себе волосы по плечи.

– Нет, все дело в том, что мы – невольники обычая, – оппонировал непризнанный философ. – Обычай предписывает нам нашу религию, нашу нравственность, наши чувства и наши мысли. Один век провозглашает высшею целью человека – быть во всем подобным скоту; другой видит спасение в одних торговых компаниях, и каждый, кто смотрит иначе, предается анафеме. В Англии в обычае исповедовать христианство, а в Турции – магометанство. В Японии женщина ходит в одежде по колени, но будет осуждаться как бесстыдная, если обнажит руку. В Европе считается оскорблением женщины, если высказать предположение, что у нее могут быть бедра. В Китае мы почитаем тещу и презираем жену; в Англии же мы относимся к жене с величайшим уважением, а на тещу смотрим, как на предмет, специально назначенный для того, чтобы нам было над чем упражняться в насмешках. А что же иное, как не продукты одного обычая, так называемые века: каменный, бронзовый, железный и прочие? То же самое можно сказать и относительно сменяющих друг друга периодов веры и неверия, философии и обскурантизма: ведь и они не что иное, как мимолетные моды и обычаи.

Куда бы мы ни посмотрели, – везде только моды и обычаи. Обычай принимает нас на свет и ведет по жизненной тропинке вплоть до самой могилы. Самая литература поддается моде: то она сентиментальна, то юмористична, то ударяется в психологию, то в проповедь о нравственности. Прославлявшиеся вчера картины осмеиваются сегодня, а завтра будут осмеиваться сегодняшние. Один день мы распинаемся за демократию, на другой вопим, что спасение мира только в буржуазном строе, а на третий день будем возлагать все свои упования на милитаризм. Мы мним себя существами мыслящими, а на самом деле умеем рядиться только в слова.

– Напрасно вы ударяетесь в пессимизм, – он находится уж при последнем издыхании, – возразил второстепенный поэт. – Вы называете все происходящие в мире явления мимолетными обычаями, я же называю их этапами прогресса. Каждый новый фазис мысли представляет собою поступательный шаг вперед. Все идет от худшего к лучшему, от несовершенного к совершенному. Толпа, которая раньше вполне удовлетворялась скачками, теперь требует разъяснений психологии лошадей; публика, которая недавно увлекалась опереткою, теперь прославляет Вагнера…

– А истинные любители, по целым часам простаивавшие на ногах, чтобы послушать Шекспира, теперь наполняют собою кафешантаны, – сатирически договорил философ.

– Да, люди по временам сбиваются на ложный путь, – согласился поэт, – но всегда снова возвращаются на великий путь истины. Они могут спускаться с высот, но рано или поздно опять начинают взбираться на них. Я даже нахожу, что каждый интеллигентный человек обязан бывать и в кафешантанах, чтобы одним своим присутствием облагораживать их. Я и сам иногда бываю там, – заключил он.

Разговор зашел даже на тему тесной связи между костюмом и образом мышления. Приводились факты, доказывающие, что мужчина в бархатном кафтане и кружевном жабо никак не мог говорить нынешним рыночным языком, а дама в кринолине и чепчике и подумать не могла о том, чтобы держать папиросу в зубах и бегать на высшие курсы.

Потом заговорили о сердечной привязанности, и поэт вызвался рассказать на эту тему одну интересную историю.

– Несколько лет тому назад, – начал он, – я написал поэму об одном молодом швейцарском проводнике, который был обручен с молодой красивой француженкой-поселянкой…

– Которую звали Сюзеттой! – прервала ученая женщина. – Я познакомилась с нею, когда была в Швейцарии.

– Ошибаетесь, сударыня, – возразил поэт, – мою героиню звали Жаннетой, а вовсе не Сюзеттой, хотя это имя и ходовое у новеллистов, пишущих из жизни французских поселян.

– Простите, – сказала ученая женщина. – Продолжайте.

– За несколько дней до свадьбы, – продолжал поэт, – невеста отправилась в горы навестить свою родственницу. Путь был очень тяжелый: крутизна, трещины и обрывы, но девушка была привычна к таким переходам, и никто не ожидал беды. Жених не мог сопровождать ее, потому что был занят с туристами, но он тоже был спокоен за нее. Однако она не вернулась домой, и нигде потом не могли найти ее.

Жених всю зиму ходил взад и вперед по тому пути, по которому должна была пройти его невеста. Равнодушный к опасностям, неуязвимый для холода, усталости и голода, щадимый бурей, туманом и пропастями, – он провел там всю долгую зиму. Весной он показался в своей деревне, накупил разных плотничьих орудий и понес их в те же горы, объявив, что желает среди них построить себе жилище. Он не только не нанял плотников, но отказался и от помощи своих товарищей-проводников. Выбрав местечко на краю одного из самых недоступных ледников, он сам понемногу построил лачугу, и прожил в ней в полном одиночестве целых восемнадцать лет.

Во время горного «сезона» он своей профессией проводника много зарабатывал. Туристы знали его как самого опытного и надежного из всех остальных местных проводников, и без него не хотела идти ни одна партия посетителей глетчеров. Говорили только, что он чересчур угрюм, даже мрачен, суров и молчалив. Никто никогда не видел на его лице улыбки, не слышал ни одного лишнего слова. Осенью он, запасшись на зиму провизией и топливом, запирался в своем домишке, и ни один человеческий глаз не мог узреть его вплоть до весны.

Но однажды наступила весна, когда он не спустился в деревню, и тамошние обыватели решили, что нужно пойти узнать, не случилось ли чего с ним. Собрались смельчаки-охотники. С трудом прокладывая себе путь по льдам и снегам, то есть по таким местам, где они раньше никогда не были, и руководствуясь лишь смутными указаниями, данными как-то раз самим отшельником, они добрались до его избушки.

Вся засыпанная снегом, с закрытыми ставнями крохотными окнами и крепко запертой дверью, она казалась давно заброшенной.

Пришедшие при помощи топоров взломали дверь, а когда вошли, то нашли своего товарища застывшим в вечном сне на жестком деревянном полу. В головах ложа, с выражением материнской нежности на лице, как бы охраняя покой своего жениха, стояла Жаннета.

Она была в той самой одежде, в которой восемнадцать лет тому назад покинула родительский дом, и к ее груди был приколот пучок сорванных ею цветов. Фигура девушки распространяла странное сияние, и люди при виде ее с ужасом отступили, готовые бежать: они думали, что видят призрак. Только самый отважный протянул руку и коснулся фигуры; она оказалась покрытой льдом, как толстым слоем прозрачного стекла.

Восемнадцать лет покойный провел в обществе замороженного тела той, которую любил. Лед сохранил ее не только в полной целости, но не изменил и красивого молодого лица, живого румянца ее щек, блеска голубых глаз и пурпура мягко улыбающихся уст. Только на правом виске из-под роскошных золотистых волос виднелся комок запекшейся крови, казавшийся неуместным на этом чудном облике.

Поэт замолк и взглянул на слушателей. Все тоже молчали, находясь под впечатлением услышанного рассказа.

– Какой оригинальный способ сохранить свою любовь! – вскричала светская дама, первая прерывая молчание.

– Почему же никто не знает этой поэмы? – спросил я, до тех пор молчавший.

– Я не решился ее издать, – ответил поэт. – Только что хотел приготовить ее к печати, как двое из моих знакомых, из которых один вернулся из Швейцарии, а другой из Шотландии, пришли ко мне и сообщили, что хотят писать рассказы о людях, найденных прекрасно сохранившимися в ледниках десятки лет спустя после бесследного исчезновения. И как нарочно в то же время в газетах описывался случай о нахождении женского трупа, открывшегося при обвале снегов и совершенно неповрежденного под густым слоем облегавшего его льда. По разным данным ученые пришли к заключению, что этот труп пролежал во льдах по крайней мере триста лет. Если и без меня появилось в печати столько рассказов о «ледяных» людях, то я не решился преподнести публике еще и свой.

– Странно, – произнес задумчиво философ, – как часто совпадают мысли людей, совсем не знающих друг друга. Сам я не раз узнавал, что какая-нибудь идея, которую я считал собственной и никому еще не известной, одновременно со мной пришла в голову другому лицу, живущему в другой части света. Мы иногда употребляем выражение «это витает в воздухе», но говорим это так, ради красного словца, не подозревая, что высказываем глубокую истину. Мысль вовсе не зарождается в нас, как это принято думать; нет, она нечто совсем от нас отдельное, и мы только улавливаем ее. Все открытия, изобретения и лучи истины, которыми мы так гордимся, вырабатываются совсем не нами. Они самостоятельно носятся в воздухе, и мы только более или менее случайно овладеваем ими. Будда и Христос, один на берегах Ганга, другой на берегах Иордана, оказались только, так сказать, аккумуляторами нравственных истин, необходимых человечеству. Десятки людей, оставшихся безвестными, почуяли существование Америки еще гораздо раньше Колумба, который только случайно получил возможность проверить основательность этого чутья. Паровые, швейные и пишущие машины, телеграф, телефон и все прочие изобретения нашей культуры всегда «витали в воздухе», но раньше не находили подходящей почвы для проявления себя. Напрасно говорят о силе человеческой мысли. Это понятие неверно. Мы только подхватываем то, что уже готовым просится нам в руки, а потом кричим, что это – плод нашей мысли. Это такое же самообольщение, как и множество других, какими полон наш человеческий мир.

– Не могу согласиться с вами, – возразил поэт. – Если бы ваша аргументация была верна, то мы оказались бы лишь простыми автоматами, и тогда возникает вопрос: для чего же мы были созданы?

– Этот вопрос всегда существовал и едва ли когда будет решен, – заметил философ.

– Ах, как хорошо, когда происходят споры! – воскликнула ученая дама. – Терпеть не могу людей, которые во всем с вами соглашаются. У меня была подруга, постоянно твердившая, что думает совершенно одинаково со мной, и это меня всегда страшно раздражало.

– А я, напротив, нахожу, что очень приятно иметь человека, который единодушен и единомыслен с вами, – заявила светская дама. – Моя двоюродная сестра вечно всем противоречила. Когда я была одета в красное, она ядовито спрашивала, отчего я не в зеленом; а когда я надевала зеленое, она говорила, что я напрасно вырядилась в него, потому что оно мне совсем не к лицу, между тем как в красном я «так мила». Когда я сообщила ей о своем обручении с Томом, она сказала, что очень жалеет, зачем я не приняла предложения Джорджа, с которым, наверное, была бы счастливее, нежели с Томом. Когда же у меня с Томом дело из-за какого-то пустяка, раздутого мною под влиянием слов кузины, расстроилось и я приняла предложение Джорджа, она стала жалеть «бедного» Тома, который будто бы без меня жить не может, и порицать Джорджа, вдруг оказавшегося в ее глазах негодным шалопаем. Не вышла я и за Джорджа, быть может, по той же причине. Третье же свое обручение я сохранила втайне от кузины и счастливо вышла замуж.

– А сама-то ваша кузина вышла замуж? – полюбопытствовал я.

– Да, и, представьте, тоже очень счастливо, хотя и я, в свою очередь, не советовала ей выходить за ее избранника, – получил я в ответ.

Возвращаясь с этого вечера домой и переваривая все услышанное, я пришел опять-таки к тому же выводу: наша жизнь – не что иное, как сумма неразгаданных загадок.

### XVII. ГОРОД НА ДНЕ МОРЯ

(Скандинавская легенда)

По словам летописцев, этот низкий, овеваемый сильными ветрами берег когда-то распространялся дальше на восток, так что там, где теперь переливаются среди коварных песчаных отмелей волны Северного моря, ранее была суша. В то время там, между аббатством и морем, красовался богатый и славный семибашенный город, окруженный стенами в двенадцать камней толщиною, представлявшими надежную защиту от нападения врагов. Гулявшие по своему саду, на вершине утеса, монахи ясно могли видеть раскидывавшуюся у них под ногами сеть узких улиц, полных жизни, движения и красок, могли следить за погрузкою и выгрузкою многочисленных кораблей, со всех стран света прибывавших к пристани этого города; могли слышать смешанный разноязычный говор представителей всех человеческих племен, населяющих земной шар, могли услаждать свои взоры густым лесом корабельных мачт, высившихся над рядами украшенных причудливой резьбой дубовых остроконечных крыш, защищавших очаги местных богатых обывателей. Видны были монахам и массивные водопроводные сооружения, питавшие живительной влагой этот хлопотливый торговый город.

И все более и более процветал этот город, пока не спустилась над ним одна темная ночь, в которую он согрешил перед Богом и людьми. Это было в те тревожные для саксонских побережников времена, когда почуявшие издали богатую добычу датские «водяные крысы» шныряли вокруг каждого речного устья; больше же всего они щерили свои белые острые зубы у восточного берега Англии, на самом виду часовых, стоявших на широких стенах того семибашенного города, который тогда красовался на суше, а теперь покоится на дне шумящего моря.

Много происходило кровавых схваток и за стенами города и внутри их. Много стонов умирающих воинов, пронзительных воплей убиваемых женщин, жалобных криков истязуемых детей ударялось по пути к небу в железные ворота аббатства, заставляя трепещущих монахов вскакивать с жестких лож, чтобы помолиться за несущиеся мимо души.

Но вот, наконец, для измученной страны настал мир. Саксонцы и датчане решили дружески сойтись между собою. Восточная часть Англии была велика и просторна; места было вполне достаточно и для некогда осевших здесь саксонцев, и для только что пришедших датчан. Вздохнули с облегчением обе стороны, измученные долгой борьбой и жаждавшие отдыха.

Длиннобородые датчане, с напоенными кровью секирами за плечами, пришли и стали выбирать место для поселения. Дошел их предводитель, старый Гарфагер, со всеми своими людьми до ворот семибашенного города, который в те дни стоял между аббатством и морем. Увидев со стен подходивших датчан, горожане вышли к ним навстречу и, широко отворив городские ворота, приветливо сказали:

– Мы были врагами, но теперь между нами мир. Входите и попируйте с нами до утра, а потом можете идти дальше своей дорогой.

Но старый Гарфагер ответил:

– Я человек прямой и прошу вас не истолковывать моих слов в худую сторону. Да, вы говорите правду: между нами наконец установился мир, и мы вам очень признательны за дружеский привет; но кровь еще свежа на наших секирах. Позвольте нам только остановиться лагерем здесь, за стенами вашего города, а потом, когда зарастут высокой травой те поля, на которых мы бились, когда наша молодежь позабудет о нашей бывшей вражде, мы с вами будем пировать, как люди, живущие бок о бок в одной и той же стране.

Но горожане настойчиво продолжали приглашать к себе датчан, называя их своими добрыми соседями. Подоспевший сверху аббат, опасавшийся, как бы опять не вышло кровавого столкновения, также присоединил свой голос и сказал:

– Входите в город, друзья мои. Пусть между всеми вами возникнет неразрывная дружеская связь, и Господь благословит страну, принадлежащую теперь саксонцам и датчанам нераздельно.

Аббат видел, что горожане душевно желают полного доверия с датчанами, и знал, что люди, поделившие между собой хлеб и соль, связываются между собою крепкими узами.

Склонив голову перед христианским аббатом, язычник Гарфагер смиренно проговорил:

– Подними посох свой, святой отец, чтобы тень креста, которому поклоняется ваш народ, падала на наш путь, и тогда мы войдем в город и между нами будет мир, потому что хотя мы и молимся разным богам, но на алтарях должен куриться фимиам дружбы между людьми.

Аббат поднял свой посох между солнцем и людьми Гарфагера, и под тенью креста, осенявшего этот посох, датчане вошли в семибашенный город; их было, вместе женщинами и детьми, более двух тысяч душ. Ворота города крепко замкнулись за ними.

И вот те, которые еще так недавно свирепо бились лицом к лицу, теперь мирно сидели за дубовыми столами, и полные вина кубки переходили из рук в руки. Люди Гарфагера, чувствуя себя между друзьями, доверчиво разоружилась и, когда сон смежил их тяжелые от усталости веки, беззаботно предались сладкому покою.

Вдруг среди ночной тишины по городу раздался громкий голос:

«Зачем пришли эти люди в нашу страну? Разве камни мостовой нашего города не обагрены кровью наших жен и детей, убитых этими пришельцами? Разве водится, чтобы люди выпустили на свободу волка, ими же заманенного в ловушку лакомою пищею? Нападемте на них, пока они спят, отяжелевшие от нашего хлеба и вина, и истребим их всех до единого! Тогда не будут угрозою нам в будущем их дети!»

И голос зла сделал свое дело: обитатели семибашенного города напали на доверчиво спавших среди них сотрапезников и перебили всех, не пощадив даже малых детей.

После этого раздался голос старого Гарфагера перед воротами святой обители:

«Я поверил вашему слову. Я делил с вами трапезу. Я верил вам и вашему Богу. Я прошел под тенью вашего креста в ваши двери. Вы изменнически пролили нашу кровь. Призываю вас к ответу перед Богом, которому вы поклоняетесь».

Услышав эти грозные укоризны, аббат, стоявший на молитве, поднялся с колен и воскликнул, простирая руки к небу:

«О Господи! Ты слышал голос безвинно убитого. За Тобою ответ».

И поднялся великий шум с моря; оно всколыхнулось, точно готовилось затопить весь мир.

– Это голос Бога, говорящий через воды. Он дает ответ, – молвил аббат испуганным монахам…

И вдруг поднялась такая буря, какой не помнил никто из старожилов. Море выступило из берегов и обрушилось на семибашенный город, так что самая высокая из его башен стала маленькой, и понеслось дальше по суше. Люди семибашенного города пытались бежать от поглощающих бурных волн, но водяные массы нагоняли их и поглощали в свои бездны; из всех жителей не уцелело ни одного. И город, с его семью башнями, с толстыми стенами, со множеством густонаселенных улиц, с широкими набережными, с красивыми домами, с водопроводами и с богатыми торговыми складами, был погребен в волнах, яростно стремившихся к утесу, на котором стояло аббатство, намереваясь поглотить и его. Но аббат взмолился, чтобы воды были остановлены, и Господь услышал его молитву: море замерло у самого подножия утеса, увенчанного аббатством, и дальше не двинулось и по сей день.

Верность этого предания седой старины подтверждается рыбаками, раскидывающими ныне свои сети между подводными рифами и отмелями у самой подошвы утеса. Они говорят, что по временам ясно видят на дне моря чудный город со множеством улиц и зданий.

Хотя я и был на том месте, но подводного города не видел, потому что его, по словам рыбаков, можно видеть только тогда, когда дует легкий северный ветерок, сметающий с волн прикрывающую их рябую тень. Я этого ветра не дождался: он бывает очень редко.

На обветрившемся, изрытом ливнями и подмытом волнами прибрежном утесе высятся груды развалин прежнего аббатства. С них теперь на том месте, где гордо высились семь башен, не видно ничего, кроме болот со сверкающими среди них бликами темной воды, и не слышно других звуков, кроме прибоя волн да крика прибрежных чаек.

Ютящиеся по краям болота простые рыбаки могут подтвердить сомневающимся ту непреложную истину, что Господь долготерпелив, но страшен и беспощаден в своем гневе. Они, эти простые рыбаки, скажут вам, что в бурные ночи с моря доносятся громкие голоса, заклинающие давно умерших монахов подняться из своих забытых могил и помолиться за упокой грешных душ бывших обитателей семибашенного города. Монахи послушно выходят из недр земли, одетые в длинные белые одежды, как будто сотканные из светящегося тумана, и медленно обходят кругом поросших бурьяном и дроком развалин их бывшего аббатства. И их молитвенный хор возносится над бешеным ревом волн и свистом бури.

Много уж веков умершие монахи молятся за души обитателей семибашенного города; много и еще будущих веков назначено им молиться, чтобы Господь простил эти страдающие души, пока, наконец, не будет стерт в прах рукою времени последний камень старого аббатства. Только тогда люди будут знать, что гнев Господень на грешных граждан семибашенного города утолился; только тогда и море снова отступит назад в свои прежние границы, и чудный город опять очутится на суше.

Я знаю, многие скажут, что все это – простая легенда; что восстающие в бурные ночи из глубин моря туманные человеческие фигуры, с мольбою простирающие к грозному темному небу свои светящиеся руки, – не что иное, как игра фосфоресцирующих волн, а мелодичный хор монахов, покрывающий шум бури и гул моря, – лишь отзвуки ветра.

Да, сказать можно все. Могут и слепые утверждать, что они видят. Но как слепы те, которые смотрят только телесными очами, не давая себе труда раскрыть свои духовные очи, даже часто и не подозревая у себя их существования! Что же касается меня, то я ясно видел процессию белых монахов и слышал их скорбное молитвенное пение, несущееся к небу, – пение, которым испрашивается прощение согрешившим душам. Сказано где-то, что когда совершается грех, в тот же миг рождается молитва, чтобы нестись по неизмеримости пространства и времени вслед за этим грехом для исходатайствования прощения тому, кто совершил его. Кто что ни говори, но весь земной шар окружен молитвенно сложенными руками живых и мертвых, и только эти руки являются тем непроницаемым щитом, от которого отскакивают стрелы Божьего гнева…

### XVIII. ПЛАВУЧИЕ ДЕРЕВЬЯ

(Картинки из современной жизни)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Мистер Треверс.

Миссис Треверс.

Марион (их дочь).

Ден (джентльмен без положения).


Комната, выходящая в сад, из углов выступают тени, перед которыми медленно отступают бледнеющие сумерки. Миссис Треверс сидит в плетеном кресле. Мистер Треверс, с сигарой в зубах, сидит на другом конце комнаты. Марион стоит перед открытым окном.


Мистер Треверс. Хорошенькое местечко разыскал тут Гарри.

Миссис Треверс. Да, очень недурное. Будь я на месте Марион, я непременно оставила бы его за собой. Тут все удобства: дешевое катание по реке и самый дом можно вести попроще. Да и отвадить лишних гостей отсюда тоже очень легко. Помнишь, как Эмили избавилась от родни своего мужа и тех несносных американцев, которые стали было таскаться к ней в городе? Взяла да и уговорила мужа снять речную дачку в Горинге – и дело с концом. Эта дачка была у них настоящей клеткой – повернуться было негде. Зато какой хорошенькой она выглядела с той стороны реки, когда Эмили развесила занавесочки на окошечках и украсила двери снаружи зеленью. У нее там к завтраку всегда были холодные закуски с пикулями, и она называла это пикником. Кто у них бывал, очень хвалил; говорил, что все так просто и уютно.

Мистер Треверс. Но, кажется, они недолго прожили там.

Миссис Треверс (не обратив вниманья на это замечание, продолжает). Особое шампанское держали для гостей. Если я не ошибаюсь, Эмили платила за дюжину всего двадцать пять шиллингов, и все-таки его можно было пить; вполне было хорошо по цене. Тот старый индийский майор… как бишь его звали?… Ну, все равно! Дело в том, что этот самый майор говорил, что никогда не пивал такого превосходного шампанского. Он всегда выпивал по бокалу перед завтраком. Смешно было смотреть… Жаль, что я забыла, где Эмили брала это шампанское…

Мистер Треверс. И отлично, что забыла. Нам совсем не к чему знать, где добывается такое отвратительное пойло. Марион выходит за человека богатого. Он найдет, чем прилично угостить, не выгадывая ни пенса.

Миссис Треверс. Может быть. Но, по-моему, никогда не мешает показывать вид, что мы гораздо богаче, чем думают о нас люди. Для этого нужно только уметь отводить глаза, дешевое представлять дорогим. Иначе нельзя жить ни при каких средствах. Потом нужно держать как можно дальше от себя лиц, которые считают себя вправе навязываться насильно, хотя совсем не подходят для нашей компании… (К дочери.) Советую тебе, Марион, не очень сближаться с сестрами твоего жениха. Они очень миленькие девочки, и ты должна быть с ними любезной, но только не дружи с ними. Они ужасно старомодны, совсем не умеют одеваться… вообще, они могут уронить твой дом в глазах всех порядочных людей.

Марион. Однако едва ли произведет на «порядочных» людей хорошее впечатление, если я буду ни с того ни с сего отваживать сестер моего мужа от своего дома.

Миссис Треверс. Я не говорю «отваживать», а только советую тебе не слишком приближать их к себе. Нужно, чтобы они чувствовали разницу между собой и нами… Кстати, хотела спросить тебя: действительно Гарри так богат, как говорят? Хорошо бы узнать об этом, пока еще не поздно.

Марион. Не беспокойся, мама, об этом я сама позабочусь, не сделаю промаха.

Мистер Треверс (вскакивая с места). Господи! вы так рассуждаете об этом деле, словно собираетесь устроить выгодную куплю и продажу. Даже слушать вас страшно!

Миссис Треверс. Ах, пожалуйста, не сходи с ума, Джеймс! На все нужно смотреть прежде всего с практической точки зрения. Для вас, мужчин, супружество – дело одного чистого чувства, – это, впрочем, так и должно быть, – но женщине не следует забывать, что для нее замужество – вопрос жизни, вопрос всей ее будущности, ее положения в обществе…

Марион. Да, папа, если я упущу этот случай продать себя подороже, то другого мне, пожалуй, уж и не представится.

Мистер Треверс. Ну уж и девицы нынче! В мое время они думали и говорили больше о любви, а не о доходах женихов.

Марион. Это было, должно быть, потому, что они тогда иначе воспитывались и не получали такого образования, какое получают теперь.


Входит Ден. Ему лет за сорок с лишком. Одет неказисто. Манжеты и воротничок потрепаны и помяты.


Ден (оживленно). А вот и я!

Миссис Треверс. А мы только что удивлялись, куда это вы все запропастились.

Ден. Мы катались по реке, и меня послали за вами. Великолепный вечер. Луна только что всходит. На реке просто прелесть.

Миссис Треверс. Но теперь там, должно быть, очень холодно.

Мистер Треверс. О, это не важно. Можно одеться потеплее. Много лет прошло с тех пор, как мы с тобой не смотрели вместе на луну. Не мешает вспомнить старину. Пойдем, душечка.

Миссис Треверс. Ах, Джеймс, каким ты был чувствительным, таким и остался!.. Ну, пожалуй, пойдем. Дайте мне одеться.


Ден спешит подать ей жакет и шарф. Марион убегает и вскоре возвращается, неся пальто и шляпу отца. Последний, облачаясь при помощи дочери в пальто, смотрит ей в глаза.


Мистер Треверс (дочери). Ты в самом деле любишь Гарри?

Марион. Конечно, люблю… насколько стоит любви человек, имеющий пять тысяч дохода в год. А если у него окажется вдвое больше, то я и любить его буду вдвое сильнее. (Смеется.)

Мистер Треверс. Так что ты довольна этой партией?

Марион. Вполне довольна, папа.


Мистер Треверс качает седой головой и с сожалением смотрит на Дена, который с унылым видом стоит в стороне.


Миссис Треверс. А ты разве не идешь с нами, Марион?

Марион. Нет, мама… я устала.


Муж с женою выходят в сад. Ден и Марион остаются вдвоем.


Ден. И вы решаетесь покинуть Гарри одного с двумя парами влюбленных?

Марион (со смехом). Пусть его посмотрит, как они смешны. Я терпеть не могу темноты… Она порождает глупые мысли… Выгоните ее отсюда. Сядьте вот сюда (садится сама перед фортепиано и указывает Дену на ближайший стул) и займите меня чем-нибудь веселым.

Ден (покорно садясь на указанный стул). А что вы считаете веселым?

Марион. Ах, неужели вы не знаете, чем можно занять молодую девушку? Ну, расскажите мне все новости, случившиеся за последнее время в нашем милом обществе. Расскажите, кто и с кем сбежал? Чья жена покинула мужа и детей ради какого-нибудь смазливого пшютика? Кто кого надул в делах или в игре? Какие еще новые филантропы обирают бедноту? Какой святой уличен в грехе? Кто и где вчера наскандалил? Кто кого поймал на мошенничестве? в каком именно? и что про это говорят?

Ден. И это может вас веселить?!

Марион (лениво перебирая клавишами). А разве не весело узнавать поближе своих друзей и знакомых? Не плакать же из-за этого?

Ден (со вздохом). Ах, как бы я желал, чтобы вы были не так… рассудительны! Странное время: нынешние молодые девушки стали такими рассудительными. Это случилось после того, как перевелся подсолнечник. Он мне больше нравился. При нем было уютнее.

Марион. Зато при нем было столько дураков и дур. (С насмешкой). Может быть, на ваше счастье они опять вернутся. Сорная трава не погибает; скосят одну – сейчас вырастает другая. Лично я предпочитаю умных, с ними веселее… Не ожидала я, что вы будете сегодня таким неприятным. (Она оставляет фортепиано, идет к кушетке бросается на нее и берет лежащую на ней книгу.)

Ден. Знаю, что я сегодня неприятный. Я смотрел на ночь. Теперь она преследует меня и задает вопросы.

Марион (насмешливо). Какие же? О чем же она может спрашивать вас?

Ден. Мало ли какие… Она задает мне много вопросов, на которые у меня нет ответа. Например, почему я такое бесполезное дерево, носящееся по волнам времени? Почему все мои сверстники обогнали меня? Почему на меня, сорокалетнего, смотрят как на человека никуда не годного, хотя у меня есть и ум, и способности, и сила, и я сам знаю, что я не хуже других? Я мог бы быть издателем хороших книг; мог бы быть популярным политическим деятелем. Словом, везде, на каждом поприще, я мог бы быть полезен миру. А между тем я не что иное, как жалкий газетный репортер, получающий три с половиною пенса за строчку…

Марион. А не все ли равно, кто вы и что вы?

Ден. Нет, не все равно! Разве все равно, чье знамя развевается над миром – трехцветное или звездное? Ведь люди проливают свою кровь, чтобы решить этот вопрос. Разве не все, казалось бы, равно одной звездой больше или меньше отмечено на наших небесных картах? А между тем мы слепнем над открытием лишней звездочки, стараясь проникнуть в глубь небес. Не все ли равно, проскользнет или нет когда-нибудь хоть один корабль сквозь полярные льды, усеянные нашими костями? А мы все-таки стремимся туда. Нет, стремиться вперед или топтаться на месте, участвовать в жизненной игре или смотреть на нее сложа руки – далеко не все равно. Хотя, в сущности, жизнь не что иное, как игра, имеющая для нас непонятный смысл, но в этой игре развиваются и крепнут мускулы души. Я бы желал принять в ней более деятельное участие.

Марион. Так что же вам мешает?

Ден. У меня нет партнера, а одному скучно: некому будет радоваться в случае моих успехов.

Марион (после некоторого молчания). Поняла: вы лишились любимой женщины. На кого она походила?

Ден. На вас, и в такой степени, что я жалею, зачем познакомился с вами. Вы слишком напоминаете мне ее и заставляете меня думать о себе; а теперь мне лучше бы не делать этого.

Марион. Так эта женщина, которая походит на меня, могла бы составить то, что вы считаете счастьем?

Ден (с новой горячностью). О, да еще как!

Марион. Расскажите мне о ней: это интересно. Много у нее было недостатков?

Ден. Достаточно, чтобы любить ее.

Марион. Но в ней было что-нибудь и хорошее?

Ден. Да, столько, сколько нужно, чтобы быть именно женщиной.

Марион. А что именно?

Ден. Многое. Долго объяснять.


Продолжительное молчание. Затем Марион вдруг встает, избегая взгляда Дена; последний, в свою очередь, старается не смотреть на нее.


Марион. В какие, однако, серьезные разговоры мы ударились.

Ден. Умные люди говорят, что беседа женщины с мужчиной с глазу на глаз всегда становится серьезной… в некоторых случаях.

Марион (нерешительно, топчась на одном месте). Могу я предложить вам еще один вопрос?

Ден (с живостью). Пожалуйста!

Марион. Скажите мне откровенно: почувствовав опять влечение к женщине, решились бы вы, ради нее, если бы она пожелала, завоевать в обществе такое положение, которое было бы вполне достойно вас и заставило бы эту женщину гордиться вашей… дружбой и чувствовать, что и ее жизнь не пуста и не бездеятельна?

Ден (со вздохом). Нет, уж поздно! Старая кляча может только издали смотреть, как состязается в беге молодежь. Правда, иногда, под воздействием стакана хорошего вина… например такого, какое имеется у вашего жениха, у меня пробуждаются прежние стремления занять одно из видных мест за пиршественным столом жизни, но на следующий же день… (Он внезапно умолкает и судорожно передергивает плечами.)

Марион. Значит, и такая женщина уже не могла бы помочь вам осуществить ваши стремления?

Ден. О нет, помогла бы, но только моему сердечному и душевному благополучию, а не перемене моего положения в свете… Дорогая моя, оставимте лучше этот разговор. Я знаю, что для вас исполнить желание человека, жаждущего чистой любви, так же трудно, как удовлетворить… ну, хотя бы прихоть ребенка, требующего, чтобы ему достали луну с неба.

Марион (задумчиво). Да?.. А все-таки я рада, что хоть немножко похожа на нее… на ту, которая составляет ваш идеал. Рада и тому, что мы, наконец, вполне объяснились и поняли друг друга. Прощайте!


Она подает Дену руку, которую тот ненадолго удерживает в своей, и медленными шагами выходит из комнаты, роняя на пол, нечаянно или умышленно, цветок, бывший у нее на груди. Ден, оставшись один, поднимает этот цветок, с недоумевающим видом держит его в руке, потом вдруг бросает на пол и устремляет грустно-задумчивый взгляд в темное окно.


Закончив эту последнюю главу, я должен дать небольшое необходимое объяснение. Читатели могут (и вполне основательно) недоумевать: к чему она написана, почему ей дано название «Плавучие деревья» и придана такая «театральная» форма? Да потому, дорогие читатели, чтобы еще раз показать, как смотрят многие современные представительницы прекрасного пола, особенно из молодых, на брак и как все мы, подобно плавучим деревьям, несемся по течению, не ведая куда и зачем. А что касается формы, то это – просто моя прихоть.

## ТОММИ И К

### КАК ЗАРОДИЛСЯ ЖУРНАЛ ПИТЕРА ХОУПА

– Войдите, – сказал Питер Хоуп.

Питер Хоуп был высок, худощав и гладко выбрит, если не считать коротко подстриженных бакенбард, оканчивавшихся чуть-чуть пониже уха; волосы его были из тех, о которых цирюльники сочувственно говорят: «Немножко, знаете, редеют на макушке, сэр», но зачесаны с разумной экономией, лучшей помощницей бедности. Что касается белья мистера Хоупа, чистого, хотя и поношенного, в нем замечалась некоторая склонность к самоутверждению, неизменно останавливавшая на себе внимание даже при самом беглом взгляде. Его положительно было слишком много, и впечатление это еще усиливалось покроем визитки с расходящимися полами, которая явно стремилась убежать и спрятаться за спиной своего обладателя. Она как будто говорила: «Я уже старенькая. Во мне нет лоску – или, вернее, слишком много его, на взгляд современной моды. Я только стесняю тебя. Без меня тебе было бы гораздо удобнее». Чтобы убедить ее не расставаться с ним, хозяин визитки вынужден был прибегать к силе и нижнюю из трех пуговиц все время держать застегнутой. И то она каждую минуту рвалась на свободу.

Другой особенностью Питера, связывавшей его с прошлым, был его черный шелковый галстук, заколотый парою золотых булавок, соединенных цепочкой. Увидав его за работой, – скрещенные под столом длинные ноги в серых брюках со штрипками, свежее румяное лицо, озаренное светом лампы, и красивую руку, придерживающую полуисписанный лист, – посторонний человек, пожалуй, начал бы протирать глаза, дивясь, что это за галлюцинация: Каким образом перед ним очутился этот юный щеголь начала сороковых годов. Но, присмотревшись, он заметил бы на лице щеголя немало морщинок.

– Войдите! – повторил мистер Питер Хоуп, повысив голос, но не поднимая глаз.

Дверь приотворилась, и в комнату бочком просунулось маленькое белое личико, на котором светились яркие черные глаза.

– Войдите, – повторил мистер Питер Хоуп в третий раз. – Кто там?

Пониже лица появилась рука, не слишком чистая, и в ней засаленный суконный картуз.

– Еще не готово, – сказал мистер Хоуп. – Садитесь и подождите.

Дверь отворилась пошире; в нее проскользнула вся фигура и, затворив за собою дверь, присела на кончик ближайшего стула.

– Вы откуда, из «Центральных новостей» или из «Курьера»? – спросил мистер Питер Хоуп, все еще не отрываясь от работы.

Яркие черные глаза, только что приступившие к тщательному осмотру комнаты, начиная с закопченного потолка, спустились пониже и остановились на маленькой, ясно очерченной плеши на голове мистера Питера Хоупа, которая доставила бы ему много горьких минут, если бы он знал о ее существовании. Но полные алые губы под вздернутым носом не разжались.

Вопрос остался без ответа, но мистер Хоуп, по-видимому, не обратил на это внимания. Тонкая белая рука его продолжала скользить взад и вперед по бумаге. К листам, лежавшим на полу, прибавилось еще три. Тогда только мистер Питер Хоуп отодвинул свое кресло и в первый раз посмотрел на вошедшего.

Для Питера Хоупа, старого журналиста, давно знакомого с разновидностью рода человеческого, именуемой «мальчик из типографии», бледные мордашки, лохматые волосы, грязные руки и засаленные картузы была самым обыденным зрелищем в районе подземной речушки Флит. Но тут перед ним было что-то новое. Питер Хоуп не без труда разыскал под грудой газет свои очки, укрепил их на горбатом носу и, наклонившись вперед, долго с ног до головы осматривал гостя.

– Господа помилуй! Что это?!

Фигура поднялась во весь рост – пять футов с небольшим – и медленно подошла ближе.

Поверх узкой синей шелковой фуфайки с огромнейшим декольте на ней была надета совершенно истрепанная мальчишеская куртка перечного цвета. Вокруг шеи обмотано было шерстяное кашне, оставлявшее, однако, большой кусок шеи повыше фуфайки открытым. Из-под куртки падала длинная черная юбка, шлейф которой был обернут вокруг талии и подоткнут под ременный пояс.

– Кто вы? Что вам нужно? – спросил мистер Питер Хоуп.

Вместо ответа фигура, переложив засаленный картуз из правой руки в левую, нагнулась и, схватив подол своей длинной юбки, начала заворачивать его кверху.

– Что вы делаете? – воскликнул мистер Питер Хоуп. – Нет, знаете ли, вы…

Но к этому времени юбка исчезла, оставив на виду во многих местах заплатанные штаны, из правого кармана которых грязная рука извлекла сложенную бумагу, развернула ее, разгладила и положила на стол.

Мистер Питер Хоуп сдвинул очки на лоб и вслух прочел:

– «Бифштекс и пирог с почками – четыре пенса; то же (большая порция) – шесть пенсов; вареная баранина…»

– Мне там пришлось служить последние две недели – в трактире у Хэммонда, – последовало разъяснение.

По звуку этого голоса Питер Хоуп понял – так же ясно, как если бы он раздвинул красные репсовые занавески и посмотрел в окно, – что снаружи, на Гоф-сквере, призрачным морем разлился густой желтый туман. В то же время он с удивлением отметил, что у странной фигуры правильный выговор и правильные ударения.

– Спросите Эмму. Она может вам меня рекомендовать. Она сама мне сказала.

– Но милейш… – Мистер Питер Хоуп запнулся и снова прибегнул к помощи очков. Когда же и очки не помогли разрешить загадку, он поставил вопрос ребром:

– Вы мальчик или девочка?

– А я не знаю.

– Как не знаете?

– А не все равно?

Мистер Хоуп встал и, взяв странную фигуру за плечи, дважды медленно повернул ее, очевидно, предполагая, что это может дать ему ключ к загадке. Но напрасно.

– Как вас зовут?

– Томми.

– Томми… а дальше как?

– Да как хотите. Разве я знаю? Меня всякий по-своему зовет.

– Что вам нужно? Зачем вы пришли?

– Вы ведь мистер Хоуп, Гоф-сквер, дом шестнадцать, второй этаж?

– Да, это мое имя и адрес.

– Вам нужно кого-нибудь ходить за вами?

– Вы хотите сказать: экономку?

– Про экономку не было речи. Я говорю: вам нужно кого-нибудь, чтоб ходить за вами – ну, стряпать, убирать, мести? Об этом толковали давеча в лавке. Старуха в зеленой шляпке спрашивала тетушку Хэммонд, не знает ли она кого подходящего.

– Миссис Постуисл? Да, я просил ее приискать мне кого-нибудь. Вы, что же, знаете кого-нибудь? Вас кто-нибудь послал ко мне?

– Вам ведь не очень мудреную нужно кухарку? Они говорили, что вы славный, простой старичок, и хлопот с вами не много.

– Нет, нет. Я не требователен – только бы была опрятная и приличная женщина. Но отчего же она сама не пришла? Кто она?

– А хоть бы и я! Чем я не гожусь?

– Извините, но…

– Чем я не гожусь? Я умею стелить постели и убирать комнаты и все такое. А что касается стряпни, так у меня к этому прирожденная склонность, – спросите Эмму, она вам скажет. Ведь вам не мудреную нужно?

– Элизабет, – позвал мистер Питер Хоуп и, перейдя на другой конец комнаты, стал мешать угли в камине, – Элизабет, как ты думаешь, это во сне или наяву?

Элизабет поднялась на задние ноги и впилась когтями в ляжку своего хозяина. А так как сукно на брюках мистера Хоупа было тонкое, то ответ вышел самый вразумительный, какой только она могла дать.

– Сколько уж мне приходилось возиться с другими людьми ради их удовольствия, – услышал он голос Томми. – Не вижу, почему бы мне не делать того же ради себя.

– Друг мой, я все-таки хотел бы знать, мальчик вы или девочка. Вы серьезно предполагаете, что я возьму вас в экономки? – спросил мистер Питер Хоуп, грея спину у камина.

– Я отлично гожусь для вас. Вы мне дадите постель и харчи и – ну, скажем, шесть пенсов в неделю. А ворчать я буду меньше их всех.

– Полноте, не смешите.

– Вы не хотите меня испытать?

– Конечно, нет! Вы с ума сошли.

– Ну что ж, – ваше дело. – Грязная рука потянулась к столу, взяла меню из трактира Хэммонда и приступила к операции, необходимой для того, чтобы снова спрятать его в надежное место.

– Вот вам шиллинг, – сказал мистер Хоуп.

– Нет уж, не надо, а все-таки спасибо.

– Вздор, берите, – сказал мистер Питер Хоуп.

– Нет, лучше не надо. В таких делах никогда не знаешь, что из этого может получиться.

– Как хотите, – сказал мистер Питер Хоуп, кладя монету обратно в карман.

Фигура двинулась к двери.

– Погодите минутку, – раздраженно сказал Питер Хоуп.

Фигура остановилась, уже держась за ручку двери.

– Вы вернетесь обратно в трактир?

– Нет. Там кончено. Меня взяли только на две недели, пока одна из девушек хворала. А нынче утром она пришла.

– Кто ваши родные?

На лице Томми выразилось удивление.

– Вы это про что?

– Ну, с кем вы живете?

– Ни с кем.

– Так за вами некому смотреть? Некому заботиться о вас?

– Что я – младенец, что ли, чтобы обо мне заботиться?

– Куда же вы теперь пойдете?

– Куда пойду? На улицу.

Раздражение Питера Хоупа росло.

– Я хочу сказать: где вы будете ночевать? Есть у вас деньги на квартиру?

– Да, немножко есть. Но на квартиру мне не охота идти – не очень-то там приятная компания. Переночую на улице, только и всего. Дождя сегодня нет.

Элизабет издала пронзительный вопль.

– И поделом тебе! – свирепо крикнул на нее Питер Хоуп. – Как же на тебя не наступить, когда ты вечно суешься под ноги. Сто раз тебе говорил!..

Правду сказать, Питер злился сам на себя. Без всякой к тому причины, память упорно рисовала ему Илфордское кладбище, где в забытом уголке спала вечным сном маленькая хрупкая женщина, чьи легкие не приспособлены были вдыхать лондонские туманы, и рядом с нею – еще более хрупкий, маленький экземпляр человеческой породы, окрещенный в честь единственного сравнительно богатого родственника Томасом – имя самое заурядное, как не раз говорил себе Питер. Во имя здравого смысла, что общего мог иметь давным-давно умерший и похороненный Томми Хоуп с этой непонятной историей? Все это чистейшие сентименты, а сентименты мистер Хоуп презирал всей душой: не он ли написал бесчисленное множество статей, доказывая пагубное влияние сентиментальности на наше поколение? Не он ли всегда осуждал ее, где бы она ему ни встречалась: на сцене или в романе? И все же порой в его уме рождалось подозрение, что, несмотря ни на что, сам он в сущности порядком сентиментален. И каждый раз это приводила его в бешенство.

– Погоди, я сейчас вернусь, – проворчал он, хватая удивленного Томми за кашне и вытаскивая его на середину комнаты. – Сиди здесь и не смей трогаться с места, пока я не приду. – И Питер быстро вышел, захлопнув за собой дверь.

– Немножко тронувшись – а? – обратился Томми к Элизабет, когда звук шагов Питера Хоупа замер на лестнице. К Элизабет часто обращались с разными замечаниями. В ней было что-то располагавшее к доверию.

– Ну да ладно, чего не бывает в жизни, – бодро резюмировал Томми и уселся, как ему было велено.

Прошло пять минут, может быть десять. Затем Питер Хоуп вернулся в сопровождении полной, солидной дамы, совершенно неспособной – это инстинктивно чувствовалось – удивиться чему бы то ни было.

Томми поднялся с места.

– Вот то, о чем я вам говорил, – объяснил Питер.

Миссис Постуисл поджала губы и слегка покачала головой. Она почти ко всем человеческим делам относилась с таким же добродушным презрением.

– Да, да, – сказала миссис Постуисл, – я помню, я ее видела там. Тогда-то она была девчонкой. Куда ты девала свое платье?

– Оно было не мое. Мне его дала миссис Хэммонд.

– А это – твое? – спросила миссис Постуисл, указывая на синюю шелковую фуфайку.

– Мое.

– С чем ты ее надевала?

– С трико. Только оно износилось.

– С чего же это ты бросила кувыркаться и пошла к миссис Хэммонд?

– Пришлось бросить. Нога подвернулась.

– Ты у кого в последнее время служила?

– В труппе Мартини.

– А раньше?

– У-у, всех не перечтешь!

– Тебе никто не говорил, мальчик ты или девочка?

– Никто из таких, кому можно верить. Одни говорили так, другие этак. Смотря по тому, что кому нужно.

– Сколько тебе лет?

– Не знаю.

Миссис Постуисл обернулась к Питеру, бренчавшему связкой ключей.

– Что же – наверху есть кровать. Ваше дело – решайте.

– Понимаете, – объяснил Питер, понижая голос до конфиденциального шепота, – я терпеть не могу валять дурака.

– Правило хорошее, – согласилась миссис Постуисл, – для тех, кто это может.

– Ну да одна ночь – не велика беда. А завтра что-нибудь придумаем.

«Завтра» всегда было любимым днем Питера Хоупа. Стоило ему назвать эту магическую дату, чтобы воспрянуть духом. Когда он посмотрел на Томми, на лице его уже не было ни малейшего колебания.

– Ну что ж, Томми, сегодня ты можешь переночевать здесь. Ступай с миссис Постуисл, она покажет тебе твою комнату.

Черные глаза просияли.

– Вы хотите испытать меня?

– Об этом мы потолкуем завтра.

Черные глаза омрачились.

– Послушайте, я вам прямо говорю, не выйдет.

– То есть как? Что не выйдет?

– Вы хотите отправить меня в тюрьму.

– В тюрьму?

– Ну да, я знаю, вы называете это школой. Пробовали уже и до вас. Но только это не пойдет. – Черные глаза сверкали гневом. – Я никому ничего худого не делаю. Я хочу работать. Я могу содержать себя. Я всегда… Какое кому до этого дело?

Если б черные глаза сохранили свое вызывающее, гневное выражение, Питер Хоуп, может быть, и не утратил бы здравого смысла. Но судьбе угодно было, чтобы они вдруг наполнились слезами. При виде их здравый смысл Питера в негодовании удалился из комнаты, и это положило начало многому.

– Не глупи, – сказал Питер, – ты не понимаешь. Конечно, я хочу испытать тебя. Я только хотел сказать, что мы обсудим подробности завтра. Ну перестань же. Экономки не плачут.

Мокрое личико просветлело.

– Вы правду говорите? Честное слово?

– Честное слово. Теперь иди, умойся. А потом приготовишь мне ужин…

Странная фигурка, все еще тяжело дыша, поднялась со стула.

– Значит, вы мне даете квартиру, харчи и шесть пенсов в неделю?

– Да, да. Я полагаю, это будет недорого. Как вы находите, миссис Постуисл?

– И еще платье… или штаны с курткой, – подсказала миссис Постуисл. – Это уж как водится.

– Да, да, конечно, раз это принято… Так вот, Томми, шесть пенсов в неделю и одежда.

На этот раз Питер в обществе Элизабет дожидался возвращения Томми.

– Надеюсь, – говорил ей мистер Хоуп, – надеюсь, что это мальчик. Ты понимаешь, всему виной туманы. Если б у меня тогда были деньги, чтобы отправить его на юг…

Элизабет задумчиво молчала. Дверь отворилась.

– А, вот так лучше, гораздо лучше. Ей-богу, у тебя совсем приличный вид.

Стараниями практичной миссис Постуисл с длинной юбкой было достигнуто временное соглашение, одинаково выгодное для обеих сторон; выше талии наготу скрывал большой платок, искусно скрепленный булавками. Питер, сам до щепетильности аккуратный, с удовольствием заметил, что дочиста отмытые руки Томми совсем не запущены.

– Дай-ка мне свой картуз, – сказал Питер. Он бросил его в ярко пылавший огонь, отчего по комнате распространился странный запах.

– Там в коридоре висит мой дорожный картуз. Можешь пока носить его. Вот тебе полсоверена; купи мне холодного мяса и пива на ужин. Все, что нужно, ты найдешь вот в этом шкафу или где-нибудь на кухне. Не приставай ко мне с расспросами и не шуми. – И Питер опять углубился в свою работу.

– Прекрасная мысль эти полсоверена, – говорил себе Питер. – Теперь «мистер Томми» больше не будет тебя беспокоить. В мои годы завести у себя детскую – безумие! – Перо в его руке брызгало и царапало по бумаге. Элизабет не сводила глаз с двери.

– Четверть часа, – заметил Питер, взглянув на часы. – Я тебе говорил. – Статья, над которой трудился Питер, по-видимому сильно раздражала его.

– Так почему же, – рассуждал он сам с собою, – почему он тогда не взял шиллинга? Притворство, – заключил он, – уловка, ничего больше. Ну, старушка, мы с тобой еще дешево отделались. Прекрасная была мысль дать ему полсоверена. – И Питер даже рассмеялся, чем сильно встревожил Элизабет.

Но в этот вечер Питеру, очевидно, не везло.

– У Пингля все распродано, – объяснил Томми, появляясь с пакетами, – пришлось идти к Бау на Фаррингдон-стрит.

– А, вот что, – сказал Питер, не поднимая головы.

Томми исчез за дверью, ведущей в кухню. Питер быстро писал, наверстывая потерянное время.

– Хорошо; – бормотал он, посмеиваясь, – это ловко сказано. Это им не понравится.

Он писал, сидя за столом, а Томми бесшумно и невидимо сновал сзади, то в кухню, то из кухни. И что-то странное происходило с мистером Питером Хоупом: он чувствовал себя так, как будто долгое время был болен – так болен, что даже сам не замечал этого, – а теперь начинает выздоравливать и узнавать знакомые предметы. Эта солидно обставленная, длинная комната, обшитая дубовыми панелями, хранившая вид старомодного достоинства, такая спокойная, приветливая, – комната, где прошло больше половины его рабочей жизни – почему он забыл о ней? Она встречала его теперь с радостной улыбкой, как старого друга после долгой разлуки. И улыбались выцветшие фотографии в деревянных рамках на камине, и между ними портрет маленькой, хрупкой женщины, чьи легкие не могли перенести лондонского тумана.

– Господи помилуй! – сказал мистер Питер Хоуп, отодвигая свой стул. – Тридцать лет. Как, однако, время бежит. Неужели мне уже…

– Вы как пиво любите: с пеной или без пены? – послышался голос Томми.

Питер словно очнулся от сна и пошел в столовую ужинать.

Уже в постели Питера осенила блестящая мысль. «Ну конечно, – как я не подумал об этом раньше? Все сразу станет ясно». И Питер сладко заснул.

– Томми, – начал Питер, садясь за стол на следующее утро. – Кстати, что это такое? – И он в недоумении поставил чашку обратно на стол.

– Кофе. Вы ведь сказали кофе приготовить.

– Ах, кофе! Так вот что, Томми: на будущее время, если тебе все равно, я буду пить по утрам чай.

– Мне все равно, – любезно согласился Томми, – завтракать-то вам, а не мне.

– Да… что бишь я хотел сказать… у тебя, Томми, не очень здоровый вид.

– А я ничего. Я никогда не болею.

– Может быть, ты не замечаешь. Бывает так, что человек очень нездоров и не знает этого. Я не моту держать у себя человека, если не уверен, что он совершенно здоров.

– Если вы хотите сказать, что передумали и хотите избавиться от меня…

И подбородок Томми моментально задрался кверху.

– Нечего губы дуть! – прикрикнул Питер, напустив на себя ради этого случая такую строгость, что он и сам себе дивился. – Коли здоровье у тебя в порядке, как я надеюсь, я буду очень рад пользоваться твоими услугами. Но это я должен знать наверное. Так уж принято. Так всегда делают в хороших домах. Сбегай-ка вот по этому адресу и попроси доктора Смита зайти ко мне, прежде чем он начнет свой обход. Ступай сейчас же и, пожалуйста, без разговоров.

– Очевидно, с ним так и следует говорить, – сказал себе Питер, прислушиваясь к удалявшимся шагам Томми.

Когда хлопнула наружная дверь, Питер прокрался в кухню и сварил себе чашку кофе.

«Доктора Смита», вступившего в жизнь в качестве, «герр Шмидта», но, вследствие разницы во взглядах со своим правительством, превратившегося в англичанина и ярого консерватора, огорчало только одно обстоятельство – его постоянно принимали за иностранца. Он был коротенький, толстый, с густыми кустистыми бровями и такими свирепыми седыми усами, что дети начинали реветь при виде его и ревели до тех пор, пока он, погладив их по головке, не заговаривал с ними таким нежным голосом, что они умолкали от удивления – откуда взялся этот голос. Он и ярый радикал Питер с давних пор были закадычными друзьями, хотя каждый из них и питал снисходительное презрение к взглядам другого, умеряемое искреннею привязанностью, которую он едва ли сумел бы объяснить.

– Што же такое, по-фашему, с фашей маленькой тэвочкой? – спросил доктор Смит, когда Питер объяснил ему, зачем он его приглашал. Питер оглянулся. Дверь в кухню была плотно закрыта.

– Почем вы знаете, что это – девочка?

Маленькие глазки под нависшими бровями стали совсем круглые.

– Если это не тэвочка, зашем ее так отэвать?

– Я не одевал, Я именно хочу одеть – как только узнаю…

И Питер рассказал все по порядку.

Круглые глазки доктора наполнились слезами. Эта нелепая сентиментальность его друга больше всего раздражала Питера.

– Бедняжка! – пробормотал мягкосердечный старый джентльмен. – Само профитение привело ее к вам – или его.

– Какое там провидение! – рявкнул Питер. – А обо мне провидение не позаботилось? Подсунуло мне это дитя улицы, – изволь возись с ним.

– Как это похоже на фас, радикалов, – презирать ближний за то, что он не родился в пурпуре и тонком белье!

– Я послал за вами не для того, чтобы препираться о политике, – возразил Питер, усилием воли подавляя негодование. – Я послал за вами, чтоб вы определили, мальчик это или девочка, чтобы я по крайней мере знал, что мне с ним делать.

– И што ше ви тогда стелаете?

– Не знаю, – признался Питер. – Если это мальчик, – а мне думается, что это так и есть, – пожалуй, можно найти ему местечко где-нибудь в редакции; конечно, придется сначала немножко пошлифовать его.

– А если тэвочка?

– Какая же это девочка, когда она ходит в штанах? К чему заранее придумывать затруднения?

Оставшись один, Питер зашагал по комнате, заложив руки за спину, прислушиваясь к каждому звуку, доносившемуся сверху.

– Хоть бы оказался мальчик, – бормотал он про себя

Он остановился перед портретом хрупкой маленькой женщины, глядевшей на него с камина. Тридцать лет тому назад, в этой самой комнате, Питер так же шагал из угла в угол, заложив руки за спину, ловя каждый шорох, долетавший сверху, повторяя те же слова.

– Странно, – пробормотал Питер, – очень странно.

Дверь отворилась. Появилась сначала часовая цепочка, колыхавшаяся на круглом брюшке, а затем и сам доктор. Он вошел и затворил за собой дверь.

– Совсем здоровый ребенок, – объявил он, – лучше нефозможно шелать. Тэвочка.

Два старых джентльмена посмотрели друг на друга. Элизабет, по-видимому успокоенная, замурлыкала.

– Что же я с ней буду делать? – спросил Питер.

– Да, ошень неловкое положение, – сочувственно заметил доктор.

– То есть самое дурацкое!

– У вас некому присмотреть за тэвочкой, когда вас нет дома, – озабоченно соображал доктор.

– А насколько я успел познакомиться с этим созданием, – добавил Питер, – присмотр здесь понадобится.

– Я тумаю… я тумаю, я нашел виход.

– Какой?

Доктор наклонил к нему свое свирепое лицо и с лукавым видом постукал себя указательным пальцем правой руки по правой стороне своего толстого носа.

– Я восьму эту тэвочку на свое попечение.

– Вы?

– Мне это не так трутно. У меня есть экономка.

– Ах да, миссис Уэтли.

– Она тобрая женщина, – когда ее узнаешь ближе. Ей только нужно руковотительство.

– Чушь!

– Почему?

– Вам воспитывать такую упрямицу – что за идея!

– Я буту тобр, но тверт.

– Вы ее не знаете.

– А ви тавно ее знаете?

– Во всяком случае, я не ношусь со своими сентиментами – этим только погубишь ребенка.

– Тэвочки не то, што мальшики; с ними нужно инаше обращаться.

– Положим, и я ведь не зверь, – огрызнулся Питер. – А что, если она окажется дрянью? Ведь вы о ней ничего не знаете.

– Конешно, риск есть, – согласился великодушный доктор.

– Это было бы недобросовестно с моей стороны, – сказал честный Питер.

– Потумайте хорошенько. Где не бегают маленькие ножки, там нет настоящий home. {Дом, домашний очаг (англ.).} Мы, англичане, любим иметь home. Ви не такой. Ви бесшувственный.

– Мне все кажется, что на мне лежит какое-то обязательство, – сказал Питер. – Девочка пришла ко мне. Я в некотором роде за нее отвечаю.

– Если ви так на это смотрите, Питер… – вздохнул доктор.

– Всякие там сентименты, – продолжал Питер, – это не по моей части, но долг – долг иное дело!

И, чувствуя себя древним римлянином, Питер поблагодарил доктора и распрощался с ним.

Затем он кликнул Томми.

– Ну-с, Томми, – начал Питер Хоуп, не поднимая глаз от бумаги, – отзывом доктора я вполне удовлетворен, так что ты можешь остаться.

– Было вам говорено, – возразила Томми. – Могли бы поберечь свои деньги.

– Но только нам надо придумать тебе другое имя.

– Это зачем же?

– Да ведь ты хочешь быть у меня экономкой? Для этого нужно быть женщиной.

– Не люблю бабья.

– Не скажу, чтоб и я его очень любил, Томми. Но ничего не поделаешь. Прежде всего, надо тебе одеться по настоящему.

– Ненавижу юбки. Они мешают ходить.

– Томми, не спорь!

– Я не спорю, а говорю то, что есть. Ведь правда же, они мешают – попробуйте сами.

Тем не менее женское платье для Томми было заказано и понемногу вошло в привычку. Но привыкнуть к новому имени оказалось труднее. Миловидная, веселая молодая женщина, широко известная под вполне пристойным и добропорядочным именем и фамилией, бывает теперь желанной гостьей на многих литературных сборищах, но старые друзья и до сих пор зовут ее «Томми».

Неделя испытания подошла к концу. Питера, у которого был слабый желудок, осенила счастливая мысль.

– Знаешь что, Томми… я хочу сказать: Джейн, не худо бы нам взять женщину – только для кухни, чтоб варить обед. Тогда у тебя будет больше времени для… для другого, Томми… то есть я хочу сказать: Джейн.

– Для чего «другого»?

Подбородок поднялся кверху.

– Ну – для уборки комнат, Томми, для… для вытирания пыли.

– Мне не нужно двадцать четыре часа в сутки, чтоб убрать четыре комнаты.

– И потом – иной раз приходится послать тебя с каким-нибудь поручением, Томми. Мне было бы гораздо приятнее знать, что я могу послать тебя, куда угодно, не нанося этим ущерба хозяйству.

– Да вы к чему это клоните? Ведь я и так полдня сижу без дела, я все могу успеть.

Питер решил проявить твердость.

– Если я что-нибудь сказал, значит так и будет. И чем скорей ты это поймешь, тем лучше. Как ты смеешь мне перечить! Ах ты!.. – Питер чуть было не выругался, такую решительность он напустил на себя.

Томми, не говоря ни слова, вышла из комнаты. Питер посмотрел на Элизабет и подмигнул ей.

Бедный Питер! Недолго он торжествовал. Пять минут спустя Томми вернулась в черной юбке со шлейфом, перехваченной кожаным поясом, в синей фуфайке с огромнейшим декольте, в засаленной куртке и шерстяном кашне. Алые губы ее были крепко сжаты, опущенные длинные ресницы быстро мигали.

– Томми (строго), что это за комедия?

– Чего уж тут! Я вижу, что не гожусь. Недельку подержали и на том спасибо. Сама виновата.

– Томми (менее строго), не будь идиоткой.

– Я не идиотка. Это все Эмма. Она мне сказала, что я умею стряпать. Что у меня прирожденная способность. Она мне не хотела зла.

– Томми (без всякой строгости), сядь. Эмма была совершенно права. Ты… ты подаешь надежды. Эмма правильно говорит, что у тебя есть способности. Это доказывает твоя настойчивость, твоя вера в свои силы.

– Так зачем вы хотите взять другую кухарку?

Ах, если бы Питер мог ответить по совести! Если бы он мог сказать ей: «Дорогая моя, я старый, одинокий человек. Я этого не знал до… до очень недавнего времени. А теперь уже не могу об этом забыть. Моя жена и ребенок давным-давно умерли. Я был беден, а то, может быть, мне удалось бы спасти их. Это ожесточило мое сердце. Часы моей жизни остановились. Я сам забросил ключ. Я не хотел думать. Ты добралась до меня сквозь этот жестокий туман, разбудила старые сны. Не уходи, останься со мной», – возможно, Томми, как ни была она горда и самостоятельна, осталась бы без всяких условий и Питер достиг бы цели без особого вреда для своего желудка. Но кара для тех, кто ненавидит сентиментальность, именно в том и состоит, что они не могут так говорить, даже наедине с собой. И Питеру пришлось изыскивать другие способы.

– Почему я не могу держать двух прислуг, если мне так хочется? – вскричал он с оскорбленным видом.

– Какой же смысл держать двух, когда дел-то всего для одной? Значит, меня вы будете держать из милости? – Черные глаза сверкнули гневом. – Я не нищенка.

– Ты вправду думаешь, Томми… я хочу сказать: Джейн, что ты одна можешь справиться с работой? Ты не будешь в претензии, если я тебя пошлю куда-нибудь как раз в то время, когда тебе нужно будет стряпать? Я ведь вот что собственно имел в виду. Некоторые кухарки за это сердятся.

– Ну, так и подождите, пока я начну жаловаться, что у меня слишком много работы.

Питер опять уселся за свой письменный стол. Элизабет подняла голову. И Питеру показалось, что Элизабет подмигнула ему.

Следующие две недели принесли Питеру много волнений, ибо Томми стала подозрительна и всякий раз допытывалась, что это за «дела» такие, которые непременно требуют, чтоб ее хозяин обедал с кем-то в ресторане или завтракал с кем-то в клубе. Подбородок ее моментально поднимался кверху, черные глаза становились угрожающе мрачными. И Питер, тридцать лет проживший холостяком, совершенно неопытный по этой части, смущался, путал, давал сбивчивые ответы и в конце концов провирался в самом существенном.

– Положительно, – ворчал он про себя однажды вечером, распиливая баранью котлету, – положительно, я у нее под башмаком. Этому нет другого названия.

В тот день Питер мечтал о вкусном обеде в своем любимом ресторанчике, с своим милым, старым другом Бленкинсопом. – «Он, знаешь, Томми, большой гурман, это значит, что он любит, как ты выражаешься, мудреную стряпню!» – Но он забыл, что три дня тому назад он ужинал с этим самым Бленкинсопом, причем ужин был прощальный, так как на следующий день Бленкинсоп отплывал в Египет. Питер был не очень изобретателен, в особенности по части имен.

– Мне нравятся независимые характеры, – рассуждал сам с собой Питер, – но в ней этой независимости слишком уж много. И откуда она только берется?

Положение становилось весьма серьезным для Питера, хоть он и не признавался в этом. С каждым днем Томми, несмотря на свою тиранию, становилась для него все более и более необходимой. За тридцать лет это была первая слушательница, которая смеялась его шуткам, первая читательница, убежденная в том, что он самый блестящий журналист на всей Флит-стрит. За тридцать лет Томми была первым существом, за которое Питер тревожился и каждую ночь осторожно крался наверх по скрипучей лестнице, чтобы, затенив рукою свечу, подойти к ее постели и посмотреть, спокоен ли ее сон. Если б только Томми не стремилась непременно «ходить за ним»! Если б она согласилась делать что-нибудь другое!

Питера снова осенила блестящая мысль.

– Послушай-ка, Томми… то есть Джейн, я знаю, что мне с тобой делать.

– Ну, что вы еще придумали?

– Я сделаю из тебя журналиста.

– Не говорите вздора.

– Это не вздор. И, кроме того, ты не смеешь мне, так отвечать. Как мой заместитель, – это значит, Томми, то невидимое существо, которое помогает журналисту работать, – ты будешь мне очень полезна. Это для меня было бы даже выгодно, Томми, очень выгодно. Я на тебе много денег наживу.

Этот довод был, видимо, понятен Томми. Питер с тайным удовольствием отметил, что подбородок остался на нормальном уровне.

– Я раз помогала одному продавать газеты, – припомнила Томми, – он говорил, что я шустрая.

– Вот видишь! – с торжеством воскликнул Питер. – Здесь только методы различны, а чутье нужно такое же. И мы возьмем женщину, чтоб избавить тебя от домашних забот.

Подбородок взлетел кверху.

– Я могу делать это в свободное время.

– Видишь ли, Томми, мне придется брать тебя повсюду с собой, – ты мне будешь постоянно нужна.

– Вы лучше испытайте меня сначала. Может, я еще и не гожусь.

Питер постепенно усваивал мудрость змия.

– Отлично, Томми. Мы сначала испробуем, годишься ли ты. Может быть, и окажется, что тебе лучше быть поварихой. – В душе он сильно в этом сомневался.

Но семя упало на добрую почву. Первый опыт в области журналистики был сделан Томми совершенно самостоятельно. В Лондон приехал некий великий человек; он остановился в апартаментах, специально для него приготовленных в Сент-Джеймском дворце. И каждый журналист в Лондоне говорил себе: «Вот бы получить у него интервью, – как это было бы для меня важно!» Питер целую неделю носил всюду в кармане лист бумаги, озаглавленный: «Интервью нашего собственного корреспондента с принцем Иксом», а дальше – узенький столбец вопросов слева и очень много места для ответов справа. Но принц был человек многоопытный.

– Удивительное дело, – говорил Питер, кладя перед собою на стол аккуратно сложенный лист, – до него положительно невозможно добраться! Чего я только не перепробовал! Кажется, все хитрости, все уловки… Нет, не берет.

– Вот и старикашка Мартин – тот, что называл себя Мартини, – такой же был, – сообщила Томми. – Как придет, бывало, время платить нам в субботу вечером – ну, нет к нему приступа, и кончено, и никак ты его не поймаешь! А только я его раз перехитрила, – не без гордости похвасталась Томми, – и вытянула у него десять шиллингов. Он сам дивился.

– Нет, положительно, – продолжал думать вслух Питер, – по совести могу сказать, нет такого способа, дозволенного или недозволенного, которого я бы не испробовал. – Питер швырнул в корзину заготовленный лист и, сунув в карман записную книжку, отправился пить чай к романистке, которая, как было сказано в постскриптуме ее приглашения, больше всего стремилась избежать широкой известности.

Не успел Питер закрыть за собой дверь, как Томми вытащила лист из корзины.

Час спустя в тумане у Сент-Джеймского дворца стоял мальчишка в заплатанных штанах и куртке перечного цвета с поднятым воротником, восхищенными глазами разглядывая часового.

– Ну, ты, полфунта сажи, что тебе здесь нужно? – осведомился часовой.

– Я все думаю: хлопотно, должно быть, сторожить этакую важную птицу?

– Понятное дело, беспокойство, – согласился часовой.

– А как он в разговоре – ничего, обходителен?

– Да как сказать, – часовой переступил с ноги на ногу, – мне-то, собственно, пока с ним не много пришлось разговаривать. Но все-таки ничего, не сердитый. Как присмотришься к нему, ничего.

– Это ведь его окна светятся там, наверху?

– Его. Да ты, братец, уж не анархист ли? Ты лучше скажи.

– Как почувствую, что на меня накатывает, обязательно скажу, – заверил его мальчишка.

Будь часовой более сметлив и проницателен, он мог бы предложить этот вопрос не столь шутливым тоном. Ибо тогда он заметил бы, что черные глаза мальчугана любовно остановились на водосточной трубе, по которой при известной ловкости нетрудно было взобраться на террасу, приходившуюся под самыми окнами принца.

– Хотелось бы мне поглядеть на него, – продолжал мальчик.

– Он тебе что, приятель? – усмехнулся часовой.

– Не то чтобы… а так, больно уж любопытно. На нашей улице только и разговора, что про него.

– Ну, брат, так ты торопись. А то он нынче вечером уезжает.

У Томми вытянулось лицо.

– Как же так? А говорили – в пятницу.

– Ага, это ты в газетах прочел? – Часовой заговорил тоном человека, которому все известно. – Я тебе скажу, что ты можешь сделать. – Наслаждаясь непривычным сознанием собственной значимости, часовой оглянулся вправо, потом влево. – Он уезжает сегодня, совсем один, в Осборн, поездом в шесть часов сорок минут с вокзала Ватерлоо; никто об этом не знает, кроме, конечно, некоторых, – это уж у него такая манера. Он терпеть не может…

В коридоре раздались шаги. Часовой превратился в статую.

На вокзале Ватерлоо Томми обследовала все вагоны поезда, который должен был отойти в 6.40. Только одно купе сулило кое-какие возможности, – огромное купе в конце вагона, ближайшего к служебному. На нем была надпись «занято», а вместо обычных диванов там стоял стол и четыре мягких кресла. Заметив хорошенько, где находится это купе, Томми прошлась по платформе и растаяла в тумане.

Двадцать минут спустя принц Икс быстро прошел через платформу, никем не замеченный, кроме полудюжины услужливых чиновников, и занял оставленное для него купе. Чиновники низко кланялись. Принц Икс по-военному приложил руку к козырьку. Поезд медленно тронулся.

Принц Икс был тучен, хоть и старался скрыть это. Он редко оставался один, но, когда это случалось, он обыкновенно позволял себе, в интересах здоровья, маленькое послабление. До Саутгэмптона два часа езды: уверенный, что никто не нарушит его уединения, принц Икс расстегнул пуговицы тугого жилета из очень плотной материи, откинул лысую голову на спинку кресла, вытянул огромные ноги поперек другого кресла и закрыл сердитые маленькие глаза.

На минуту принцу Иксу показалось, что в вагоне сквозит. Но, так как это ощущение тут же прошло, он не дал себе труда проснуться. Затем принцу привиделось во сне, будто он не один в салоне, будто кто-то сидит напротив него. Сон этот ему не понравился, и он открыл глаза, чтоб рассеять докучную грезу. Против него действительно кто-то сидел. Маленькое, измазанное существо, отирающее кровь с лица и рук грязным носовым платком. Если бы принц способен был удивляться, он удивился бы.

– Не беспокойтесь, – заверила его Томми, – я вам ничего худого не сделаю. Я – не анархист.

Принц усилием мышц сократился на пять-шесть дюймов и начал застегивать пуговицы жилета.

– Как ты сюда попал? – спросил он.

– Это оказалось потруднее, чем можно было рассчитывать, – сказала Томми, отыскивая сухое местечко в своем перепачканном платка и не находя его. – Но это неважно. Все-таки я здесь.

– Если ты не хочешь, чтобы я передал тебя в руки полиции в Саутгэмптоне, советую отвечать на мои вопросы, – сухо заметил принц.

Томми не боялась принцев, но слово «полиция» в словаре ее бурной юности всегда звучало устрашающе.

– Мне нужно было до вас добраться.

– Это я уже понял.

– Иного способа не было. Вас трудненько поймать. Вы на этот счет очень ловки.

– Расскажи, как это тебе удалось.

– За Ватерлоо есть маленький сигнальный мостик. Поезд, понятно, должен был пройти под ним. Залезть туда, дождаться поезда – и все. Ночь, как видите, туманная, никто и не заметил. Послушайте, ведь вы – принц Икс, да?

– Я принц Икс.

– С ума бы можно сойти, если бы попасть не на того человека.

– Продолжай.

– Мне было известно, который вагон ваш, по крайней мере можно было догадаться; ну, как он подошел, я и скок вниз. – В виде иллюстрации Томми вытянула вперед руки и ноги, потом опять вытерла платком лицо. – Фонари, знаете, – фонарь подвернулся.

– А с крыши?

– Ну, это уж было не трудно. Там, сзади, есть такая железная штука и ступеньки. Надо только спуститься по ним, потом за угол – и готово. По счастью, ваша дверь была не заперта. Мне это и в голову не приходило. Послушайте, у вас не найдется носового платка?

Принц вынул платок из-за обшлага и подал Томми.

– Ты хочешь сказать, мальчик…

– Я не мальчик. Я девочка.

Это было сказано грустным тоном. Считая своих новых друзей людьми, на которых можно положиться, Томми поверила им, что она девочка. Но долго еще мысль об утраченной мужской доле вносила нотку горечи в ее голос.

– Девочка!

Томми кивнула головой.

– Гм, – сказал принц, – я много слыхал об английских девушках. Я уже было думал, что это преувеличено. Ну-ка, встань.

Томми повиновалась. Это не вполне соответствовало ее привычкам, но под взглядом маленьких глаз, смотревших на нее из-под густых нависших бровей, иного выхода как будто и не было.

– Так. Ну-с, а теперь, раз ты здесь, что тебе нужно?

– Поинтервьюировать вас.

Томми вытащила вопросный лист.

Густые брови нахмурились.

– Кто тебя подбил на эту глупость? Назови мне его имя, сейчас же.

– Никто.

– Не лги мне. Его имя?

Маленькие сердитые глаза сверкали гневом. Но у Томми тоже были глаза. И они загорелись таким негодованием, что великий человек положительно спасовал. Это был новый для него тип противника.

– Я не лгу.

– Прошу прощенья, – сказал принц.

И так как он, будучи на самом деле большим человеком, обладал чувством юмора, то ему пришло в голову, что разговор в таком духе между государственным деятелем, заправляющим делами империи, и дерзкой девчонкой лет двенадцати на вид может в конце концов стать смешным. Поэтому принц придвинул свое кресло к креслу Томми и, пустив в ход свой несомненный дипломатический талант, мало-помалу вытянул из нее всю правду.

– Я склонен думать, мисс Джейн, – сказал великий человек, когда рассказ был окончен, – что ваш друг мистер Хоуп не ошибся. Я бы тоже сказал, что ваше призвание – журналистика.

– И вы мне позволите поинтервьюировать вас? – спросила Томми, показав ослепительно белые зубы.

Великий человек встал, опираясь своей тяжелой рукой на плечо Томми, – он и не знал, как тяжела эта рука.

– Полагаю, что вы заслужили это право.

– «Каковы ваши взгляды, – прочла Томми, – на будущие политические и социальные отношения?..»

– Может быть, – предложил великий человек, – мне проще будет написать это самому?

– Ладно, – согласилась Томми, – пишу-то я действительно неважно.

Великий человек придвинул кресло к столу.

– Вы ничего не пропустите, нет?

– Я постараюсь оправдать ваше доверие, мисс Джейн, – торжественно произнес он и взялся за перо.

Только когда поезд замедлил ход, принц кончил писать. Он промокнул написанное, сложил бумагу и поднялся с кресла.

– На обороте последней страницы я прибавил кое-какие указания, на которые я прошу вас обратить особенное внимание мистера Хоупа. А затем я бы желал, чтобы вы мне обещали, мисс Джейн, никогда больше не проделывать таких опасных акробатических трюков, даже ради столь святого дела, как журнализм.

– Понятное дело, если б до вас не так трудно было добраться…

– Я знаю, это я виноват, – согласился принц. – Теперь для меня нет ни малейшего сомнения в том, к какому полу вы принадлежите. И все-таки я хочу, чтоб вы мне дали слово. Обещайте же, – настаивал принц. – Ведь я много сделал для вас – вы и не знаете, как много.

– Ну, ладно уж, – нехотя согласилась Томми. Она терпеть не могла давать обещания, потому что всегда исполняла их. – Ладно, обещаю.

– Вот вам ваше интервью.

Первый фонарь Саутгэмптонской платформы осветил лица принца и Томми, стоявших друг против друга. Принц, пользовавшийся, и не совсем незаслуженно, репутацией человека раздражительного и вспыльчивого, сделал странную вещь: взял в свои огромные лапы измазанное кровью личико и поцеловал его. От колючих седых усов пахло дымом, и этот запах навсегда остался в памяти Томми.

– Еще одно, – строго сказал принц, – обо всем этом ни слова. Понимаете – рта не раскрывать, пока не вернетесь домой.

– Вы что же думаете – я дура? – обиделась Томми.

После того как принц исчез, все вели себя по отношению к Томми ужасно чудно. Все с ней носились, но никто как будто не знал, почему, собственно, он это делает. Люди приходили посмотреть на нее, потом уходили, потом возвращались и опять на нее смотрели. И чем дальше, тем больше росло их недоумение. Иные задавали ей вопросы, но неосведомленность Томми, да еще в сочетании с твердым намерением скрыть то немногое, что она знала, была так потрясающа, что само Любопытство вынуждено было отступить перед нею.

Ее вымыли, вычистили, накормили отличным ужином и в отдельном купе первого класса отправили обратно на вокзал Ватерлоо, а оттуда в кэбе на Гоф-сквер, куда она прибыла уже около полуночи, мучимая сознанием собственной важности, – недугом, следы которого сохранились у нее и поныне.

Отсюда все и пошло. С полчаса Томми трещала без умолку со скоростью двухсот слов в минуту, потом неожиданно уронила голову на стол и заснула; ее с трудом разбудили и уговорили лечь в постель. В эту ночь Питер, удобно расположившись в кресле, долго еще сидел у огня. Элизабет, любившая покой, тихонько мурлыкала. Из темных углов к Питеру Хоупу подкрадывалась давно забытая мечта – мечта о совсем особенном, новом журнале, ценою всего один пенни в неделю, издаваемом некиим Томасом Хоупом, сыном Питера Хоупа, его всеми уважаемого инициатора и основателя, – замечательного журнала, который будет отвечать давно назревшей потребности развлекать и в то же время воспитывать, доставлять удовольствие публике и барыши – издателям. «Неужели ты не помнишь меня? – шептала Мечта. – А сколько мы об этом думали и говорили с тобой! Утро и полдень прошли. Вечер еще наш. И сумерки несут с собой надежду».

Элизабет перестала мурлыкать и с удивлением подняла голову. Питер смеялся.

### МИСТЕР КЛОДД НАЗНАЧАЕТ СЕБЯ ИЗДАТЕЛЕМ ЖУРНАЛА

Миссис Постуисл сидела на деревянном стуле посреди Роулз-Корта. Когда-то, молоденькой девушкой, миссис Постуисл работала кельнершей в ресторане «Митра» на Чансери-Лэйн, и поклонники из числа завсегдатаев этого заведения сравнивали ее с тем несколько малокровным типом женщины, который начал тогда вводить в моду один английский художник, впоследствии ставший знаменитостью. С годами она весьма раздалась в ширину, однако лицо ее осталось безмятежным и юным. Оба эти факта, вместе взятые, послужили весьма существенным добавлением к ее доходу. Всякий, кому случилось бы в тот летний вечер пройти через Роулз-Корт, вынес бы оттуда, если только он читал газеты, уверенность в том, что эту женщину, чинно восседающую на деревянном стуле, он где-то уже видел. Объяснение этому отыскалось бы с легкостью, вздумай он перелистать любую из тогдашних иллюстрированных газет. Он увидел бы там фотографию миссис Постуисл, сделанную совсем недавно и снабженную следующей подписью: «Перед употреблением некоего средства против ожирения, рекомендуемого профессором Хардтоном», а рядом – фотографию миссис Постуисл, тогда Арабеллы Хиггинс, снятую двадцать лет тому назад, с той же подписью, лишь слегка видоизмененной: «После употребления» и т. д. Лицо то же, а фигура – ничего не скажешь – определенно подверглась изменениям.

Миссис Постуисл добралась со своим стулом до середины Роулз-Корта, следуя за лучами заходящего солнца. Маленькая лавочка, над дверью которой красовалась вывеска: «Тимоти Постуисл. Съестные припасы и бакалея», осталась позади нее, в тени. Старожилы квартала св. Дунстана сохранили воспоминания о некоем джентльмене в неизменном жилете самых ярких расцветок и с длинными бакенбардами, которого временами можно было видеть за прилавком. Всех покупателей он с видом лорда обер-гофмейстера, представляющего новичков ко двору, отсылал к миссис Постуисл, видимо, рассматривая себя самого только как декоративную деталь. Однако за последние десять лет никто больше не замечал, чтоб он там еще появлялся, а миссис Постуисл обладала гениальной способностью игнорировать или не понимать те вопросы, которые приходились ей не по вкусу. Подозрения возникали самые различные, но знать никто ничего не знал. Роулз-Корт занялся другими проблемами.

– Удивительное дело, – заметила про себя миссис Постуисл, отрываясь от своего вязания, чтобы бросить взгляд на лавочку, – если бы я не хотела его видеть, он бы, конечно, появился здесь еще прежде, чем я убрала со стола.

Миссис Постуисл испытывала желание увидеть человека, которого женщины в Роулз-Корте обычно ожидают без особого нетерпения, – а именно, некоего Уильяма Клодда, сборщика квартирной платы, регулярно появлявшегося здесь по вторникам.

– Наконец-то, – сказала миссис Постуисл, хотя мистер Клодд, только что показавшийся на другом конце двора, не мог ее, конечно, слышать. – Я уж начала опасаться, не споткнулись ли вы в спешке и не расшиблись ли.

Заметив миссис Постуисл, мистер Клодд решил изменить свой обычный порядок обхода и начать с дома N 7.

Мистер Клодд был молодой человек невысокого роста, коренастый и круглоголовый; он вечно куда-то торопился, а в глазах его, в общем-то добрых, таился какой-то хитрый огонек.

– Ах, – с восхищением произнес мистер Клодд, отправляя в карман шесть монет по полкроны, которые ему вручила почтенная леди. – Если бы все были такими, как вы, миссис Постуисл!

– Тогда отпала бы нужда в таких, как вы, – заметила миссис Постуисл.

– Как подумаешь, ведь это просто насмешка судьбы, что я – сборщик квартирной платы, – говорил мистер Клодд, выписывая квитанцию. – Будь моя, воля, я бы давно покончил с домовладением, выкорчевал бы с корнем это проклятье страны.

– Вот об этом-то я и хотела поговорить с вами, – сказала его собеседница. – Один мой жилец…

– Не платит, да? Поручите это мне. Он у меня живо раскошелится.

– Не в этом дело, – пояснила миссис Постуисл. – Если случится так, что в субботу утром он не принесет мне денег сам, без напоминания, то я буду знать, что ошиблась и что, значит, сегодня пятница. Если в половине одиннадцатого меня почему-нибудь нет дома, он оставляет деньги на столе в конверте.

– Интересно, не было ли у его мамы еще таких? – мечтательно проговорил мистер Клодд. – Невредно было бы поселить их здесь по соседству. Так что же вы хотели рассказать о нем? Просто вздумали похвастаться?

– Я хотела спросить у вас, – продолжала миссис Постуисл, – как бы мне от него отделаться? Контракт был какой-то странный.

– А почему вы хотите от него отделаться? Он что, шумит много?

– Шумит? Да от кошки в доме больше шуму, чем от него. Ему бы взломщиком быть, большие бы деньги нажил.

– Поздно домой приходит?

– Не было случая, чтоб он вернулся после того, как я закрою лавку.

– Причиняет вам много забот, что ли?

– Да нет, я бы этого не сказала. Я и не знаю никогда, дома он или нет, пока не поднимусь и не постучу к нему в дверь.

– Знаете что, вы уж лучше сами все расскажите, – сдался мистер Клодд. – Если б кто другой вздумал мне такое говорить, я бы сказал, что он не знает, чего хочет.

– Он действует мне на нервы, – заявила миссис Постуисл. – Зайдите на минутку, если вы не очень торопитесь.

Мистер Клодд всегда очень торопился.

– Но, разговаривая с вами, я забываю об этом, – любезно добавил мистер Клодд.

Миссис Постуисл ввела его в маленькую гостиную.

– Разве что самую малость, – поддался мистер Клодд на уговоры. – Жизнерадостность в сочетании с умеренностью – вот мой идеал.

– Я расскажу вам, что случилось, к примеру, вчера вечером, – начала миссис Постуисл, усаживаясь за круглый стол напротив него. – В семь часов вечера ему пришло письмо. Я видела, как он уходил из дому часа за два до этого, и хотя я все время торчала в лавке, но не видела и не слышала, чтоб он вернулся. Он всегда так. Не жилец, а привидение какое-то. Я открыла его дверь, не постучавшись, и вошла. Поверите ли, он висел под самым потолком, зацепившись руками и ногами за балдахин над кроватью – у него там, знаете, такая старомодная кровать с балдахином на столбиках. Одежды на нем почти что не было, а занят он был тем, что грыз орехи, и тут же запустил в меня целой горстью скорлупы. А потом принялся корчить страшные рожи и что-то быстро бормотать себе под нос.

– Ведь эта он просто играет так? Ничего злостного, я полагаю? – осведомился заинтересованный мистер Клодд.

– Это продлится неделю, не меньше, – продолжала миссис Постуисл. – Будет воображать, что он обезьяна. На прошлой неделе он был черепахой и ползал на животе по полу, а на спину привязал себе чайный поднос. Как только он попадает на улицу, он становится таким же разумным, как и большинство мужчин – хоть это еще, конечно, не бог весть что, – но в доме… знаете ли, по-моему, он просто сумасшедший.

– От вас, видно, ничего не утаишь, миссис Постуисл, – восхищенно заметил мистер Клодд. – А в буйство он впадает?

– Не знаю, что получилось бы, если б ему вздумалось вообразить себя чем-нибудь опасным, – ответила миссис Постуисл. – Признаюсь вам, эта игра в обезьяну меня уже немного беспокоит, ведь они чего только не делают, если судить по картинкам в книгах. До сих пор мне жаловаться не приходилось; вот только один раз он вообразил себя кротом, даже завтракал и обедал, не вылезая из-под ковра. А то все больше были птицы, кошки и прочие безобидные твари.

– Как это вам удалось его заполучить? – поинтересовался мистер Клодд. – Пришлось похлопотать как следует или к вам просто кто-нибудь пришел и научил, где его искать?

– Месяца два тому назад его привез ко мне старый Глэдмен, у которого лавка канцелярских принадлежностей на Чансери-Лэйн. Сказал, что старик приходится ему каким-то дальним родственником и что он хочет поселить его у кого-нибудь, на чью честность можно положиться, потому что старик слегка придурковат, хотя совсем безобидный. Ну, а у меня как раз уже шестую неделю пустовала комната, и этот старик-дурачок показался мне кротким, как ягненок, да и сумма была вполне приличная, так что я ухватилась за его предложение. Старый Глэдмен сказал, что хочет покончить с этим делом тут же раз и навсегда, и дал мне подписать бумагу.

– Он вам оставил копию? – деловым тоном осведомился Клодд.

– Нет. Но я помню, что там было. У Глэдмена все уже было заготовлено. За семнадцать шиллингов шесть пенсов в неделю я обязана предоставлять ему квартиру и стол в течение всего времени, пока плата поступает регулярно и пока он не причиняет беспокойства или не заболеет. Тогда мне казалось, что это вполне приемлемые условия. А теперь выходит, что платит он исправно, а что касается беспокойства, то он ведет себя точно христианский мученик, а не мужчина, и похоже на то, что придется мне до самой смерти держать его у себя.

– Не трогайте его, и через неделю он, может быть, станет плачущей гиеной или ревущим ослом или еще чем-нибудь в таком роде и обязательно причинит беспокойство, – предложил мистер Клодд. – А вы воспользуетесь случаем и избавитесь от него.

– Так-то оно так, – согласилась миссис Постуисл, – ну, а что, если ему взбредет в его, с позволения сказать, голову вообразить себя тигром или быком? Тогда очень может статься, что я не успею воспользоваться случаем, и мне уже ничто не поможет.

– Поручите это дело мне, – сказал мистер Клодд, вставая и оглядываясь в поисках своей шляпы. – Я знаком со старым Глэдменом, я с ним поговорю.

– Может, вы посмотрите у него эту бумагу, – предложила миссис Постуисл, – а потом скажете мне, что вы об этом думаете? Не хотелось бы мне на старости лет превращать свой дом в убежище для умалишенных.

– Можете на меня положиться, – обнадежил ее мистер Клодд на прощание.

Июльская луна уже набросила на мрачный Роулз-Корт свое серебристое покрывало, когда часов пять спустя по неровному тротуару вновь застучали подбитые гвоздями подошвы Клодда. Но мистеру Клодду было не до луны, не до звезд и тому подобных отвлеченных предметов, у него, как всегда, были дела поважнее.

– Ну, видели этого старого обманщика? – спросила любительница свежего воздуха миссис Постуисл, вводя его в маленькую гостиную.

– Прежде всего, – начал мистер Клодд, сняв шляпу, – правильно ли я понял вас в том смысле, что вы действительно хотите от него избавиться?.. Ого, что это? – вскочив со стула, воскликнул вдруг Клодд, ибо в это самое время прямо над ними раздался глухой удар в потолок.

– Он вернулся через час после того, как вы ушли, – пояснила миссис Постуисл, – и притащил с собою палку, на которые подвешивают занавеси, купил за шиллинг где-то на Клэр-Маркет. Один конец положил на каминную доску, а другой привязал к спинке кресла, и теперь пытается обвиться вокруг нее и уснуть в этом положении. Да, да, вы меня поняли совершенно правильно: я действительно хочу от него избавиться.

– Тогда, – сказал мистер Клодд, снова усаживаясь на стул, – это можно будет устроить.

– Слава тебе, господи! – набожно воскликнула миссис Постуисл.

– Все обстоит так, как я и думал, – продолжал мистер Клодд. – У вашего полоумного старичка – он, кстати сказать, приходится Глэдмену зятем – имеется небольшая рента. Точной цифры мне узнать не удалось, но думаю, что там хватает на то, чтобы платить за его содержание, да еще остается вполне приличная сумма на долю Глэдмена, который всем этим распоряжается. Помещать его в сумасшедший дом они не намерены. Ведь они не могут сказать, что он неимущий, а частное заведение поглотило бы, надо полагать, весь его доход. С другой стороны, сами с ним возиться они тоже не расположены. Я поговорил с Глэдменом без околичностей, дал ему понять, что я в этом деле разобрался, ну, и, короче говоря, я готов все взять на себя, при условии, что вы всерьез хотите от него отделаться, и в таком случае Глэдмен готов расторгнуть ваш контракт.

Миссис Постуисл подошла к буфету, чтобы налить мистеру Клодду стаканчик. Новый глухой удар в потолок, свидетельствующий о чьей-то кипучей энергии, раздался как раз в тот момент, когда миссис Постуисл, держа стакан на уровне глаз, занималась отмериванием жидкости.

– По-моему, это называется причинять беспокойство, – заметила миссис Постуисл, глядя на разлетевшиеся по полу осколки.

– Потерпите последнюю ночь, – утешил ее мистер Клодд, – завтра я его от вас заберу. А пока я бы на вашем месте, прежде чем ложиться спать, подстелил матрас под его насестом. Хотелось бы получить его от вас в приличном состоянии.

– Правильно. И стук будет не так слышен, – согласилась миссис Постуисл.

– За трезвенность, – произнес мистер Клодд и, осушив стакан, поднялся.

– Я так понимаю, что вы это устроили не во вред себе, – сказала миссис Постуисл, – и никто не имеет права осуждать вас за это. Благослови вас бог, вот что я говорю.

– Мы с ним прекрасно поладим, – пророчески изрек мистер Клодд. – Я ведь люблю животных.

На другой день рано утром к воротам Роулз-Корта подъехал четырехколесный кэб, и в нем поместились Клодд и «Клоддов помешанный» (как его потом называли), а также и все пожитки помешанного, включая упомянутую палку. В полукруглом окне бакалейной лавки опять появился билетик с надписью: «Сдается комната для одинокого», и несколько дней спустя этот билетик попался на глаза одному долговязому, худощавому, загадочного вида юноше с своеобразной речью, которую миссис Постуисл не сразу научилась понимать. Вот почему в этом районе и по сей день можно встретить любителей так называемой «шотландской» литературы, безутешно блуждающих в поисках Роулз-Корта, который, увы, больше не существует. Но это уже история Шотландца, а мы повествуем о начале карьеры Уильяма Клодда, ныне сэра Уильяма Клодда, баронета, члена парламента, владельца двадцати пяти еженедельных, ежемесячных и ежедневных изданий. В то время мы его звали «верным Билли».

Какие бы выгоды ни принесло Клодду устроенное им частное убежище для умалишенных, никто не мог сказать, что он их не заслужил. Добрейший человек был этот Уильям Клодд – в тех случаях, когда доброта не вредила делу.

– Он ведь безобидный, – утверждал Клодд, рассказывая о старичке одному своему знакомому, некоему Питеру Хоупу, журналисту с Гоф-сквера. – Маленько не в себе, так это со всяким может случиться, если человек целыми днями сидит дома без дела. В детство впал, только и всего. Самое лучшее, по-моему, смотреть на это, как на игру, и принимать в ней участие. На прошлой неделе ему захотелось быть львом. Понятно, это было неудобно: он ревел, требуя сырого мяса, а ночью надумал бродить по дому в поисках добычи. Но я не стал ругать его: от этого мало толку; я просто взял ружье и застрелил его. Теперь он утка, и я стараюсь, чтобы он подольше оставался ею: купил ему три фарфоровых яйца, положил их возле ванны, и он сидит на них целыми часами. Дай бог, чтобы со здоровыми было так мало хлопот.

Пришло лето. Клодда нередко встречали под руку с его помешанным, маленьким, пожилым, добродушного вида джентльменом, немного смахивающим на пастора; они вместе расхаживали по улицам и по дворам тех домов, куда Клодд ходил собирать квартирную плату. Их очевидная привязанность друг к другу проявлялась довольно курьезно. Клодд – молодой, с рыжей шевелюрой, относился к своему седовласому хилому спутнику с родительским снисхождением, а тот время от времени заглядывал Клодду в лицо с трогательной детской доверчивостью.

– Нам теперь гораздо лучше, – уверял Клодд однажды, когда эта парочка встретилась на углу Ньюкасл-стрит с Питером Хоупом. – Чем больше мы бываем на свежем воздухе, чем больше у нас дела и забот, тем это полезнее для нас. Правда?

Добродушный, маленький старичок, повиснув на руке Клодда, улыбался и кивал головой.

– Между нами, – мистер Клодд понизил голос, – мы вовсе не так безумны, как о нас думают.

– Не понимаю я этого, – говорил себе Питер Хоуп, идя дальше по Стрэнду (когда-то он долго жил один и с того времени сохранил привычку думать вслух). – Клодд – славный малый, очень славный, но не такой, чтобы даром терять время. Не понимаю.

Зимой Клоддов помешанный заболел. Клодд кинулся к его родственникам на Чансери-Лэйн.

– Правду вам сказать, – признался ему мистер Глэдмен, – мы не ожидали, что он и столько-то протянет.

– Вас, конечно, интересует рента, – сказал Клодд, о котором его поклонники (а теперь у него их множество, так как он успел сделаться миллионером) любят говорить: «Этот искренний, прямолинейный англичанин», – Не увезти ли вам его отсюда, от наших лондонских Туманов, – может быть, это принесет ему пользу?

Старый Глэдмен, по-видимому, склонен был серьезно обсудить этот вопрос, но миссис Глэдмен, живая, веселая маленькая женщина, уже приняла решение.

– Мы получили с этого все, что могли. Ему семьдесят три года. Какой смысл рисковать верными деньгами? Будь доволен тем, что имеешь.

Никто не может сказать – никто никогда и не говорил, – что Клодд при данных обстоятельствах не сделал всего, что было в его силах. Вероятно, тут уж ничем нельзя было помочь. По внушению Клодда, больной старик играл теперь в сурка и по целым дням лежал смирно. А если он начинал беспокоиться, что вызывало у него кашель, Клодд превращался в страшную черную кошку, выжидавшую только удобный момент, чтобы кинуться на сурка. И, только притаясь и искусно притворяясь спящим, сурок мог надеяться спастись от безжалостного Клодда.

Доктор Уильям Смит (урожденный Вильгельм Шмидт) пожал жирными плечами: «Ми ничефо не можем сделать. Это все наши туманы – единственная вещь, за которую иностранцы вправе нас ругать. Покой, покой прежде всего. Сурок – это прекрасная мисль».

В тот же вечер Уильям Клодд поднялся на третий этаж дома N 16, Гоф-сквер, где жил его друг Питер Хоуп, и весело постучал в дверь.

– Войдите, – сказал решительный голос, явно не принадлежавший Питеру Хоупу.

У мистера Уильяма Клодда издавна была одна честолюбивая мечта – сделаться владельцем или совладельцем газеты. Сейчас, как уже было упомянуто, он издает двадцать пять газет и, говорят, ведет переговоры о покупке еще семи. Но двадцать лет тому назад фирма «Клодд и КR» существовала только в зародыше. Точно также и Питер Хоуп, журналист, долгие годы лелеял честолюбивую мечту под старость сделаться владельцем или совладельцем газеты. У Питера Хоупа и сейчас нет ничего, кроме разве уверенности, что, где бы и когда бы ни назвали его имя, оно всегда будит добрые и кроткие мысли, что, услыхав его, кто-нибудь уж наверное скажет: «Милый, старый Питер, какой он был хороший!» Может быть, и такая уверенность тоже чего-нибудь стоит – кто знает? Но двадцать лет тому назад горизонт Питера был ограничен одной улицей – Флит-стрит.

Питеру Хоупу было, по его словам, сорок семь лет; он был мечтатель и ученый. Уильяму Клодду было двадцать три года; он был прирожденный делец, энергичный и ловкий. Встретились они случайно на империале омнибуса, причем Клодд одолжил три пенса на билет Питеру, который забыл свой кошелек дома, и это случайное знакомство постепенно перешло во взаимную симпатию и уважение. Мечтатель дивился и практичности Клодда и его сметке; юный делец преклонялся перед необычайной, как ему казалось, ученостью своего старого друга. Оба пришли к заключению, что еженедельный журнал с таким редактором, как Питер Хоуп, и таким издателем, как Клодд, обязательно должен иметь успех.

– Если бы нам наскрести хоть тысячу фунтов! – вздыхал Питер Хоуп.

– Как только раздобудем монету, тут же начнем дело, – отвечал Уильям Клодд. – Только помните: уговор дороже денег.

Мистер Уильям Клодд нажал на ручку и вошел. Не закрывая за собою двери, он помедлил на пороге, оглядывая комнату. Он был здесь в первый раз. До сих пор он встречался с Питером Хоупом только на улице или в ресторане, и ему всегда хотелось заглянуть в святилище, где обитает такая ученость.

То была большая высокая комната с дубовыми панелями, с тремя высокими окнами, выходившими на Гоф-сквер; под каждым окном стояло по низенькому мягкому диванчику. Тридцать пять лет тому назад Питер Хоуп – тогда молодой щеголь, с коротко подстриженными бакенбардами, с волнистыми каштановыми волосами, от которых его румяное лицо казалось похожим на девичье, в синей визитке, в жилете с цветочками, в черном шелковом галстуке, заколотом двумя золотыми булавками, соединенными цепочкой, и в узких серых брюках со штрипками, при соучастии хрупкой маленькой леди в кринолине, пышной сборчатой юбке, низко вырезанном лифе и с длинными локонами, звеневшими при каждом движении ее головы, – покупали и расставляли эту мебель в соответствии со строгими требованиями тогдашней моды, истратив при этом гораздо больше, чем они могли себе позволить, как это всегда бывает с молодыми людьми, которым будущее сулит золотые горы.

– Что за чудесный брюссельский ковер! Немножко ярок, – озабоченно качались длинные локоны.

– Краски потом потускнеют, мисс, то есть мадам.

Торговец сказал правду! Только благодаря круглому островку под массивным столом в стиле ампир, да экскурсиям в дальние уголки комнаты, где не ступала нога человека, удавалось Питеру вызвать в памяти сиявший всеми цветами радуги ковер, по которому он ходил, когда ему было двадцать один год.

А прекрасный книжный шкаф, увенчанный бюстом Минервы! Он положительно стоил слишком дорого. Но кивающие локоны были так настойчивы. Ведь надо же держать в порядке все его глупые книги и бумаги; локоны не допускали никаких оправданий неряшливости. Точно так же и красивый письменный стол с бронзовыми украшениями: должен же он быть достоин тех прекрасных мыслей, которые Питер будет записывать, сидя за ним. Или большой буфет, поддерживаемый двумя такими сердитыми львами из красного дерева – он должен быть прочным и крепким, чтобы вынести тяжесть серебра, которое когда-нибудь купит и поставит на нем гениальный Питер.

На стенах несколько картин, писанных масляными красками, в тяжелых рамах. Вообще солидно обставленная, спокойная комната, с той неуловимой атмосферой достоинства, которую находишь только в старинных покоях, где как будто читаешь на стенах: «Здесь обитаю я – Радость и Горе – двуединый близнец». Одна только подробность казалась не у места в этой серьезной обстановке – висевшая на стене гитара, украшенная смешным голубым бантом, немного вылинявшим от времени.

– Мистер Уильям Клодд? – спросил решительный голос.

Клодд вздрогнул и затворил за собой дверь.

– Как это вы сразу угадали?

– Так мне подумалось, – сказал решительный голос. – Мы получили вашу записку сегодня. Мистер Хоуп вернется к восьми. Будьте любезны, повесьте пальто и шляпу в передней. Ящик с сигарами на камине. Извините, но я буду работать. Мне надо сначала кончить одно дело, потом я поговорю с вами.

Обладатель решительного голоса продолжал что-то писать. Клодд сделал, как ему было сказано, расположился в кресле у камина и закурил сигару. Ему видно было только голову и плечи особы, сидевшей за письменным столом. Голова была стриженая, с кудрявыми черными волосами. Пониже виднелся белый воротничок с красным галстуком и еще что-то, что могло быть и мальчишеской курткой, сшитой на девочку, и дамской жакеткой, немного мужского покроя, – по-видимому, это был компромисс в духе английской политики. Мистер Клодд заметил длинные опущенные ресницы и под ними яркие черные глаза.

– Это девушка, – сказал он себе, – и прехорошенькая.

Продолжая свой осмотр по нисходящей линии, мистер Клодд дошел до носа. – Нет, – решил он, – это мальчик, и должно быть, порядочный плут.

Особа, сидевшая за столом, удовлетворенно хмыкнула, собрала разбросанные листки рукописи, потом положила локти на стол и, подперев голову руками, уставилась на мистера Клодда.

– Можете не торопиться, – сказал мистер Клодд, – но только, когда кончите, скажите, что вы обо мне думаете.

– Извините, пожалуйста, это у меня такая привычка – уставиться на человека. Я знаю, что это невежливо, и очень стараюсь отучить себя.

– Скажите, как вас зовут, – предложил мистер Клодд, – и я вас прощу.

– Томми, – последовал ответ, – то есть, я хочу сказать, Джейн.

– Вы подумайте хорошенько, – посоветовал мистер Клодд. – Я не хочу влиять на ваше решение, мне нужна только правда.

– Видите ли, – пояснила сидевшая за столом, – меня все называют Томми, потому что это мое прежнее имя. Но теперь меня зовут Джейн.

– Понятно, – сказал мистер Клодд. – А как же мне прикажете звать вас?

Особа за столом задумалась.

– Ну, если из того, что вы с мистером Хоупом затеяли, действительно что-нибудь выйдет, нам придется часто видеться, – и тогда, я думаю, лучше зовите меня Томми, как все.

– Так вы знаете о наших планах? Мистер Хоуп рассказывал вам?

– Ну конечно. Ведь я – его негр.

Клодд подумал было, что его почтенный друг основал здесь предприятие, способное составить конкуренцию его собственному.

– Я помогаю ему в работе, – пояснила Томми, снимая с него тяжкий груз сомнений. – В журналистских кругах это называется – негр.

– Понимаю, – сказал мистер Клодд. – Ну-с, Томми, что же вы думаете о наших планах? Я уж, пожалуй, лучше сразу начну вас звать Томми, потому что, между нами говоря, я уверен, что из нашей затеи выйдет толк.

Томми впилась в него своими черными глазами. Казалось, они пронизывали его насквозь.

– Вы опять уставились, Томми, – напомнил ей Клодд. – Вам, должно быть, нелегко будет отучить себя от этой привычки.

– Я старалась составить себе о вас определенное мнение. Все зависит от человека, который будет вести дело.

– Рад слышать это от вас, – ответил Клодд, всегда довольный собой.

– Если вы очень умны… Вас не затруднит подойти поближе к лампе? Оттуда мне вас плохо видно.

Никогда потом Клодд не мог понять, почему он послушался – и почему с первого же дня он всегда делал то, чего хотела от него Томми; единственным его утешением было сознание, что и все остальные были столь же беспомощны перед ней. Он встал и, перейдя длинную комнату, стал навытяжку перед большим письменным столом, чувствуя, что начинает нервничать, – ощущение для него непривычное.

– Вид у вас не особенно умный.

Клодд испытал еще одно новое ощущение – он сразу упал в собственных глазах.

– А между тем чувствуется, что вы умны.

Ртуть в термометре самодовольства мистера Клодда сразу подпрыгнула до такой высоты, что, будь он менее крепким физически, это могло бы вредно отразиться на его здоровье.

Клодд протянул руку:

– Дело пойдет, Томми. Папаша будет поставлять литературу, а мы с вами займемся организацией. Вы мне нравитесь.

На вошедшего в эту минуту Питера Хоупа упала искорка от света, сиявшего в глазах Уильяма Клодда и Томми (или иначе – Джейн), в то время как они пожимали друг другу руки через стол и смеялись, сами не зная чему. И бремя годов упало с плеч старого Питера, и он снова почувствовал себя мальчиком и тоже засмеялся, сам не зная чему. Он отпил глоток из чаши юности.

– Ну-с, папаша, дело слажено, – вскричал Клодд. – Мы с Томми уже обо всем переговорили. С нового года начинаем.

– Вы достали денег?

– Рассчитываю достать. Не думаю, чтобы они ускользнули из моих рук.

– И достаточно?

– Как раз хватит. Принимайтесь за дело.

– У меня тоже немного отложено, – начал Питер. – Собственно, можно было бы и больше отложить, да как-то не получилось.

– Может быть, нам и понадобятся эти деньги, а может быть, и нет. Ваш пай – это ваши мозги.

Некоторое время все трое сидели молча.

– Я думаю, Томми, – начал Питер, – я думаю, что бутылочка старой мадеры…

– Не сегодня, – сказал Клодд, – в другой раз.

– Чтобы выпить за успех, – настаивал Питер.

– Успех одного почти всегда связан с несчастьем другого, – возразил Клодд. – Тут, конечно, ничего не поделаешь, но сегодня не хочется думать об этом. Пора мне домой, к моему сурку. Спокойной ночи!

Клодд пожал им обоим руки и поспешно вышел.

– Я так и думал, – сказал Питер, привыкший размышлять вслух. – Что за странная смесь – человек! Ведь он добрый – нельзя быть добрее его к бедному старику. А между тем… Да, Томми, странные существа мы, люди, и женщины и мужчины, – такая смесь всякой всячины! – Питер рассуждал как философ.

Старый, седовласый сурок скоро докашлялся до того, что уснул навеки.

– Я попрошу вас и миссис быть на похоронах, Глэдмен, – объявил Клодд, забежав в лавку канцелярских принадлежностей. – И Пинсера с собой приведите. Я ему написал.

– Не вижу, какая от нас может быть польза, – проворчал Глэдмен.

– Ну как же! Ведь у него только и было родных, что вы трое; неприлично, если вы не будете на похоронах. И потом, надо прочесть завещание. Может, вам интересно будет послушать.

Глэдмен широко раскрыл свои водянистые глаза.

– Завещание? Да что же ему завещать-то? Ведь у него ничего не было, кроме ренты.

– А вот придете на похороны, все и узнаете. Клерк Боннера тоже будет и принесет с собой духовную, – она хранится у них. Все будет сделано комильфо, как говорят французы.

– Мне бы надо было раньше знать об этом, – начал Глэдмен.

– Я рад, что вы так интересуетесь бедным стариком, – сказал Клодд. – Какая жалость, что он уже умер и не может поблагодарить вас.

– Послушайте, вы! – взвизгнул вдруг старый Глэдмен. – Ведь он был беспомощный, слабоумный старик, не способный сам что-нибудь придумать. Если он под чьим-нибудь влиянием…

– Так, значит, до пятницы, – перебил Клодд. Ему было некогда.

В пятницу на похоронах компания собралась не дружная. Миссис Глэдмен время от времени шипела что-то на ухо своему супругу, тот отвечал ворчанием. В промежутках оба бросали грозные взгляды на Клодда. Мистер Пинсер, тучный джентльмен, имеющий какое-то отношение к палате общин, хранил все время министерское спокойствие. Главный факельщик говорил потом, что он не мог дождаться, когда все кончится, и уверял, что он в жизни своей не видал таких неприятных похорон; был момент, когда он даже серьезно подумывал переменить профессию.

На квартире Клодда их уже ожидал клерк от юриста. Клодд предложил угощение. Мистер Пинсер позволил себе выпить стаканчик виски, сильно разбавленного водой, и проделал это с видом человека без предрассудков. Клерк налил себе покрепче. Миссис Глэдмен, даже не спросясь мужа, отказалась и за себя и за него. Клодд, пояснив, что он всегда следует добрым примерам, налил себе тоже стаканчик и выпил «за нашу будущую счастливую встречу». Затем клерк приступил к чтению духовной.

Она была не длинна и не сложна, датирована прошлым августом. Оказалось, что старый джентльмен без ведома своих родных владел акциями серебряных копей, одно время пришедших в упадок, но теперь процветающих. По нынешнему курсу эти акции стоили больше двух тысяч фунтов. Из них пятьсот фунтов старый джентльмен завещал своему зятю, мистеру Глэдмену; пятьсот своему двоюродному брату, мистеру Пинсеру; а остальное своему другу Уильяму Клодду в благодарность за его внимание и заботы.

Мистер Глэдмен поднялся с места: ему было скорее смешно, чем досадно.

– И вы думаете, что мы вам позволим прикарманить таким манером чуть не тысячу двести фунтов? Вы серьезно так думаете? – спросил он мистера Клодда, который сидел, заложив руки в карманы.

– Вот именно, – признался мистер Клодд.

Мистер Глэдмен засмеялся, но от этого смеха никому не стало веселее.

– Честное слово, Клодд, вы забавляете меня – мне прямо смешно.

– Вам всегда присуще было чувство юмора.

– Негодяй! Гнусный негодяй! – взвизгнул мистер Глэдмен, внезапно меняя тон. – Вы думаете, что закон позволит вам таким образом оплести честных людей? Вы думаете, что мы так и дадим вам ограбить себя? Это завещание… – мистер Глэдмен драматически указал костлявым пальцем на стол.

– Вы намерены его оспаривать? – осведомился мистер Клодд.

На минуту Глэдмен был ошеломлен таким хладнокровием; но скоро оправился.

– Оспаривать!! – пронзительно вскрикнул он. – Вы же не станете оспаривать, что оно написано под вашим влиянием! Ведь вы его продиктовали от слова до слова и заставили этого бедного идиота подписать. Он не способен был даже понять…

– Не болтайте так много! – перебил его Клодд. – Не такой уж у вас приятный голос. Я вас спрашиваю, намерены ли вы оспаривать это завещание?

– Если вы ничего не имеете против, – чрезвычайно учтиво вмешалась тут миссис Глэдмен, – мы еще успеем застать в конторе нашего адвоката.

Мистер Глэдмен достал из-под стула свой цилиндр.

– Одну минуту, – остановил его Клодд. – Это завещание действительно составлено под моим влиянием. Если вам оно не нравится, значит не о чем и толковать.

– Само собой, – согласился мистер Глэдмен сразу смягчившись.

– Присядьте, – предложил Клодд. – Давайте посмотрим другое. – Мистер Клодд повернулся к клерку: – Пожалуйста, мистер Райт, прочтите то, первое, датированное десятым июня.

В первой духовной, такой же короткой и несложной, завещатель отказывал триста фунтов мистеру Уильяму Клодду в знак благодарности за проявленную им доброту, а остальные – Лондонскому Королевскому Зоологическому обществу, так как покойный всегда интересовался животными и очень любил их; перечисленные же поименно родственники, «которые никогда не выказывали мне ни малейшей привязанности, нисколько обо мне не заботились и уже присвоили себе значительные суммы из моего дохода», не получали ничего.

– Могу добавить, – начал мистер Клодд, видя, что никто не расположен прерывать молчание, – что, предлагая вниманию моего бедного старого друга Королевское Зоологическое общество, как подходящий объект для его щедрот, я имел в виду подобный же факт, приключившийся лет пять тому назад. Обществу была отказана довольно крупная сумма; родственники оспаривали завещание на том основании, что завещатель был не в своем уме. Обществу пришлось довести процесс до палаты лордов, прежде чем оно, наконец, выиграло его.

– Как бы там ни было, – возразил мистер Глэдмен, облизывая пересохшие губы, – вы, мистер Клодд, ничего не получите, ни даже этих трехсот фунтов, хоть вы и считаете себя очень умным и ловким. Деньги моего шурина достанутся адвокатам.

Тут поднялся мистер Пинсер и выговорил медленно и отчетливо:

– Если уж нужно, чтобы в нашей семье был сумасшедший, хотя я лично не вижу в этом необходимости, то мне кажется, что это вы, Натаниэль Глэдмен.

Мистер Глэдмен разинул рот от изумления. Мистер Пинсер так же внушительно продолжал:

– Что касается моего бедного старого кузена Джозефа, у него были свои странности, но и только. Я лично готов присягнуть, что в августе этого года он был в здравом уме и вполне способен составить завещание. А другое, помеченное июнем, по-моему, ничего не стоит.

Высказавшись, мистер Пинсер снова сел; к Глэдмену, по-видимому, вернулся дар речи…

– Какая нам польза ссориться? – весело защебетала в этот момент миссис Глэдмен. – Ведь эти пятьсот фунтов – совершенно неожиданное наследство. Живи и давай жить другим – я всегда это говорю.

– Дьявольски ловко все это подстроено! – выговорил мистер Глэдмен, все еще очень бледный.

– Ничего, у тебя будет чем подбодрить себя, – заметила его жена.

Имея в перспективе лишних пятьсот фунтов, супруги укатили домой в кэбе. Мистер Пинсер остался и пировал весь вечер с Клоддом и клерком на деньги Клодда.

Клодду досталось тысяча сто шестьдесят девять фунтов и несколько шиллингов.

Капитал новой издательской компании, «учрежденной в целях издания, печатания и распространения журнала, помещения объявлений, а также выполнения всех прочих связанных с этим функций», составлял тысячу фунтов в акциях, стоимостью в один фунт, оплаченных сполна наличными. Из них четыреста шестьдесят три принадлежали Уильяму Клодду, эсквайру; столько же мистеру Питеру Хоупу, N 16, Гоф-сквер; три мисс Джейн Хоуп, приемной дочери вышеупомянутого Питера Хоупа (настоящего имени ее никто не знал, включая и ее самое), обыкновенно называемой Томми, причем она заплатила за них из собственного кармана, после яростной стычки с Уильямом Клоддом; десять – миссис Постуисл, из Роулз-Корта, преподнесенных ей в дар учредителем; десять – мистеру Пинсеру, члену палаты общин (он и до сих пор за них не заплатил); пятьдесят – доктору Смиту (урожденному Шмидт); одна – Джеймсу Дугласу Александеру Мак-Тиру (иначе – Шотландцу), квартиранту миссис Постуисл; эта акция была выдана ему в виде гонорара за поэму «Песня Пера», помещенную в первом номере.

Выбрать название для журнала стоило большого труда. Наконец, отчаявшись, они назвали его: «Хорошее настроение».

### МЛАДЕНЕЦ ВНОСИТ СВОЙ ВКЛАД

О новом журнале «Хорошее настроение» люди со вкусом и с понятием говорили, что это самый веселый, самый умный, самый литературный из дешевых еженедельников, какой когда-либо издавался в Англии. И Питер Хоуп, редактор и один из совладельцев его, был счастлив это слышать. Уильям Клодд, издатель и второй совладелец, не приходил в особенный восторг от этих похвал.

– Смотрите, как бы вам не переборщить по части литературности, – говорил Уильям Клодд. – Золотая середина, вот чего надо держаться.

Люди – люди со вкусом и с понятием – говорили, что «Хорошее настроение» заслуживает поддержки читающей публики больше, чем все остальные еженедельные журналы, вместе взятые. Люди со вкусом и с понятием – по крайней мере некоторые из них – шли даже дальше, они подписывались на журнал. Питер Хоуп, уносясь мыслями в будущее, предвкушал богатство и славу.

Уильям Клодд, больше озабоченный настоящим, говорил:

– Не кажется ли вам, милейший, что наше издание слишком уж первосортное, а?

– Почему вы так думаете?

– Да взять хотя бы распространение. За последний месяц мы выручили…

– Если вам все равно, нельзя ли без цифр? – попросил Питер Хоуп. – Цифры меня почему-то всегда угнетают.

– Не могу сказать, чтобы и меня они особенно радовали, – согласился Клодд.

– В свое время придет и это, – утешал его Питер Хоуп. – Надо воспитать публику, поднять ее до нашего уровня.

– Насколько я заметил, публика меньше всего склонна платить за то, чтобы ее воспитывали.

– Что же нам делать?

– А я вам скажу. Нужно взять мальчишку рассыльного.

– Разве это может способствовать распространению журнала? – удивился Питер Хоуп. – И потом, мы ведь решила первый год обходиться без рассыльного. Это только лишний расход. К чему?

– Я имею в виду не просто рассыльного, – возразил Клодд, – а юношу вроде того, с которым я вчера ехал в одном вагоне в Стрэтфорд.

– Чем же он замечателен – этот ваш юноша?

– Ничем. Он читал последний номер «Библиотеки дешевых романов». Это издание покупают по крайней мере двести тысяч человек. И он – один из них. Так он сказал мне. Покончив с книжкой, он вытащил из кармана последний выпуск «Балагура» – в розничной продаже стоит полпенни, распространение тоже имеет большое, до семидесяти тысяч. И читал его, давясь от смеха, до самого Стрэтфорда.

– Но…

– Погодите минутку. Я сейчас объясню вам. Этот юноша – представитель читающей публики. Я поговорил с ним. Ему нравятся больше всех как раз те газеты и журналы, которые имеют наибольшее распространение. Он ни разу не ошибся. А остальные – насколько они ему известны – он называет «трухой». Ему нравится то, что нравится массе. Сумейте угодить ему, – я записал его имя и адрес, он согласен поступить к нам на восемь шиллингов в неделю, – и вы угодите читателям. Не тем, что просматривают случайный номер, взяв его со стола в курительной клуба, и говорят вам, что «журнал, черт возьми, отличный», но тем, что платят за него пенни и уносят его к себе домой. Вот такие читатели нам и нужны.

Питер Хоуп, талантливый журналист и редактор с идеалами, был шокирован, возмущен. Уильям Клодд, человек деловой, без идеалов, оперировал цифрами.

– И об объявлениях надо подумать, – настаивал он. – Я, конечно, не Джордж Вашингтон*, но что пользы врать, когда и сам себе не веришь, не говоря уж о других? Доведите мне тираж до двадцати тысяч, и я берусь вам убедить публику, что он перевалил за сорок. Но, когда мы и до восьми не можем долезть, у меня руки связаны… совести не хватает.


[* – В хрестоматийных рассказах о детстве Вашингтона (первого президента США) часто говорится о том, какой это был правдивый мальчик.]


– Вы давайте публике каждую неделю столбцов двенадцать вполне доброкачественного литературного материала, – вкрадчиво убеждал Клодд, – но подсластив это двадцатью четырьмя столбцами варенья. Только так и можно кормить читателей – воспитывать их незаметно для них самих. А пилюля без варенья? Да они ее и в рот не возьмут.

Клодд умел настоять на своем. Пришел день, когда в редакции «Хорошего настроения» появился Филипп – в обиходе Флип – Твитл, официально в качестве рассыльного, на самом деле, без его ведома, в качестве присяжного литературного дегустатора. Рукописи, которыми зачитывался Флип, принимались. Питер стонал, но довольствовался тем, что исправлял в них наиболее грубые грамматические ошибки: опыт решено было провести добросовестно. Шутки и анекдоты, над которыми смеялся Флип, печатались. Питер, для успокоения совести, увеличил свой взнос в кассу помощи неимущим наборщикам, но это помогло ему лишь отчасти. Стихи, вызывавшие слезы на глазах Флипа, шли в разрядку. Люди со вкусом и с понятием жаловались, что «Хорошее настроение» не оправдывает их надежд. Тираж еженедельника медленно, не неуклонно возрастал.

– Вот видите! Я вам говорил! – восклицал ликующий Клодд.

– Прискорбно думать… – начал Питер.

– Думать вообще прискорбно. Отсюда мораль – поменьше думать. Знаете, что мы сделаем? Мы с вами разбогатеем на этом журнале. И, когда у нас заведутся лишние деньги, мы, наряду с этим, будем издавать другой журнал, специально для интеллигентной публики. А пока…

Внимание Клодда привлекла пузатая черная бутылочка с ярлыком, стоявшая на письменном столе.

– Когда это принесли?

– С час тому назад.

– Для рекламы?

– Кажется.

Питер поискал на столе и нашел письмо, адресованное: «Уильяму Клодду, эскв., заведующему отделом рекламы журнала «Хорошее настроение». Клодд разорвал конверт и пробежал письмо.

– Прием объявлений еще не кончился?

– Нет. До восьми часов.

– Отлично! Присядьте-ка и черкните об этом пару строк. Только сейчас же, не то забудете. На страничку «После обеда».

Питер сел к столу и поставил в заголовке: «Стр. п. о.».

– А это что, – спросил Питер, – какое-нибудь вино?

– Особый портвейн, который не ударяет в голову.

– По-вашему, это преимущество?

– Конечно. Больше можно выпить.

Питер начал писать: «…обладает всеми качествами хорошего старого портвейна, без его вредных свойств…» Я ведь его не пробовал, Клодд.

– Это ничего. Я пробовал.

– И что же? Хорошее вино?

– Отличное. Пишите: «…восхитительное на вкус и бодрящее». Это наверняка будут цитировать.

Питер продолжал писать: «Мы сами отведали его и нашли восхитит…»

– Клодд, ей-богу же, следовало бы и мне попробовать. Ведь я его рекомендую от своего имени.

– Да вы кончайте, а то я не успею сдать в набор. Потом возьмете бутылочку к себе домой и пейте на здоровье.

Клодд, по-видимому, очень торопился. Это только усилило подозрения Питера. Бутылка стояла тут же, под рукой. Клодд хотел было перехватить ее, но не успел.

– Вы не привыкли к таким, безалкогольным напиткам, – протестовал он. – Вы в нем не разберетесь.

– Во всяком случае, я почувствую, «восхитительное» оно или нет, – заявил Питер, откупоривая бутылку.

– Объявление в четверть страницы и заказ на тринадцать недель. Не будьте ослом и поставьте бутылку, не то еще опрокинете.

– Я именно и хочу ее опрокинуть, – возразил Питер, сам первый смеясь своей шутке. Он налил себе полстакана и отпил глоток.

– Ну что? Нравится? – свирепо осклабился Клодд.

– Вы уверены… вы уверены, что бутылка та самая? – пролепетал Питер.

– Совершенно уверен. Выпейте еще. А то вы не распробовали.

Питер рискнул сделать еще глоток.

– Вы не думаете, что его лучше было бы рекомендовать как лекарство, – ну, например, такое, которое не мешает иметь под рукой на случай нечаянного отравления? Это бы их не устроило?

– Подите и предложите им сами. Я умываю руки. – Клодд взялся за шляпу.

– Мне жаль, мне очень жаль, – вздохнул Питер. – Но я, по совести, не могу…

Клодд злобно швырнул шляпу на стол.

– Будь она проклята, эта ваша совесть! А о кредиторах своих вы никогда не думаете? Что толку от того, что я для вас из кожи лезу, когда вы на каждом шагу связываете мне руки?

– Не благоразумнее ли было бы, – сказал Питер, – обратиться к более солидным объявителям, которым не нужны такие уловки?

– Обратиться! – фыркнул Клодд. – Вы думаете, я к ним не обращался? Ведь они, что овцы. Залучите одного – к нам придет все стадо. А пока вы этого одного, первого, не залучили, остальные и слушать вас не станут.

– Это правда, – задумчиво проговорил Питер. – Я давеча толковал с Уилкинсоном из фирмы Кингсли. Он посоветовал мне попытать счастья у Ландора. Сказал, что, если мне удастся убедить Ландора, чтобы он давал нам объявления, может быть, и он сможет уговорить своих патронов.

– А пойди вы к Ландору, он бы посоветовал вам сперва заручиться согласием Кингсли.

– Все в свое время, они придут. – Питер не терял бодрости. – Тираж наш с каждой неделей поднимается. Скоро от них отбоя не будет.

– Не грех бы им поторопиться, – проворчал Клодд. – А то пока у нас нет отбоя только от кредиторов.

– Статьи Мак-Тира обратили на себя общее внимание, – напомнил Питер. – Он обещал мне еще ряд статей.

– Джауит, вот кого бы залучить, – вздохнул Клодд. – Остальные пойдут за ним, как стадо гусей за вожаком. Нам бы только добраться до Джауита, а дальше все будет просто.

Джауит был фабрикант знаменитого «мраморного» мыла. Уверяли, будто на рекламу он тратит четверть миллиона в год. Джауит был столпом и опорой периодической печати. Новые издания, сумевшие заручиться объявлениями о мраморном мыле, жили и процветали; новые издания, которым было отказано в этих объявлениях, хирели и гибли. Джауит – и как бы залучить его; Джауит – и какой бы найти к нему ход; это была главная тема, обсуждавшаяся на совещаниях большинства новых редакций, в том числе и редакции «Хорошего настроения».

– Я слышала, – сказала мисс Рэмсботем, еженедельно заполнявшая последние две страницы журнала «Письмом к Клоринде», которая вела уединенную деревенскую жизнь и которой мисс Рэмсботем, по-видимому вращавшаяся в высшем свете, рассказывала всякие новости и сплетни, всякие остроумные и неостроумные выходки своих аристократических друзей, – я слышала, – сказала мисс Рэмсботем однажды утром, когда в редакции, как всегда, зашла речь о Джауите, – что старичок неравнодушен к женским чарам.

– Я давно об этом думаю, – сказал Клодд. – Тут бы нужно сотрудницу, а не сотрудника. Уж даму-то, во всяком случае, не вышвырнут за дверь.

– Как знать, – возразил Питер. – Если эта идея привьется, такие господа начнут брать в швейцары женщин с хорошо развитой мускулатурой.

– Ну, это пока они еще додумаются… – не сдавался Клодд.

Помощница редактора насторожила ушки. Однажды – уже давно – помощница редактора ухитрилась добиться того, что не давалось ни одному из лондонских журналистов – интервью с видным иностранным политическим деятелем. Она этого не забыла – и никому не давала забыть.

– Мне кажется, я бы могла достать для вас это объявление, – сказала помощница редактора.

Редактор и издатель заговорили в один голос очень решительно и твердо.

– А почему нет? Ведь сумела же я тогда проинтервьюировать принца…

– Знаем. Слыхали, – перебил ее Клодд. – Будь я в то время твоим отцом, я бы этого не допустил.

– Как же я мог не допустить? – возразил Питер. – Ведь она мне ни слова не сказала.

– Надо было получше смотреть за ней.

– Усмотришь за ней! Вот погодите, будет у вас своя дочка – тогда узнаете.

– Когда у меня будет дочка, я сумею заставить ее слушаться.

– Ладно! Знаем мы, какие дети бывают у холостяков, – иронически усмехнулся Питер Хруп.

– Предоставьте это мне, – молила помощница редактора. – На этих же днях вы получите объявление.

– Если ты принесешь его, я брошу его в корзину, – решительно объявил Клодд.

– Вы же сами говорили, что даме это могло бы удаться.

– Даме, но не тебе.

– Почему же не мне?

– А потому.

– Но если…

– Мы увидимся в типографии в двенадцать, – бросил Клодд Питеру Хоупу и поспешно вышел.

– Вот идиотство! – возмутилась Томми.

– Мы редко сходимся, – заметил Питер Хоуп, – но в данном случае я с ним вполне согласен, добывать объявления – вовсе не женское дело.

– Но какая же разница между…

– Огромная разница.

– Вы же не знаете, что я хотела сказать.

– Я знаю, к чему ты ведешь.

– Но позвольте же мне…

– Я и так тебе слишком много позволяю. Пора мне взяться за тебя как следует.

– Я предлагаю только…

– Что бы ты ни предлагала, ты этого не сделаешь, – был решительный ответ. – Если кто придет, скажи, что я буду в половине первого.

– Мне кажется, что…

Но Питер уже ушел.

– Как это на них похоже! – жаловалась Томми. – С ними невозможно разговаривать: когда начинаешь им объяснять что-нибудь, они уходят. Меня это до того злит!

Мисс Рэмсботем смеялась:

– Бедная Томми, как они тебя угнетают!

– Как будто я маленькая! Не сумею сама уберечь себя! – Подбородок Томми задрался кверху.

– Да будет тебе, – успокаивала ее мисс Рэмсботем. – Меня так вот никто не останавливает и ничего мне не запрещает. Я бы охотно поменялась с тобою, если б могла.

– Я бы только зашла в кабинет к старику Джауиту – и через пять минут у меня было бы объявление. Уж я знаю, я умею обращаться со стариками.

– Только со стариками? – смеялась мисс Рэмсботем.

Дверь отворилась.

– Есть кто-нибудь в редакции? – осведомился Джонни Булстрод, просовывая голову в дверь.

– Как будто вы не видите, что есть, – огрызнулась Томми.

– Так уж как-то принято спрашивать, – пояснил Джонни Булстрод, более известный среди друзей под кличкой Младенец, входя и притворяя за собою дверь.

– Что вам нужно? – осведомилась помощница редактора.

– Ничего особенного, – ответил Младенец.

– Не вовремя пришли – теперь только половина двенадцатого.

– Что с вами сегодня?

– Я зла, как черт, – призналась Томми.

Детская рожица Младенца приняла сочувственно-вопросительное выражение.

– Мы страшно возмущены, – пояснила мисс Рэмсботем, – что нам не позволяют сбегать на Кэннон-стрит и выманить у старика Джауита, фабриканта мыла, объявление для нашего журнала. Мы уверены, что стоит нам только надеть нашу лучшую шляпку, и он не в состоянии будет отказать нам.

– И вовсе незачем выманивать, – сказала Томми. – Стоило бы только повидаться с ним и показать ему цифры, и он сам прибежит к нам.

– А Клодда он не примет? – спросил Младенец.

– Никого он теперь не принимает и ни в какие новые газеты не хочет давать объявлений, – ответила мисс Рэмсботем. – Это все я виновата. Я имела неосторожность пустить слух, что он не может устоять перед женским обаянием. Говорят, будто миссис Саркитт удалось выпросить у него объявление для «Фонаря». Но, конечно, может быть, это и неправда.

– Жалко, что я не мыльный фабрикант и не имею возможности раздавать объявления, – вздохнул Младенец.

– Да, очень жалко, – согласилась помощница редактора.

– Я бы все их отдал вам, Томми.

– Мое имя – мисс Хоуп, – поправила его помощница редактора.

– Извините, пожалуйста. Но я как-то привык уж называть вас Томми.

– Я буду вам очень признательна, если вы отвыкнете от этого.

– Простите…

– С условием, чтоб это не повторялось.

Младенец постоял сперва на одной ноге, потом на другой и, видя, что ничего из этого не выходит, сказал:

– Я, собственно, просто так заглянул – узнать, не нужно ли вам чего.

– Нет, благодарствуйте.

– В таком случае, до свиданья.

– До свиданья.

Когда Младенец спускался с лестницы, детское личико его имело такое выражение, как будто его поставили в угол. Большинство членов клуба Автолика хоть по разу в день заглядывало в редакцию узнать, не нужно ли чего-нибудь Томми. Иным везло. Не далее как накануне Порсон – толстый, неуклюжий, совершенно неинтересный мужчина – был послан ею в Плэстоу справиться о здоровье мальчика из типографии, которому повредило машиной руку. Юному Александеру, писавшему такие стихи, что многие в них даже и совсем не находили смысла, было дано поручение обойти всех лондонских букинистов в поисках Мэйтлендовой «Архитектуры». А Джонни, – с тех пор как две недели назад его попросили прогнать шарманщика, который не желал уходить, – не получал никаких поручений.

Раздумывая о горькой своей участи, Джонни свернул на Флит-стрит. Тут на него налетел мальчик с картонкой в руках.

– Извините… – мальчуган заглянул в лицо Джонни и прибавил: – мисс, – после чего, ловко увернувшись от удара, скрылся в толпе.

Младенец, обладавший детски смазливым личиком, привык к такого рода оскорблениям, но сегодня они ему особенно досаждали. Почему у него, в двадцать два года, не растут хотя бы усы? Почему в нем росту всего только пять футов и пять с половиной дюймов? Почему проклятая судьба наделила его бело-розовым цветом лица, за который товарищи по клубу дразнят его Младенцем, а уличные мальчишки пристают к нему, выпрашивая поцелуй? Почему у него голос, как флейта, более подходящий для… Внезапно у него мелькнула блестящая мысль. Джонни бросилась в глаза вывеска парикмахерской, и он поспешил зайти.

– Постричься, сэр? – осведомился парикмахер, окутывая его простыней.

– Нет, побриться.

– Извините. – Парикмахер поспешил заменить простыню полотенцем. – И часто вы бреетесь, сэр?

– Да.

– Тэк-с… Хорошая сегодня погодка.

– Очень хорошая.

От парикмахера Джонни направился к костюмеру Стинчкумбу, на Друри-Лэйн.

– Я участвую в пантомиме, – объявил ему Младенец. – Пожалуйста, подберите мне полный костюм современной молодой девушки.

– Найдется, – сказал костюмер. – У меня есть как раз то, что вам надо. Пожалуйте.

– Имейте в виду, – предупредил его Младенец, – что мне нужно все, от ботинок до шляпки включительно, – и корсет и юбки, словом, вся обмундировка.

– О, у меня здесь полное приданое. – Костюмер уже доставал вещи из холщового мешка и выкладывал их на прилавок. – Вот, прошу примерить.

Младенец удовольствовался тем, что примерил платье и ботинки.

– Словно на вас шито, – восхищался костюмер.

– Немного широко в груди.

– Это ничего. Подложите парочку полотенец – ничего не будет заметно.

– Вы не находите, что этот костюм слишком криклив?

– Криклив? Помилуйте! Он на редкость элегантен.

– Вы уверены, что тут все, что нужно?

– Будьте благонадежны. Хоть сейчас надевать.

Младенец оставил задаток. Костюмер записал его фамилию и адрес и обещал через час прислать ему вещи на дом. Младенец, вошедший во вкус этой игры, купил себе новые перчатки и сумочку и направился на Боу-стрит.

– Мне нужен дамский парик, светло-каштановый.

Парикмахер предложил ему два, на выбор. Второй, по мнению парикмахера, давал полную иллюзию.

– Он выглядит естественнее, чем ваши собственные волосы, ей-богу, сэр! – уверял парикмахер.

Парик тоже обещали прислать через час. Теперь, кажется, все. По пути домой Младенец приобрел еще дамский зонтик и вуаль.

Четверть часа спустя после ухода Джонни Булдстрода от костюмера, в тот же самый магазин зашел некий Гарри Беннет, актер и также член клуба Автолика. В магазине никого не было. Гарри Беннет постучал тростью об пол и стал дожидаться хозяина. На прилавке лежала целая куча женского платья, а сверху листок с фамилией и адресом. Гарри Беннет, от нечего делать, подошел ближе и прочел фамилию. Потом разворошил тростью кучу, разбросав по прилавку разные принадлежности дамского туалета.

– Что вы делаете! – воскликнул вошедший в эту минуту костюмер. – Это сейчас надо посылать.

– На кой черт Джонни Булстроду понадобилось это тряпье? – спросил Гарри Беннет.

– А я разве знаю. Должно быть, участвует в любительском спектакле. Это ваш приятель?

– Да. А из него выйдет прехорошенькая девушка. Интересно бы взглянуть.

– Ну что ж, попросите у него билет. Да осторожнее же – не запачкайте.

– Попрошу, – сказал Гарри Беннет и стал выбирать костюм для своей новой роли.

Парик и костюм были доставлены Джонни на квартиру не через час, а через три часа; впрочем, он другого и не ждал. На одеванье ушел почти час, но вот он, наконец, стоял перед зеркалом, совершенно преображенный. Джонни остался доволен: из зеркала платяного шкафа на него глядела высокая, красивая девушка – пожалуй, немного кричаще одетая, но бесспорно шикарная.

– Интересно знать, нужно ли сверху надеть пальто, – размышлял Джонни, в то время как солнечный луч, скользнувший в окно, осветил его изображение в зеркале. – Впрочем, пальто у меня все равно нет, так что нечего и раздумывать.

Солнечный луч погас. Джонни захватил сумочку и зонтик и осторожно приотворил дверь. В коридоре ни души. Джонни, крадучись, спустился с лестницы и на нижней площадке подождал. Из кухни в подвале доносились голоса. Чувствуя себя, словно сбежавший преступник, Джонни тихонько нажал на ручку входной двери и выглянул на улицу. Шагавший по тротуару полицейский обернулся и посмотрел на него. Джонни поспешно отскочил назад и затворил дверь. Послышались шаги: кто-то поднимался из кухни. Очутившись между двух огней и не имея времени раздумывать, Джонни выбрал более близкий путь к спасению и выскочил на улицу. Ему показалось, что вся улица на него сейчас набросится. Навстречу ему скорым шагом шла женщина. Что она ему скажет? Что он ей ответит? К удивлению Джонни, женщина прошла мимо, словно и не заметив его. Не понимая, какое чудо его спасло, он сделал несколько шагов по тротуару. Два юных клерка, обогнавших его, обернулись, но, встретив его испуганный и сердитый взгляд, видимо сконфузились и пошли своей дорогой. Джонни начинал думать, что люди менее сообразительны, чем он опасался. Приободрившись, он благополучно дошел до Холборна. Здесь было людно, но на него никто не обращал внимания.

– Извините, – сказал Джонни, наткнувшись на толстого пожилого господина.

– Это я виноват, – улыбнулся толстяк, поднимая упавшую шляпу.

– Извините, – повторил Джонни минуты две спустя, нечаянно толкнув высокую молодую даму.

– Не худо бы вам полечиться от косоглазия, – строго заметила дама.

«Что это со мной такое? – думал Джонни. – Как будто туман какой перед глазами. Ах да! Это вуаль, черт бы ее побрал».

Джонни решил дойти до конторы Мраморного Мыла пешком. «Так, постепенно, я успею освоиться с этим дурацким костюмом, – думал он. – Надо надеяться, что старикашка будет на месте».

Дойдя до Ньюгет-стрит, Джонни остановился и прижал руки к груди. «Странная какая-то боль, – подумал он. – Сейчас бы коньяку глотнуть, да, наверно, нельзя – народ испугаешь».

«Все время теснит в груди, – уже с тревогой говорил себе Джонни на углу Нипсайда. – Уж не болен ли я?.. Тьфу, да ведь это чертов корсет давит… Не удивляюсь, что девицы иной раз бывают так раздражительны».

В главной конторе Мраморного Мыла Джонни приняли чрезвычайно любезно. Мистера Джауита сейчас нет, но он обещался быть к пяти часам. Не угодно ли барышне подождать, или, может быть, она зайдет попозже? Барышня решила – раз уж она здесь – лучше подождать. Вот в этом кресле барышне будет покойнее. Как прикажет барышня – закрыть окно или оставить его открытым? Не желает ли барышня посмотреть последний номер «Таймса»?

– Или «Шутника»? – предложил самый юный из клерков, за что и был моментально выпровожен за дверь.

У многих из старших клерков нашелся повод пройти через приемную. Двое даже остановились, весьма пространно обмениваясь замечаниями о погоде. Джонни начинало это нравиться. Приключение сулило ему много радостей. К тому времени, когда хлопанье дверей и беготня клерков возвестили о приходе шефа, Джанни уже с удовольствием предвкушал свидание с ним.

Оно было кратко и не вполне оправдало ожидания Джонни. Мистер Джауит очень занят – он, собственно, принимает только по утрам, но, разумеется, для дамы… Не сообщит ли мисс…

– Монтгомери.

– Не сообщит ли мисс Монтгомери мистеру Джауиту, чему он обязан удовольствием?..

Мисс Монтгомери сообщила.

Мистеру Джауиту, видимо, было и смешно и досадно.

– Право же, – сказал мистер Джауит, – это не дело. От нашего брата мужчины мы умеем себя оградить, но если нас атакуют дамы – право же, это даже недобросовестно.

Мисс Монтгомери стала просить.

– Я подумаю, – вот все, что обещал мистер Джауит. – Зайдите ко мне еще раз.

– Когда?

– Какой сегодня день? Четверг? Ну, скажем: в понедельник. – Мистер Джауит позвонил и отечески потрепал по плечу гостью. – Послушайтесь моего совета, барышня, – предоставьте дела нам, мужчинам. Вы хорошенькая девушка. Вы можете устроиться иначе – и лучше.

Вошел один из клерков. Джонни встал.

– Так, значит, в понедельник? – переспросил он.

– В четыре часа. Будьте здоровы.

Джонни ушел, несколько разочарованный, хотя в конце концов дело обошлось не так уж плохо. Как бы то ни было, придется подождать до понедельника. А теперь скорей домой, переодеться и поесть. Он кликнул извозчика.

– Квин-стрит, номер двадцать восьмой… Нет. Не так. Остановитесь на углу Квин-стрит и Линкольнс-Инн-фильдс.

– Правильно, мисс. На углу оно, понятное дело, удобнее, – сплетен меньше.

– Что такое?

– Не обижайтесь, мисс. Все мы были молоды.

На углу Квин-стрит и Линкольнс-Инн-фильдс Джонни вышел и, думая совсем о другом, машинально сунул руку туда, где он привык находить карман. Потом он опомнился.

«Да взял ли я с собой деньги?» – соображал Джонни.

– Посмотрите в сумочке, мисс, – посоветовал извозчик.

Джонни посмотрел. Сумочка была пуста.

– Может быть, он в кармане, – вслух подумал Джонни.

Извозчик намотал вожжи на ручку кнута и расположился поудобнее.

– Где-нибудь он должен же быть, – бормотал себе под нос Джонни. – Я помню, я видел его. Простите, что заставляю вас ждать, – обратился ой к извозчику.

– Не извольте беспокоиться, мисс, – дело привычное, мы за подождание берем только по шиллингу за четверть часа.

– Надо же случиться такой глупости… – бормотал Джонни.

Двое мальчуганов и девочка с грудным ребенком на руках остановились, заинтересованные.

– Ступайте отсюда, – сказал извозчик. – Подрастете – тогда узнаете, какие бывают в жизни неприятности.

Мальчуганы отошли немного и опять остановились; к ним присоединилась неряшливо одетая женщина и еще один мальчик.

– Есть! – крикнул Джонни, не в силах удержать восторга, когда рука его, наконец, скользнула куда-то внутрь. Девочка с ребенком на руках пронзительно захохотала, сама не зная чему. Но радость Джонни мгновенно погасла – дыра оказалась не карманом. Выходило, что карман можно найти, только если снять юбку и вывернуть ее наизнанку.

И тут, когда надежды почти не оставалось, Джонни вдруг нашел его. Увы! Он был пуст, как и сумочка.

– Мне очень жаль, – обратился Джонни к извозчику, – но, по-видимому, мой кошелек остался дома.

Извозчик сказал, что это старая штука, и начал спускаться на землю. Зрители, которых набралось уже одиннадцать человек, насторожились в ожидании скандала. Впоследствии Джонни сообразил, что мог бы предложить извозчику свой зонтик: он стоил уж конечно больше восемнадцати пенсов. Но такие мысли приходят в голову задним числом. В данный же момент он видел единственное спасение в бегстве.

– Эй вы, подержите-ка кто-нибудь лошадь! – крикнул извозчик.

Дюжина рук услужливо выхватила у него вожжи, и задремавшая было кляча стала бешено порываться вперед.

– Эй! Остановите ее! – кричал извозчик.

– Упала! – в восторге заорали зрители.

– На подол себе наступила, – пояснила неряшливо одетая женщина. – В этих юбках бегать – не дай бог.

– Нет, ничего, встала! – взвизгнул юный водопроводчик и в упоении шлепнул себя по ляжке. – Ох, и здорово бежит, черт ее подери!

К счастью, площадь была безлюдна, а Джонни был мастер бегать. Высоко подобрав левой рукой юбки, верхнюю и нижнюю, он мчался через площадь со скоростью пятнадцати миль в час. Мальчишка из мясной кинулся ему наперерез, расставив руки, чтобы загородить дорогу. Мальчишку этого потом три месяца дразнили тем, как «барышня» швырнула его наземь. К тому времени, когда Джонни добежал до Стрэнда, погоня осталась далеко позади. Джонни опустил юбки и перешел на более женственный аллюр. Через Боу-стрит и Лонг-Эйкр он благополучно добрался до Грейт-Квин-стрит и на пороге своего дома покатился со смеху. Приключения его были очень забавны, но все же он не жалел, что они пришли к концу. Даже и самые остроумные шутки могут надоесть. Джонни позвонил.

Дверь отворилась. Джонни хотел войти, но рослая костлявая женщина загородила ему дорогу.

– Вам чего? – осведомилась костлявая женщина.

– Хочу войти, – объяснил Джонни.

– А зачем это вам понадобилось?

Вопрос показался Джонни нелепым, но, поразмыслив, он сообразил. Перед ним была не миссис Пегг, его хозяйка, а, видимо, какая-то ее приятельница.

– Да вы не беспокойтесь. Я живу здесь. Просто я забыл взять с собой ключ, только и всего.

– Тут во всем доме ни одной женщины нет. И не будет, – решительно заявила костлявая женщина.

Все это было очень досадно. Джонни совершенно не предвидел таких осложнений. Он так радовался, что добрался до дому. А теперь придется объяснять… Хоть бы по крайней мере не дошло до клуба!..

– Попросите миссис Пегг выйти сюда на минутку.

– Ее дома нет.

– Как – дома нет?

– Уехала в Рамфорд, если желаете знать, – с матерью повидаться.

– В Рамфорд?

– Сказано вам: в Рамфорд, чего же еще?

– Когда… когда она вернется?

– В воскресенье вечером, к шести часам.

Джонни взглянул на костлявую женщину, представил себе, как он будет рассказывать ей истинную, неприкрашенную правду, а она не поверит ни единому его слову. И вдруг его осенило.

– Я сестра мистера Булстрода, – робко сказал Джонни. – Он ждет меня – он знает, что я приеду.

– Да ведь вы, кажется, говорили, что живете здесь.

– Я хотела сказать, что он живет здесь, – еще более четко пояснил бедный Джонни, – во втором этаже, вы же знаете.

– Знаю. Есть такой. Но только его сейчас дома нету.

– Дома нету?

– Ушел – еще в три часа.

– Я пройду в его комнату и подожду его.

– Никуда вы не пройдете.

На минуту у Джонни мелькнула мысль отшвырнуть ее и силой войти, но вид у костлявой женщины был грозный и решительный. Выйдет скандал – чего доброго, пошлют за полицией. Джонни часто хотелось увидать свое имя в печати, но сейчас он такого желания почему-то не испытывал.

– Пожалуйста, впустите меня, – взмолился Джонни. – Мне больше некуда идти.

– А вы погуляйте – проветритесь. Он, наверное, скоро вернется.

– Но дело в том, что…

Костлявая женщина захлопнула дверь.

У подъезда ресторана на Веллингтон-стрит, откуда доносились всякие вкусные запахи, Джонни остановился, чтобы собраться с мыслями.

– О черт! Куда же это я девал свой зонтик? Я… нет, нет! Должно быть, я обронил его, когда этот осел хотел меня задержать. Ну и везет же мне, ей-богу!

У следующего ресторана, на Стрэнде, Джонни опять остановился.

– Как же мне дожить до воскресенья вечером? Где я буду ночевать? Дать телеграмму домой? Черт побери, ведь мне же не на что даже телеграмму послать. Вот потеха, честное слово!.. – Сам того не замечая, Джонни стал говорить вслух. – О, поди ты к…

Последние слова Джонни обращены были к долговязому рассыльному, вздумавшему было выразить ему сочувствие.

– Вот так здорово! – изумилась проходившая мимо цветочница. – А небось корчит из себя благородную!

Торговец, продававший пуговицы и запонки с ларька на углу, вздохнул:

– Нынче все благородные…

Мысль, сперва неясная, потом все более и более отчетливая, увлекала Джонни по направлению к Бедфорд-стрит. «Почему бы и нет? – говорил себе Джонни. – Пока еще ни у кого не явилось подозрения. Почему именно они должны догадаться? Если они узнают меня, они меня задразнят насмерть – но почему непременно они должны узнать? А что-нибудь предпринять необходимо».

Он быстро пошел дальше. У подъезда клуба Автолика он минутку помедлил, потом набрался храбрости и толкнул входную дверь.

– Мистер Херринг – мистер Джек Херринг здесь?

– Вы найдете его в курительной, мистер Булстрод, – ответил старик швейцар, не поднимая глаз от вечерней газеты.

– Будьте добры, попросите его на минутку выйти сюда.

Старый Гослин поднял голову, снял очки, протер их и опять надел на нос.

– Скажите, пожалуйста, что его спрашивает мисс Булстрод – сестра мистера Булстрода.

Когда старый Гослин заглянул в курительную, там шел серьезный спор о Гамлете – был он помешан или только притворялся.

– Мистер Херринг, вас спрашивает дама.

– Кто меня спрашивает?

– Дама, сэр. Мисс Булстрод, сестра мистера Булстрода. Она дожидается внизу.

– Я даже не знал, что у него есть сестра, – сказал Джек Херринг, вставая с места.

– Погодите минутку, – сказал Гарри Беннет, – затворите-ка дверь. Не уходите. – Швейцар притворил дверь и вернулся обратно. – Дама в сиреневом платье с кружевным воротничком и тремя воланами на юбке?

– Точно так, мистер Беннет.

– Это он сам – Младенец.

Вопрос о помешательстве Гамлета был мгновенно забыт.

– Я нынче утром заходил к Стинчкумбу, – объяснил Гарри Беннет, – и видел на прилавке полный женский костюм, который собирались отправить Джонни на квартиру. Платье – то самое. Это он вздумал подшутить над нами.

Члены клуба переглянулись.

– Я вижу здесь большие возможности, если только взяться за дело умеючи, – помолчав, заметил Шотландец.

– Правильно, – поддержал его Джек Херринг. – Подождите меня здесь, – жаль будет, если мы испортим дело.

Через десять минут Джек вернулся и шепотом стал рассказывать.

– Необычайно грустная история: бедная девушка сегодня приехала из Дербишира повидаться с братом, не застала его дома, – оказывается, он ушел в три часа, и она боится, не случилось ли с ним чего-нибудь! Хозяйка уехала в Рамфорд, к матери, и оставила вместо себя какую-то старую каргу, которая не пускает бедняжку в комнату брата подождать его.

– Как это печально, когда невинное, беспомощное существо попадает в беду! – вздохнул Сомервилль, по прозвищу Адвокат-без-практики.

– Это еще не самое худшее, – продолжал Джек. – Бедную девочку обокрали, даже зонтик стащили, и она сидит без гроша: не обедала и не знает, где бы ей переночевать.

– Ну, это он уж того, переборщил, – заметил Порсон.

– Мне кажется, я понимаю, – сказал Адвокат-без-практики. – Случилось вот что. Он решил потешиться над нами, нарядился барышней и вышел из дому, не захватив с собой ни денег, ни ключа от входной двери. Хозяйка, может быть, действительно уехала в Рамфорд, а если даже не уехала, все-таки ему пришлось бы звонить, объясняться. Чего же он просит – соверен взаймы?

– Даже два.

– Ага, это он хочет купить себе костюм. Не давай ему, Джек. Наш долг – показать ему все безрассудство таких нелепых эскапад.

– Ну, покормить его обедом все же следовало бы, – вставил словечко добрый толстяк Порсон.

– Я предлагаю вот что, – усмехнулся Джек. – Давайте, сведем его к миссис Постуисл. Она мне до известной степени обязана – это я устроил в ее лавочке почтовую контору. Препоручим его ее материнским заботам, – пусть там переночует, а завтра мы начнем его «развлекать», и вы увидите: ему первому надоест эта шутка.

План понравился, – семеро членов клуба Автолика пошли проводить «мисс Булстрод» до ее новой квартиры, и все завидовали Джеку Херрингу, удостоившемуся чести нести ее сумочку. Все семеро дали понять «мисс Булстрод», что они душою рады услужить ей, хотя бы из дружеского расположения к ее брату – «удивительно милый мальчик! Правда, умом не блещет, ну да это ведь не его вина». Однако «мисс Булстрод» особой признательности, по-видимому, не чувствовала. Она твердила свое – может, кто-нибудь даст ей взаймы два соверена, тогда она никому больше не доставит хлопот. Но на это они, в ее же интересах, не соглашались. Джек напомнил ей, что ведь один раз ее уже обокрали. Лондон – город опасный для молодых и неопытных. Гораздо лучше, если они будут оберегать ее и заботиться о ней – много ли девушке надо? Очень неприятно отказывать даме в таком пустяке, но благополучие сестры их дорогого товарища превыше всего. «Мисс Булстрод» сокрушалась, что отнимает у них столько времени. Джек Херринг возражал, что ни один порядочный англичанин не пожалеет о времени, потраченном на то, чтобы выручить из беды прелестную девушку.

Прибыв на место, Джек Херринг отозвал миссис Постуисл в сторонку.

– Это сестра одного нашего хорошего знакомого, – сообщил Джек Херринг.

– Красивая девушка, – одобрила миссис Постуисл.

– Я утром опять зайду. А пока что вы не спускайте ее с глаз и, главное, не давайте ей денег взаймы.

– Понятно, – сказала миссис Постуисл.

«Мисс Булстрод» отлично поужинала холодной бараниной и бутылкою пива, откинулась на спинку стула, заложила ногу на ногу и, глядя в потолок, мечтательно заметила:

– Интересно знать, какой вкус в папироске. Мне часто хотелось попробовать.

– Прескверный вкус, особенно если кто не привык, – ответила миссис Постуисл, сидевшая тут же, с вязаньем в руках.

– А я слыхала, что некоторые девушки курят.

– Ну, это что уж за девушки!

– Я знала одну очень милую девушку, – продолжала «мисс Булстрод», – которая всегда выкуривала папироску после ужина. Она говорила, что это успокоительно действует на нервы.

– Будь она на моем попечении, она бы этого не говорила, – заметила миссис Постуисл.

«Мисс Булстрод» беспокойно заерзала на своем стуле.

– Знаете, что? Я не прочь прогуляться перед сном, – сказала она.

Миссис Постуисл отложила вязанье.

– Ну что ж, пойдемте.

– Зачем же вам беспокоиться? Вы, наверно, устали.

– Ничуть. Мне тоже будет полезно подышать свежим воздухом.

В некоторых отношениях миссис Постуисл оказалась весьма удобной спутницей. Она не задавала вопросов, а только отвечала, когда ее спрашивали, что в этот вечер бывало не часто. Через полчаса «мисс Булстрод» сказала, что у нее разболелась голова и, пожалуй, ей лучше вернуться домой и лечь спать. Миссис Постуисл тоже нашла, что это будет самое благоразумное.

– Да уж, конечно, лучше, чем без дела шататься по улицам, – проворчал Джонни, притворяя за собой дверь своей спальни. – Завтра я должен добыть себе папирос, хотя бы для этого пришлось обокрасть ее кассу. Это что же такое? – Джонни на цыпочках подкрался к двери. – Черт побери! Заперла!

Джонни сел на кровать и принялся обдумывать свое положение. «Я, кажется, никогда не выпутаюсь из этой истории!.. – Он расшнуровал корсет. – Слава тебе господи! – прошептал он благочестиво, любуясь тем, как тело его постепенно принимает нормальные очертания. – Но, кажется, я успею привыкнуть к нему раньше, чем мне удастся от него избавиться».

Ночью ему снились самые нелепые сны.

Весь следующий день – пятницу – Джонни оставался «мисс Булстрод», надеясь, вопреки рассудку, что ему удастся вернуть себе свободу, ни в чем не сознавшись. Весь клуб Автолика, по-видимому, влюбился в него.

«Мне казалось, что я сам слабоват по части женского пола, – размышлял Джонни. – Но эти идиоты! Можно подумать, будто они никогда не видали женщины!»

Они являлись поодиночке и небольшими группами и изъявляли свои чувства. Даже миссис Постуисл, привыкшая все принимать спокойно и без рассуждений, на этот раз сказала Джеку Херрингу:

– Когда это вам надоест, вы меня предупредите.

– Как только мы разыщем ее брата, разумеется, мы тотчас же свезем ее к нему.

– А вы бы поискали его там, где его можно найти.

– Что вы хотите сказать? – удивился Джек.

– А ничего – то, что сказала.

Джек посмотрел на миссис Постуисл. Но лицо у нее было не из выразительных.

– Ну что – как у вас идет дело с почтовой конторой? – осведомился Джек.

– Почтовая контора для меня – большое подспорье, и я не забыла, что обязана этим вам.

– Полноте, я не к тому.

Они приносили подарки – недорогие, больше так, для памяти или в знак уважения: конфеты, букетики, флаконы духов: Сомервиллю «мисс Булстрод» намекнула, что, если он действительно хочет доставить ей удовольствие, а не просто «заливает» – за это жаргонное словечко она извинилась, выразив опасение, что позаимствовала его у брата, – то пусть бы он принес ей коробку папирос Мессани N2. Сомервилль огорчился. Он, может быть, отстал от века, но… «Мисс Булстрод» оборвала его на полуслове, подтвердив, что так оно и есть, а потом надулась и замолчала.

Юную гостью водили в Музей восковых фигур. Водили на самый верх Монумента. Водили в Тауэр. Вечером ее повели в Политехникум смотреть «Духа Питера».

– Вот этим так весело, – говорили с изумлением и завистью другие туристы.

– Ну, барышне-то не видно, чтобы было очень весело, – возражали более наблюдательные.

– Да, она у них какая-то угрюмая, – соглашались дамы.

Стойкость, с какою «мисс Булстрод» переносила таинственное исчезновение своего брата, повергала ее поклонников в изумление и восторг.

– Может, телеграфировать вашим родным в Дербишир? – предлагал Джек Херринг.

– Ради бога, не надо! – горячо протестовала «мисс Булстрод», – они страшно перепугаются. Самое лучшее будет, если вы одолжите мне два соверена и дадите мне возможность вернуться домой.

– Ах нет, что вы! Вас, чего доброго, опять ограбят. Я поеду провожать вас.

Но «мисс Булстрод» уже передумала:

– Может быть, Джонни завтра вернется. Он, вероятно, поехал погостить к кому-нибудь из знакомых.

– Ему не следовало этого делать, раз он знал, что вы приедете.

– Ну уж он всегда такой…

– Если б у меня была молодая и красивая сестренка…

– Ах, как вы мне надоели! Поговорим о чем-нибудь другом.

Джек Херринг, в особенности, выводил из терпения Джонни. Он, видимо, с первого взгляда был покорен красотой «мисс Булстрод», и в начале это даже забавляло Джонни. В уединении своей девичьей светелки Джонни теперь горько корил себя за то, что своим кокетством поощрял ухаживания Джека. От восхищения Херринг быстро перешел к влюбленности и теперь смотрел совсем идиотом. Настолько, что, не будь Джонни так поглощен своими заботами, это могло бы показаться ему подозрительным. Но после всего случившегося он ничему уже не удивлялся. «Слава богу, – говорил он себе, гася свечу, – эта миссис Постуисл, кажется, надежная женщина».

В тот самый момент, когда Джонни склонил на подушку усталую голову, его товарищи в клубе обсуждали план развлечений на завтрашний день.

– Я думаю, – говорил Джек Херринг, – самое лучшее будет утречком свести ее в Хрустальный дворец. Утром там никого не бывает.

– А днем в Гринвичский госпиталь, – посоветовал Сомервилль.

– А вечером послушать негритянский оркестр, – предложил Порсон.

– Вряд ли это удобно для молодой девицы, – усомнился Джек. – Они иной раз отпускают такие шуточки…

– Мистер Брэндрем завтра вечером читает «Юлия Цезаря», – сообщил Шотландец ко всеобщему сведению.

– О чем это вы совещаетесь? – спросил только что вошедший Александер-Поэт.

– О том, куда бы повести завтра вечером мисс Булстрод.

– Мисс Булстрод? – не без удивления переспросил Поэт. – Вы говорите о сестре Джонни?

– Вот именно. А ты откуда знаешь? Ведь ты же был в Йоркшире.

– Вчера вернулся. И ехал с нею вместе.

– Ехал с нею вместе?

– Да, от Мэтлок-Бата. Да что с вами со всеми? У вас такой вид…

– Присядь, – пригласил его Адвокат-без-практики. – Давайте обсудим все спокойно.

Александер, заинтересованный, сел.

– Ты говоришь, что вчера приехал в Лондон с мисс Булстрод. Ты уверен, что это была мисс Булстрод?

– Уверен? Да я ее с детства знаю.

– Когда ты приехал в Лондон?

– В половине четвертого.

– И что же с нею сталось? Куда она должна была ехать с вокзала?

– А я не спросил ее. Видел только, как она садилась в кэб. Я торопился и… что это такое с Херрингом?

Херринг вскочил и, схватившись за голову, быстро шагал из угла в угол.

– Не обращай внимания. Мисс Булстрод – ей сколько лет?

– Восемнадцать – нет, уже девятнадцать исполнилось.

– Она такая высокая, красивая?

– Да. А что, с ней что-нибудь случилось?

– Ничего. С нею-то ровно ничего не случилось. Весело проводит время, и только.

Поэт был рад это слышать.

– Час тому назад, – начал Джек Херринг, все еще сжимая голову руками, как бы для того, чтоб удостовериться, что она на месте, – час тому назад я спросил ее, может ли она когда-нибудь полюбить меня. Как вы думаете, можно рассматривать это как предложение руки и сердца?

Все члены клуба сошлись на том, что это равносильно предложению.

– Но позвольте. Почему же? Я просто так спросил, без всякой цели.

Члены клуба в один голос заявили, что это увертка, недостойная джентльмена.

Времени терять было нельзя. Джек Херринг тут же сел писать письмо мисс Булстрод.

– Но я не понимаю… – начал Поэт.

– Господа, да уведите его куда-нибудь и объясните ему! – простонал Джек Херринг. – Я не в состоянии думать, когда кругом такой шум.

– Но почему же Беннет?.. – прошептал Порсон.

– А где Беннет? – крикнуло сразу несколько голосов.

Беннета со вчерашнего дня не видали.

Письмо Джека «мисс Булстрод» получила на другое утро, за завтраком. Прочитав его, «мисс Булстрод» встала и попросила миссис Постуисл дать ей взаймы полкроны

– Мистер Херринг наказывал мне ни под каким видом не давать вам денег, – сказала миссис Постуисл.

«Мисс Булстрод» протянула ей письмо.

– Прочтите это, и вы, может быть, согласитесь со мной, что ваш Херринг осел.

Миссис Постуисл прочла письмо и принесла полкроны.

– Я бы вам советовала первым делом побриться – конечно, если вам не надоело валять дурака.

«Мисс Булстрод» сделала большие глаза. Миссис Постуисл преспокойно продолжала завтракать.

– Не говорите им! – умолял Джонни. – По крайней мере сейчас не говорите.

– И не подумаю. Мне-то какое дело.

Двадцать минут спустя настоящая мисс Булстрод, гостившая у своей тетки в Кенсингтоне, изумлялась, читая наскоро набросанную записку, которую доставил ей в конверте рассыльный: «Мне нужно поговорить с тобой – наедине. Не кричи, когда увидишь меня. Ничего особенного не случилось. Объясню в двух словах. Любящий тебя брат Джонни».

Двух слов оказалось мало, но в конце концов Младенец все объяснил.

– Долго ты еще будешь смеяться? – спросил он.

– Но ты такой уморительный в этом наряде, – оправдывалась сестра.

– Они этого не находили. Я их здорово провел. Держу пари, что за тобой никогда так не ухаживали.

– А ты уверен, что провел их?

– Приходи в клуб сегодня вечером в восемь часов и увидишь. Может быть, потом я сведу тебя в театр – если ты будешь умницей.

Сам Младенец явился в клуб около восьми часов. Его встретили очень сдержанно.

– Мы уж хотели разыскивать тебя через полицию, – сухо заметил Сомервилль.

– Меня вызвали неожиданно – по очень важному делу. Страшно признателен вам, господа, за все, что вы сделали для моей сестры. Она только что рассказала мне.

– Ну полно, стоит ли об этом говорить?

– Нет, правда, я вам страшно благодарен. Не знаю, что бы она делала без вас.

Члены клуба наперебой уверяли, что это сущие пустяки. Их скромность и упорное нежелание вспоминать о своих добрых делах были прямо трогательны. Они все время старались перевести разговор на другую тему.

– Особенно восторженно она отзывалась о тебе, Джек, – упорствовал Младенец. – Я никогда не слыхал, чтоб она кем-либо так восхищалась.

– Ты же понимаешь, голубчик, что для твоей сестры… все, что я был в силах…

– Знаю, знаю; я всегда чувствовал, что ты меня любишь.

– Ну полно же, будет об этом! – умолял Джек Херринг.

– Только вот письма твоего сегодняшнего она как-то не поняла, – продолжал Младенец, игнорируя просьбу Джека. – Она боится, что ты счел ее неблагодарной.

– Видишь ли, – принялся объяснять Джек Херринг, – я опасался, что две-три моих фразы она могла истолковать неправильно. И я написал ей, что бывают дни, когда я как будто не в себе – сам не знаю, что делаю.

– Это неудобно, – заметил Младенец.

– Очень. Вот и вчера был один из таких дней.

– Сестра мне говорила, что ты был очень добр к ней. Сначала ей показалось не очень любезным с твоей стороны, что ты не хотел одолжить ей немного денег. Но, когда я объяснил ей…

– Конечно, это было глупо, – поспешил согласиться Джек. – Теперь я это вижу. Я сам нынче утром пошел объясниться с ней. Но ее уже не было, а миссис Постуисл советовала мне лучше и не объясняться. Я так ругаю себя…

– Голубчик, за что же ты ругаешь себя? Ты поступил благородно. Она нарочно хотела сегодня зайти в клуб, чтобы поблагодарить тебя.

– Ни к чему это, – сказал Джек Херринг.

– Вздор! – сказал Младенец.

– Нет, право. Ты извини меня: но все-таки я лучше не выйду к ней. Лучше мне с ней не встречаться.

– Да она уже здесь, – возразил Младенец, беря из рук швейцара визитную карточку. – Ей это покажется странным.

– Нет, право, я лучше не пойду, – жалобно повторил Джек.

– Это невежливо, – заметил Сомервилль.

– Иди сам.

– Меня она не желает видеть.

– Как не желает? – возразил Младенец. – Я забыл сказать, что она обоих вас желает видеть.

– Если я ее увижу, – сказал Джек, – я скажу ей всю правду.

– А знаешь – я думаю, это будет проще всего, – решил Сомервилль.

Мисс Булстрод сидела в вестибюле; и Джек и Сомервилль нашли, что ее теперешнее, более скромное платье гораздо больше ей к лицу.

– Вот они, – торжественно возвестил Джонни. – Вот Джек Херринг, а вот и Сомервилль. Представь себе, я едва убедил их выйти повидаться с тобой. Милый старый Джек, он так застенчив.

Мисс Булстрод поднялась с кресла и сказала, что не знает, как благодарить их за всю их доброту к ней. Мисс Булстрод, по-видимому, была очень растрогана; голос ее дрожал от волнения.

– Первым делом, мисс Булстрод, – начал Джек Херринг, – мы считаем необходимым признаться вам, что все это время мы принимали вас за вашего брата, переодетого в женское платье.

– А-а! – воскликнул Младенец. – Так вот в чем дело? Если б я только знал… – Он запнулся и горько пожалел о своих словах.

Сомервилль схватил его за плечи и поставил рядом с сестрой под газовым рожком.

– Ах ты… негодник! – сказал Сомервилль, – Да ведь это все-таки был ты.

Младенец, видя что игра проиграна, и утешаясь тем, что не он один одурачен, сознался во всем.

В тот вечер – и не только в тот вечер – Джек Херринг и Сомервилль были с Джонни и его сестрою в театре. Мисс Булстрод нашла Джека Херринга «очень милым» и сказала об этом брату. Но Сомервилль, Адвокат-без-практики, понравился ей еще больше и впоследствии, когда Сомервилль, уже утративший право на свое прозвище, подверг ее допросу, призналась ему в этом сама.

Но все это не имеет отношения к нашей истории. Кончается она тем, что в условленный день, в понедельник, мисс Булстрод явилась под видом «мисс Монтгомери» к Джауиту и заручилась для последней страницы «Хорошего настроения» объявлением о мраморном мыле на шесть месяцев, по двадцати пяти фунтов стерлингов в неделю.