bannerbannerbanner
Название книги:

Хроники мегаполиса (сборник)

Автор:
Марина и Сергей Дяченко
Хроники мегаполиса (сборник)

000

ОтложитьЧитал

Шрифт:
-100%+

Зеленая карта

* * *

Пролог

Был весенний вечер.

Энергичный красноватый Ленин смотрел на мир с постамента перед Бессарабским рынком; из года в год ему открывалась одна и та же, незаметно меняющаяся картина. Сейчас перед каменным человеком лежала площадь с милицейской будкой, желтый фасад с большими часами «Минолта» – центр большого города; потоком лилась толпа, и потоком шли машины, и таращила пустые глаза разрушенная поликлиника – из года в год так стояла в руинах, ее стыдливо прикрывали щитами, но никак не могли спрятать, и укоризненный взгляд несчастного здания беспокоил Ленина по ночам.

Перед другим фасадом, куда как более художественным – перед красным фасадом Университета – застыл в горькой думе Тарас Григорьевич Шевченко. Поэт раздумывал о будущем своей страны, а потому выражение лица его выдавало глубокую депрессию.

Князю Владимиру, поставленному лицом к Днепру, было куда как веселее. У его постамента играл уличный скрипач – играл всем знакомого, чуть сладковатого «Лебедя» Сен-Санса. Вокруг не было никого, кто мог бы опустить в пустой футляр денежный эквивалент своей к скрипачу благодарности, вокруг вообще никого не было, кроме молодой женщины в поношенной курточке, которая, стоя поодаль, хотела, но стеснялась подойти…

Князь Владимир слушал скрипку и смотрел на реку, на склоны, на Левый берег. А возможно, спал с открытыми глазами; возможно, ему приснилось, что он ученик восьмого класса и что ему задали домашнее сочинение на тему «За что я люблю свой город».

«За что я люблю свой город. Сочинение. План. Первое – Киев древний город со славной историей. Скукотища… Второе – Киев красивый город с зелеными насаждениями, парками, памятниками архитектуры, музеями… что там еще? Цирком. Зоопарком. Вот блин. Третье – мое любимое место в Киеве… Если напишу, что Мак-Дональдс возле речного вокзала – точно влепит трояк. Если напишу, что Республиканский стадион – тоже влепит… Напишу, что парк имени Шевченко. Значит, так, пункт третий, мое любимое место в Киеве – парк имени Шевченко…»

Тарас Григорьевич думал, сдвинув брови.

Где-то гудел стадион.

Неподалеку от Шевченко примостился на своей скамье каменный Грушевский, очень похожий на своей портрет с дензнака. Вокруг светились рекламные щиты и нарядные пункты обмена валют; если бы первый президент знал, какой сегодня курс доллара – пошатнулся бы на пьедестале.

Бронзовый кот, невесть зачем поставленный неподалеку от метро «Золотые ворота», принимал ласки от девочки лет четырех – девочка забралась на постамент и нежно гладила «железную кисю».

Гул стадиона накатывал и отступал, подобно прибою.

«За что я люблю свой город. Сочинение ученика восьмого «Б» класса Шубина Евгения… Абзац. Киев – мой родной город. Ему уже больше полутора тысяч лет… Полу-тора… Или «полутара»? Напишу – почти две тысячи лет. От него не отвалится…»

Залитый светом стадион казался продолговатым блюдцем, до краев заполненным страстями.

У кромки поля гарцевал, захваченный игрой, мальчик лет тринадцати – сейчас, если мяч вылетит за кромку, он быстренько подаст любимому футболисту другой, запасной. И сразу же погонится за укатившимся – еще секунду назад этот мяч был центром внимания всего стадиона, всеобщим «предметом борьбы», и когда мальчику выпадало счастье взять его в руки, ему казалось, что мяч теплый.

Мальчик гарцевал у края поля – но ему казалось, что это он бежит сейчас по траве. Что это он подкатывается, отбирая мяч, что это он несется в прорыв, что это он в падении бьет по воротам…

«Какой прессинг, – озабоченно бормотал комментатор. – Как прессингуют гости… Сборная Украины пока не производит впечатления… Чувствуется разница в подготовке игроков киевского «Динамо» и игроков других клубов… Атака гостей! Опасно, как опасно… Шовковский успевает отбить мяч на угловой… Какое напряжение! Отборочный матч чемпионата мира… Внимание…»

Озабоченно хмурился Тарас Григорьевич – на этот раз, очевидно, его обеспокоил угловой.

«Наши перехватили инициативу… Яшкин… Контратака… Ребров с мячом! Пас Шевченко! Шевченко… выходит… обводит… проходит… Гол!!»

Ветер эмоций пронесся по вечернему городу.

«Шевченко», сияла надпись на табло.

На поле футболисты, устроив кучу-малу, обнимали своего форварда. Сиял от счастья мальчик, подающий мячи, вопили трибуны… А Тарас Григорьевич Шевченко отвлекся наконец от тяжких дум – казалось, он приподнял насупленные брови и чуть повернул голову в сторону стадиона.

– Шевченко! – радовался комментатор. – Какой удар!

Вокруг стадиона лежал вечер, еще прохладный, но уже остро пахнущий весной. Очень темный, кое-где сдобренный фонарями, райский вечер для целой армии киевских влюбленных…

Впрочем, не весь Киев свихнулся на сегодняшнем матче. Скрипач на Владимирской горке опустил инструмент, и его единственная слушательница сочла возможным приблизиться:

– Добрый… вечер. Спасибо вам большое, я каждый раз прихожу вас слушать… и…

– Спасибо вам, – вежливо ответил музыкант. – Я вас запомнил.

– Вы знаете, я по профессии далека от музыки… Я врач. Но я иногда хожу в филармонию… мне есть с чем сравнивать…

Музыкант чуть смутился:

– Видите ли, то, что играется на улице… это не совсем серьезно.

– Да-да, я понимаю. Может быть, вы могли бы сыграть для меня… что-нибудь… что вы считаете серьезным?

Музыкант некоторое время колебался. Потом поднял скрипку, и каменный Владимир получил возможность прослушать «Вокализ» Рахманинова. И они внимали – каменный князь безучастно, зато женщина в курточке – заворожено.

«Абзац. Кроме того, Киев очень красивый город. Он расположен на живописных склонах Днепра… Хм. На живописном правобережье, на живописном Левом берегу… Река Днепр очень живописная… Надо зачеркнуть. Напишу «красивая». Так. Символом Киева является ветка каштана, а это очень живописное… красивое… ну как сказать?! Хорошее… полезное дерево. Из плодов каштанов делают лекарства… Ну блин! Нет. Символом Киева является ветка каштана, каштаны красиво цветут на Крещатике… От блин.

Задолбался совсем. Заколебали».

* * *

Мальчик шел из школы; его щуплая узкоплечая фигура казалась еще более худосочной по контрасту с огромной спортивной сумкой, которую мальчик нес на боку. В такую сумку легко мог поместиться ее тринадцатилетний владелец; и сумка, и фирменная куртка на мальчишкиных плечах принадлежали футбольному клубу «Динамо» и вызывали внимательные, подчас завистливые взгляды окружающих пацанов.

Мальчик шел, глядя в землю прямо перед собой, и потому не мог видеть, что на почтительном расстоянии за ним следует прилично одетый мужчина лет сорока.

Мужчина оказался неважнецким сыщиком. Бабульки на скамеечке зыркали с откровенным подозрением, наблюдая, как доморощенный джеймс бонд пытается быть незаметным; мальчик тем временем свернул с асфальтовой дорожки, чтобы срезать дорогу к остановке, и через несколько шагов оказался перед глубокой, как скорбь, коричневой весенней лужей.

В луже тихо погибал раскисший кораблик из тетрадного листа.

Через воду был перекинут мост в виде нескольких мокрых досок; мальчик будто не видел его. Не останавливаясь и не раздумывая, так же размеренно, как шел до того по суше – шагнул в лужу.

Грязная вода залила его ноги по самые щиколотки; сделав еще несколько шагов, мальчик остановился. Переступив с ноги на ногу – в ботинках противно хлюпнуло – тупо уставился на кораблик.

Имело ли смысл выбираться на кладку из досок? Теперь никакого смысла не было. Ботинкам уже все равно. Так или примерно так подумал мальчик – и продолжил свой путь по воде, аки посуху.

Следивший за ним мужчина ускорил шаг. Почти побежал, больше не прячась.

Мальчишке повезло – от остановки как раз отходил троллейбус. Он успел втиснуться в заднюю дверь – какая-то тетка отпустила замечание в адрес его необъятной сумки…

Он оглянулся.

Ему показалось, что сквозь мутное заднее стекло он видит знакомую фигуру.

Впрочем, ему могло и померещиться.

* * *

Свет от уличного фонаря не давал заснуть, но встать и задвинуть шторы не хватало сил.

Чужая квартира пахла чужой жизнью. Немного нафталина. Призрак какой-то давно выветрившейся парфюмерии. Пыль. Устоявшийся дух сигарет. Ну и Малдер и Скалли, разумеется, тоже пахли.

Димин одноклассник Вовка, укативший на полгода в «страну швейцаров», Швейцарию, впустил друга детства пожить за совершенно символическую плату. Плюс уплата квартирных счетов, охрана от возможных грабителей (размечтался!) и кормежка Малдера и Скалли.

Перед сном Дима выпускал мышей погулять. Иногда развлечения ради сажал Скалли на пыльный глобус (очень старый, памятный еще по их с Вовкой школьным временам). Скалли осторожно перебирала миниатюрными розовыми лапами; отчего-то мышиный хвост, свешивающийся через всю Канаду аж на территорию Североамериканских Объединенных Штатов, доставлял Диме мрачное удовольствие.

Малдер и Скалли тоже были пришельцами в этой квартире. Вовкина соседка отдала их на время летнего отпуска – а вернувшись, «забыла» забрать. У Вовки мыши чуть не подохли с голоду – зато теперь, при Диме, отъелись и повеселели. Хотя Дима совсем не любил мышей, просто проклятое чувство ответственности, то самое, из-за которого и в школе, и в консерватории на него навешивали гору пионерско-комсомольских поручений, не допускало халатности ни в чем…

Фонарь-садист все светил и светил. Дима отвернулся к стене, плотнее закрыл глаза.

Сегодня (или уже вчера?) он видел Женьку. И не решился подойти. В первый раз в жизни не решился подойти к собственному сыну. Не захотел смотреть, как взгляд пацана становится холодным, откровенно неприязненным, как только в поле зрения Жени Шубина появляется некое раздражающее препятствие – собственный отец…

 

И Дима смалодушничал. Смотрел из-за кустов, как Женька удаляется в сторону троллейбусной остановки, и чем дольше и внимательнее Дима смотрел, тем сильнее ему казалось, что мальчишка идет неправильно. Слишком низко опустив голову… Слишком сгорбившись под тяжестью огромной «динамовской» сумки… Или померещилось, и сын просто устал после шести уроков, не выспался, поздно вернувшись с тренировки, да мало ли что, тройку схватил по алгебре?

Но когда Женька, не останавливаясь и не замечая препятствия, вляпался в ту чудовищную лужу – Дима не выдержал. Почти побежал, обгоняя ребят и девчонок с портфелями. И еще успел увидеть, как Женька влез в троллейбус, рассекая толпу своей гигантской сумкой.

Показалось ему или нет, что сын глянул на него через заднее мутное стекло? Что все эти жмурки-пряталки, обознатушки-перепрятушки были разоблачены и получили соответствующую оценку?

Воспоминание об этом взгляде преследовало его весь оставшийся день. Он автоматически отзанимался с пятью оболтусами, и, едва вернувшись в пустую, пропахшую чужими запахами квартиру, перезвонил на детскую динамовскую базу.

Ему сказали, что восемьдесят шестой на тренировке. Да, и Шубин тоже.

Перезванивать домой… (Да, он по-прежнему ловил себя на этом словечке, «домой». Странно, но ту, оставленную жизнь он по инерции продолжал считать своим домом.) Перезванивать домой Дима не стал. Боялся сухого, как июльский асфальт, Ольгиного «алло». Трус.

И теперь, когда триста раз пора бы заснуть, воспоминание о сгорбленной Женькиной спине не давало ему успокоиться. Муха невнятной тревоги, укусившая Диму во время малодушного подглядывания за сыном, в сумерках выросла до размеров если не слона, то хорошего крокодила.

Трус, трус…

Побоялся догнать. Побоялся перезвонить. А вдруг действительно что-то случилось? Вдруг сын ХОТЕЛ встретить его? Именно сегодня?

Очередная соломинка на спине двугорбого чувства вины.

Он понимает, что чувствует сейчас Женька. То же, что он, Дима, когда-то чувствовал по отношению к собственному отцу. Предатель. Алкоголик. Мама – в отличие от Ольги – никогда не настраивала маленького Диму против папы, но хватало недомолвок, переглядок, разговоров с соседками за фанерной стеночкой, когда Дима, как они думали, спал. Хватало фальшивого сочувствия, с которым эти соседки на следующее утро гладили Диму по голове; а через полгода отец умер, мама сразу вспомнила, каким он был честным, порядочным и талантливым, пока не сгубила его эта проклятая водка…

Теперь Женька.

Наверное, Женька тоже думает, что его папа алкоголик. Несколько раз сын действительно видел его пьяным – от этих воспоминаний у Димы стыдом закладывало уши… А Ольга добавила от себя. И про «нищету», и про «водку», и, вероятно, про многое другое…

Прохладная постель жгла. Тихо возились в клетке Малдер и Скалли.

Если мыши тебя достанут, полушутя-полусерьезно говорил Вовка, просто выпусти их во двор. Тут же полно котов, возражал Дима. Вот именно, говорил Вовка и радостно хохотал. Вот именно…

Наверное, он все-таки заснул. Иначе не вздрогнул бы так, не подскочил бы в холодном поту, подброшенный звуком дверного звонка. Звонок у Вовки был тот еще – играл четырнадцать мелодий, на этот раз пришла очередь «Неаполитанской песенки»: «Дарагая моя ба-пка, дай мне жареную ры-пку, я за жареную ры-пку попиликаю на скри-пке»…

Сон отвалился, будто высохшая короста. На бегу натягивая халат, Дима выскочил в прихожую; звонок повторился, на этот раз песенкой крокодила Гены: «Пусть бегут неуклюже»…

Выключатель нашелся не сразу. Дверной глазок показал искаженное примитивной оптикой, но вполне узнаваемое Ольгино лицо.

«Предчувствия его не обманули…»

Диме на мгновение стало стыдно за свой линялый, весь в обвисших ниточках махровый халат.

– Что случилось?

Отодвинув его плечом, Ольга прошла в комнату. На какую-то секунду Диме представилось, что он стал героем мексиканского сериала и сейчас последуют поиски любовницы с последующим громким скандалом. Надо же, какая ерунда придет в голову среди ночи…

– Что с Женькой?!

– Включи свет…

Ольга мельком выглянула на балкон. Скользнула взглядом по развороченной постели; Дима поспешил накрыть белые потроха одеялом.

– Да в чем дело, в конце концов?!

Ольга посмотрела прямо ему в глаза; он увидел, что она не ложилась сегодня. И плохо спала вчера. И что она на грани истерики.

– Значит, он не у тебя?

Ответа не требовалось; Дима почувствовал, как немеет лицо.

Значит, не померещилось.

Значит…

– Евгений Дмитриевич, – произнесла она раздельно и сухо, – изволили сбежать из дома. Причем в милиции мне предложили ждать, пока оне сами вернутся.

– Ты была в милиции?

– У меня оставалась призрачная надежда, что он у тебя… Но, конечно, к тебе он прийти не додумался.

Слово «конечно», в другом контексте безобидное, прошлось по Диминым нервам, как ржавая терка.

– Конечно, – подтвердил он сквозь зубы.

Ольга выудила из сумки сигарету, подчеркнуто спокойно закурила; огляделась, сбросила с кресла ворох газет, старых журналов, растрепанных нот, уселась прямо под Вовкиным любимым постером: лягушка, уже полупроглоченная цаплей, из последних сил душит свою убивицу… Подпись под постером гласила: «Никогда не сдавайся!»

– Что случилось? – услышал Дима свой до странности равнодушный голос.

– Он развернулся и ушел, – Ольга оглянулась в поисках чего-то, куда можно было бы стряхнуть пепел. Не нашла; вытащила из кармана пластиковую упаковку из-под какого-то лекарства, положила под язык две последние горошины, в опустевшей коробочке устроила пепельницу. – Сейчас я докурю… Возьмешь машину… И поедем его искать.

Спокойно, сказал себе Дима.

– Куда? Нет, подожди… Я спрашиваю – что у вас случилось?

– Поедем к одному его приятелю, – Ольга снова затянулась. – Из его команды. У него телефона нет, но адрес в записной книжке я нашла… Это частные дома на Эстонской… Всех, что с телефонами, я еще три часа назад обзвонила.

– Что это ты принимаешь? – с некоторым опозданием поинтересовался Дима.

– Не важно, – Ольга утопила окурок в импровизированной пепельнице, поднялась. – У тебя машина где?

– Машина на стоянке… Да подожди ты! Что значит «неважно»?!

– Нитроглицерин, – устало призналась Ольга. – Тебя это так интересует?

– Нет… То есть да… Я спрашиваю, что между вами… вы поссорились?

– Да, – Ольга шагнула к двери, давая понять, что разговор окончен. – Одевайся. Я обожду у подъезда.

* * *

Оказалось, что она очень надеялась на этот адрес. На этого Славика, полузащитника, «диспетчера», как уважительно называл его Жека. Она была уверена, что маленький мерзавец – ее сын – спрятался именно здесь. И уверяла себя, что совершенно не нервничает – только воображает сладостно, как отлупит, отхлещет по щекам эту дрянь. За весь этот вечер. За эту ночь. За то, что пришлось идти на поклон к Шубину…

Славик жил в частном секторе, то есть в такой себе деревне, уютно пристроившейся под боком у станции метро. Сперва Шубин петлял по темным улочками, потом они долго трезвонили у калитки, вызывая пароксизмы ярости у беспородного, невероятных размеров пса, по случаю ночи спущенного с цепи. Потом приковылял с фонариком очень раздраженный, очень напуганный Славкин дедушка в полосатых пижамных штанах, трогательно выглядывающих из-под накинутого на плечи бушлата; оказалось, что никакого Жени Шубина он в глаза не видел, и внук его тоже…

В конце концов разбудили Славика. Он узнал Олю и, честно хлопая круглыми со сна глазами, сообщил, что видел Женю на тренировке. Нет, завтра тренировки нет, потому что завтра суббота, единственный на неделе выходной. А в воскресенье они играют с «Зенитом». Сбор у метро «Осокорки» в одиннадцать тридцать. Вот и все.

– По крайней мере в воскресение он точно появится, – сказала Оля, когда калитку заперли и пса снова выпустили на пост. – Он попустит что угодно, только не игру с «Зенитом».

Шубин молчал.

Оля вытащила последнюю сигарету третьей за сегодня пачки. Теперь, когда перспектива отхлестать сына по щекам отдалилась на неопределенное время, на место картинке возмездия стали наплывать совсем другие, куда как менее приятные фантазии.

Он ничего не знает, кроме своего футбола. Ему тринадцать лет, но он ничего не знает, кроме круглого мяча и таких же как он чокнутых пацанов. Дом, школа, футбол; его представления о прочем абстрактны и умозрительны. Мир для него – разросшаяся до чертиков динамовская база… Дурак, сопляк, ну куда он пойдет?!

– Успокойся, – сказал Шубин. Оля подавила приступ раздражения:

– Я спокойна совершенно. Он взрослый мужик.

– Надо, наверное, ехать на вокзал? – неуверенно предположил Шубин. – Может быть, он решил… ну, там ночуют вообще-то…

– На вокзале милиция гоняет, – сквозь зубы Оля. И похолодела от собственных слов. «Заметут», изобьют без синяков, искалечат…

Ну не станут же они хватать ни в чем не повинного парня! На нем же куртка динамовская, и фирменная сумка, видно, что не беспризорник…

Куртка хорошая, сумка заметная. Могут найтись… охотники… А так как Жека сам не отдаст – могут и по голове…

– Надо ехать домой, – сказала она хриплым, не своим голосом. – И позвонить… в больницы, что ли…

– В какие больницы?! – взвился Шубин. – Прекрати истерику! Еще скажи – в морг!

Оба замолчали.

«Частный сектор» тонул в темноте. Где-то в отдалении выла цепная собака.

* * *

Перед входом в зоопарк стоя спал металлический зубр. Поблескивали медью лев и львица, отполированные детскими седалищами… В славное дело полировки вложили свою лепту и Оля, и Жека, да и Шубин, наверное. Да найдется ли в городе хоть кто-то, не сидевший в детстве на этом самом льве?

Невозмутимый Щорс перед железнодорожными кассами указывал на звезды – всегда спокойный, монументально-величественный Щорс на столь же монументальной бронзовой лошади…

Они все-таки поехали на вокзал.

Чужая спешка, чужие проблемы вертелись шестеренками равнодушного механизма; едва переступив порог главного зала, Оля уже знала, что Жеку здесь не найти. Тем не менее она позволила Шубину пробежаться по залам, по переходам, по перронам – тот вернулся подавленный, запыхавшийся. В ответ на ее взгляд отвел глаза:

– Нет.

Ну, разумеется, нет, она и так знала…

Сырой ветер перед рассветом бывает особенно промозглым. Хорошо хоть не мороз на улице, слава Богу, не зима.

– Стоп. Останови здесь.

Она вышла, чтобы купить сигареты в ночном киоске. Шубин ждал ее в машине. Какой-то весь беспомощный, сгорбленный, жалкий; у Оли вдруг сжалось сердце: каким великаном казался этот человек пятнадцать лет назад! И как неистово ей хотелось завоевать его, покорить, красивого и талантливого, по которому сохли и которого добивались целые эскадроны девиц…

– Так, – она закурила снова, хотя ее мутило от сигарет. – Возвращаемся. Не удивлюсь, если этот лоботряс вернулся и ждет под дверью.

Она ни на йоту не верила в это. Сказано было для Шубина. Просто из христианского сострадания.

– Слышишь? Поехали!

Шубин не шелохнулся. Все так же смотрел перед собой; в давно не мытое ветровое стекло ударила капля дождя.

– Ты слишком много куришь, Оля. Успокойся.

Он еще ее успокаивает!

Дождь пошел смелее. Вымокнет, подумала Оля обреченно. Если у него нет крыши над головой… Хотя… лучше под дождем, чем… подвалы с бомжами, притоны, приюты, «обезьянники»…

– Деньги у него есть? – спросил Шубин.

Оля поняла, что не знает точно, есть ли у Жеки деньги и сколько. Он никогда не просил. То есть он просил, когда тренер собирал на аренду спортзала, на какую-нибудь поездку… Вот, она дала ему на бассейн. Позавчера. Если он не успел отдать деньги тренеру – у него может быть гривен пятьдесят…

Он мог сделать какую-нибудь глупость, подумала она в ужасе. Уехать на электричке. Снять проститутку… То есть нет, этого быть не может, это полный бред!

– Скажи мне, что случилось, – в который раз за эту ночь попросил Шубин. Ну точно дятел: долбит и долбит…

– Я сказала, – пробормотала она, превозмогая тошноту.

Шубин вздохнул:

– Хорошо… У него есть девочка?

– Нету, – отозвалась Оля после паузы. – Какая девочка, у него есть только этот дурацкий футбол…

– Может, секта, или наркотики? Ты ничего не замечала?

Оля поморщилась. Ничего не сказала; дождь барабанил вовсю, машина стояла, но Шубин зачем-то включил «дворники». В потоках воды дробились, плыли огни фонарей – белые, желтые, оранжевые…

– Наркотики… – она хотела сказать «Тоже мне, папаша», но вовремя прикусила язык. – Когда ты его видел в последний раз?

 

Шубин долго молчал.

– Сегодня… То есть вчера.

Она вздрогнула.

– Вчера возле школы. После уроков.

– И что он сказал тебе?

Шубин пожал плечами:

– Мы не говорили… Ты же спросила, когда я его видел, а не когда разговаривал…

Оля промолчала.

– Ты знаешь, – пробормотал Шубин, – мне показалось, что он не в себе. Может быть, он… задолжал кому-то?

Оля снова поразилась, до чего слабо сидящий рядом мужчина представляет интересы и потребности собственного сына.

Они возмутительно похожи друг на друга. Только одному тринадцать, другому сорок с хвостиком. Оба одинаково беспомощны, когда заходит речь о серьезных вещах. Оба представляют жизнь по кино и книжкам. А Жека даже книжек не читает…

Ох, лучше бы объяснить все Шубину в другое время и в другой обстановке. Многое зависит от того, как он воспримет новость, сейчас не особенно удачный момент, но и оттягивать дальше нельзя – все, время пошло, секундомер запущен…

– Никому он не задолжал, не колется, клей не нюхает, девочек у него нет. А ушел он потому, что я ему врезала по морде.

Шубин посмотрел на нее, как похмельная сова. Такими же круглыми полоумными глазами.

– Да-да, – она нервно засмеялась. – Можешь не пялиться, это я зря, конечно, сделала, но очень уж он меня достал… Он упертый, как осел. Очень похожий на своего папу.

Шубин молчал, и это ее злило.

– Поехали, – она откинулась на спинку сидения. – Поехали обратно.

Машина плыла сквозь дождь, будто батискаф. На площади Победы мигали желтым светофоры. Фонари отражались в зеркальном асфальте. И никого. Ни одной машины.

Выехали на Проспект.

Оля любила эту дорогу, особенно вечером – когда красно-белые потоки огней сливаются в одну подвижную гирлянду. Но сейчас огней почти не было. Четыре часа утра… Темень. Дождь.

Ей показалось, что Шубин едет слишком осторожно и медленно. А потом, когда после ее раздраженной просьбы он поддал газу – наоборот, что слишком быстро, что для ночной скользкой улицы такая скорость неразумна…

Олина тайна была подобна горячему углю, спрятанному под одеждой. Не было больше сил – и необходимости – терпеть; Оле захотелось поразить Шубина прямо сейчас. Прервать полупрезрительное молчание, которое установилось в салоне после реплики про оплеуху.

– Дело в том, Шубин, – она вдохнула поглубже, так, что даже закружилась голова. – Дело в том, что мы едем в Америку. Я выиграла грин-карту в лотерею. И виза у нас уже почти в кармане.

Машина затормозила. Не удержавшись на скользкой трассе, развернулась юзом, едва не перевернулась; Оля успела крикнуть «Идиот!», прежде чем из-за дождя вынырнул полосатый светящийся жезл.

Менты? В половине пятого? В дождь?! Фантастика…

В глубине души Оля была даже рада. Потому что Шубин сейчас будет выяснять отношения не с ней, а с капитаном (или кто он там по званию?)

Протянув документы гаишнику, Шубин раз пять оглянулся на Олю. Мент о чем-то спросил, потом повторил громче, раздраженно:

– Ви щось пили?

– Ні, – Шубин снова оглянулся на Олю, для этого ему пришлось чуть наклониться.

– Що ви там дивитесь?!

– Он не пьяный, – Оля обворожительно улыбнулась. – Просто мы выиграли грин-карту и едем в Америку. – Я ему сказала – и вот…

Мент некоторое время смотрел на нее, пытаясь понять, не издеваются ли над ним. Блестящая от дождя накидка делала его похожим на малость обрюзгшего Робокопа.

– Подивимось…

Шубин покорно проследовал вслед за ментом к желтой машине – дышать в трубку; Оля вернулась на свое место и закусила губу.

Пожалуй, она не станет наказывать Женьку. Пожалуй, она даже простит ему эту идиотскую выходку. Только бы он поскорее объявился…

Она вспомнила последний выходной, который они провели вместе с сыном. Это было – Господи! – в сентябре, больше чем полгода назад. Тогда они поехали в Гидропарк… Она не помнит, была то суббота или воскресение. Воскресение – вряд ли, потому что седьмой день недели – игровой день… Выходной во всех спортшколах – суббота… Кто-то еще шутил – как в Израиле… А у нее, Оли, субботы обычно заняты. А воскресения заняты у Жеки…

А в Гидропарке было хорошо. Они играли в настольный теннис… Потом сидели в какой-то забегаловке… Она пыталась разговорить его. Но разговор сворачивал на футбол, все время на футбол, Жека совершенно разучился говорить о чем-либо другом…

Потом они нашли старую пристань…

Гидропарк.

Стадион.

Ее начало трясти.

Так, дрожа, она смотрела, как возвращаются мент и Шубин. У Шубина в руках документы – значит, отпускают… А мент почему-то сияет, как луна. Или Шубин хорошо ему «подмазал»?

– Щастить деяким, – и мент вдруг залихватски подмигнул. – Буває ж таке… Ну, з Богом! Ремінець тільки пристібніть…

Оле показалось, что он собирался взять под козырек, но в последний момент здравый смысл пересилил.

– Под мостом развернешься, – сказала она тоном, не допускающим возражений. – Мы едем в Гидропарк.

* * *

Дождь прекратился. Светало – бледнели фонари, вода Днепра отражала морщинистое, серое небо, и цепь далеких огней казалась излишним, ненужным украшением.

Что такое грин-карта, Дима приблизительно знал. Эта штука давала зеленую улицу желающим жить и работать в Америке; правда, о том, что такие грин-карты разыгрываются в лотерею, Дима прежде не слышал.

– Ты пошутила? Насчет лотереи?

– Нет. Ежегодно разыгрывается пятьдесят пять тысяч виз. В порядке тимуровской помощи прочему миру. Всем, кто не Америка. Почему-то кроме Польши, Вьетнама и еще десятка стран… Я заполнила заявку. Выиграла первый пакет. Таких первых пакетов рассылают вдвое больше, чем виз. Потом надо быстро отправить еще три анкеты. Это гонка на скорость. Кто не успел, тот опоздал… Короче, я… мы с Симой успели. Сима мне это все помогала провернуть. Все. Выиграли. Вот так.

Ольга смотрела на дорогу и говорила отрывисто, будто вколачивая гвозди. Ни о какой шутке не могло быть и речи; Диме потребовались силы, чтобы преодолеть нарастающую панику.

Увозят! Женьку увозят!

Пусть он не общается с сыном. Пусть сын отгородился от него прозрачной стенкой плохо скрываемого презрения – но, по крайней мере, так он может видеть Женьку хоть каждый день. Благо вход в музыкальную школу находится в ста метрах от входа в общеобразовательную, где учится Женька… Где он, Дима, когда-то учился, а после него – Оля… Ольга, поправил он себя.

А теперь ее вечная истерическая готовность обернулась поступком. И каким… Что за чертово совпадение, что за несчастное везение… Выходит, миллионы людей играют с жирной Америкой в эту унизительную игру… Но надо же, чтобы именно Ольга выиграла…

Если это выигрыш.

…Мост Метро. Клепаная баба с воздетым в небо мечем.

Пологий левый берег.

Сосредоточиться.

Для выезда детей требуется согласие обоих родителей… кажется. Во всяком случае, в романе «Интердевочка» было именно так.

– Тебе нужен развод? – спросил он через силу.

Несколько минут в салоне царило молчание.

– Ты меня неправильно понял, – вероятно, Ольга многое прочитала по его лицу, во всяком случае голос ее звучал непривычно мягко. – Грин-карта на нас троих. То есть я могу вписать туда и Женьку, и тебя. Если захочешь… Сейчас направо.

– Ты точно знаешь? – спросил он хрипло.

– Совершенно точно. Это условие. Именно потому, что мы с тобой официально не в разводе…

– Я про другое. Ты точно знаешь, что направо?

– Да, – на этот раз в ее голосе было куда как меньше уверенности. – Знаешь, останови машину, я хочу тебе что-то сказать…

Дима притормозил, но выключать мотор не стал. Бледный фонарь над ветровым стеклом вдруг погас, как прогоревшая свечка.

– Женька… уперся. Из-за этого, прости Господи, футбола. Уже почти взрослый парень, а ума нет… не соображает. Нам уже интервью назначено!

– Интервью? – переспросил Дима.

– Это собеседование с вице-консулом… Который, если все в порядке, визу дает… На интервью все документы надо… Медосмотр, справки из милиции, фотографии, все документы, с копиями, с переводами на английский, все ко дню собеседования должно быть готово! Остался месяц… Кто не успел – тот опоздал, и все усилия тогда к черту.. А этот… этот…

И Ольга вдруг заплакала.

Дима лет десять не видел, как она плачет.

Ему стало неловко. Как бывает во сне, когда вдруг оказываешься посреди площади голый…

– Скотина такая, – говорила Ольга, давясь слезами. – Чего мне это стоило… А Симе… Если бы не Сима… Симку ты помнить должен, она теперь в Нью-Йорке… Работа уже ждет, понимаешь ты, работа, легальная, в Америке! По специальности! Ты не представляешь, что такое было эту работу получить… Квартиру уже присмотрели… А эта скотина мне нервы крутит! Футбол у него, «Динамо» у него, Лобановский у него, прости Господи… Тут и так… как будто я вьючная лошадь, и на меня поставили Пирамиду Хеопса…


Издательство:
Автор