Надежда Храмушина
Грибная история

Глава 1. Кане́вка.

– Ну и как, не очень вызывающе? – Спросила меня Наташа, крутясь перед небольшим зеркалом у нас в подсобке – Мне кажется, и скромно, и элегантно. Ты что молчишь? Нравится?

Наташа – моя лучшая подруга ещё со школы, и мы с ней дружим уже почти тридцать лет. Семь лет мы сидели с ней за одной партой, жили в соседних домах, отдыхали в одном и том же пионерском лагере, и даже стрижки в детстве у нас были одинаковые. Она работает заведующей аптекой, и несколько лет назад взяла меня к себе на работу, когда я закончила свою трудовую деятельность в проектном институте. Вернее, проектный институт закончил свою трудовую деятельность. Наташа собиралась завтра знакомиться с родителями своего потенциального жениха, и собиралась произвести на них хорошее впечатление. Они живут в какой-то далёкой деревне. Сегодня с утра она поехала по магазинам подбирать себе новые наряды, так как считала, что то, что у неё есть, не подходит для деревенского патриархального быта. И сейчас она критически разглядывала себя перед зеркалом в нашей крохотной подсобке, перемерив все свои обновки уже на три раза.

– Нормально. – Ответила я.

– Господи, ты как мужик отвечаешь! Меня это не толстит?

– Говорю, нормально. Ты что, собралась с полным чемоданом к нему ехать? Это на два дня? – Я обвела взглядом раскиданные вещи – Тебя ведь ещё не взяли замуж!

– Пусть видят, что я не бесприданница!

Над входной дверью звякнул колокольчик, и я пошла к кассе. В зал вошёл седой мужчина, в строгом костюме и со свёртком подмышкой. Седые волосы его были аккуратно зачёсаны, рубашка была ослепительно белая, и пахло от него дорогим парфюмом. Он наклонился к окошечку кассы и проговорил бархатным баритоном:

– Добрый день. Я бы хотел увидеть Наталью Геннадьевну. Она здесь?

Я сразу поняла, что это и есть Наташкин принц. Я кивнула головой и пошла в подсобку. Наташа натягивала на себя очередную кофточку.

– К тебе пришёл он. Выходи, пока он не раздумал, и не ускакал к другой принцессе.

 Наташка быстро схватила расческу, помаду, а я вернулась в зал. Мужчина отошёл к витрине с ортопедическими товарами и сосредоточенно их разглядывал. Выскочила Наташка, открыла дверь в зал и подошла к нему. Он, смущённо улыбаясь, поцеловал её в щёчку и протянул ей свёрток:

– Я подумал, что тебе к чаю захочется чего-нибудь сладенького, вот, принёс конфеты. Извини, что без звонка, решил сделать сюрприз.

Наташа умилённо заворковала, пригласила его к нам на чай, сама побежала впереди него, говоря, что сейчас, всего одна минута, она только уберёт коробки с лекарствами. Через минуту она снова вышла к нему и пригласила в подсобку.

– Оля, пошли с нами, чайку попьём. – Сказала она мне – Знакомьтесь, это Григорий Иванович, мой хороший друг. А это Ольга Ивановна, моя подруга.

Григорий Иванович галантно наклонил голову, я протянула ему руку и чуть сразу же не отдёрнула её. В кончиках моих пальцев словно воткнулись десяток мелких иголок. Это так я чувствую колдовство. Он пожал мне легонько руку:

– Кудинов, можно просто Гриша.

 Вроде он не заметил, как я дёрнулась. Они с Наташей пошли в подсобку. Вот это кавалер! И что он делает рядом с Наташей? По своему опыту знаю, что такие, как он, ничего просто так не делают. С другой стороны, может и правда, она ему нравится, сердцу ведь не прикажешь. В это время в аптеку зашли две старушки, и у меня появилось время немного подумать, как мне себя вести дальше. Не то, чтобы я собиралась с ходу в карьер спрашивать его, что, мол, ты тут расколдовался. Но меня это всё напрягло. На вид он вполне обычный мужчина, как говорят, среднестатический, глаза серые, румянец на щёках, видимо ведёт здоровый образ жизни. Может, просто у него с собой какой-нибудь магический предмет, например, оберег? Это, к сожалению, так просто не поймёшь. А завтра Наташа собирается ехать к нему в деревню, и мне совсем не хочется, чтобы там с ней что-нибудь случилось. Выглянула Наташа, увидела, что у меня покупатели, и снова скрылась за дверью.

Я отпустила бабушек и пошла в подсобку. Григорий Иванович улыбнулся мне, словно старой знакомой. Я села рядом с Наташей и налила себе чаю. Григорий Иванович подвинул мне коробку с конфетами:

– Угощайтесь, я и сам люблю сладкое, но ограничиваю себя, чтобы не потолстеть, а вам, девочки, это не грозит.

Наташка расплылась в улыбке и защебетала:

– Да нам тоже надо за этим следить. А ты что, отработал сегодня уже? Что-то рано. Или ещё поедешь на работу?

– Нет, всё, отработался. Решил сегодня пораньше уйти, прошлую неделю без выходных всю работал, устал. Заказов много.

– А Вы где работаете? – Спросила я.

– Пластиковые окна и натяжные потолки. Так что, если кому надо, пожалуйста, со своими персональными скидками могу оформить. Наташа, с нами завтра поедет моя двоюродная сестра. Ты не против?

– Нет, конечно. Наоборот, веселее будет. Она здесь, в городе, живёт?

– Она у нас давно уже сибирячка, из Гурьева. Вчера её встретил. Хочет у моих родителей погостить. Её мать умерла тринадцать лет назад, но жила тоже в Каневке, где и мои родители живут. Они там всю свою жизнь жили, никуда не уезжали. Так что, эти места и ей родные. Соскучилась. У неё обе дочки в Новосибирске живут, одна работает в школе, в младших классах преподаёт, другая в институте, лаборанткой. Так что она одна осталась. Вот и хорошо, что ты согласна. Завтра на вокзале, как и договорились, в восемь утра встречаемся.

И тут у меня промелькнул план, который я даже не обдумала, но сразу же приступила к его исполнению. Я сказала:

– Как хорошо сейчас в деревне! Свежий воздух, поля кругом. Красиво у вас? Наверное, речка есть?

– Да, у нас очень красиво, и речка пробегает, дом моих родителей прямо на берегу стоит.

– Как хочу в деревню! – Я увидела, как округлились у Наташи глаза, но продолжала – Никаких морей не надо, два дня в деревне – и словно обновился, зарядился чистой энергией родных берёзок! Как я вам завидую! Я тоже бы хотела поехать в деревню.

После такого провокационного заявления, Григорию Ивановичу уже ничего не оставалось, как пригласить меня в гости. Что он и сделал. Я вопросительно посмотрела на Наташу. Она процедила сквозь зубы:

– А как же работа? Ты же завтра работаешь!

– Так ведь завтра со мной Марина работает. Ничего, она одна справится. Сейчас все пенсионеры по садам разъехались, народу мало.

В общем, завтра я еду с ними. Когда Наташа проводила Григория Ивановича из аптеки, она сразу же накинулась на меня:

– И что это было? Какая деревня! Зарядиться она собралась! Ты что, на самом деле с нами поедешь?

– А ты что, против? Если против, так и сказала бы.

– Оля, не подумай, что я ревную…

– Я именно так и думаю. – Отрезала я.

– Слушай, на самом деле, почему ты с нами едешь? Что не так? – Наташа серьёзно посмотрела на меня.

– Потому что он мне показался подозрительным. Ты его знаешь всего две недели. И вдруг, куда-то собралась за ним в какую-то дальнюю деревню, к чёрту на кулички.

– Мне не пятнадцать лет, чего мне бояться?

– Если всё нормально, то в субботу я одна уеду обратно домой. Договорились?

В общем, мы договорились. На следующее утро, в восемь часов, мы с Наташей уже стояли на вокзале под часами и ждали нашего Григория Ивановича со своей сестрой. Наташа была при полном параде, словно мы ехали не в деревню, а собрались на балет «Лебединое озеро», с фуршетом у губернатора после спектакля. Её одежда для деревенского отдыха лежала в необъятной спортивной сумке.

Григорий Иванович появился с огромным рюкзаком, ещё и в руке у него была большая сумка, видимо, очень тяжёлая, потому что он сразу поставил её на пол, прежде чем нас познакомить со своей сестрой.

– Анфиса, прошу любить и жаловать. – Он с улыбкой посмотрел на сестру, она тоже сдержанно улыбнулась – А это Наташа, я тебе говорил про неё, и её подруга Ольга. Можно без отчества?

Я кивнула. Анфиса была примерно нашего возраста, довольно крепкая женщина, с каштановыми длинными волосами, забранными в тугой узел на затылке, смуглая, и совсем не походила на своего розовощёкого двоюродного брата. Она мельком взглянула на нас с Наташей, кивнула нам, потом достала телефон и стала кому-то писать. Григорий Иванович пошёл за билетами, я пошла с ним, оставив Наташу и Анфису в полном молчании. Судя по всему, Анфиса не очень была расположена к общению. Пальцы мои, когда я встала в очередь за Григорием Ивановичем, слегка закололо. Всё-таки я правильно сделала, что поехала с ними. Мы купили билеты и вернулись к Наташе и Анфисе. Я специально встала рядом с Анфисой, но так и не поняла, это уже она добавила в мои пальцы иголок, или всё ещё я так чувствую Григория Ивановича.

– Девочки, взяли купальники? – Спросил нас Григорий Иванович – Речка хоть у нас и мелковатая, но чистая и дно хорошее, мелкая галька. В основном, купаются, конечно, ребятишки, которые приезжают на лето в деревню, но я знаю место, где воды по шею, там хорошо плавать. У нас там имеется и местная достопримечательность – огромный рукотворный курган, памятник советского времени. Привезли давным-давно щебёнки, с десяток машин, для строительства дороги, да что-то не случилось её построить. За все эти годы на эту гору камней намело пыли и земли, и случайно попали семена совершенно экзотического для Урала растения – родиолы морозной. Видимо, птицы перелётные занесли, родина-то у родиолы на Алтае. Это растение высокогорное, но на куче щебня ему тоже понравилось. Правда, год на год не приходится, иногда почти весь покров вымерзает, но иногда вся куча зацветёт враз. Красиво.

Объявили нашу электричку, Григорий Иванович подхватил свою сумку и Наташину, и мы пошли на платформу. Народу было много, но мы очень удобно заняли всё купе, и к нам больше никто не подсел. Всю дорогу Григорий Иванович рассказывал нам, вернее Наташе, как он ездил в свой отпуск в Карелию, на Соловки, на Валаам. Рассказывал он интересно, Наташа умилялась, глядя на него влюблёнными глазами, а мы с Анфисой сидели молча, глядя на пробегающие за окнами электрички залитые солнцем пейзажи. Через два с половиной часа мы приехали в Красные Орлы. Несмотря на громкое название, это оказалась небольшая станция, совершенно милого деревенского вида. Само здание станции было выкрашено в небесный свет, который почти сливался с голубизной неба.

Рядом со станцией на стоянке стояло несколько машин, и Григорий Иванович уверенно пошёл к одной из них. Старый, видавший вида Жигулёнок, выкрашенный в цвет пожарной машины, принадлежал дяде Степану, соседу родителей Григория Ивановича, бодрому старичку лет семидесяти. Дядя Степан, увидев такой немаленький женский коллектив, который вместе с Григорием Ивановичем направлялся к его машине, приободрился, выскочил из машины, радостно открывая багажник, и сразу спросил:

– Это все к нам?

Мы поздоровались, и Григорий Иванович представил нас с Наташей. Анфиса только кивнула дяде Степану и сразу села на заднее сидение. У дяди Степана возник следующий вопрос, и он не стал долго тянуть, сразу спросил:

– Гришка, а которая твоя?

– Да обе, дядя Стёпа, обе! – Григорий Иванович засмеялся, укладывая рюкзак и сумки в багажник – А ты что так резко встрепенулся? Смотри, тёте Гуте не понравится!

Григорий Иванович сел впереди, а мы все трое плотненько втиснулись на заднее сиденье. До деревни Каневка мы доехали минут за сорок. Могли бы и быстрее, да дядя Степан берег своего железного коня, больше сорока километров мы не ехали. Григорий Иванович, как профессиональный экскурсовод, всю дорогу нам рассказывал о памятных местах, где прошли его детство и юность. Буквально каждый перелесок, каждая поляна, мимо которых мы ехали, была связана с каким-то событием в его жизни. Места, конечно, были очень красивые. Хотелось выйти из машины, сбросить обувь, прогуляться по зелёной травке, между стройных берёзок, и нарвать букет ромашек, которые, словно маленькие солнышки, рассыпались большими светлыми пятнами по кромке леса.

Деревня была небольшая, буквально две с половиной улицы, но улицы были длинные, повторяющие профиль речки, на берегу которой деревня и располагалась. Деревня была вся такая чистенькая, с покрашенными заборчиками, с цветами в низеньких палисадниках, с аккуратными поленницами под шиферными крышами. Все дома были похожи друг на друга, словно строили их когда-то под копирку. Ставни на окнах были у всех домов голубые, словно мода такая была, а может, в магазине на тот момент была краска только такого цвета. Мы свернули на улицу, за огородами которой блестела неширокая речушка.

– Вот и приехали. – Сказал Григорий Иванович, когда мы остановились у большого дома под шиферной крышей, с большими окнами, выходящими на улицу, и с широкими деревянными воротами, гостеприимно распахнутыми настежь. – О, нас уже ждут.

Мы вышли из машины, а из калитки показалась сначала старушка в чёрном платке и в длинной чёрной юбке, а за ней следом вышел высокий старик, с седой короткой бородкой и в соломенной шляпе. Старушка, увидев Григория Ивановича, поспешила к нему и обняла его. Григорий Иванович тоже нежно обнял её, а потом повернулся к старику и похлопал его по плечу. Старик повернулся к Анфисе:

– Не узнаешь, наверно, родные края? Сколько тебя здесь не было – десять лет или больше? – Они обнялись с Анфисой.

– Тринадцать. Узнаю́. А что тут у вас поменялось-то? Всё то же, как и много лет назад.

– Ты что Анфисушка, номер поменяла на телефоне? – Спросила, повернувшись к ней старушка – Мы тебе звоним, звоним, а ты не отвечаешь?

– Да, сменила. – Анфиса подошла к старушке и слегка приобняла её – Как живы-здоровы?

– Видишь, живы. А здоровье уже стариковское, если про него говорить, так и до дому не дойдём, хоть до завтра можно рассказывать.

Григорий Иванович заторопился нас представить:

– Мам, это Наташа, моя хорошая знакомая, а это её подруга Ольга. А это моя мама, Вера Петровна, и отец, Иван Рафимович.

Мы с Наташей улыбались, хотя, мне кажется, что Наташе рекомендация «хорошая знакомая» не очень понравилось. К нам вышла из соседнего дома ещё одна старушка, видимо, жена дяди Степана, кругленькая, маленькая, словно колобок. Она подслеповато оглядела нас и спросила:

– А какая Анфиска-то? Не узнаю я, совсем слепая стала. Она приехала?

Анфиса подошла к ней и сказала, взяв её за руку:

– Тётя Гутя, это я. Что, так сильно изменилась?

– Так я без очков выбежала, совсем ничего не вижу. Выписали капли, да мне они совсем не помогают. Только зря деньги заплатила. Я говорю нашей докторше…

– Да ладно, потом расскажешь! – Вера Петровна махнула рукой на тётю Гутю – Люди с дороги, дай им хоть передохнуть. Анфиса тут надолго. Да, Анфиса? Успеете ещё, наболтаетесь. Пошлите в дом. Гриша, бери сумки. Стёпа, спасибо. Гутя, приходите вечером, посидим.

Мы все направились во двор. Двор был тёмный, весь покрытый шиферной кровлей, как и сам дом, кругом были всякие постройки, сараи, всё было добротное, крепкое. И порядок кругом был, чистота, во дворе даже до дверей половик был постелен. Мы зашли сначала на длинную остеклённую веранду, где стояли столы с пустыми перевёрнутыми банками, по стенам на гвоздях висели пучки трав, под окнами стояли мешки, то ли с крупой, то ли с мукой. В дом вела невысокая лестница, тоже застеленная светлым половиком. Большая комната, в которую мы зашли, была на три окна, выходящих на улицу, и одно окно выходило на веранду. Посреди комнаты стоял круглый стол, вокруг него четыре старинных стула с круглыми спинками. Русская печь отделяла большую комнату от кухни, вдоль стены которой стоял довольно современный кухонный гарнитур. В углу комнаты стояла широкая кровать, покрытая узорчатым синим покрывалом, и увенчана она была тремя огромными взбитыми подушками, с накинутой на них прозрачной накидушкой. Рядом с печкой друг на друге стояли два массивных деревянных сундука, потемневшие от старости. Углы у них были оббиты тонким чёрным железом с фигурными завитками. На столе уже стоял свежеиспечённый пирог, запах которого мы учуяли ещё во дворе.

Вера Петровна указала нам на умывальник на веранде, мы вымыли руки, и расселись вокруг стола. Сама хозяйка хлопотала, таская из кухни посуду и разносолы. От нашей помощи она категорически отказалась. Наконец, хлопоты были закончены, она принесла в стеклянном графине наливку, и Иван Рафимович разлил по рюмкам красоту насыщенного малинового цвета. Я понюхала. Пахнет ягодами.

– Ну, за встречу! – Григорий Иванович подставил свою рюмку, и мы все чокнулись с ним.

Очень вкусная наливочка. Но Григорий Иванович почему-то не стал пить, только пригубил, и поставил её на стол. Остальные все выпили, даже Вера Петровна. Как только рюмки опустели, Иван Рафимович сделал попытку снова их наполнить, но я увидела, как зыркнула на него Вера Петровна, и он со вздохом отставил графин.

Вера Петровна сначала расспрашивала Анфису, как она живёт, как девочки, как работа, как здоровье. Но Анфиса отвечала односложно, больше про дочек говорила, про себя только сказала, что всё у неё нормально. Потом Вера Петровна начала спрашивать у Наташи про работу, где живёт, про детей, родителей. Вот уж Наташа-то ей отвечала обстоятельно, в паре мест приврала, но я понимаю, нам всегда хочется выглядеть лучше, чем являемся мы на самом деле. Я исподволь наблюдала за Григорием Ивановичем. Странный он всё-таки. Приехал к родителям, а ведёт себя, словно в гостях. Я, например, когда к маме приезжаю, не спрашиваю разрешения взять соль, а иду и беру. А он очень вежливо спросил, можно ли взять соль. Ну, может, я к нему предвзято отношусь, и он просто очень воспитанный человек. В отличие от меня. Посмотрим. Я заметила, что на большом зеркале в комнате, которое висит между двух окон, наверху какие-то знаки начертаны. У меня, насчёт этого, уже глаз навострён. Что они обозначают, я, конечно, не знаю, но то, что они не просто так написаны, это точно.

Вера Петровна обратилась ко мне:

– Оля, ты наверно, никогда раньше в деревенском доме не была?

– Почему? – Удивилась я – Была. Я у бабушки каждое лето жила в деревне.

– Так всё разглядываешь, будто тебе это в диковинку. – Она внимательно на меня посмотрела.

– Красиво у вас, уютно. Сразу чувствуется, что не современная безликая обстановка, всё старинное, со своей историей, с душой. На зеркале красивая рамка, такие сейчас не делают.

– Зеркало это ещё моей бабки. В приданное сначала моей мамке было дано. А та мне передала. Так что смотримся в него уже пятьдесят лет. Сундуки тоже в приданное мне были собраны. Раньше без приданного замуж-то не выходили. Стыдно было, если невеста не вышивала полотенца, скатерти, рубашки. Долгими зимними вечерами сидели и готовили всё. Это сейчас, пошёл в магазин, и купил, что надо.

– Рамку к зеркалу настоящий мастер делал. – Опять я вернулась к зеркалу.

– Дед мой сам делал. Он столяром был хорошим, со всех деревень ему заказывали шкатулки, игрушки, полки. А ты, Оля, где работаешь?

– С Наташей, в аптеке. Она заведующая, а я фармацевт.

– Хорошо, лекарства рядом, заболеешь – знаешь, что купить. И дешевле, наверное.

Потом Иван Рафимович ещё нам налил по рюмочке, а остатки наливки Вера Петровна унесла на кухню. После обеда она нас с Наташей отвела через веранду в маленькую летнюю комнату с одной узкой кроватью и небольшим затёртым диваном.

– Вот вам постельное бельё, подушки, одеяла, сами стелите, не стесняйтесь. У нас тут хоро́м нет, придётся поютиться. Анфису я с собой положу, на кровать, дед у меня спит на полатях. А Грише постелю над курятником, на сеновале. Ничего, тепло, а от комаров у меня есть полог. Вы тоже, с окон марлю не снимайте, а то комаров налетит, не дадут вам спать.

Она вышла, а к нам заглянул Григорий Иванович:

– Пошли на речку? Бросайте всё! Успеете, потом постелите себе.

Мы побросали свои вещи, надели купальники, халаты и вышли во двор. Там нас уже ждал Григорий Иванович, в ярких зелёных шортах и с полотенцем на плече. На наш вопрос, пойдёт ли с нами Анфиса, он неопределённо пожал плечами, и сказал, что если она захочет, то догонит, места она эти знает. Мы прошли до края улицы и спустились к реке. Пахло сладким разнотравьем и свежестью. Мы прошли вдоль берега, и вышли к деревянному мостику на три доски, который возвышался над неторопливой водой.

– Арама́шка! – Счастливо выдохнул Григорий Иванович, раскинув руки – Чувствуете, как чудесно пахнет? Я всё детство думал, что её название от слова «ромашка», а потом понял, что от слова «аромат».

На берегах Арамашки к самой воде склонялись тонкие ивы, опустившие свои ветви, словно косы, в блестящий её поток. Солнце играло на её глади, отбрасывая блики на изумрудную зелень травы. Весело перечирикивались юркие птицы, раскачивая кусты, и перелетая неширокую Арамашку. Из травы доносился стрекот кузнечиков, такой дорогой и милый сердцу моему ещё с детства. Григорий Иванович нырнул с мостка, сразу нарушив тишину и безмятежность сонного царства реки. Рядом с мостиком я видела водоросли, поэтому постаралась сразу оттолкнуться от него и уплыть на открытое место. Наташе такой маневр не удался, поэтому она долго ойкала, пока доплыла до чистой воды. Они с Григорием Ивановичем поплыли вверх по реке, а я легла на спину, предоставив само́й реке неспешно нести меня, и закрыла глаза. Солнце ласково тянуло ко мне свои лучи, а тёплая вода бережно и медленно несла меня за собой, стараясь игриво плеснуть мне в лицо и уши свои шёлковые невесомые волны. Если существует в мире гармония, то именно здесь и сейчас.

– Оля, а почему ты так заинтересовалась зеркалом? – Раздался недалеко от меня голос.

Я повернула голову к берегу, и увидела Анфису, сидящую на мостике. Я перевернулась, и почувствовала гладкое дно под ногами. Я даже не услышала, когда она пришла. Я подплыла к ней.

– Я увидела какие-то знаки на нём. Не похоже, что это случайные помарки.

– А на что похоже?

– Может охранные символы, а может, кто гадал. Не знаю.

– А что ж не спросила? – Она внимательно смотрела на меня.

– Так что это за знаки? Ты знаешь?

– Знаю. Мне моя мама говорила, что это для увеличения благосостояния.

– И что, оно увеличилось?

– Наверное.

– А твоя мать, чья родственница – Веры Петровны или Ивана Рафимовича?

– Мой отец был младшим братом дяди Вани. У них была очень большая разница – одиннадцать лет. Между ними ещё брат и сестра были. Но они умерли. Потом дядя Ваня женился, и уже, будучи женатым, отслужил два года в армии. У них с тётей Верой долго не было детей. Потом вот Гришка появился. Мой папа женился на моей маме, и сразу же я появилась. У нас небольшая разница с Гришкой, всего три года. Но тётя Вера почти не общалась с моей мамой. Они так и не нашли между собой общего языка. И моя мама боялась её.

– Боялась? Вроде Вера Петровна не похожа на злодейку. Гостеприимная.

– Ну да. Только к своей семье она близко никого не подпускает. И твоей подружке не видать Гришу. Не даст она им вместе жить. Она и первую жену его не признавала. Внучку Алёнку привечала, а невестку видеть не хотела.

– Почему?

– Говорю тебе, никто не достоит её сына.

– Значит, они разошлись?

– Рита умерла. Уже лет пять прошло. Неожиданно заболела. Тётя Вера и дядя Ваня даже на похороны не приехали. Гриша сказал, что, мол, старые, куда поедут. Конечно, он же сын их, что он может ещё сказать. А потом дядя Ваня проговорился, что он хотел ехать, да тётя Вера его не отпустила. Это мне Алёнка сказала. И ещё она сказала, что Гриша тёте Вере, сразу после похорон, по телефону говорил, что теперь квартиру хоть не делить.

– Понятно. Извечный квартирный вопрос. Залазь в воду, она тёплая.

Анфиса скинула халатик, аккуратно сложила его на досках и опустила в речку ногу. Она осторожно спустилась с мостика, и мы с ней поплыли рядом. Пальцы мои молчали, и это хорошо, по крайней мере, хоть она не колдует.

– Анфиса, а где дочка Григория Ивановича сейчас?

– Она замуж вышла в том году, они с мужем в Екатеринбурге живут. Хорошая девочка. Но у неё обида осталась на тётю Веру, она к ним редко ездит. Если только отец её не заставит. С моими дочками перезванивается, мне иногда звонит, а про своих бабушку и деда даже не вспоминает. Не знаю, но мне кажется, что тётя Вера и со своими родственниками тоже не особо общается. У неё два брата родные в городе живут.

– А ты как собралась сюда?

– Сама не знаю. Я думала, что больше никогда сюда не вернусь. Дом матери я не смогла продать. Кому он тут нужен! Все нижние венцы уже сгнили, пол ходуном ходит, крыша худая. После похорон сразу закрыла его и уехала, на память несколько вещей взяла себе, и всё. А последнее время стала постоянно вспоминать деревню, даже сниться она мне начала. Вот и решила приехать. Не скажу, что Гриша обрадовался, когда я ему позвонила.

Она немного помолчала и добавила:

– И дело у меня здесь есть. Хочу кое-что узнать. Если получится. Много лет прошло.

– О матери?

– И о ней тоже. Она последние дни в больнице лежала. Когда я приехала, она уже не вставала. Её хотели уже домой выписывать, да она умерла. Тихо так, ночью. Во сне. Я утром пришла в больницу, а её уже нет.

– Она тебе что-то сказала перед смертью?

– Да, сказала.

Послышался смех Наташи и Григория Ивановича. Они нас догоняли. Григорий Иванович поднял целый водопад брызг на нас, проведя рукой по воде.

– Ну что, освежились? Или ещё будете плавать?

– Не хочу вылазить из воды. – Сказала я – А что местные не купаются?

– Купаются, только не здесь, а там, дальше по течению. Там как раз лягушатник для пацанов, бултыхаются целыми днями. Туда не поплывём, там по пояс всего. Поплыли обратно!

Мы поплыли вверх по течению, река там уходила резко влево, становилась у́же, и была даже немного прохладнее, чем возле мостика. Один берег поднимался высоко, и к реке подходил почти вплотную лес. Но на берег выйти было невозможно, он весь зарос высокой и острой травой. Потом река снова стала мелеть, была чуть выше пояса, мы повернули обратно.

Немного обсохнув, мы с Григорием Ивановичем и Наташей снова залезли в воду, а Анфиса ушла домой. Наташа была на седьмом небе от счастья. А я всё думала о неожиданном откровении Анфисы. Я думала, что она совсем не хочет с нами общаться. Да, в каждой семье свои проблемы. Ладно, поживем – увидим. И что за дело её привело сюда, через столько лет?

Мы полежали после купания на травке, я даже вздремнула, расслабившись от жары. Наташа с Григорием Ивановичем смеялись, потому что он всё рассказывал ей о своём детстве, об обитателях деревни, о школьных друзьях. Рассказчик он был хороший. Просто не остановить.

Когда мы вернулись домой, Анфиса и Вера Петровна были на огороде, пололи грядки. Мы с Наташей к ним присоединились, и я с тоской посмотрела на огромный огород, который родители Григория Ивановича засадили овощами. Справедливости ради, хочу заметить, что огороды у соседей были ничуть не меньше. На соседнем участке я видела спину старушки, которая тоже ползала между грядками, согнувшись в три погибели. Она только один раз разогнулась, чтобы поздороваться с нами, и снова наклонилась к грядке. Часа в четыре мы начали поливать морковку и капусту, а Григорий Иванович таскал нам воду из двух больших бочек, стоявших возле огуречной теплицы. Потом он снова наполнил бочки водой, и нас отпустили отдыхать. Наташа с огорчением посмотрела на свой маникюр, но ничего вслух не сказала.

В конце огорода стояла баня, аккуратно оббитая тонкими дощечками. Возле неё росли яблони, а вдоль забора было кустов десять смородины. Наташа предложила мне отдохнуть в нашей комнате, но я сказала, что пойду, прогуляюсь по деревне. Я надела сарафан, шляпу и вышла на улицу. Анфиса стояла на крыльце, и я позвала её с собой. Она кивнула головой и скрылась в доме. Потом вышла с пакетом, и мы пошли с ней на улицу.

– Зайдём в мой дом. Если он ещё не развалился. – Сказала она мне.

Мы прошли половину улицы и свернули по узкой тропке между огородами на другую улицу. Возле первого дома на лавочке сидели две старушки. Анфиса поздоровалась с ними, они нам кивнули головами, и она спросила:

– Тётя Сима, ты меня не узнаёшь? Я Анфиса Котельникова, Марии Васильевны Кудиновой дочка.

– Анфиса! – Тётя Сима несколько секунд смотрела на неё, потом встала и обняла её – Анфиса, матушки родные, да какими ты судьбами? Я уж думала ты больше не приедешь к нам! Как ты? Как дочки?

– Всё хорошо, дочки обе замужем, внук растёт, Стёпкой назвали. Я работаю, вроде всё нормально. А ты как? Не собираешься к сыну в город?

– Собираюсь, Анфиса, вот с огорода всё уберу и уеду к нему. Зиму там поживу, а к весне вернусь, если здоровье не подведёт. Кому я там нужна! А здоровье, всяко. Этой зимой спину так прихватило, что с кровати ползком вставала. Вон Ивановна мне супы варила да каши. Да спину мне натирала.

– Лидия Ивановна, а вы как? Как дядя Ефим? Огород-то садите? – Спросила Анфиса другую старушку.

– Сажу, милая, сажу, куда деваться! – Вздохнула Лидия Ивановна – А Ефим два года назад помер. Одна я осталась. Светка редко приезжает, они всё по югам ездят, сюда не хотят. И то правда, что тут делать?

– А ты домой к себе решила зайти? – Спросила Тётя Сима – И правильно, сходи, посмотри, мать вспомни. Там всё так и осталось, никто там не был без тебя.

Мы ещё немного постояли возле старушек, они нам деревенские новости рассказали, кто умер, у кого дети женились, к кому внуки приезжают. Старушки пригласили нас к себе на чай, и Анфиса пообещала обязательно прийти, только в другой день.

Дом Анфисы был предпоследний на улице, и за ним возвышался сосновый бор, отбрасывая тень на половину огорода. Напротив покосившихся ворот стояли две разросшиеся рябины. Трава возле ворот была скошена, видимо, соседи постарались. Мы с трудом открыли калитку, и во дворе нас встретили настоящие дебри, заросло всё, даже на деревянном крыльце из щелей росла трава. Крыша над крыльцом завалилась на один бок, и дверь жалобно заскрипела, когда Анфиса её открыла ржавым ключом, который вытащила из-под порога.

Маленький коридор перед входом в дом освещался единственным окном, с которого свисали расползшиеся от старости непонятного цвета занавески. Анфиса сорвала их, но света не добавилось, потому что окно было всё в серых подтёках. Пахло мышами.

Такое же запустение было и в единственной комнате. На печной трубе были разводы от воды, видимо крыша совсем не хранила от дождя покинутый и бесхозный дом. Анфиса прошла к деревянной широкой лавке под окнами, и села.

– Не могу это видеть. Надо было его продать хоть на дрова. Или вообще отдать. Не думала, что так быстро всё сгниёт и разрушится.

– Сейчас отдай на дрова. И вещи раздай, вон комод, какой хороший, может, кому из соседей пригодится. – Посоветовала я.

– Да, отдам. – Она грустно вздохнула – Мама у меня очень любила этот дом. Они с отцом его купили, как только поженились. Только здесь была перегородка, отделяющее одно окно. Там была моя комнатка, кровать стояла, только она одна и входила. А потом отец умер, мы перегородку разобрали. Мама спала на печке, а я на этой кровати. – Она показала на кровать – Тосковала она по отцу очень. Всю жизнь.

– Она всегда в Каневке жила?

– Да. Она здесь родилась. А вот бабушка моя, её мама, приехала за дедом сюда из самого Ленинграда. Дед там служил, а она работала машинисткой в военкомате. Вот там и познакомились, полюбили друг друга. И бабушка за ним поехала сюда. Мама называла её декабристкой. Я некоторые фотографии взяла домой, но у неё ещё целый пакет здесь остался.

Анфиса подошла к комоду, выдвинула нижний ящик, и достала из него тонкую тетрадку.

– Я из-за неё, можно сказать, и приехала. – Увидев мой удивлённый взгляд, она добавила – Это записи моего отца, Николая Рафимовича. Эти записи он сделал ещё до своей женитьбы на моей матери. Сначала там он вёл учёт своего заработка и трат. А потом появились строчки о каком-то Губце, или Гудце. И что он диктует свои приказы Верке, это он так про тётю Веру. И написал, что она колдунья.

С минуту мы смотрели друг на друга, потом я спросила:

– Она приворожила его брата?

– Нет, соперницу извела.

– Как извела?

– Так. Умерла она. Совсем молодой. До свадьбы с дядей Ваней.

– От чего?

– Сначала она с ума сошла. Всё какого-то боялась, говорят, начала прятаться, показывать куда-то пальцем, что, мол, он за ней идёт, разговаривала всё с кем-то. А потом её в лесу нашли. Говорят, она перед смертью очень испугалась, сердце от этого остановилось. И как будто руками от чего-то закрывалась. Её искали несколько дней. Она ушла километров за семь от деревни.

– Ужас какой. А в родне у неё не было сумасшедших? Может, у неё была генетическая расположенность к этому.

– Не было никакой расположенности у неё. Мать нормальная. Отец всю жизнь в милиции работал. Если бы какие сомнения на его счёт были, ему бы оружие не выдали. И сестра её младшая тоже нормальная, она до сих пор жива. И дети у сестры все с высшим образованием, в городе живут, работают, к матери приезжают. Сумасшедших нет.

– Понятно. Ты всё прочитала, что твой отец в тетрадке написал?

– Нет. Когда бумаги разбирала, открыла тетрадь, начала читать и откинула, почерк у него очень не разборчивый, хотела потом прочитать, да забыла. Уехала. А потом вспомнила. Не поверишь, но так все эти годы жалела, что не прочитала до конца.

– Ты сказала, что мама перед смертью тебе что-то сказала. – Напомнила я ей.

– Она сказала, чтобы я быстрее отсюда уезжала, и больше не возвращалась. И что отца моего они со свету сжили. Они – это кто-то и тётя Вера.

– Может это и есть Губец. Ты про него слышала ещё от кого-нибудь? Может в деревне есть кто с такой фамилией, или раньше тут жил?

– Нет у нас в деревне ни Губцов, ни Гудцов. И я никогда не слышала такой фамилии.

– Давай прочитаем, что в тетради дальше написано. Может тогда и поймём, кто такой Губец.

– Оля, ты мне сначала скажи, почему ты так настороженно на Гришу смотришь? – Она положила руку на тетрадь и посмотрела на меня.

– Что, так заметно? – Удивилась я.

– Да, я это на вокзале ещё заметила.

– Не знаю даже, как ты воспримешь мой ответ. – Я помедлила, подбирая слова – Я поехала с Наташей сюда потому, что почувствовала какое-то колдовство, когда впервые увидела Григория Ивановича. Сначала подумала, может, какой оберег у него сильный при себе. Я умею чувствовать колдовство.

– Неожиданно. – Анфиса, не отрываясь, смотрела на меня – И как ты это чувствуешь?

– У меня кончики пальцев, словно иголками, начинает колоть.

– И что ты делаешь, когда почувствуешь колдовство? Ты можешь его нейтрализовать?

– Нет, я не умею этого делать. – Честно призналась я – Обычно, я сразу же звоню своему приятелю, Сакатову Алексею Александровичу, он профессор в этом деле, и мы вместе начинаем думать, как быть дальше.

– Так вас целая организация таких! – Она уже с бо́льшим интересом посмотрела на меня – Значит, это не первый раз, когда ты почувствовала колдовство?

– Нет, не первый. – Подтвердила я – Но у нас не организация, скорее, клуб по интересам. Мы и познакомились с Сакатовым, когда я столкнулась с необъяснимыми событиями. Правда, я сначала думала, что это было исключительно одноразовое происшествие. Но, к сожалению, такое встречается не редко. Так что, если мы найдём что-то необычное в этой тетради, я подключу Сакатова.

– Знаешь, я бы очень хотела, чтобы вы мне помогли со всем этим разобраться. А насчёт Гриши, я хочу тебе сказать, что у него на самом деле есть амулет. Он мне сам его показывал, когда я у него дома была. Ему его тётя Вера дала. Амулет для привлечения богатства и успеха. На цепочке висит на шее. Маленький загнутый гвоздик. Когда мы пошли на речку, он его снял.

– Видать, очень сильный амулет, раз я его почувствовала. Тем более странно, что амулет сильный, а он сам не похож на удачного бизнесмена, даже машины нет.

– И квартирка небольшая, двухкомнатная хрущёвка. Да, видать не очень амулет к нему деньги притягивает.

– А может он не для денег, а для чего-то другого? – Спросила, подумав, я.

– Он мне так сам сказал. Ладно, давай с тетрадкой разберёмся для начала.

Глава 2. Грибной круг.

Я села рядом с ней, и она раскрыла тетрадь. Почерк у её отца был мелкий, буквы небрежно цеплялись друг за друга, расстояние между словами почти отсутствовало. Да, непросто такое прочитать. Немного помучавшись, Анфиса взяла ещё одну тетрадку с полки, и я стала записывать то, что она разбирала. Понемногу она привыкла к почерку, стала быстрее догадываться о том, что записано, и дела у нас пошли быстрее. То, что было написано в тетрадке, повергло нас, может, и не в шок, но впечатление произвело на нас оно сильное. Вот что было в тетради:

Решил всё записать, чтобы если что случится со мной, тогда все поймут, что я правду говорил. Мне Машка сказала, что видела Верку на том месте, где Галинка погибла, Верка там крутилась и всё какому-то Губцу что-то говорила. Значит, этот Губец живёт в лесу. Мы сначала думали, что Губец человек, но там никого нет, мы несколько дней там караулили. А потом поняли, что Верка колдунья, и что она служит ему, может сама его и вызывает. Я сразу Ваньке сказал, что она колдунья. Да где там! Сказал, что женится только на ней. Про Галинку больше и не вспоминает, матушка тоже ему вторит, хорошо, говорит, бог отвёл до свадьбы от такой жены, а то, как бы после свадьбы она с ума сошла. А Верка хитрая, она с Галинкой сначала дружила, у неё всё выпытывала. И бабка её в лесу странно пропала. Глаза у Верки злые, она со мной даже не разговаривает, наверное, чувствует, что я всё про неё знаю.

На свадьбе сидела, словно замороженная кукла. Живут с нами теперь, мне хоть домой не иди. Она меня так же ненавидит, как я её. Хотя при брате меня называет Коленька, и улыбается мне.

Я решил проследить за Веркой. Она собралась с утра по ягоды. Мать хотела с ней идти, да та ей, нет, мама, что вам по лесам ходить, отдыхайте. Я специально, когда все уснули, приставил полено к двери, чтобы услышать, когда она в лес пойдёт. И раздеваться не стал.

Я только что пришёл из леса, Верка ещё не пришла. Я теперь даже боюсь с ней жить в одном доме. И за своих боюсь. Она утром так летела в лес, что я еле успевал за ней. Она даже не обернулась, наверное, не думала, что за ней кто-то пойдёт. С местом, куда она шла, я не ошибся. Она прошла мимо пасеки и дошла до больших камней, которые рядом с болотом. Место там глухое, туда местные никогда не ходят. Там и нашли мёртвую Галинку. А Верка дошла до камней, корзину откинула, и руки на камень положила. И головой к нему прислонилась. Я лёг за пригорком, и выглядывал из-за сосны. И тут как заухало что-то. Она давай поклоны бить, на коленки упала. Подо мной как вроде что заклокотало. Верка достала какую-то бутылку, откупорила её и вылила на землю рядом с камнем. И я услышал, как она позвала: «Губец! Как ветер пыль понёс, так мои слова к тебе» И правда ветер поднялся, закрутился вокруг неё вихрем, и она сама закрутилась. Руками машет, рот скосила. Что-то ещё говорила, да я уже не расслышал. Страшная такая стала. Я тут уж больше не мог смотреть, отполз подальше и побежал в деревню. Что за Губец, не знаю, но встретиться с ним побоялся. Домой я не пошёл, до вечера с Афанасьевым в клубе лавки ремонтировал, помогал ему. Думаю, пусть Верка придёт, спать лягут, тогда и приду.

Верка с Иваном в воскресенье с дедом Трифоном в город уехали, а я пошёл на то место, где она колдовала. Всё время думал, хотел посмотреть, не осталось ли там что. Они только за дверь, я в лес сразу. Дошёл до того места, а там, где она колдовала, так круг будто кто вытоптал, а по краям его грибы растут, ровненько так, будто их высадили. Я к камню подошёл, там ничего, и вокруг ничего . Только грибы эти. Понятное дело, рвать я их не стал. А потом смотрю, а на траве высохшие капли крови. У меня по спине мурашки поползли от страха.

Сегодня она принесла целую корзину грибов. Я сразу узнал их. Все один к одному. Вот ведь сволочь колдовская. Она их в воде замочила в ограде, и пошла в огород. Я их опрокинул и ещё и потоптался. Визгу было, она, как резаная, орала. Ванька мне подзатыльник отвесил. А что я им скажу! Не поверят ведь. Колдунья она, всех решила отравить.

На этом записи в тетрадке закончились. Анфиса закрыла последнюю страницу и посмотрела на меня:

– И что скажешь?

– Похоже, она точно там колдовала. – Я развела руками – Жаль, что больше ничего он не написал! Хотя я и сама видела, как грибы кругом растут, ничего в этом необычного нет. Может, она на то место ходила, потому что знала, что оно грибное.

– Может, ещё скажешь, что она сама садила в лесу грибы? Или удобряла их? – Анфиса с усмешкой посмотрела на меня – Мичуринец такой добровольный. Нет, Оля, никогда я в это не поверю. Грибы, может, и растут в лесу иногда кругами, я не спорю, только у моего отца родители в один год умерли, мне было два года тогда. Я их не помню. А Грише, значит, было лет пять. Они друг за другом умерли, бабушка сначала, осенью, а дед зимой. А дед, знаешь, какой крепкий был! Мама моя говорила, что он никогда не болел, и руками подкову мог разогнуть. Силища была, как у медведя. И дружно они жили, бабушка работала на ферме, а он трактористом. Мне кажется, то, что папа опрокинул эти грибы, он им подарил несколько лет. И себе тоже. Потому что он к тому времени, как они умерли, уже женился на моей маме и отдельно от них жил. Я же тебе говорила, что тётя Вера не очень-то роднилась с моим отцом и матерью.

– Интересно бы посмотреть на то место. Ты знаешь, где оно?

– Нет. Но где старая пасека была, знаю.

– Пошли завтра сходим с утра?

– Посмотрим. Не хочется тётю Веру настораживать. Если это всё правда про неё, тогда лучше на рожон не лезть. Может даже, я туда одна схожу, когда вы уедите.

– Знаешь, я сейчас Сакатову позвоню, и попрошу, чтобы он про эти круги грибные посмотрел в своей картотеке. У него к каждому необычному событию обязательно своя история припасена. Или сказка какая-нибудь страшная. Да ещё и кровью она полила то место. Я думаю, его это заинтересует. А если он что-то необычное отыщет, то ещё и сам сюда примчится. Можно я сфотографирую эти записи и вышлю ему?

– Высылай.

Я сфотографировала свои записи, отправила Сакатову и сразу же ему позвонила. Он был в гостях, поэтому мы договорились, что я ему перезвоню вечером, когда одна буду в комнате, чтобы Наташку не пугать. Но уже минут через пять он сам мне перезвонил, сказал, что вышел на балкон, и чтобы я ему кратко сказала, что у меня случилось.

– Посмотри, что есть о грибных кругах. И кто такой Губец. У нас тут подозрительная тетрадка, и там одна история необычная написана. Со слов очевидца события. Мы её переписали, и я тебе это скинула.

– Понял, как домой попаду, сразу этим и займусь. Оля, но сейчас тебе со всей ответственностью могу сказать, что такие грибные круги ещё называют ведьмиными. Так что, будь осторожна. Как называется деревня, куда ты приехала?

– Каневка, в Артёмовском районе.

– А фамилия хозяев?

– Кудиновы.

– Понятно. И обязательно позвони вечером.

Я повернулась к Анфисе, чтобы передать, что мне сказал Сакатов, но она это и сама услышала. Она ничего не сказала, только покачала головой и убрала тетрадку в пакет.

– Анфиса, – спросила я её – а других записей никаких не осталось у тебя от отца? Может, он ещё где писал.

– Нет, теперь ничего не осталось. – Анфиса отрицательно покачала головой – Я целый ворох всяких бумаг сожгла! Знаешь, сколько у них барахла всякого скопилось! Если бы я, конечно, знала, я бы внимательнее их разбирала. Оставила только фотографии, квитанции, да эту тетрадку. С собой я увезла только документы на дом. Странно, конечно, что так неожиданно записи заканчиваются.

Мы с Анфисой вышли из дома. Скрипучую дверь она снова закрыла ржавым ключом и положила его под порог. На пороге сидела серая кошка, облизывала свою блестящую на солнце шубку и на нас не обращала никакого внимания. Я наклонилась и погладила её. Кошка замурлыкала.

– Я, сколько себя помню, не любила гостить у тёти Веры. – Рассказывала мне Анфиса по дороге домой – Вроде и гостеприимная она, и всегда конфеты у неё были, и улыбалась мне. Но я относилась к ней всегда настороженно, неуютно мне было рядом с ней. Хоть и маленькая была, и с Гришкой мы вместе носились. Но вот не помню, чтобы кто из ребят у Гриши дома был. Сам он постоянно бегал по своим друзьям. А они к нему – нет. Видимо, не только я не любила у них бывать. Дети ведь всегда на подсознательном уровне чувствуют отношение к ним взрослых.

– Меня больше всего интересует этот Губец. Такое странное имя. И мне кажется, что это не человек. Это какая-то сущность, которая ей помогала в колдовстве. Слушай, а может там какое-то захоронение старое? В деревне ничего про это не говорили?

– Не знаю я ни про какое захоронение. Сейчас мне это ещё больше не нравится, не хватало ещё, что она покойников оживляет. – Анфиса передёрнула плечами, словно сбрасывая с них что-то – Интересно, откуда она его подцепила? Оля, ты будешь своей подружке об этом рассказывать?

– Нет, конечно. Наташа очень далека от этого. Если только я не почувствую какой-нибудь подвох от Григория Ивановича.

– Вот увидишь, недолго он за ней поухаживает. Тётя Вера не даст им жить. Наташа не первая, с кем он пытался связать свою жизнь. Алёнка, Гришина дочка, моей Насте рассказывала как-то про его неудачное сватовство. У него одна знакомая была, пару лет назад, она врачом в областной больнице работает, так она к нему даже переехала совсем, вместе собрались они жить. Да сбежала через неделю. А он её уже и с Алёнкой познакомил, и с родителями. Тоже сюда привозил. Алёнка у него спрашивает, что случилось, а он ей, она, говорит, совсем не могла находиться в его квартире. А Алёнка ему говорит, так ты к ней поезжай. А он говорит, ошибка была, хорошо, что расстались.

– Интересно. – Удивилась я – А зачем это Вере Петровне? Наоборот, лучше ведь, если он не один будет жить.

– Сама не пойму. Я тоже так считаю. Что хорошего, если мужик один живёт. Сам стирает, сам готовит. Да он и пытается свою жизнь устроить. Вот, с Наташей познакомился. Значит, не хочется ему одному быть.

 Так, рассуждая о Григории Ивановиче и его отношениях с женщинами, мы дошли до дома Веры Петровны, но решили ещё прогуляться, и пошли к речке. Там, возле мелководья, мы сели на бережок и смотрели, как в речке купаются двое мальчишек, лет по десять. Шуму от них было, словно купался целый батальон. Потом к ним присоединился ещё один, и вода уже кипела от шлёпающих по ней рук и ног. Мы решили тоже искупаться и прошли к мостику. Там сидели Григорий Иванович и Наташа. Они сидели рядом на краю мостика и молча смотрели на воду, а Наташа положила ему голову на плечо. Так как мы первые их увидели, то мы просто повернули обратно и снова вернулись и сели напротив мальчишек. Через некоторое время на берег вышла полная женщина в цветастом платье, с вязанием в маленькой корзинке.

– Дина! Привет! – Обрадовалась её появлению Анфиса – Ты что, в отпуске?

Дина, увидев Анфису, тоже заулыбалась, села рядом с нами, крикнув мальчишкам, чтобы они вышли погреться на солнце.

– Так с внуками приехала отдохнуть сюда. Да и маманьке с огородом хоть немного помогу, насколько здоровья хватит. Вон двое белобрысых, это мои. Димкины сыновья. Я ведь не работаю уже год. На инвалидности. А тебя давненько не было. Ты совсем приехала, или попроведать своих?

–Попроведать. Скучаю, всё равно тянет в родные места.      А ты одна, или с Пашей?

– Так мы с ним уже лет десять, как разошлись. Надоело пьянки его терпеть. Думаешь, просто так я на инвалидности-то? Все нервы вымотал. Что только я ни делала, и лечить пробовала, и кодировать. Даже тётя Вера мне давала какой-то отвар, чтобы он пьянку бросил. Да куда там! Максимум, месяца два не пил. С работы сколько раз вылетал. Денег нет, а на выпивку обязательно найдёт. Сейчас спокойно сплю хоть ночами. А то ведь придёт пьяный, да всю-то ноченьку орёт в кухне, своих чертей гоняет.

– А что, Вера Петровна заговоры знает? – Не удержалась я от вопроса.

– Маманька говорит, что она что-то умеет. Только она неохотно берётся, уговаривать надо. Вон, тётя Гутя говорит, несколько раз видела, как она летом рано утром выйдет на улицу, и золу из печки развеивает на дороге, и что-то там шепчет. Маманька мне сказала, чтобы я к ней сходила, рассказала о своей беде, уговорила помочь. Тётя Вера долго отнекивалась, потом мне сказала, чтобы я, как только Пашка уснёт пьяный, взяла чистый платочек, и лоб его им утёрла, и платочек привезла ей.

– И что, она тебе сказала, что поможет, этот её отвар?

– Нет, то-то и оно. Я съездила домой, сделал всё, как она сказала, привезла платочек, ей отдала. Она на следующий день мне дала пузырёк, а сама мне говорит, надо было раньше приходить, пока у него здоровье было.

– А причём его здоровье? – Удивилась Анфиса – И так понятно, что пьющий человек здоровьем не пышет.

– Не знаю, она так сказала. – Дина пожала плечами – Денег не взяла, говорит, сочтёмся. А чем сочтёмся, не понятно. Я и потом к ней подходила, и маманька хотела заплатить, та отказалась брать деньги. Говорит, раз не помогло, не за что деньги брать.

Мы с Анфисой переглянулись. Дина заставила мальчишек выйти на берег, у тех уже губы посинели от холода, но они упорно доказывали ей, что не замёрзли. Посидев минут пять на солнышке, они опять с криками побежали в воду.

– Ох, и неугомонь! – Вздохнула Дина – Ладно, хоть спят до двенадцати! Мы успеваем отдохнуть хоть утром от них. Завтра мы собираемся с маманькой на кладбище. Не хочешь с нами к своим сходить? Мы только рано, пока эти спят. Часов в восемь пойдём.

– Да, схожу. – Анфиса вопросительно посмотрела на меня, и я ей кивнула – Оля с нами пойдёт. Это подруга Гришиной невесты.

– Ещё одной! – Дина засмеялась – Ой, простите, – она виновато посмотрела на меня – нечаянно вырвалось!

– Да ничего, – успокоила я её – я уже кое-что знаю.

– Да уж. Не иначе, как министерскую дочку ждут! Да бог с ними! А ты что с домом-то будешь делать? Сама не хочешь сюда перебраться?

– Не хочу, пусть стоит. Или на дрова продам.

Мы посидели ещё немного, и пошли, не торопясь, к дому. От речки к дому шло стадо гусей, они тоже шли не торопясь, поэтому мы их пропустили вперёд, так как самый крупный гусь очень зорко охранял свою семью, и мы решили не провоцировать его. Возле открытых ворот стояла Вера Петровна, встречавшая своих питомцев. Гуси, увидев её, захлопали крыльями, загоготали, а она, помахивая тонкой веткой, загоняла их во двор.

– Вы что, одни? – Спросила она нас – А Гриша где со своей?

– На речке. – Ответила я – Вода тёплая, купаются.

Она что-то тихо сказала, опустив голову, и прошла в загон вслед за гусями. Во дворе, у открытой двери сарая, Иван Рафимович чинил деревянную лестницу. Увидев нас, он заулыбался, и отложил молоток с гвоздями.

– Ну как, сходила в свой дом? Я в начале лета там был, проверил, как он перезимовал. Эх, Анфиса, негоже, что он пустует. Дому хозяин нужен, чтобы следил за ним.

– Да где взять этого хозяина-то. – Анфиса усмехнулась – Если кто будет покупать, продам, за сколько бы ни просили.

– А не жалко? – Прищурился Иван Рафимович – Ведь тут ты родилась, родители твои всю свою жизнь прожили в нём.

– Жалко, да только я сюда никогда не вернусь. И далеко теперь я живу, сюда не наездишься. Дочки тоже не поедут.

– Не зарекайся! – Из загона вышла Вера Петровна, вытирая о передник руки – Жизнь-то длинная, кто знает, как дальше она сложится! Старых людей тянет на родину свою!

– Вон, Семёновы, жили-жили в городе, а потом взяли и приехали в родной дом обратно! – Поддержал супругу Иван Рафимович – Отремонтировали его, второй год живут, корову завели, огород садят. Сыновья к ним приезжают, довольны все. Мы и Гришке своему говорим, что там, в городе, забыл! Возвращайся к нам.

– А здесь что ему делать? – Ответила ему Анфиса – Работать негде, а ему ещё далеко до пенсии.

– Вот и он нам так отвечает! – Иван Рафимович грустно посмотрел на Анфису – Как тут нечем заняться? Работа всегда найдётся у хорошего хозяина! На станции есть работа, на железной дороге, там всегда им кто-то требуется!

– Пойду за Гришей схожу. – Сказала Вера Петровна, направляясь к воротам – За стол пора, голодные уже все. Анфиса, иди огурцов порви, луку зеленого, да салат сделай. У меня жарко́е готово, давно уже в печи томится, сейчас вернёмся, поедим.

Анфиса пошла в огород, а я села на узкую завалинку под окном дома. Иван Рафимович сел со мной рядом.

– А что, Наташа давно уже одна живёт? – Спросил он меня.

– Да, давно. В нашем возрасте не просто знакомиться.

– Ну да, ну да. У нас Гришка тоже уже давно один. Не пойму я, вроде он у нас не плохой, работящий, не пьёт. А всё не везёт ему с бабами!

– Так, может, ждёт какую особенную?

– Да какую там особенную! Недавно нам с матерью заявил, что один будет жить, раз никак не получается у него семейная жизнь. Мы, понятное дело, на него с матерью накинулись, что, мол, надумал! Какую уж он там ищет королевишну!

– И Вера Петровна его ругает, что он один? – Осторожно спросила я.

– О! Ещё как! Молится постоянно, чтоб послали ему жену. В том году приезжал с одной, так мать ему все ужи прожужжала, что баба хорошая, и машина у неё, и сама такая шустрая, и с ним хорошо так говорила, ласково. Да нет, звоним ему, он опять один! Куда она делась, спрашиваем, а он, не сошлись характером! Видишь как! Характером они не сошлись. Мы с матерью вот уже пятьдесят семь лет вместе живём, всяко было. Даже дрались, по молодости. И ничего, характеры тоже у нас с ней не простые. Если что не по ней, так тоже, искры во все стороны сыплются. Сейчас уж, стариками стали, и то иногда по целым дням молчим, не разговариваем. И ничего. Зато вон я зимой заболел, кашель такой был, что выворачивало, так она за мной, как за дитём ходила.

– А как с первой женой Григорий Иванович жил? Хорошо?

– Да кто их знает, не шибко они с нами и делились своей жизнью. А Маргарита совсем с нами не разговаривала, что ни спросишь, то только «да», «нет», и то сквозь зубы. А потом совсем перестала приезжать. И Алёнку к нам редко отпускала. Поэтому та к нам и не ездит, не приучена. Сначала, когда Маргарита родила, Вера к ней ездила в город, помогала. Да только Гриша нам потом сказал, чтобы мы не ездили, Маргарита, мол, сама справляется, ей её мама помогает. Мы и поняли, что она нас не хочет видеть.

Я сидела и слушала, удивляясь, как на одни и те же события у разных людей такой разный взгляд. Анфиса считает, что Вера Петровна мешает Григорию Ивановичу личную жизнь устроить, а Иван Рафимович, говорит, что они сами переживают, что он всё ещё один. Поди, разберись тут! И тут я вспомнила, что сколько бы раз Вера Петровна ни проходила возле меня, колдовства от неё я не почувствовала.

Анфиса вернулась с огорода с тазиком пузатых огурцов и пучком зелёного лука. Мы с ней пошли в дом, и на кухонном столе начали резать овощи на салат. Я подняла глаза на шкафчик, висевший над кухонным столом, и увидела за стеклянной дверкой, на полке, разложенные на хрустальном блюдце засушенные грибы с привязанными на ножках бумажками. Я показала Анфисе.

– Я надеюсь, что она не добавила в жаркое своё фирменное блюдо из грибов. – Анфиса осторожно открыла шкафчик и достала один гриб – И здесь какие-то знаки. – Она протянула бумажку мне.

Я взяла её в руку, и у меня отчаянно закололо пальцы. На бумажке были две строчки символов, похожих на арабские буквы. Это какой-то заговор. Я достала телефон и сфотографировала их. Во дворе послышались голоса Григория Ивановича и Наташи. Мы быстро закрутили бумажку вокруг сухой ножки гриба и положили его обратно. Я только успела шепнуть Анфисе, что на грибах я почувствовала колдовство, как в комнату вошла Вера Ивановна. Она просто влетела в кухню, отправив нас с Анфисой в комнату, и сказала нам, что сама всё доделает. Мы послушно прошли к столу и сели возле окна. В комнату вошли Григорий Иванович, Наташа и Иван Рафимович. Я посмотрела на Наташу. Утром она была счастливее. Она прошла и села со мной рядом, а Григорий Иванович пошёл к Вере Петровне на кухню.

– Баньку затоплю сейчас! – Радостно сообщил нам Иван Рафимович, садясь к столу – Веники свежие, заваришь их, так неделю берёзой от тебя пахнуть будет! Любите баню? – Спросил он, глядя на Наташу.

– Да, любим. – Ответила за всех Наташа – Я уже сто лет в деревенской бане не была, не парилась. Раньше, когда мы к бабушке ездили, она нам тоже всегда баню готовила. – Наташа вздохнула – Не стало бабушки, и не к кому стало ездить.

– Вот и я говорю! – С энтузиазмом откликнулся Иван Рафимович – Да как можно дом родной продавать! А что может сравниться с баней! Это же природная здравница!

– Ну всё, отец, хватит митинговать! – Вера Петровна поставила на стол большой котелок, вкусно пахнущий картошкой и мясом – Давайте, двигайтесь ближе. Я звала к нам в гости Стёпу с Гутей, да они отказались, не захотели нас стеснять. Ладно, в другой раз.

Иван Рафимович за ужином снова нам разлил по рюмкам свою настоечку, и на мой вопрос, как такая вкусная у него получилась, подробно рассказал, как долго он шёл к этому замечательному рецепту. Григорий Иванович несколько раз пытался перевести разговор в другое русло, но Ивана Рафимовича было не унять. Теперь я знаю, какое у него любимое хобби. Он бы, может, и дальше об этом говорил, да Вера Петровна цыкнула на него, подкрепив сердитым взглядом, и он умолк буквально на полуслове. После ужина, ни смотря на то, что Вера Петровна была против, мы с Анфисой и Наташей помогли ей вымыть посуду и убрать со стола. Наташа даже в кухне и на крыльце пол вымыла. Меня это развеселило, я вспомнила, как мой брат Илья в таких случаях говорит: «Вот ведь как замуж хочется!»

Григорий Иванович предложим нам всем пройтись по деревне, с соседями поздороваться, новости узнать. На скамеечках перед своими домами почти везде сидели местные жители, обсуждая новости. Григория Ивановича и Анфису узнавали, и они в каждой компании рассказывали про себя, и разговор плавно переходил на обсуждение международных событий. Время было уже около девяти часов, а мы только одну улицу прошли. А мне ведь надо было поговорить с Сакатовым, тот, поди уж весь от нетерпения извёлся, если что откопал. Поэтому я извинилась, сказав, что у меня важный звонок и пошла к речке. Там уже не было малышей, зато сидели два парня и девушка. Я прошла дальше, к мостику, села на него, сняла обувь и опустила ноги в тёплую воду. Конечно, отовсюду налетели комары, и я пожалела, что не взяла с собой из сумки средство от них.

– А ты что тут одна сидишь? – Раздался детский голос позади меня.

Я вздрогнула и обернулась, чуть не выронив телефон в воду. Позади меня, на берегу, стоял пацан лет восьми-девяти, в мокрых трусах и с облезлым носом.

– Думаю. – Ответила я и засмеялась.

– О чём? – Не отступал он.

– О разных колдунах и ведьмах. – Честно сказала я.

– Я тоже знаю кое-что. Если хочешь, могу рассказать. – Он, не дожидаясь моего ответа, сел рядом со мной и тоже опустил ноги в воду.

– Хочу. – Ответила я.

– А никому не расскажешь? – Он наморщил лоб и строго на меня посмотрел.

– А что, это тайна?

– Конечно. Мне бабуля сказала, чтобы я не болтал по деревне.

– А зачем ты мне тогда хочешь рассказать, если бабуля тебе запретила?

– Так ты ведь тоже знаешь про колдунов! Это нельзя рассказывать тем, кто будет надо мной смеяться. – Совсем по-взрослому рассудил он.

– Нет, я не буду смеяться, честно, я знаю, что они существуют, и я не раз сталкивалась с ними. И я никому больше не расскажу. – Успокоила я его. – А как тебя зовут? Меня Ольга Ивановна.

– Павел Шубин. – Почти официально представился он – Мы с бабулей в лесу голос слышали. За земляникой пошли, собирали, собирали, а я банку потерял. Мы снова вернулись, а банка у меня рассыпана. Я стал собирать ягоды обратно, а бабуля села рядом. Достала воду, а тут кто-то говорит: «Пить!» А никого нет рядом. Бабуля встала, оглянулась, даже крикнула, кто там. Я думал, что рядом кто спрятался, хотел поискать, да бабуля не разрешила, сказала, чтобы я от неё не отходил. А потом, говорит, пошли отсюда, в другом месте ягод наберём. Меня взяла за руку и быстро потащила. А нам снова тот голос говорит: «Пить!» Бабушка меня ещё быстрее потащила, мы чуть не бегом побежали. Бежали, бежали, и опять на ту поляну выбежали. И кто-то засмеялся. Бабуля вытащила воду, вылила на землю и мы сразу из леса вышли.

– А голос–то мужской? – Спросила я.

– Нет, не мужской. Старик какой-то говорил. Я у бабули спросил, кто это, а она говорит, леший.

– А куда вы ходили за ягодами, где старая пасека?

– Нет, мы так далеко не ходим. Здесь, недалеко, за огородом дяди Мити. – Он махнул рукой в сторону деревни. – К пасеке никто не ходит.

– Почему?

– Так там в том году туристов убили. Говорят, что место плохое.

– Туристов убили? Как их убили? – Я, сама не знаю почему, разволновалась.

– Ночью кто-то к ним в палатку залез и задушил парня и девушку, и кровь выпил.

– О господи! Нашли, кто это сделал?

– Нет, милиция по домам ходила, всё спрашивала. С собакой приезжали. Я потом уехал домой, но бабуля говорит, так и не нашли никого, кто это сделал.

– Ну, у вас тут и странные дела творятся! А что в деревне-то про это думают? Наверняка, между собой обсуждают.

– Обсуждают. – Серьёзно ответил Павел. – Я слышал, как дядя Митя бабуле сказал, что опять лесовик вернулся.

– Какой лесовик? Кто это?

– Наверное, они колдуна так зовут. Я думаю, что это лесной колдун. Злой.

– Паша! Паша! Домой! – Раздался недалеко от нас зычный женский голос.

Паша соскочил и крикнул:

– Я здесь! – Потом спросил меня – А ты к кому приехала?

– К Кудиновым.

– Надолго?

– Завтра уезжаю.

– А-а! – Разочарованно протянул он – Я думал, что мы с тобой вместе сходим на то место, где с нами колдун разговаривал.

– Паша! – Снова крикнула женщина.

– Да иду я!

Он пошёл по берегу, потом обернулся ко мне и спросил:

– Давай я днём за тобой зайду и сходим?

– А бабуля не заругается, что мы с тобой в лес уйдём? – Обеспокоилась я.

– Нет, я и один туда после этого ходил. Только испугался и обратно прибежал.

– Мы утром на кладбище собрались, если только после него. А можно я с собой и Анфису возьму? Она местная.

– Сколько ей лет?

– Взрослая, как я.

– Ладно, бери. – Милостиво разрешил он – Зайду за вами днём. Не бойтесь, я теперь в лес с оружием хожу.

Он припустил бегом, а я набрала Сакатова. Паше я сразу поверила, и этот лесной колдун мог вполне быть тем самым Губцом, о котором писал отец Анфисы.

– Оля, я не хочу тебя пугать… – Начал Сакатов.

– Но придётся! – Не удержалась я.

– Да, придётся. Можешь не иронизировать. Ты себе даже не представляешь, сколько разных историй про эти круги. Но половину можно смело отбросить, придуманные. Но есть несколько историй, которые меня заинтересовали.

– Подожди. – Остановила я его – Сейчас мне мальчишка деревенский рассказал тоже очень занимательную историю. Которая недавно с ним и с его бабушкой приключилась – Я повторила ему Пашину историю, и заодно рассказала об убитых прошлым летом туристах – Я подумала, что это тот самый Губец, о котором мы прочитали в тетрадке.

– Да, занятная там история написана. Про Губца ничего не нашёл, но мой друг Лапшин мне кое-что поведал, но это позже, а сейчас хочу тебе рассказать про грибы.

– Да, ещё у Веры Петровны грибы подписанные в шкафчике хранятся. – Вспомнила я – Мне кажется, что не один год они уже там. Даже не понятно, к какой породе эти грибы относятся. Давай свою историю, если она не длинная, я тут всё-таки в гостях, не хочу ночью возвращаться.

– Постараюсь покороче. Слушай. – Он сделал паузу, как хороший артист, и начал мне рассказывать.

Давно это было, в девятнадцатом веке. Здесь у нас, на Урале. Жил бедный помещик, Посту́хин Иван Иванович. Было ему уже лет под пятьдесят, жена у него сбежала с каким-то военным, ещё по молодости, и он больше не женился. Любил предаваться мечтаниям, так сказать, местный Обломов. Таких в России-матушке много было. Хозяйство его было в упадке, он им совсем не занимался. Ладно ещё, что управляющий у него, Демьян Тимофеевич, был грамотный и не вороватый. Он из последних сил старался, чтобы его хозяин ни в чём не нуждался. Как на себя работал. Так вот, приходит из самого Петербурга Ивану Ивановичу депеша, так мол, и так, почил в бозе ваш дальний родственник, двоюродный дядя по материнской линии, Посветов Николай Дементьевич, и оставил вам немалое наследство. От такой, неожиданно нагрянувшей новости, Иван Иванович сам от радости чуть душу богу не отдал. Он таких денег отродясь не видел. А он, повторюсь, был великий прожектёр, планов в голове у него было, ого-го! Первым пунктом в его длиннющем списке важных дел было строительство нового родового гнезда. Старый дом его был уже ветхим, давно не ремонтированным, в затяжные осенние дожди в его парадной зале стояли тазики и бочки, собиравшие небесную влагу, беспрепятственно скатывающуюся на рассохшийся и истёртый паркет. И вот, выписывает Иван Иванович из Италии архитектора, да не абы-какого, а самого наилучшего, имя его он выговорить не мог, поэтому называл его Пискуль. Тот откликался, только что-то ворчливо каждый раз добавлял. Может, ругался по-своему. По-итальянски. Он приехал с чертежами прекрасного двухэтажного дворца в стиле раннего барокко, как и царский зимний дворец в Петербурге, построенный знаменитым архитектором Бартоломео Растрелли. Как только развернул он перед Иваном Ивановичем чертёж парадного фасада, у того глаза загорелись, дух перехватило, он уже мысленно ходил по анфиладам длинных залов, а вокруг него вились стайки прекрасных дам. Как уж его управляющий Демьян Тимофеевич ни пытался вразумить, что такой дворец может стоять только в тёплой Италии, а у нас Урале должны быть и окна поменьше, и потолки пониже, иначе никаких дров зимой на обогрев не напасёшься, да куда там! Сказал барин, что будет у него такой дворец, значит – будет. Стали место выбирать для дворца. На старом месте Иван Иванович не захотел новый дворец возводить, низкое оно, да и болото рядом. Вот и стали по окрестностям ездить втроём – Иван Иванович, Пискуль, да Демьян Тимофеевич, который и управлял двуколкой. Выбрал Иван Иванович место на горке, на высоком берегу реки, да Пискуль головой отрицательно качает, нет, мол, и что-то по-своему лопочет, руками машет, объясняет. Поехали дальше, ещё несколько мест выбрал Иван Иванович, а итальянец всё знай, башкой вертит, не нравится ему всё. День так ездят, другой, и итальянец, наконец, одобрительно показывает на место, которое находится почти на границе владений Ивана Ивановича. С одной стороны – поле большое, а с другой стороны сосновый бор подходит. Сосны – одна к одной, все, как на подбор, высокие, крепкие, корабельная роща, одним словом, прямо как на картине Шишкина. И склон не большой, вверх от поля поднимается плавно. Только показывает Пискуль, что надо вырубить часть леса, а не в поле строить. Демьян Тимофеевич начал было протестовать, что, мол, нельзя этот бор вырубать, тут угодья хорошие, зверьём и птицей кормится, почитай, не одна деревня в округе, включая и самого Ивана Ивановича со своей челядью. Но Иван Иванович зацыкал на него, заткнул его возражения хозяйской своей волей. Потому что и ему это место тоже понравилось. Видное такое. И намного ближе к губернскому городу, чем его старый дом. И дорогу хорошую теперь он может от города прямо до дома проложить. Так и определились с местом. Иван Иванович своего управляющего торопит, чтобы крестьян послал на вырубку леса, а тот ему, куда торопиться, давай дождёмся, когда птенцы из гнёзд вылетят, зачем зря губить! Но Ивану Ивановичу не до птенцов. Делать нечего, снарядил Демьян Тимофеевич десяток лесорубов, отметили они границы вырубки, и пошло дело. И тут, на следующий же день, придавило насмерть одного лесоруба толстой сосной. Пока то да сё, вечером телега за покойником приехала, а тело-то пропало. Народ зашептался, что не хороший почин на новом месте. Иван Иванович только отмахивался от всех предупреждений. Опять застучали топоры. И вдруг, барин рано утром прибегает в избу к Демьяну Тимофеевичу, так сказать, в одних подштанниках, с выпученными глазами. Демьян Тимофеевич отродясь не видывал, когда его барин так рано вставал. Вбежал Иван Иванович в избу, перебудил всё многочисленное семейство своего управляющего, вызвал его самого на улицу и заговорил испуганным голосом: « Демьян! Я чуть ночью не помер! Меня кто-то затащил под землю, душил меня, и грозил, что если я вырублю лес, то в следующий раз меня не отпустят, а додушат уже по-настоящему!» Демьян смотрит на него, ничего не может понять, а тот снова стенает: « Не знаю кто это, только он страшный и руки у него длинные, и холодные, как могильные плиты! Он не человек! Демон это! Вельзевул! » Демьян наконец выговорил: « Барин, так может это просто сон? Сон тебе плохой приснился!» Барин трясущимися руками сдёргивает рубашку ночную с шеи и показывает ему пальцем: «Сон? Сон? Разве ото сна синяки такие на шее остаются? Шея до сих пор болит! Нет, Демьян, там или демон или колдун был, поэтому запрягай Шустрого и давай за бабкой Опа́лихой, только она мне поможет!» Бабка Опалиха была местной знахаркой, к ней даже издалека приезжали, кто лечиться, а кто и за помощью другого рода, за сердечной. Хоть и поговаривали, что она с нечистой силой водится, и даже дьякон Варфоломей неоднократно пытался её на путь истинный наставить, грозя анафемой. Но она всё равно занималась тем, чем всегда была сильна её семья. Колдовством. Демьян кинулся к конюшне, запряг Шустрого в двуколку и полетел со всех шустрых ног в соседнюю деревню, Окунёвку, за Опалихой. Опалиха, несмотря на ранний час, уже хлопотала в курятнике, и не стала задавать лишних вопросов, просто вымыла руки, поправила платок и села в двуколку. Барин зря вызывать не станет, понятно, случилось что-то. Ещё издали Демьян увидел, что хозяин мерит двор нервными шагами, ждёт их, даже в дом не заходит. Опалиху, как только она слезла с двуколки, Иван Иванович сразу схватил за руки и запричитал: «Помоги, Христом богом прошу, страху натерпелся! Никогда не было так страшно! Помоги, матушка!» Опалиха невозмутимо прошла в спальню, а барин с Демьяном за ней. Она встала посреди комнаты, глаза прикрыла, да как затрясётся вся! Губы шевелятся, глаза под закрытыми веками кругами ходят, в общем, картина страшная. Иван Иванович ещё после ночи не отошёл, а тут снова тоже затрясся, говорить не может, только мычит. Демьян его на кресло посадил, да шалью укрыл. Опалиха тряслась, тряслась, а потом открыла глаза и скомандовала: «Едем на вырубку!» И уверенным шагом пошла на двор, села в двуколку. Иван Иванович рядом сел, Демьян взялся за вожжи. Поехали. Ехали молча, никто Опалиху ни о чём не спрашивал, а она сама ничего не говорила. Приехали на вырубку. А там никого нет, лесорубы по домам разбежались, кто-то уже им сказал, что барина из-за вырубки чуть не придушили, что лучше не гневить. А кого не гневить, никто не знает, но на всякий случай разбежались. Опалиха слезла с двуколки, зашла в лес и медленно начала идти мимо поваленных деревьев, осматриваясь. Потом встала на колени и ладони положила на землю, будто прислушиваясь. А сама тревожная вся такая, будто боится чего тоже. Иван Иванович из двуколки даже не вышел. Сидит, съёжился весь, и смотрит за Опалихой, глаз с неё не сводит. А Демьян подошёл к краю вырубки, но ближе тоже не пошёл. И сам тоже прислушивается, да по сторонам насторожённо смотрит. Он взять в толк не может, ну как так, труп работника пропал, кому он нужен? И тоже нехорошие предчувствия у него зародились, да он помалкивает, ждёт, когда Опалиха сама расскажет, что увидела. Она больше об этом знает. И вот, лес словно вздрогнул. А от земли вверх пыль стала подниматься, будто её ветром поднимает, а ветра нет. И пыль эта совсем плотная стала, уже и Опалихи совсем не видно, и будто что гудит. Потом в пыльном облаке силуэт появился, человек, не человек, не понятно, и к Опалихе обе руки протянул. И долго так стоял, а пыль вокруг него так и клубится, так и клубится, и на землю не оседает. Среди гула вроде обрывки слов слышно, но слов не разобрать. Потом пыль разом обвалилась на землю, и затихло всё. Опалиха поползла от места, где только что был силуэт, ползёт, мычит, вся в пыли. Демьян кинулся к ней, помог подняться. Вот она им и сказала, что под землёй сила тёмная спала много веков, так, иногда откроет глазок, посмотрит, что на земле творится, и опять сон на неё навалится. Кто-то её заморочил, чтобы она не злодействовала среди людей. А начали рубить здесь вековой лес, вот и разбудили её. А тут ещё и покойник окропил её кровью. А она давненько кровушки не пила, ох как она по ней соскучилась! А как очнулась она, так и увидела, что её связывают охранные заклятия. Но теперь она окрепла, вкусив крови пролитой, она теперь может властвовать над людьми, она знает, как это сделать, ведь у неё есть теперь человек. Только жаль, что люди такие хрупкие, недолговечные. Ну ничего, зато их вон сколько много. И она не даст построить над собой людское жилище, ей нужен воздух, лес, небо. Простор ей нужен. Ишь, человечек, чего задумал! Да она не только не даст построить над ней дом, она и сметёт другие жилища вокруг себя, когда дотянется до них. Вот что рассказала им Опалиха. Барин затрясся: «А что делать-то теперь?» Опалиха бесстрастно ответила ему: «Отправляй своего иноземца домой, ремонтируй свой родовой дом и не суйся с топором больше в этот лес! Итак уже тут наделал делов». Вот Оля, какая история.

– А что дальше было? – Спросила я.

– Что именно с Иваном Ивановичем было, история умалчивает. А конкретно с двумя деревнями Окуневкой и Дураково, которые рядом с тем лесом были, то нет больше их на картах. Я подшивки старых газет посмотрел, и только в одном месте вскользь упоминается, что деревни эти брошены оказались из-за того, что мор прошёл по ним. Кругом, значит, деревни остались нетронутыми, мор там не прошёл, а эти сразу вымерли.

– И что ты думаешь по поводу этого растущего зла под землёй? Это про ад и демонов?

– Нет. Это я про грибницу. Да-да, не удивляйся. Это именно так. Приедешь в город, сразу ко мне приезжай. Всё объясню тебе наглядно. А пока будь осторожна. Между прочим, Окунёвка была всего в трёх километрах от вашей Каневки.

– Это далеко. Да нас той злой грибнице не добраться.

– Скорость роста грибницы – примерно 10 см в год. И это, заметь, простой, вегетарианской. А если она себя будет ещё кровушкой подпитывать? Поняла, к чему я? А есть ещё такой гриб, плазмодий называется, так он вообще передвигается 1 см в час. И веселки обыкновенные подрастают за две минуты на один сантиметр.

– За триста лет грибница уже одряхлела. – Возразила я.

– И опять не соглашусь. Грибному кольцу в Балтиморе, это во Франции, семьсот лет. И в диаметре оно 600 м. Как тебе грибница? Знаешь, Оля, грибы – самые странные жители земли. Их ещё называют третьим царством, так как они не относятся ни к животным, ни к растениям. По способу питания – они как животные, у них нет хлорофилла, и они не обладают способностью к фотосинтезу. Как и у животных у них есть и мужские и женские особи. И в своём хромосомном наборе они похожи на человека. А ещё они ровесники динозавров и папоротников. Только тогда они были ростом с наши современные деревья. Археологи обнаружили на территории Саудовской Аравии окаменелости, по которым видно, что грибы имели высоту до десяти метров.

– Так это грибы, а сама грибница, она же просто плесень, слабенькая и редкая.

– Да кто тебе это сказал! – С энтузиазмом воскликнул Сакатов – Никакая она не слабенькая, она сильная. Грибы – они как айсберг. На земле находится их малая часть, его плод. А плод – это продукт жизнедеятельности, а не сам живой организм. А организму самой грибницы можно позавидовать.

– Скажи про Губца, кто это?

– Нигде ничего про Губца нет. Но я думаю, это тот человек, которого грибница держит за проводника в мир людей.

– То есть этот тот лесоруб, чьё тело попало к грибнице?

– Говорю тебе, не знаю! Мне ведь Лапшин про грибницу идею подсказал. И сказал, что там, внутри грибницы, за это время может уже не один человек перебывал, за столько-то лет. Мы с ним так порассуждали, что только по названию можно судить. Губец, вроде как губить кого-то. Или кровь пить. А ещё он сказал, что это не обязательно какой-то злодей. Мы привыкли, что человеку природа редко сдаёт сдачи. А это существо может отстаивать свои территориальные интересы. Иди домой. Я не думаю, что твоей Наташе там что-то грозит, но будьте осторожны. Грибница – не демон, она злокозни людям не строит. Но она не любит, когда её границы кто-то ущемляет. Мне кажется, поэтому туристов у вас там погубили.

– Палатка – не дом. – Возразила я.

– Так для него, может, нет разницы, что над ним построили – лёгкую палатку или дворец. Но спорить не буду, это просто моё мнение.

Как только мы поговорили с Сакатовым, я вспомнила про таинственные знаки, которые были написаны на бумажке с грибом. Я отправила ему фотографию. Потом подумала, и на всякий случай, эту фотографию отправила и Анне, хранительнице артефактов с Алтая, и подписала, что это было прикреплено на сухом грибе.

Глава 3. Макушкина поляна.

Я пошла к дому. Парни и девушка всё ещё сидели на берегу, на траве перед ними были разложены бутерброды, и стояла бутылка вина. Из кустов выскочил большой пёс, но один из парней свистнул, и пёс пронёсся мимо меня на зов хозяина.

Тихо спустились на землю сумерки, вытеснив душный зной, запахло сеном и парным молоком. На улице уже никто не сидел на лавочках, и в окнах зажглись огни. В дом идти было не охота, так хорошо и спокойно было, в городе у нас такой тишины нет. И такие родные деревенские звуки! И эта агрессивная грибница из головы не выходила. Вот и подумаешь сто раз, прежде чем палатку в лесу ставить, вдруг там, в земле, кому-то такое не понравится. Как у нас любят сейчас говорить, нарушение личного пространства.

Во дворе на завалинке сидела Анфиса. Она разговаривала с кем-то по телефону, но увидев меня, быстро попрощалась и спросила:

– Ну что профессор твой сказал? Есть какие-то предположения у него?

– Есть. Одно страшнее другого. Пошли, пройдёмся, расскажу.

Мы с ней прошлись по улице раза три, пока я ей пересказала всё, что услышала от Сакатова. Она молча слушала, только когда я про туристов сказала, тоже усомнилась, что это грибница сделала. Но согласилась, что такой вариант тоже может быть.

Только мы с ней повернули к дому, как раздался звонок от Анны:

– Оля, здравствуй. Вижу, опять у вас новое дело. Я сейчас не дома, уехала в Пермь, это недалеко от вас, меня попросили помочь с поимкой одного очень странного копателя могил. Но то, что написано на бумаге, я и без своих архивов узнала, я с таким уже сталкивалась. Это сонное заклинание.

– Сонное заклинание? На кого? – Спросила я.

– Получается, что на того, кто имеет отношение к этому грибу. Видимо, вы столкнулись с сущностью, которая вошла в симбиоз с мицелием грибницы. Мицелий – это вегетативная основа грибов. Мне кажется, что в результате такого симбиоза образовалась микориза, или грибокорень. И в нём-то и сидит сущность, которая контактирует с человеком. Не знаю цели контакта, это всё зависит, какая сущность притаилась в грибокорне. Но вряд ли цели добрые. Ваша хозяйка засушенного гриба, скорее всего, когда-то вызвала ритуалом себе помощника, вернее, она думала, что помощника. Мы с тобой знаем, что добровольных и бескорыстных помощников со стороны тёмных сил у человека нет. Они обязательно за свою помощь запросят цену. И она будет в десятки раз дороже той услуги, которую человек просит у потусторонней силы. Чтобы очистить грибокорень, надо уничтожить сущность, сидящую в ней.

– Аня, а как нам выяснить, что за сущность сидит в грибнице?

– Есть древние ритуалы, их шаманы проводили на месте, на котором собиралось поселиться их племя. Они очищали воздух, землю, воду, от всех, кто мог навредить людям. Это не простой ритуал. Он состоял из двух этапов, вот первый ритуал и показывал шаманам, кто облюбовал определённое место. Он заглядывал туда, где обитали эти сущности, а потом изгонял их.

– Звучит невыполнимо. У нас тут нет шаманов.

– Но у вас есть человек, который очень хочет освободиться от влияния этой силы. Он-то наверняка знает, кто там притаился. Вам надо с ним заключить союз. Это, конечно, не просто. Обычно люди не хотят рассказывать о своих преступлениях, совершенных с помощью вызванной ими чёрной силы.

– Мы попытаемся. Рядом со мной сейчас её племянница, она тоже хочет докопаться до правды. Вдвоём нам будет легче разговорить Веру Петровну. Можем подключить и её сына.

– У неё есть сын? Так-так. Пока ему ничего не говорите. Существует такое понятие, как передача проклятия. Если у неё сын появился после того, как она вступила в сговор с нечистыми, то он мог перехватить связь с ними.

– Боже! Это как? – Воскликнула я – Насколько я поняла, Вера Петровна начала колдовать задолго до рождения у неё сына.

– Плохо. Тогда он мог родиться со всеми задатками той тёмной сущности, с которой контактировала его мать.

– Но он вполне нормальный человек, работает, у него есть дочь. А дочь? Она тоже может быть тёмной?

– Нет, скорее всего, нет. Не он же ребёнка вынашивал. А то, что он кажется тебе вполне нормальным, так ты ведь не думаешь, что он должен выглядеть как чёрт? С рогами и хвостом.

– Аня, мне в это не верится. Он в общении очень такой позитивный, к людям нормально относится.

– Да, да, бабушек через дорогу переводит. Оля, он может просто быть паразитом. То есть, качать энергию из окружающих, и передавать её своему хозяину.

– Хорошо, я тебя поняла. Мы сначала с Верой Петровной поговорим. А там видно будет.

– Звони, если нужна будет помощь. И ещё, сын – это вторично, ты понимаешь? Уничтожите хозяина, и распадутся все связи. Сосредоточьтесь на истинном корне зла.

Анфиса и так поняла, о чём мы говорили с Анной, и стояла, задумавшись. У меня тоже был лёгкий шок от разговора с Анной. Как связать воедино грибницу, отца Анфисы, голоса в лесу, сонное заклинание, Веру Петровну и проклятие Григория Ивановича?

– Как ты думаешь, мы готовы с тобой поговорить с Верой Петровной начистоту? – Спросила я Анфису – Мы можем ей показать тетрадку.

– Надо подумать. Что ей эта тетрадка! Всегда можно найти кучу отговорок. – Анфиса пожала плечами.

–Тогда сказать про сонное заклинание. От этого труднее найти отговорку. – Не отступала я.

– Оля, я думаю про Гришу. Может с этого и начать. Она же не враг своему сыну. Наверняка хочет его избавить от хозяина. Самое главное, чтобы она поверила, что мы хотим помочь. А это будет не просто.

– Знаешь, утро вечера мудренее. Давай завтра сходим на кладбище, а там видно будет. Ещё мне сегодня Паша Шубин рассказал про то, что он с бабушкой в лесу голос слышал, из- за этого они даже поплутали немного. Предлагает туда сходить.

– Что там делать? – Пожала плечами Анфиса – То, что они голос в лесу слышали, это не новость. У нас давно уже люди слышат голоса в лесу, и плутают иногда, правда, всё на лешего списывают. Я сама не слышала эти голоса, но Лидия Ивановна, которую мы с тобой днём встретили, она не раз слышала. А один раз она в беспамятстве ночь провалялась в лесу. Она же одна живёт, вот никто и не спохватился, что она из леса не вернулась. А утром она очнулась, лежит на земле, а рука расцарапана. У неё потом долго рука болела, рана не заживала. Как она упала, не помнит. Помнит только, как ей кто-то сказал, чтобы она его напоила, и что после этого вроде какой-то шум был, или борьба. И всё. Очнулась утром.

– Господи, всё больше убеждаюсь, до чего же аномальная зона здесь у вас какая-то. И что, неужели никто не пытался узнать, кто разговаривает с людьми?

– А как узнаешь–то? Это ведь не радио, что с утра до вечера говорит. И не часто это бывает. Если кто и услышит голос, расскажет в деревне, люди поговорят между собой, а потом со временем забудется. Единственный раз, помню, когда вся деревня бурлила, так это я ещё в школе училась. В лесу ребята у нас заблудились, из нашего класса, трое, их всю ночь искали. А потом они сами вышли к деревне, под утро. Рассказали, что ехали на велосипедах по лесной дороге, и услышали, что кто-то плачет. Они сначала мимо проехали, а потом вернулись, велосипеды побросали на дороге, в лес пошли. И всё слышат, что где-то близко плач, прямо перед ними, а дойти не могут. Встали, покричали, но вглубь леса решили не заходить, боязно. Повернули обратно к дороге, да выйти к ней не могут, ходили всё кругами, ходили, и только к утру вышли, там их и нашли. Все бледные такие, напуганные. А Лёнька Шубин сказал, что они возле какой-то коряги сидели. А остальные этого не помнят, говорят, что только ходили, нигде не сидели. Лёнька чуть не ревёт, говорит, что там очень страшно было, холодно, и к ним кто-то подходил, сказал, чтобы домой быстрее шли, нельзя тут им быть. Поисковая группа пошла по их следам, но ни коряги не нашли, ни следов никаких не нашли. Всю округу выходили, никого не встретили. Подумали, что Лёнька с перепугу придумал. Их, понятно дело, сгоряча-то наказали. А потом у Саньки, который был самым старшим из них, голова начала кружиться, кровь из носа стала бежать, он даже несколько раз в обморок падал. Он по ночам от страха так кричал, что по всей деревне слышно было. Его в больницу положили, обследовали. Его там долго лечили, он только месяца через два домой вернулся. Отец Санькин, а он у него охотник, не раз по тем местам ещё ходил, всё осматривал, да только без толку.

– А где этот Санька теперь?

– Он на севере работает, вахтовиком. Живёт в Сургуте. Всё у него нормально.

– А третий кто был, не Григорий ли Иванович? – Спросила я.

– Нет, я уж и не помню, кто с ними ещё был, но точно не Гришка.

– А Григорий Иванович никогда ничего такого не рассказывал?

– Никогда, он даже смеялся над всеми этими рассказами. Не верил в них.

Вдруг хлопнуло окно. Мы повернулись, и увидели, что крайнее окно, которое выходит на улицу, кто-то быстро закрыл. Мы переглянулись.

– Знаешь, Оля, что я думаю, – сказала Анфиса – сначала я одна с тётей Верой поговорю. Я, всё-таки, не чужой ей человек, она охотнее мне одной откроется.

– Хорошо. – Согласилась я – Только запиши мой номер телефона. На всякий случай. Если что, позвони. Когда будешь с ней разговаривать?

– Завтра вы уедите, а я вечером и поговорю. Надо ещё обдумать, что и как сказать.

Мы вернулись в дом. Наташа с Григорием Ивановичем сидели в доме, смотрели телевизор. С ними были Вера Петровна с Иваном Рафимовичем. Может, они и не слышали, о чём мы с Анфисой говорили, телевизор у них был включен, а он как раз возле окна стоит. Мы с Анфисой зашли к ним, Вера Петровна нас сразу же отослала в баню, так все остальные уже, оказывается, вымылись. Банька была небольшая, чистая, натоплено было от души. Я просто ополоснулась и пошла спать, а Анфиса собралась как следует напариться, тем более, что веник уже лежал запаренный. Я заглянула в дом, поблагодарила за баню, пожелала всем спокойной ночи и пошла в летнюю комнату. Расстелив себе на диване, а Наташе на кровати, я легла и взяла телефон, новости почитать. Но уснула я сразу же, только голова моя коснулась подушки. Ночью проснулась, смотрю, Наташи нет, повернулась на другой бок и снова уснула.

Проснулась я от того, что Анфиса тихонько тронула меня за плечо. На соседней кровати спала Наташа, я даже не слышала, когда она пришла. Я посмотрела на часы. Половина восьмого. Веранда выходила на северную сторону, поэтому было прохладно, и царил полумрак, да ещё и занавески были плотные. Я тихо оделась, вышла во двор, умылась возле бочки и зашла в дом. Анфиса сидела за столом с Иваном Рафимовичем и они пили чай, Веры Петровны не было. Мы позавтракали, Анфиса положила в пакет несколько конфеток, и мы пошли к дому Дины.

– Как спалось? – Спросила меня Анфиса.

– Прекрасно, видимо после бани.

– А я плохо. У меня так тревожно что-то на сердце было, ворочалась всё, долго не могла уснуть. Потом всё-таки уснула, да часа в четыре снова проснулась, так и лежала до шести, пока тётя Вера не пошла во двор, гусей кормить да на выпас их выгонять. И знаешь, мне показалось, что тётя Вера тоже не спала.

Дом у Дины стоял в самом центре деревни, рядом с магазином. Я осталась на улице, а Анфиса зашла к ним. Они почти сразу же вышли, и мы пошли на кладбище. Мама у Дины была очень активная старушка, с модной стрижкой, волосы были выкрашены в ярко-рыжий цвет, поверх синего платья были надеты янтарные бусы, а в ушах висели серёжки, тоже с камнями янтаря. Она весело представилась мне:

– Татьяна, можно без отчества, и на "ты". Не люблю я, когда меня по имени-отчеству называют. Меня с двадцати лет все звали Татьяной Ивановной, знаешь, как уже оскомину набило! – На мой удивлённый взгляд она пояснила – Учительницей всю жизнь я проработала. В младших классах. Года два только перестала в школе работать. Меня и в этом году звали, да я отказалась. Некому в школе работать, совсем некому. Молодёжь не едет из города, да и заплаты не ахти какие. Мне-то хватало, а молодым много надо, их такими деньгами не удивишь.

– А что, у вас здесь школа есть? – Удивилась я.

– Да откуда здесь-то! За мной служебный автобус ходил. Утром забирал, а вечером отвозил. А если сломается, всё, в общежитии оставаться приходилось. Конечно, я скучаю по ребятишкам, как последних выпустила, так грустно стало, словно с семьёй простилась. Ладно ещё Серёжку и Вадика Дина привозит. Раньше и Веня, и Дима на всё лето приезжали, а сейчас работа, не до меня им всем. А тех внуков, Лёниных, совсем не вижу, они в Краснодаре живут. У них там море рядом, разве сюда их заманишь!

– Да хватит, мама! – Одёрнула Татьяну Дина – Приезжают ведь, позапрошлым летом были. Сама к ним поезжай, зовут ведь.

– Зовёте вы! – Махнула рукой Татьяна – Кому я нужна!

Мы прошли до края деревни и сразу свернули на лесную грунтовую дорогу, которая запетляла мимо светлых и нарядных берёзок, весело качавших свои длинные ветки над нашими головами.

– Татьяна, – спросила я – я слышала, что в том году у вас тут трагедия с туристами случилась, милиция нашла тех, кто это сделал?

– Нет, не нашли. – Покачала она головой – Долго всё потом милиция ещё к нам приезжала, нас расспрашивала, да мы что знаем! Их видела только наша продавщица, Лида, они у неё хлеб покупали. Весёлые, говорит, были, всё смеялись, да обнимались. А вот как всё трагически закончилось! Кому ребята помешали? У них там с собой газовая горелка была, даже костра они не разжигали. Гитара лежала. Только струны у неё были все вырваны с корнем. Говорят ещё, что ни кровиночки в них не осталось, а может и байки всё это.

– О боже! – Не сдержалась я – Какой ужас!

– А говорят, что они задушены были, – Сказала Дина – так ты сама мне это и говорила!

– Так и задушены были.

– Что за изверги! – Вздохнула Анфиса – Бедные родители!

– Они тоже приезжали сюда, родители-то. – Ответила Татьяна – И тоже ходили, спрашивали всё. А потом, через некоторое время, приехали родители девочки и на том месте, где ребята погибли, крест поставили и венок повесили. Только недолго он простоял, крест-то. Кто-то всё это раскидал, переломал! Мы даже не знали, что и думать, ну не наши ведь такое сотворили! Мы все их жалели, никто такое бы не сделал!

– Но кто-то ведь сделал. – Сказала Анфиса – Вряд ли кто-то издалека приехал, чтобы крест поломать. Да и кто про крест знал, только свои, деревенские.

– То-то и оно. Задумаешься тут. – Согласилась Татьяна.

– Так может ребята эти голос какой слышали? – Спросила я – Паша Шубин недавно слышал с бабушкой голос.

– Знаю, мне Люба рассказывала. – Согласно закивала головой Татьяна – Так это же леший у нас тут озорует. Мы все знаем, что он у нас в лесу живёт. Давно уже. Лес сторожит.

– Мама! Ну какой леший! – Дина укоризненно посмотрела на мать – Без лешего хватает всяких уродов!

– Да вы совсем ни во что не верите! – В сердцах ответила ей Татьяна – Вон, Анфисин отец, тоже ни во что не верил, а как получилось-то!

– В смысле? – Анфиса даже остановилась – Что получилось? Он же болел!

– А с чего он заболел? – Татьяна тоже остановилась – Всё искал нечистую силу! К моей мамке приходил, она ему и рассказала про макушкину поляну, вот он пошёл и вбил в неё кол осиновый. Мамка у меня потом так жалела, что рассказала ему ту историю.

– Какую ещё макушкину поляну? – Снова удивилась Анфиса – Тётя Таня, я про это ничего не знаю!

– Пошли, по дороге расскажу, а то наши проснутся, голодные убегут на целый день, ищи их потом по деревне! – Она повернулась и быстро пошла по дороге, мы за ней – Да что тут рассказывать, я тогда уже взрослая была, как сказку рассказ этот мамкин приняла, а Николай поверил, словно дитё малое. Слушайте. Давно это было, очень давно, наверное, ещё до революции. Лес наш всегда был особенный, разные чудеса в нём всегда случались, все это знали. Держал большую пасеку тут дед Пимен. Возле самого леса. Он был на одной ноге, там тоже какая-то странная история с ним ещё раньше приключилась, как-то странно он свою ногу потерял. Говорили, что он ею выкупил место под пасеку. Так вот, хоть и был он на одной деревянной ноге, но управлялся споро, помощников у него не было, жена у него умерла, с войны его не дождалась, а детей им бог не дал. Так вот, он лошадёнку держал, больше никакого хозяйства у него не было. Кроме пчёл, конечно. Он когда мёд накачает, во флягах на базар отвозил, там сдавал. Конечно, деньги у него водились. Правда, по нему не скажешь. Ходил вечно в затасканных военных брюках, да рубахе, всей латанной-перелатанной. Конечно, недобрые люди всегда найдутся, кто, не работая, хочет богато жить. В деревне рядом, как раз в то время, бабёнка одна жила, Зинка, выпить да покрутиться перед мужиками любила. Вот и завёлся у неё очередной дружок пришлый, тоже не́работь, как и она. И замыслили они деда Пимена ограбить. Подумали, что он одинокий, живёт далеко ото всех, да и на одной ноге. Лёгкая добыча. Они дождались утра, думали, что дед на рынок уедет, не будет его там. И к пасеке пошли. А, забыла сказать, дед-то Пимен был очень верующий. Как в церковь придёт, на коленки упадёт, и всё молится, молится, будто грех на его душе страшный какой. Домик–то у него был маленький, как банька, только кровать, печка да стол, да ещё книги у него были, старинные, он грамотный был. Книги ему достались от его матери, она из города приехала, чтоб поближе к лесу жить. Зинка со своим хахалем подобрались поближе, смотрят, а дед Пимен на пасеке копается, спиной к ним стоит, в шляпе с сеткой. Хахаль остался за дедом наблюдать, а Зинка в его домишко прошмыгнула. Давай там всё перерывать, деньги искать. А у него не шибко много и скарба-то было, она мигом всё прошарила, а денег нет. Она выскользнула из дома, и говорит своему хахалю, что денег там нет. Решили они, что он деньги где-то зарыл. Они уже в раж вошли, уже намечтали себе, что вернутся с богатством, отступать не собирались. А тут такая неудача. А дед всё ходит от улья к улью, что–то там скребёт. Наконец, уже к вечеру, дождались, когда дед Пимен закрыл улей, да к дому пошёл. Хахаль Зинкин выскочил из засады, толкнул деда, тот упал, и хахаль ему к горлу нож приставил, где деньги спрашивает, где их зарыл. А тот хрипит, головой мотает, за нож хватается, уж все руки в крови. Зинка сама испугалась, она же думала, что они только деньги возьмут, деда-то дома не будет, а её хахаль и не думал останавливаться. Совсем рассвирепел, деда пинает, на Зинку орёт, чтобы она замолчала. Разобрали они только, что у деда денег нет, он все их на ремонт церкви отдаёт. И что-то ещё говорит про проклятие. Разозлился хахаль Зинкин, да и полоснул деда по шее ножом. Заорала Зинка благим голосом, да уже поздно, дед не дышит. Тут уж досталось и ей от её хахаля, он и её до синяков отхамаздал. Они деда оттащили на открытое место, как раз на ту поляну, и закопали его. А сами домой пошли. Хахаль Зинке пригрозил, чтобы она языком не болтала, иначе и её рядом с дедом он закопает. Следующий день водкой неудачный грабёж свой заливали. А ночью в избу к ним постучали. Зинка доковыляла до двери, открыла её, а там дед Пимен стоит, весь в крови, на горле страшная рана, еле голова держится. Он говорит, чтобы они ему на могилку крест поставили, и попа пригласили, чтобы он его отпел. Негоже, говорит он, чтобы я, православный, а словно собака какая, был зарыт. У Зинки весь хмель слетел. Закричала она дурным голосом так, что всю улицу перебудила. Выскочил и хахаль, а Зинка сказать ничего не может, только в темноту пальцем показывает, а там уже никого нет. Потом успокоилась, рассказала хахалю, что дед Пимен приходил, и всё остальное тоже. Тот отмахнулся, мол, привиделось спьяну. Убедил Зинку. Она и сама начала думать, что всё это ей привиделось. А на следующую ночь снова стук в дверь, тут уж хахаль Зинкин сам пошёл открывать. Вот и увидел он деда Пимена. Захлопнул он перед ним дверь, вернулся в дом, а у самого руки трясутся. Слова сказать не может. А дед Пимен выходит из-за печки, и говорит им, что он их простил, они даже ему помогли, только они должны за упокой его свечку поставить, попа позвать, да крест на могилке ему поставить. Говорит ещё, что место ему там нравится, он и сам всегда думал, что если помрёт, то не хочет на кладбище, а рядом сл своей пасекой хочет лежать. Зинка со слезами бросилась на колени перед ним, а хахаль забился под лавку. Дед Пимен сказал им всё, и ушёл, через дверь, словно он не покойник был, а живой человек. Как они до утра дождались, сами не помнят. Трезвые оба, водка в глотку им не лезет. А утром хахаль и говорит Зинке, что, наверное, они не добили деда, он выполз, вот и творит сейчас это безобразие. Надо будет проверить могилу. Зинка головой трясёт, не хочет возвращаться на то место, да он на неё цыкнул, и они снова пошли на ту поляну. К обеду дошли, смотрят, а из свежей могилы наполовину макушка деда торчит, седые его волосы ветром колышет. И земля на могилке сырая, а не выветрившаяся, хоть и дождичка не было. Хахаль взял лопату, да сверху ещё земли накидал, чтобы не видно было деда. Копает, а самого его дрожь бьёт, про Зинку и говорить нечего, она глаза закрыла руками, стоит, ревёт. Вернулись домой. А ночью дед Пимен снова пришёл, он даже не стал стучать, а двери открыл, будто и не на задвижке были. И снова спокойно так с ними говорит, будто они друзья его. Наутро хахаль Зинкин собрал вещички и был таков. Даже не попрощался. А Зинка бросилась в церковь и батюшке всё рассказала, как на духу. Ну а там, ясно дело, жандармы приехали, с Зинки показания сняли, на место преступления поехали. А там, в могиле, над холмиком, две макушки торчат. Одна деда Пимена, а другая хахаля Зинкиного. Вот так.

– А деда Пимена похоронили, как он просил? – Спросила Дина.

– На кладбище, всё честь по чести, и отпели, и крест деревянный ему на могилу поставили.

– Так он ведь хотел, чтобы его возле пасеки похоронили. Почему там не оставили, как он завещал? – Спросила я.

– Вот то-то и оно, дальше ещё страннее. – Кивнула Татьяна – Зинку в город увезли, деда Пимена перезахоронили. Неделя, или больше прошло. Пошли бабы за ягодами. А черничник у нас самый большой как раз у пасеки, всю жизнь местные туда за черникой ходят. Так вот, собирают они ягоды, и вдруг одна из них наткнулась на небольшой холмик, а там макушка из земли торчит. Бабы испугались, всё побросали да быстрее в деревню. Снова с жандармами приехали. А там опять хахаль Зинкин в могиле. Его ведь рядом с кладбищем в яму закопали. А он опять в этой могиле. Батюшка попросил разрешить ему отпеть Зинкиного хахаля, говорит, так будет спокойно. Жандармы собрали народ и пригрозили, говорят, если будете ещё покойников воровать да в лесу закапывать, вокруг деревни забор с колючей проволокой поставим. Ну вот, отпели его, и похоронили тут, на нашем кладбище. И забылась бы эта история, кабы не один случай, который уже намного позже произошёл, когда у нас тут уже колхоз образовали, перед самой войной. Пришёл из армии Пашка Залетин, напился, и пошёл разбираться со своей бывшей невестой, Нюркой Дёминой, которая, пока он служил, замуж вышла за его друга. Подрались они, и Пашка прибил её мужа. Его скрутили, милиция его забрала, а мужа Нюркиного в морг отправили. Утром открывают морг, а там его нет. Неделю всех опрашивали, по домам даже ходили, все подвалы проверили, не могут найти. А Терентьевна, тогда уже была старая, ей лет девяносто было, глухая уже была, она и сказала своей дочери, чтобы на поляне искали, где деда Пимена зарыли. Еле вспомнили, где это. Поехали туда. А там макушка из холмика торчит. Тереньевна сказала, что в могиле осталась деревянная нога деда Пимена, надо её откопать, и к нему в могилу подложить. Народ посовещался, и сделали всё, как Терентьевна сказала. А потом она ещё сказала, что в той пустой могиле кровь пролилась деда Пимена, а он не простой человек был, поэтому то место нельзя бередить, лучше туда совсем не ходить. Как говорится, не буди лиха, пока оно тихо.

– И что, мой отец пошёл туда и кол вбил? Зачем он это сделал? – Тихо спросила Анфиса.

– Да, пошёл и вбил, сказал, что хватит с него нечистой силы.

– И что за нечистую силу он имел в виду? – Снова спросила Анфиса.

– Да кто его знает! Он ведь тоже последнее время к бутылке начал прикладываться. Заговариваться начал, всё думал, что его сжить со свету хотят. Машка-то, твоя мать, частенько с заплаканными глазами приходила на работу. Говорила, что черти к нему лезут.

Деревенское кладбище было среди леса, между могилок стояли рябинки, берёзки, даже один красавец-клён, несколько черёмушек. Забор, раньше когда-то огораживающий кладбище, уже повалился, но могилки были чистые, подобранные. Местные ходили за всеми могилками, не разделяя на чужих и своих. Кресты стояли ровные, покрашенные, было несколько могилок с красными звёздами, но, в основном, стояли кресты. Мы с Анфисой пошли вслед за Татьяной, которая по пути раскладывала конфеты и печенье по всем могилкам, здороваясь с теми, кто уже никогда не мог ей ответить. Мы подошли к высокому кресту, покрытому жёлтым лаком, с фотографией красивого мужчины в военной форме.

– Ну, здравствуй, родной мой, день-то сегодня какой хороший да светлый! Радостно вам там, небось, что мы пришли? Вот дочь твою привела, внуков не стали брать, спят твои внуки, без задних ног. В вашу породу, беспокойные. Листьев-то сколько нападало! И откуда? Вроде, не осень ещё, рано. – Она наклонилась и собрала листья в кучу – Эх, не слушал меня, всё по-своему делал, вот и лежи сейчас, а так бы с внуками на рыбалку ходил, да в огороде мне помогал. Нет у меня помощников, никому я не нужна!

– Да мама! – Дина тоже начала собирать листья с холмика – Что ты вечно всем жалуешься!

– А кому я ещё должна жаловаться! – Татьяна достала из сумки чекушку водки, из-за памятника достала рюмку и налила в неё водку – Ну вот, ты и дождался, когда я тебе сама водку буду приносить! Всё об этом мечтал.

–Так налей хоть полную, что ты плеснула только на дно! – Укоризненно сказала Дина.

– Ага, ещё чего! Ему много нельзя, сразу песни горланить начнёт!

Мы засмеялись. Татьяна достала салфетку из сумки и протёрла фотографию. Мы ещё постояли возле могилки и пошли дальше вглубь кладбища, где под высокой рябиной лежали рядышком родители Анфисы. Анфиса тоже протёрла фотографии их и заплакала. С фотографии смотрели улыбающиеся мужчина и женщина, склонив друг к другу головы. Анфиса была похожа на отца, такой же прямой и открытый взгляд, высокий лоб и слегка вьющиеся тёмные волосы. Могилка была тоже убрана, посреди неё были высажены кустики с цветущей календулой, а к кресту привязаны яркие искусственные цветы. Пока мы сидели на лавочке возле их могилы, Татьяна обежала всё кладбище, разложив остатки конфет. С большой березы невдалеке спустилась белочка, и внимательно смотрела на нас. Потом схватила печенинку со столика и скрылась с нею в густых ветвях берёзы. Мы ещё сходили к Анфисиным бабушке и дедушке, у них на общей могиле стояла металлическая пирамидка со звездой, фотографий не было, только имена и даты, а в стаканчике возле креста был огарочек от свечи. Мы его зажгли и постояли, пока свеча не прогорела.

Мы пошли обратно в деревню. Татьяна нам по пути рассказывала, как раньше было в деревне у них хорошо, весело, когда привозили по субботам в клуб фильмы, а после них были танцы. Я слушала в пол-уха, так как думала об отце Анфисы, который пытался воевать с нечистой силой, которая, вполне возможно, была только в его голове. Анфиса тоже шла молча, наверное, тоже думала об этом же. Дина нас пригласила к себе в гости, но мы отказались, Анфиса пообещала, что на неделе обязательно придёт.

– Ну и что ты об этом думаешь? – Спросила она меня, когда мы с ней остались одни.

– Что-то мне история показалась очень уж фантастической. – Откровенно ответила я ей – Не ходят трупы сами. Не верю я в это.

– Ну да. – Согласилась она – Я пока шла, подумала, а начну я разговор с тётей Верой с этого случая. Прямо сейчас. Посмотрим, что она ответит. Я никогда с ней не говорила о смерти своих родителей. Она, наверняка, знает про эти разговоры, что отец кол вбил, может даже знает, что её он колдуньей считал.

Во дворе сидел Иван Рафимович и смазывал маслом разобранный замок. Рядом с ним стоял радиоприёмник, по которому передавали новости.

– Ну что, девушки, передали от нас привет? – Спросил он, делая радио потише.

– Передали. Спасибо, что за могилкой ходите. – Анфиса подошла к нему и обняла за шею, он похлопал её по руке – Дядя Ваня, а что на могилке у деда нет креста?

– Так он, когда мать умерла, сам сварил памятник. Такой вот захотел. А мы потом его к ней подхоронили.

Из дома выглянул Григорий Иванович:

– А что нас не взяли? Мы бы тоже с вами сходили. Я не помню, когда последний раз там был.

– Не хотели будить. – Ответила Анфиса – В следующий раз сходишь.

– Приезжай на родительский день, вместе и сходим. – Сказал ему Иван Рафимович – Я тебе каждый раз говорю, и мать тоже, чтобы почаще приезжал.

– Пошлите с нами к нашему кургану? Мы с Наташей туда собираемся. – Предложил нам Григорий Иванович – Погуляем, пока сухо. К вечеру дождь обещают.

– Идите одни. Делеко больно до него. Мы уже сегодня находились.– Сказала Анфиса, проходя в дом – Мы с Олей тёте Вере поможем по хозяйству.

Вера Петровна сидела на лавке рядом с окном и подшивала брюки Ивана Рафимовича. Толстые очки держались у неё на самом кончике носа, и она сосредоточенно всматривалась в строчку, слегка приоткрыв рот. Рядом лежала целая стопка носков, приготовленных для штопки. Я снова подумала о знаке на зеркале. Нет, никакое благосостояние эти знаки не призывали. Увидев нас, Вера Петровна не перестала шить, только подвинулась на лавке, как бы приглашая нас сесть рядом с ней. Анфиса села рядом с ней, а я за стол.

– Ну что, Анфиса, всех повидала? – Спросила она не громко – Давненько они тебя не видели, заждались.

– Да, давненько. Мы вместе с тётей Таней Постниковой ходили. Всё ещё от её рассказа отойти не могу.

Вера Петровна насторожилась:

– А что она там тебе наболтала? – Вера Петровна отложила шитьё.

– Что папа перед смертью кол вбил на макушкиной поляне.

– Да? И что? Ну, ходил он на ту поляну, так что в этом? – Вера Петровна спокойно посмотрела на Анфису – Мало ли кто куда ходит? Он же умер от того, что сердцем у него было плохо. Его и раньше прихватывало. А тут он ещё и простыл, всё к одному.

– А зачем он пошёл на эту поляну? Не из-за этого ли у него с сердцем плохо стало?

– Да далась тебе эта поляна! Анфиса, говорю тебе, сердце у него прихватило! Может, на работе понервничал, может из-за чего другого, мне откуда знать. Про ту поляну давно уже забыли. Какие-то небылицы раньше про неё рассказывали, а теперь и думать забыли. Постникова-то что вдруг об этом вспомнила?

– Так на той поляне туристов в том году убили. – Сказала я, но Вера Петровна даже не повернулась в мою сторону.

– Пустое это всё, россказни глупые всё. – Настаивала на своём Вера Петровна, и снова повторила – Думать все уже про неё забыли.

– Думать про неё забыли, да я вот у отца записи нашла, что он уже был раньше на той поляне. И очень странное там видел.

– Что?

– Что кто-то там вызывал Губца.

Вера Петровна словно окаменела. Она смотрела на Анфису, и недоумение её и испуг были написаны на лице так чётко, что это невозможно было не заметить. Наконец она прошептала одними губами:

– Кто вызывал? Он видел?

– Конечно. Это ты.

– Где он это написал? – Вера Петровна поправила очки – Тебе написал?

– Да, мне. Что ты была там, на поляне, возле грибов, вызывала Губца, а на следующий день домой принесла грибы, которые росли в круге.

– Да я уже и не помню этого. Зачем он это написал?

– Потому что он считал тебя колдуньей. И про Галину, невесту дяди Ванину тоже написал. Что она перед своей смертью сошла с ума. Кстати, на той же поляне её нашли.

– Господи, да что за несусветицу ты несёшь, невеста, грибы, он случайно не пьяный это всё писал? – Вера Петровна понемногу стала приходить в себя, но голос её предательски выдавал её волнение.

– Так зачем вы на грибы наложили сонное заклятие? – Спросила я, приходя Анфисе на помощь – Вы теперь уже не хотите, чтобы Губец вмешивался в Вашу жизнь?

Вера Петровна повернулась ко мне и внимательно поглядела мне в глаза:

– Какое такое сонное заклятие? Ты про что?

– У вас на кухне грибы высушенные, видимо, с того ведьминого круга, и на них вы наложили сонное заклятие. Только это всё зря. Если Вы на самом деле хотите помочь своему сыну, нужно совсем другое. И против той сущности такие слова не подействуют. Он же принял на себя проклятие? Да? Когда вы это поняли?

– Тётя Вера, куда бы ты ни отправила Гришу, ему не скрыться от того, кто находится на той поляне. – Анфиса прошла на кухню и принесла блюдо с сушеными грибами – Ты ведь поняла, что никто не собирается его отпускать? И что бы ты ни делала, это не поможет.

– Ты, ты рылась у меня! – Взвизгнула Вера Петровна, соскочила, схватила блюдо и понеслась с ним на кухню, там она долго гремела посудой.

 Мы с Анфисой переглянулись. Похоже, Вере Петровне надо дать время, чтобы до неё дошёл смысл сказанного. Мы немного подождали, но Вера Петровна из кухни не выходила.

– Вера Петровна! – Позвала я – Мы хотим помочь Григорию Ивановичу, мы вам всё расскажем, что про это знаем.

– Не надо нам помогать, что за чушь вы тут несёте! На грибах они увидели бумажки, да я, может, этим лечусь! Вся в своего отца! Тот тоже всё искал незнамо кого, свою жизнь сгубил из-за этого, никого не слушал, всё бежал куда-то, ловил кого-то! – Она вернулась в комнату и стала напротив меня, глаза у неё стали как ночное небо, чёрные и грозные – Ты кто такая? Подружку свою заслала к Грише? Это вы его хотите погубить! Убирайтесь сейчас же из моего дома! Сейчас же!

В комнату заглянул Иван Рафимович, он удивлённо посмотрел на свою жену, потом на Анфису и спросил:

– У вас тут что? Что раскричались-то? – Потом снова взглянул на Веру Петровну и спросил её – Ты кого собралась выгонять? Совсем, старая, с ума сбрендила?

– Иди отсюда! – Вера Петровна махнула на него рукой – Мы сами разберёмся, без тебя!

– Почему без него? – Анфиса повернулась к Ивану Рафимовичу – Дядя Ваня, останься. У нас тут будет долгий разговор.

– Никакого разговора тут у вас долгого не будет! – Вера Петровна направилась к двери.

– Будет, иди сядь! – Грозно сказал Иван Рафимович, и закрыл дверь в комнату.

Вера Петровна, видимо, никак не ожидала от своего мужа такого напора, потому что сразу как-то сникла и вернулась к столу.

Анфиса достала тетрадь, и начала её читать. Иван Рафимович всё также стоял возле двери, а Вера Петровна смотрела в окно. Потом Анфиса сказала про кол, который вбил в поляну её отец, и то, что ей сказала мать перед своей смертью. Она сходила в кухню и снова принесла эти злополучные грибы с привязанными к их ножками заклинаниями. Рассказала про то, что мы узнали от Сакатова и Анны.

Все молчали. Тихо тикали часы, словно отсчитывая наши удары сердца. Иван Рафимович тяжело подошёл к столу и сел на стул. Молчание затягивалось. Потом он повернулся к Вере Петровне и спросил её:

– Ну, мать, что скажешь? Тебя тут в колдовстве обвиняют. Надо бы всё рассказать. Может, правда, Гришке поможем. А?

– Так ты знаешь про это? – Выдохнула удивлённая Анфиса.

– Ничего я не знаю, и честно говоря, не верю в это. Не помню, чтобы мне Колька говорил, что Вера колдунья, а может и говорил. Нет, не помню. Он же ещё тогда совсем малой был, когда мы поженились. – Он повернулся к Вере Петровне и твёрдо сказал – Говори, Вера. Если что не так ты сделала, или во вред кому, ну что же, когда-то надо за свои преступления и расплатиться. Нам с тобой уже много лет, зачем не раскаявшись, уходить?

– Какие преступления, Ваня! – У Веры Петровны дрогнул голос – Не я сама себе выбрала такую судьбу! Не я! – Она глухо зарыдала, уткнувшись в уголок своего платка.

Мы ждали, когда она успокоится, Анфиса принесла ей воды, но она только помотала головой, отводя рукой протянутый стакан. А потом она нам рассказала историю своей жизни.

Глава 4. Рассказ Веры Петровны.

Сколько себя помнила Вера, она никогда не ездила к своей бабушке Клаве, папиной матери, и та никогда к ним не приезжала. Другая бабушка, Соня, мамина мама, жила за два дома от них, и Вера постоянно бегала к ней, иногда даже оставалась ночевать у неё. Мама у Веры была тихая женщина, работала бухгалтером у них в Матвеевке. На работе её любили, она никогда ни с кем не ругалась, как другие бабы своих товарок за их спиной не обсуждала. А папа у Веры был полная противоположность тихой мамы, громогласный, шумный, когда он заходил в дом, казалось, что места сразу становилось меньше. Он работал на тракторе, и ему даже не надо было напрягаться, чтобы его перекричать. У Веры было два брата, один старший и один младший, с которым она нянькалась с самого его рождения. Веру с детства мать учила и шить, и вышивать, и пироги печь, и варенье варить. Все женские премудрости деревенского хозяйства Вера постигла, когда ей ещё не было и десяти лет. Мама была строгая, а папа, наоборот, единственную дочурку обожал без меры, даже баловал её. И если уж у него завелась лишняя копеечка, Вера знала, будет новое платье, или ленты, или туфельки.

Когда она окончила восемь классов, отец её повёз в город, подать документы в медицинское училище, на фельдшера, о чём она мечтала все свои сознательные годы. А на обратном пути, после города, он решил привезти её к своей матери, в Каневку, что за сорок километров от их родной Матвеевки. Накануне вечером, она слышала, как мать с отцом спорили, маму совсем не было слышно, зато отец распалился не на шутку. Из всего услышанного Вера поняла, что мама почему-то не хочет, чтобы они с отцом заезжали к бабушке Клаве. Но отец, если хотел, мог настоять на своём. Утром, когда мама её разбудила на автобус, который должен был довести их с отцом до райцентра, она ей шепнула, чтобы она ничего от бабушки не брала, никаких подарков. И надела ей на шею маленький крестик на тонкой верёвочке. Вера заупрямилась, не желая надевать крестик, но мама строго сказала, чтобы она его не снимала, пока там будет гостить.

В городе они остановились у какого-то их дальнего родственника, он не особо им обрадовался, но они только и переночевали у него одну ночку, а утром поехали в медицинское училище. Документы у Веры приняли, а председатель приемной комиссии сказал, что с таким аттестатом пусть Вера не сомневается, её сразу возьмут. И они с отцом поехали на вокзал.

К вечеру того же дня они добрались автобусом до деревни Каневка, где жила бабушка Клава. Деревня была меньше, чем их Матвеевка, но дома были у всех добротнее, и жили тут люди побогаче. Бабушка Клава была юркая старушка, с живыми и острыми глазами, с сыном она даже не обнялась, а кивнула ему, словно они вчера расстались. Зато на Веру она внимательно уставилась, оглядела её и довольно сказала:

– В нашу породу пошла. Хорошо. – Потом подошла к ней и обняла.

Дом у бабушки Клавы показался Вере хоромами. Две больших комнаты, светлая веранда, чистый просторный двор, с конюшней и курятником. Живности бабушка Клава держала много – у неё была корова с телёнком, козлиное стадо, кур несметное количество. И всё это хозяйство у неё сторожила огромная серая псина с жёлтыми злыми глазами. В доме, кроме бабушки Клавы, жила ещё и её мать, Анна Трифоновна, ей было лет сто, не меньше, которая еле ходила, но голос имела зычный, командирский, видать отец Верин в неё и пошёл. И ещё жил с ними внук Митька, который остался сиротой после смерти их дочери, Лены, которая умерла ещё молодой, и оставила двухлетнего сынишку. Митьке было уже семнадцать, он окончил школу, и осенью должен был уйти в армию. Веру все приняли хорошо, поселили в комнату к бабушке Анне и бабушке Клаве, а отца разместили в соседней комнате, вместе с Митькой. Бабушка Клава сразу показала Вере всё своё огромное хозяйство. Особенно Вере понравился маленький и ласковый телёнок Буська, который сразу зажевал и обмуслявил весь подол её нарядного платья, и всё тёрся своим крутым лбом об её живот. В огороде у бабушки Клавы тоже был полный порядок, она подвела Веру к грядке с крупными спелыми ягодами клубники, и сказала, что бы она ела столько, сколько в неё влезет. Потом бабушка Клава повела её к соседям, где была девочка Вериного возраста, Галинка, познакомила их, и уже скоро Вера себя почувствовала так, будто прожила в этой Каневке всю свою жизнь. Они с Галинкой прогулялись по деревне, зашли к сёстрам Постниковым, Тане и Зине, и все вместе пошли на речку. Её двоюродный брат Митька тоже был здесь, со своей невестой Алёной. На берегу вечерами собиралась вся деревенская молодёжь, было очень весело, Вере с ними очень понравилось. Разбрелись они все с речки далеко за полночь. Бабушка Клава дожидалась её у открытых ворот, улыбнулась ей, спросила, понравились ли ей ребята, не обижали ли её. Потом накормила её вкусными пирожками с лесной земляникой, запивала она свежим молоком, и бабушка Клава наглаживала её голову, повторяя, что она их кровиночка.

Очень Вере понравилось у бабушки Клавы. Отец её с утра шёл на покос, или помогал ремонтировать что-то по хозяйству, а вечером к своим друзьям уходил. А Вера утром спала столько, сколько хотела, никто её не будил, а наоборот, все ходили на цыпочках. Потом, когда она проснётся, бабушка Клава сама ей расчёсывала волосы, заплетала тугую косу, кормила, поила, и Вера бежала к Галинке, своей подружке. Они обсуждали своих школьных товарищей, своих друзей, подружек. Болтали обо всём на свете. Тогда Галинка и открылась Вере, что с первого класса была безответно влюблена в своего одноклассника, Ваню Кудинова. А Ване нравилась Любка Соловьёва, которая была местной красавицей, дочкой председателя колхоза, и на всех смотрела свысока, словно королева. Вера видела этого Ваню, но, если честно, ничего особенного в нём не заметила. Зато ей понравился Витька Соловьёв, брат счастливой соперницы Галинки. Каждый вечер они собирались на бревне у реки, и до поздней ночи по всей деревне разносился их смех и разговоры. Вера приходила после посиделок домой, бабушка Клава её терпеливо ждала, укутав в толстом одеяле её любимое картофельное пюре или гречневую кашу. Проголодавшаяся Вера уминала за обе щёки еду, а бабушка тихо расспрашивала её что, да как, кто что сказал, кто кому что ответил. Вера впервые почувствовала такой интерес к своей жизни, и вскоре она уже сама, без лишних расспросов, рассказывала бабушке о деревенских новостях и о симпатиях между девчонками и мальчишками. Бабушка сидела напротив неё и смотрела на неё умными внимательными глазами, кивала головой, поддакивая Вере. Так незаметно пронеслись три недели, которые они с папой провели в Каневке. Вере не хотелось уезжать, тем более последнее время Витька Соловьёв её каждый вечер провожает до ворот, смущённо заглядывая ей в глаза. И от этого румянец разливается по щекам у Веры, а сердце начинало стучать так громко, что она боялась, что его услышит бабушка Клава, стоящая у ворот. И баба Клава предложила Вере, чтобы она осталась у неё до сентября, и пообещала договориться с отцом, который сначала даже не хотел даже слышать об этом. Но бабушка Клава уговорила его, и он уехал, строго наказав Вере слушаться бабушку, долго не гулять, хорошо есть. А бабушка Клава пообещала привезти Веру домой. У Веры было ещё полтора месяца полной свободы! И тут разыгралась настоящая сердечная трагедия у её подруги Галинки. Ваня начал провожать Любу Соловьёву после посиделок домой. И не просто провожать, они шли самой дальней дорогой, через фермы, за пожарной каланчой, и домой совсем не торопились. Шли они не спеша, что-то тихо обсуждая, иногда Люба весело смеялась, а Ваня обнимал её за плечи. Галинка примчалась утром к Вере домой, с красными глазами после бессонной ночи, и рассказала ей это. Вера сразу спросила, откуда она всё это знает. Оказывается, Галинка проследила за ними. Увидев, как изумилась Вера, узнав, что она следила за влюблённой парой, Галинка не выдержала и разрыдалась. Прибежала баба Клава, увидела рыдающую Галинку, села рядом и выслушала сбивчивый рассказ Галинки, прерываемый всхлипываниями. Галинка понемногу выговорилась и успокоилась, и они с Верой пошли за стол, где бабушка Клава напекла целую стопку ароматных блинов.

– Зачем тебе нужен, этот Ванька? – С улыбкой спросила бабушка Клава Галинку – Нешто нет других парней? Вон Терентьев Пашка, хороший парень, не хулиган, серьёзный, за ним, Галинка, ты всю жизнь будешь, как за каменной стеной!

– Не надо мне Пашку! Я Кудинова люблю! – Упрямо вздёрнув свой курносый нос, сказала Галинка – Я дождусь его. А лучше, я их рассорю, а может Любка в город уедет.

– Конечно, и рассорятся они, и она в город уедет, да только Ванька никогда не будет с тобой.– Задумчиво проговорила бабушка Клава, подкладывая ещё сливочек на блюдце.

Вера и Галинка переглянулись. Потом Вера подозрительно посмотрела на бабушку и спросила:

– Бабушка, а ты откуда знаешь это? Ты разве гадать умеешь?

– Нет, Верочка, я не умею гадать, я это и так вижу.

– Ты знаешь, что будет дальше? Бабушка, а скажи мне тоже, что у меня будет дальше? – Вера соскочила и подбежала к бабушке.

– А почему мы с Ваней не будем вместе? А с кем он поженится? А я тогда за кого замуж выйду? – Галинка тоже соскочила с места.

– Ну-ну, соскочили они! – Бабушка Клава отмахнулась от них – Об учёбе надо думать, рано ещё о женихах печаловаться. А в будущее тоже не безопасно заглядывать. А как там ловушка какая?

– Какая такая ловушка? – Удивилась Галинка – Что это такое?

– А это серое пятно такое, то есть будущее ещё само качается между несколькими путями, а ты заглянул туда, и увидел там серое пятно, словно туман, и подумал, что это болезнь какая, или даже смерть. И всё, как приговор свой зачитал, туда теперь тебя и поведёт твоя судьба.

– Да ладно, бабушка, посмотри, Витька Соловьёв меня любит? – Вера с надеждой посмотрела на бабушку.

– Любит, любит, ты сама только голову не теряй. Она тебе очень пригодится.

– А когда Ваня рассорится с Любкой? – Спросила Галинка – Скоро? Этим летом? Не могу смотреть, как они ходят вдвоём по деревне!

– А ты не смотри! – Бабушка Клава серьёзно посмотрела на Галинку – Незачем на чужое счастье смотреть. Своё ищи.

Когда девочки наелись, бабушка Клава убрала за ними посуду и пошла в огород. Галинка прижала палец к губам и тихо сказала Вере:

– А у бабы Клавы есть тайничок с заговорами? – Видя недоумение Веры, она добавила – Раз она умеет заглядывать в будущее, значит, умеет колдовать, и значит, есть у неё разные вещи, с помощью которых она может всё, что захочет пожелать. И ещё, в том году у нас Марта, телушка наша, не вернулась с пастбища, так твоя бабушка маме сказала, где её искать! Ты поняла? Мы можем этим воспользоваться! И загадать сами всё, что захотим!

– Ты что! А если у нас не получится? – Испугалась Вера – Мы только всё испортим.

– Ничего мы не испортим! Если твоя бабушка полуграмотная умеет всё делать, то мы тем более разберёмся! – Горячо заспорила Галинка.

Спорили они, спорили, и решили только посмотреть, так, одним глазком, просто для интереса. Вера выбежала во двор, увидела, что баба Клава в огороде копается, а баба Анна на лавочке возле соседского дома сидит с соседкой. Ну и давай шнырять по сундукам и шкафам, всё проверили, ничего нет. Вспомнила Вера про тёмный чуланчик, который у бабушки в сенях. Зашли они в чуланчик, а там, на верхней полке, за шторкой, лежит мешок холщовый, под слоем пыли. Сдёрнула Галинка мешок, а из него кость выпала на пол. Кость жёлтая, и на ней зарубки, и зарубки сделаны, словно знаки какие-то. Склонились над ней девчонки, а дотрагиваться боятся.

– Там в мешке ещё что-то брякнуло. – Сказала Вера и открыла мешок.

В мешке лежал старый ржавый замок, привязанный к тонкому шнурку. Только достала Вера замок со шнурком, взяла его в руки, покрутила его, как шнурок начал дымиться от свободного конца. Она от испуга сначала выронила его из рук, но потом они с Галинкой спохватились и начали тушить его, наступая на дымящийся и ползущий к замку слабый огонёк. Но сколько бы ни топтали они его, огонёк упрямо полз к замку. Вера сбегала в сени, зачерпнула из умывальника ковшом воды и вылила на шнурок. Вода пошипела, и на деревянном полу образовалась большая лужа. Но шнурок словно был заговорённый. А он и был заговорённый, и это Вера сразу поняла, потому что стены чулана задрожали, сначала тихо, потом посыпалась пыль из щелей на потолке. Галинка схватила её за руку, и они выбежали на веранду. Им было видно через дверной проём, как огонь по шнурку дополз до замка, раздался щелчок, и дужка замка раскрылась. И всё. Стены перестали дрожать, больше ничего не горело, и ничего дальше не произошло. Девочки осторожно заглянули в чулан. Вода с пола ушла через узкие щели между досками, замок лежал открытый, а кости нигде не было. Они быстро закинули замок обратно в мешок и убрали на полку. Чулан закрыли и побежали на улицу.

Вера всё-таки решила рассказать бабушке, что произошло в чулане. Она до вечера мучилась, и на душе у неё было неспокойно. Ребята смеялись и шутили, а она сидела, думая только об этом открывшемся замке и пропавшей кости. Витя пошёл ей провожать, но она припустила домой чуть ли не бегом, и он остался на берегу, растерянно смотря ей вслед. Бабушка стояла так же возле ворот, поджидая её. Вера подошла к ней и сразу же начала говорить:

– Бабушка, прости, мне кажется, мы что-то там испортили у тебя, там из мешка выпали вещи, замок открылся, так что-то загорелось, мы потушить не могли. Мы всё убрали, но кость пропала.

Бабушка с минуту смотрела на Веру, потом молча повернулась и пошла в дом, Вера за ней. Бабушка зашла в чулан и достала мешок. Она заглянула в него и опустила руки. Потом села на лавку и задумалась.

– Бабушка, мы всё тебе испортили? – Жалобно спросила Вера.

– Девонька ты моя! – Бабушка взяла Веру за руку – Ты даже не представляешь, что вы тут наделали.

Она встала и вышла из чулана. Вера видела, как разом опустились плечи у бабушки, и она словно стала меньше ростом. Что она наделала! Зачем только послушала эту глупую Галинку, с её сердечными муками.

– Иди, спать ложись. Избу пока не закрывай. Митька придёт, сам закроет. Меня не жди. – Сухо сказала бабушка и вышла в тёмный двор, на ходу надевая платок на голову.

Вера всё не решалась закрыть дверь в избу, хотя светлый силуэт бабушки уже слился с темнотой, а она всё стояла и прислушивалась к темноте. Где-то лаяли собаки, кто-то крикнул на них, потом заскрипели несмазанные петли, запуская домой запоздавшего хозяина, потом всё стихло, и Вера пошла к себе в комнату. Она легла на койку, уткнувшись в подушку, и плакала, ещё не зная, но уже предчувствуя то, что прочитала в глазах бабушки.

Утром, когда она проснулась, баба Клава уже хлопотала на кухне, а баба Анна сидела на лавке в комнате, и мотала нитки на большой клубок.

– Иди Верочка сюда, заплету тебя, потом позавтракаешь. – Баба Анна похлопала по лавке рядом с собой.

Вера села к ней на лавку, баба Анна сняла свой тёмный гребень с головы и начала её причёсывать. Она медленно вытягивала прядь за прядью, и что-то приговаривала, певуче, словно читала книгу, и Вере становилось хорошо от этих её слов. Она и не заметила, как и сама начала повторять за бабой Анной обещание хранить в тайне их дела, их слова, их тайное купно́. Вера уже не удивлялась своему обещанию. Само пришло к ней понимание того, кто они, кто теперь она, что такое купно, в котором она теперь будет до скончания своих лет. Баба Анна заплела ей косу, а бабушка Клава подошла к ней, положила ей на голову свою руку и сказала:

– Ухожу я, ты встаёшь на моё место, и как гору-затребу с места не сдвинуть, как через плечо Луну не перекинуть, так и ты прилепись к купну заговорённому, как к кости белой, как к крови красной. Будьте мои слова острее острия, тяжелее топора, темнее булатной стали. Пристали мои слова к телу белу, к мощам, к костям, тебе не стонать, слёз не ронять. Ключ в море, замо́к мой в поле.

Потом бабушка Клава подвинула стул к Вере, села напротив неё. Она взяла её обе руки и сжала их. Вера сидела и не шевелилась. Тяжёлым грузом навалилось на неё знание того, что сейчас здесь произошло.

– Вера, родная моя! Из далёких веков, от ведуньи Симилии пошёл наш род. Это она написала нам закон, по которому мы должны были жить, и слово, по которому мы должны были умирать. Там, на той стороне, она встречает каждого своего потомка, и строго спрашивает с него, как он выполнял её наказ, и суд её строг и справедлив. Много веков назад из нашего леса ушли последние духи-хранители леса, оставив после себя отмеченные волошбой места. Оставили они в лесу ведунью Симилию, чтобы она следила за тем, чтобы никто не потревожил покой заповедного леса, пока волшебство не источится в нём. Нельзя было допустить, чтобы люди, пусть и нечаянно, прикоснулись к великому волшебству, вызвав ненароком необратимые последствия. Симилия собрала вокруг себя верных людей, и образовала купно́ хранителей. Тогда они ещё не выходили к селениям людей, жили в лесу, и жизнь их была трудна и полна опасностей. Потому что всегда, во все времена, находились охотники за магическими вещами. Лучше как следует охранять заповедные места, чем потом искать бесценные потери и возвращать их на своё исконное место. Век за веком охраняли они лес, передавая своим детям сокровенные знания и опыт. Конечно, появлялись среди них иногда и чёрные ведьмы, которые пытались получить могущество и силу, подпав под лукавство поганых демонов. Купно всегда с ними разбирались, стараясь исправить всё, что было сделано и не сделано ими. Время шло, и из леса уходила не только память о духах-хранителях, но и та добрая сила, вложенная ими в могучие деревья, которые хранили лес. Старые деревья умирали, прожив свой долгий век, на месте их поднималась молодая поросль, не знавшая силы духов. Лес становился просто лесом. Но в недрах его оставались места, где всё так же дремала великая сила лесных духов. И всё так же приходили в лес охотники за этой волшебной силой, они не дремали, они ждали своего часа очень долго. И вот произошло событие, размотавшее целый клубок последствий, которые до сих пор аукаются, нарушив покой и леса и людей. Однажды в лес проник злобный речной бес, и могучие деревья поймали его, запутали в своих корнях, и утащили под землю, чтобы пропал он, сгинул навеки, как и все ранее пленённые лесом твари. Но на нашу беду он попал в грибницу, мирно растущую под землёй, на сокровенном месте. Дремавшая в грибнице волшебная сила растворила в себе беса, но поганое его нутро заразило её, и она переродилась в хитрую демоницу Вере́ду. Притаилась Вереда, надолго притаилась, понимая, что если выдаст себя, разорвут её сильные недремлющие корни, погубят. И обманула она лес, прикрывшись от него добрым волшебством грибницы. Но время шло, лес старел, старели и охранные заклинания его. И настал день, когда Вереда поняла, что теперь она свободна. Она уничтожила добрый тёплый покров грибницы, которым укрывалась долгие годы. Вереда стала себя считать хозяйкой леса. У неё было преимущество, её никто не видел и не слышал. Тело грибницы спокойно росло среди корней, но кровожадность, полученная от беса, гнала другую её часть за кровью. Она сначала извела всё малое зверьё в округе, насыщаясь тёплой кровью. Насытившись, она засыпала, но снова и снова неутолимый голод и жажда гнали её из логова. Но у зверья есть чутьё, и они стали обходить стороной это гиблое место, и Вереда начала голодать. Однажды она почувствовала сладкий вкус добычи, от неё пахло теплом и едой. Ослеплённая от долгого голода Вереда схватила её и потащила под землю. Но слишком большой добычей был для неё человек, он вырвался и убежал, а у неё надолго остался вкус сладкой крови. Силой с человеком ей было не справиться, так сказать не по рту кусок, это она поняла. Но она была хитра и коварна, она умела ждать. А ещё в ней оставалась частица колдовства, отставленная лесными духами. И следующую свою жертву Вереда, прежде чем накинуться на неё, окутала мороком, измотала, гоняя сквозь колючие и густые кусты, и только после этого ей удалось выпить её до последней капли. Теперь она стала расти быстрее, и силы у неё прибывали и прибывали. Но ей нравилось играть с людьми, хотя она уже могла без лишних усилий справиться с ними. Она разговаривала с ними, заманивая всё дальше и дальше в дебри, сводила их с ума, и они становились напуганными и смешными. Потом она пила их, испытывая великое блаженство. И она бы так и продолжала жить, питаясь кровью одиноких путников, да неожиданное событие поставило всё её существование под угрозу. Собрался один человек построить себе дом на том месте, где было её логово, прямо над ней, вот Вереда и разъярилась. Это для неё означало смерть. Она была привязана своей грибной сущностью к этому месту, и не могла покинуть его, поэтому она начала колдовать, открыв себя, запугивать людей, и этим привлекла к себе внимание Марфы Опалиной, которая в ту пору возглавляла купно. Еле живая Марфа вернулась после того, как окунулась в разум Вереды. Не один год пыталась Марфа найти и уничтожить Вереду, но невозможно было отыскать её тайное логово, и все заклятия и колдовские зелья проходили сквозь неё, как вода сквозь песок. Вереда подкарауливала путника, морочила его, выпивала всю его кровь, возвращалась в своё логово, и сразу засыпала, становясь тиной, или глиной, или ещё чем-то, непохожим на живое существо. Так получилось, что пока Вереда была мала, её не удалось уничтожить. И только после того, как Вереда полностью изничтожила всех жителей одной деревни, Марфе во сне пришло откровение от Симилы. Она нашептала Марфе древний ритуал против кровожадных демонов и показала, где взять последний дар, оставшийся от лесных духов, и показала место, куда должна была выползти Вереда. Но цена такой ловушки была жизнь хранительницы. Марфа нашла дар духов, и потом три дня и три ночи, без отдыха, вместе со всем своим купном, наполняла его новой силой. После этого Марфа пришла в деревню, к которой ползла под землёй Вереда, и стала её там ждать. Прошло ещё много времени, но Марфа стойко ждала того часа, когда сможет закрыть Вереду, сковать её. Ночь, в которую Вереда напала на деревню, выдалась настолько тёмной, что не было видно ничего на расстоянии вытянутой руки, даже вечная луна отвернулась от земли, не изливая на неё свой извечный свет. Марфа почувствовала под ногами лёгкий гул и холод, поднимающийся, как голодный зверь, по её ногам. Она ждала, закрыв глаза, и прогнав все мысли из своей головы, чтобы ненароком не выдать свои планы, и не вспугнуть Вереду. И как только её начало затягивать в холодную, сырую землю, она обвязала вокруг своей талии заговорённый пояс с зашитыми в него тремя покровами, и прочитала заклинание:

Ножом тебя высекаю

На горячие угли выкладываю

Закрываю водной гладью

Закрываю каменной твердью

Закрываю снежной метелью

Сама сверху сажусь

Тебе губцом называюсь.

На ветху и на новцу

На перекрой-месяцу

На все зори, на утреннюю, дневную

Вечернюю и ночную.

Вечно.

Взвыла демоническая Вереда, опалённая заклинанием, сначала замерла, а потом начала съёживаться до своих первоначальных размеров. А Марфа вспыхнула, как свечечка, и прилепилась к Вереде сверху, закрыла её, понеслась на ней до её логова, стала ей там и сторожем и могильщиком. Вот так и появился над демоницей первый Губец. Да только не проста была эта ноша. Демоница, которую они охраняли, оказалась опасной и вероломной. Она знала, что не долог век Губца, что с годами он ослабевает, становится только воспоминанием и истлевшей оболочкой. Вот тогда и начинала снова шевелиться Вереда, пытаясь отползти с того места, спрятаться от купна, чтобы снова обрести свободу. Поэтому примерно раз в пятьдесят лет в купне выбирали следующего Губца, и новая хранительница ложилась в матушку-землю, не допуская роста Вереды, чтобы не пробовала она кровушки людской, не губила жизни, а тихо дремала в корнях деревьев. Бывало, что в купне не успевали выбрать Губца до того, как Вереда зашевелится, тогда снова начинались исчезновения людей, слышались голоса в лесу. Иногда Вереда прятала пояс с тремя покровами, утаскивала его в тайное место, и им приходилось его долго искать, чтобы снова унять её.

Вера слушала бабушку, и ощущала себя глупой девчонкой, попавшей в страшную сказку.

– А что за замок открылся? И чья кость лежала в мешке? – Спросила она.

– Я же тебе говорю, много кто хочет воспользоваться ворожбой, стать богаче, сильнее. Обязательно находятся те, кто почему-то думает, что может заставить служить себе неизвестную силу. А уж бесы-то радуются как, когда ещё один человек клюнет на их посулы! Так и произошло тридцать лет назад. Приехал к нам в деревню молодой мужчина, Валентин, работал он машинистом на железной дороге, попал в аварию, обгорел весь, жена его бросила, вот он и приехал к нам. Не знаю, что уж там ему нечистые наговорили про наше место, наверное, наобещали ему новую жизнь. У Валентина отец был отсюда родом, хотя домишко отцовский уже давно сгнил. Его поселили в клубе, пока он себе новый дом не отстроит, а сам он устроился механиком в механизированную колонну. Мужчина оказался непьющим, работящим, шрамы от ожогов его не портили, поэтому дом ему строить не пришлось. Посватался он к Наталке, доярке нашей, хорошей такой девахе, сироте. Зажили они первое время хорошо. Всё вместе, утром на работу, вечером в клуб, в выходные по грибы-ягоды, и всё так дружненько. Очень любил Валентин по лесу ходить, и Наталка тоже. Да только в разум свой он давно запустил чёрную погибель. А мы этого не увидели. И вот весной, только сошёл снег с полей, вечером у нас собрание в клубе, мы с мамой собираемся туда. Слышим стук в ворота. Я побежала к воротам, открываю, а там стоит Валентин, куртка разорвана, сам бледный. Говорит, что на них с Наталкой в лесу кто-то напал, какой-то зверь, Наталку утащил. Я маме крикнула, чтобы шла без меня, и побежала за ним. Только потом я сообразила, а откуда он знает, что именно ко мне надо было прийти, в соседском доме есть мужики, а он именно к нам постучался. И чем дальше мы идём, тем больше я понимаю, что Валентин сам на себя не похож. Он периодически поворачивался ко мне, но я делала вид, что верю ему, и он спокойно вёл меня дальше. И вот он резко поворачивается ко мне и говорит:

– Показывай грибницу свою! И быстрее, я не буду тут с тобой рассусоливаться, мигом к этой дуре Наталке отправлю.

– Что, не получилось у тебя самому открыть? – Спросила я.

– Получится. – Он сделал ко мне ещё шаг – Ещё как получится, да я с местом ошибся. – Достаёт он из кармана гвоздь погнутый, и светится этот гвоздь ядовитым жёлтым светом.

Отступила я от него, не в силах сдержать испуг. Я знала, что это. Это оберу́ч, или золотой ключ. Открывает всё, что закрыто. Из самой преисподней подарок. Он увидел, что я испугалась, расплылся, такой довольный стоит.

Я молча пошла к оврагу, который был невдалеке. Валентин шёл следом, стараясь не отставать. Я шла и рассуждала про себя, решая, как мне поступить. Если только его оберуч уничтожить, а его отсюда выдворить, где гарантия, что тот, кто дал ему ключ, снова не направит его сюда, с новым оберучем, да ещё и помощника ему даст.

Мы дошли до оврага и я повернулась к нему:

– Валентин, скажи, что с Наталкой и где она?

– Спит вечным сном. Есть ещё вопросы? – Он победоносно ухмыльнулся – Ты меня не туда привела, я не чувствую грибницу здесь, ты меня не обманешь. Не советую со мной так себя вести.

– Жаль Наталку. – Сказала я, не обращая внимания на угрозы Валентина – Она верила тебе.

– Заткнись! Показывай быстрее!

– Жаль Наталку. Хорошая она была. – Я сотворила первый покров и сказала ему – Кто бы ни был твой покровитель, он больше не найдёт тебя.

Валентин кинулся ко мне, сжимая кулаки, но длинные ветки ели, стоящей рядом, уже потянулись к нему, схватили его, и моментально опутали. Толстая ветка обвила его шею, затягиваясь всё туже и туже. Он с ужасом смотрел на меня, но скоро взгляд его стал мутным и безжизненным. Он упал под ель, и она укрыла его своими густыми ветвями. Я сняла с него оберуч, ещё не зная, как снять с него клеймо хозяина. И сотворила вторые покрова.

На следующий день мы с мамой сотворили над тем, что осталось от Валентина третьи покрова, предварительно взяв кость из его руки, закрыли её на замок, чтобы тот, кто найдёт останки его, снова не оживил его. А теперь кость его, как только ты открыла замок, сразу исчезла. Значит, жди, появится тот, кто захочет найти Вереду.

– Но ведь вы оберуч сломали? – Спросила Вера.

– Да, он стал просто погнутым гвоздём, и он лежит в доме. Теперь он отпугивает незваных гостей. Но таких оберучей, знаешь, сколько можно наделать тому, кто умеет это делать?

– Бабушка, и что теперь будет? – Вера с испугом глядела на бабушку.

– Посмотрим. Я вчера была там, свечение очень слабое, боюсь, Вереда уже зашевелилась. Пришёл мой черёд. – Бабушка отвернулась к окну – Поможешь мне приготовиться.

От этих слов Вере стало не по себе. Хоть она ещё и не понимала, что имеет в виду бабушка, но то, что это будет что-то страшное, она это уже чувствовала. И не ошиблась. С самого утра они с бабушкой вместе выполнили все дела по хозяйству. Митьке бабушка надавала столько заданий, что тот непонимающе смотрел на неё, но не отказывался. Потом бабушка достала из сундука чёрное платье, тонкую шаль с длинными рясами, новые туфли. Она достала из-под матраса тоненькую тетрадочку и протянула Вере:

– Внимательно всё изучи, не торопись, у тебя будет время. У меня его уже нет. Будешь всё делать так, как здесь написано. Пока прабабушка жива, если что не понятно, спрашивай у неё. Но очень на неё не надейся, стара она, и память её давно подводит. Сама старайся во всём разобраться. Не так я хотела тебе передать всё, да видно, судьба такая. Ничего, справишься. Ты последняя в нашем купне. Никого больше не осталось.

Бабушка Клава подсела к бабе Анне, и та ей долго гладила руку, и из старческих её глаз капали на светлый передник крупные слезы. Вера стояла рядом, и у неё тоже по щекам бежали слёзы, ей было жалко бабушку, она понимала, что та навсегда уходит из их жизни.

Бабушка достала из стола небольшую бутылочку, ножом поранила себе палец, наполнила своей кровью половину бутылочки, потом сказала, что и Вере надо тоже так же сделать, чтобы смешалась их кровь. Потом она убрала бутылочку в карман юбки, присела на стул возле двери, кивнув Вере, чтобы та тоже села рядом. Они сидели в тишине дома, и только большие часы в комнате отсчитывали последние минуты, которые бабушка доживала в своём доме.

В лесу бабушка Клава замедлила шаг и взяла Веру за руку:

– Вера, как только я скажу слова, меня затянет под землю, к Вереде. – Почувствовав, как дёрнулась испуганно Верина рука, она строго сказала – Не вздумай кричать или реветь! Я исполняю своё предназначение. Я всегда знала, что этот день настанет. Вылей содержимое бутылочки на то место, где я была. В следующий раз принесёшь свою кровь. Там, в тетрадке, всё написано. – Она грустно усмехнулась – Теперь всегда будешь делиться со мной своей кровью. Если, конечно, хочешь спать спокойно. За прабабушкой хорошо ходи. Ей недолго осталось.

Всё дальнейшее происходило, как в страшном и долгом сне. Они с бабушкой вышли на поляну. Вся поляна была словно перепахана, трава вырвана с корнем, кругом валялись сломанные ветки, как после урагана.

– Вот нечистый! – Запричитала бабушка – Ведь не достал всё равно, так специально всё вздыбил, чтобы место обозначить, значит ещё сюда придёт, с подкреплением. Надо торопиться. Стой пока здесь, за мной не иди.

Она подошла к большому камню, который выступал на западной стороне поляны, стала к нему спиной, и заговорила, подняв руки к небу:

Ножом тебя высекаю

На горячие угли выкладываю

Закрываю водной гладью…

Слова улетали в небо, и звучали ещё долго, словно бабушка стояла не в лесу, а в длинном пустом коридоре. Вокруг всё стало серо, лес замер, и даже ветер затих, упав в траву. Огромные сосны потянулись своими колючими ветвями к бабушке. У Веры закладывало в ушах, и ещё ей было очень страшно, но она стояла, унимая дрожь в коленках, не в силах отвести взгляд от бабушки. Как только бабушка произнесла слово «Вечно», застонала земля под ней, поднялась пыль столбом, укутав маленькую фигурку. Из глубины земли поднялась юркая тёмная змейка, и свернулась вокруг талии бабушки. Вера поняла, что это тот волшебный пояс, который показала Симилия первому Губцу. Потом пыль упала на землю, но бабушки на поляне уже не было. Вера не удержалась и вскрикнула. Она стояла, прислушиваясь к звукам леса, но это были обычные звуки лесной жизни. Она подошла и вылила кровь на то место, где только что стояла её бабушка. Земля моментально впитала кровь, оставив только несколько маленьких алых капель на траве. И она услышала горестный вздох, от которого заныло её сердце. Потом она села, прислонившись спиной к камню, и обхватила руками колени. Как всё круто изменилось в её жизни за последние сутки! Ещё позавчера они сидели с Галинкой на берегу, и мечтали, какое выберут себе свадебное платье, когда будут выходить замуж, а вечерами смеялись над шутками ребят, и не было счастливее этих минут. А теперь какая-то грибница, кровь, которой она должна питать эту землю, Губец, золотые ключи, господи! Зачем ей это! Это значит, что больше не будет никакой радости, никакой жизни у неё, а в итоге, ей придётся ещё и под землю уйти живой. Этот страх она не сможет вынести. Она не такая сильная, как бабушка Клава. Да пусть кому надо, те сами с этим со всем разбираются, она что, должна кому-то? Нет, никому не должна. Она собиралась в медицинское училище, вот и будет там учиться, не собирается она менять свои планы.

Вера соскочила с земли и понеслась в деревню. Она заскочила в дом, покидала свои вещи в сумку, заглянула в комнату к прабабушке. Та плохо слышала, поэтому не заметила, как Вера зашла к ней. Вера обняла её и сказала, что уезжает. Прабабушка кивала согласно головой, и Вера подумала, что она не поняла, что Вера уезжает насовсем. Митьки не было, поэтому она черкнула ему короткую записку и оставила её в его комнате.

Вера побежала к остановке автобуса, идущего до райцентра. Ещё два часа до него. Вера сначала села на остановке на лавочку, но потом решила сходить и попрощаться с Галинкой. Но дома той не оказалось. Вера побежала к речке. Галинка сидела на бревне, опустив голову. Вера тихонко подошла и положила ей руку на плечо. Галинка вздрогнула и повернулась к ней:

– Ты что, уезжаешь? Совсем?

– Конечно, я же только в гости приезжала. А осенью я уеду учиться в медицинском училище. Как и планировала. Ты что такая грустная сидишь?

– Не знаю, что-то мне неспокойно. – Галинка поёжилась, словно замёрзла – И сон сегодня приснился страшный. От кого-то убегала, фу, даже вспоминать не хочу.

– Пошли, проводишь меня. – Вера потянула её за руку – Мне тоже сон сегодня приснился плохой. Не обращай внимания, всё это пройдёт.

– А что, баба Клава тебя не пошла провожать? – Галинка надела раскиданные туфли и пошла вслед за Верой.

– Нет. – Вера не смогла сдержать грустный вздох – В лес ушла с утра.

– Писать будешь?

– Да. И ты мне тоже пиши.

– Вера, а ты бабе Клаве сказала про замок открытый?

– Нет. – Соврала Вера – Ну и открылся, что с того? Никакой он не волшебный, простой замок. Забудь про всё это.

Они дошли до остановки, сели в тенёк под черёмуху, и каждая погрузилась в свои мысли. У Веры, хоть она и решительно так собралась, словно кошки на сердце скреблись. Не хорошо она поступает, бабушка Клава не этого ждала от неё! Но она тут же отогнала все грустные мысли, снова вспомнив будущую свою учёбу в училище. Ничего, пока, до армии, с прабабушкой Митька остаётся, да и отец скоро всё равно узнает, что бабушка Клава не вернулась из леса, и что-нибудь придумает.

Подошёл автобус, они с Галинкой простились, и Вера с облегчением села на переднее сиденье. Она всю дорогу смотрела на мелькающие по сторонам дороги поля, леса, словно перелистывала уже прочитанные страницы. Нет, она никогда не вернётся сюда, к чёрту эти законы какой-то Симилии, и все эти жуткие тайны. Под конец пути она уже уверила себя в том, что это просто сон. Плохой сон.

Но не зря говорят, не живи как хочется, а как бог велит. В сентябре она уехала в город учиться, и новая жизнь закрутила её, оторвав от тревожных мыслей о пережитых событиях. Город моментально стал для неё своим, она полюбила после занятий пройтись по многолюдным улицам, разглядывая витрины больших магазинов. Ей нравилось жить в общежитии, где было весело, постоянно звучала музыка, а вечерами были или танцы, или разные мероприятие, не дающие им скучать. Девочки в комнате были хорошие, они вместе готовили скромные студенческие ужины, а потом вместе сидели и готовились к лекциям. Беда пришла, откуда не ждали.

Вера после лекций забежала в комнату, чтобы быстро переодеться и пойти на стадион, где у них была эстафета. Вслед за ней заглянула соседка и сказала, что у коменданта её ждёт телеграмма. Вера быстро спустилась, и комендантша, грузная неулыбающаяся никогда тётенька, участливо сказала ей, чтобы она мужалась. Вера открыла телеграмму, и строчки поплыли у неё перед глазами. Папа умер. Как? Её папа? Самый сильный и добрый на свете? Вера бессильно опустилась на стул. Комендантша подала ей стакан воды.

Вера поехала домой в этот же день. Свой дом она не узнала. Зеркала были закинуты чёрными шалями, мама была вся в чёрном, с красными от слёз глазами, рядом с ней сидели соседки, тоже все в чёрном. Вера спросила у неё:

– Что случилось?

Мама вся сморщилась, стараясь сдержать слёзы, но отвернулась и уткнулась в свои руки. Соседка Катя, взяла Веру за плечи и вывела в сени.

– Он поехал в Каневку, чтоб продать скотину, ты ведь знаешь, что его мать пропала в лесу? Не знаешь? Ну, видимо тебя не хотели расстраивать. Так она уже два месяца как пропала. Нигде не могут найти. Ты как раз в тот день уехала, а она из лесу не вернулась. Думают, что она в болоте утопла. Твой отец там уже был неделю, они всё искали её там по лесам. А так как не нашли, он ещё раз поехал, чтобы корову с телёнком продать на мясо в цех, некому за ней теперь ухаживать, Митьку в армию забрали. Курей-то он раздал по соседям. Бабушку старую сюда привёз ещё в первый раз, она совсем не встаёт, не стали её одну в доме оставлять. Пса большого тоже сразу сюда привёз, да только он укусил твою мать, и его пристрелили. Какой-то он дикий был. Вот и поехал он, чтобы корову с теленком отвести. И снова в лес пошёл, зачем, спрашивается? Уже снег скоро полетит. Раньше не нашли, где сейчас её найти, скоро всё снегом покроется. А он всё равно пошёл. И, видимо, запнулся за какую корягу и на сук острый налетел. Но ещё дополз до дороги сам. Там его и нашли. Кровью истёк.

Вера слушала, и понимала, что она, и только она виновата в том, что отца больше нет. Испугалась! Струсила и убежала. Бабушка жизнь свою отдала, чтобы остановить Вереду, а она! Пообещала, что будет за прабабушкой ходить, и что крови своей не пожалеет. А сама в город уехала.

На следующий день на похороны отца собралось человек сто. Его любили, уважали, столько хороших слов сказали. Вера после похорон зашла в маленькую комнатку, где лежала прабабушка. Та обрадовалась, увидев Веру, заулыбалась, спросила как учёба. Вера не выдержала и разревелась. Она думала, что прабабушка будет пенять ей, а та только поглаживала её по плечу и повторяла: « Всё хорошо будет, всё хорошо!»

Вера вернулась через два дня в училище. Она сжала в кулак своё горе, выкинула все лишние мысли в голове, и снова жизнь потекла обычным руслом. После нового года у неё были три недели каникул, и она поехала домой. По дороге из райцентра в Матвеевку сломался автобус, а мороз стоял под тридцать градусов. Пассажиры уже не сидели на сиденьях, а прыгали и бегали вокруг автобуса, чтобы не замёрзнуть. Машин, как назло, на дороге не было, ни одна мимо не проезжала. Водитель разжёг костёр возле автобуса, покидав туда промасленные тряпки, и наломав еловых веток. Он подбадривал пассажиров, мол, сейчас, если не придёт автобус вовремя на станцию, сразу вышлют аварийку на помощь. Но время шло, а аварийки всё не было. Вера стояла возле самого огня, но тепла совсем от него не чувствовала. И вдруг, клуб дыма качнулся в её сторону и поплыл к ней. У ней не было сил отодвинуться от него, она словно примёрзла к месту. Дым окутал её мягким теплом и в голове у неё раздался голос, узнав который, она вздрогнула: « К лету возвращайся, сделай то, что я тебя просила, из последних моих сил держу Вереду, демон к нему пробивается, помоги мне!» И в это время где-то рядом раздался сигнал ещё одной машины, приехала ремонтная машина и тёплый автобус, куда перегрузились замёрзшие пассажиры.

После весенней сессии Вера поехала не домой, а сразу в Каневку. Она открыла опустевший дом, сердце её сжалось при виде кроваво-красных пятен на диване в комнате, видимо отца сначала принесли сюда. Она сходила на колодец по воду, вымыла дом, сени, выхлопала затоптанные половики. И достала тетрадку. Она так зачиталась, что не заметила, как сумерки заглянули в окно, накрыв деревню тёмным лёгким покрывалом. Она включила свет. Через некоторое время в ворота постучали. Пришла Галинка, увидев свет в окне. Она просто светилась от счастья. Её соперница уехала в город, а Ваня и не подумал об этом грустить. И сразу же обратил внимание на неё. Они уже несколько раз вместе гуляли по деревне. Он даже поцеловал её один раз. А друг его сказал, что у Ваньки насчёт неё серьёзные намерения. Вера порадовалась за неё. Галинка работала в конторе, печатала на машинке, поступать она никуда не хотела, да и мать её не отпускала одну в город. А ей и здесь хорошо, если ещё за Ваню замуж выйдет, о чём ей ещё мечтать!

Узнав, что она прогостит в Каневке с неделю, Галинка обрадовалась, побежала домой, сказав, что ещё наболтаются. Вера снова открыла тетрадку. Ритуал дара крови был очень простой, там было всего несколько слов, которые надо произносить при полной луне. А с этим была проблема, луна только начала расти. Ну не жить же ей в пустом доме три недели! Ничего, приедет к полной луне и всё сделает, что случится за это время!

На следующий день с самого утра прибежала Галинка, принеся ей вкусный пирог с картошкой и свежего молока. Они с ней поболтали, потом пришёл Ваня Кудинов, они его увидели из окна, позвали к себе. Вера смотрела на счастливую смеющуюся Галинку и на угрюмого Ваню, и ей совсем не казалось, что у них совет да любовь. Но Галинке она ничего не сказала, а та сама этого совсем не замечала. Они проводили её на автобус, и Вера пообещала приехать через три недели.

Родной дом Вере показался чужим, холодным, совсем не таким, каким был, когда ещё был жив папа. Анна Трифоновна, прабабушка её, умерла ещё в первый день весны. Вера не находила себе места, у неё было предчувствие чего-то, плохого, неумолимого. Она старательно занималась хозяйством, варила, стряпала, чтобы как-то занять себя и свои мысли. А ещё она подсознательно чувствовала, боясь признаться даже себе, что она в родную деревню больше не вернётся.

В Каневку она поехала раньше, чем планировала, через пару недель. Сама не знает, почему. Просто однажды утром встала, и решила, что хочет туда ехать. Собралась, попрощалась с мамой, братьями, и пошла на остановку.

Увидев из окна автобуса приближающуюся Каневку, Вера испытала радость. И сама удивилась. Чужая деревня, никого родных, а она радуется. Когда она открыла дом и вошла в него, она поняла, что хочет жить здесь. Вечером прибежала Галинка, и Вера сразу почувствовала неладное. Галинка не могла усидеть на одном месте, была какая-то резкая, её мысли перескакивали с одного предмета разговора на другой. Вера даже устала от неё. Дальше – больше. Галинка то громко хохотала, то начинала реветь, то надолго замолкала, уставившись в одну точку. Один раз на берегу, когда они втроём сидели на бревне, Галинка вдруг встала и пошла прямо в туфлях в реку, показывая куда-то пальцем. Сначала Вера и Ваня смотрели на неё, думая, что она шутит, и только потом, поняв, что она не собирается останавливаться, Ваня забежал в воду и вытащил её на берег. На следующий день Галинка пришла к ней в белом платье и фате. Вера быстро затащила её в дом и захлопнула за ней дверь.

– Что с тобой? – Вера, как следует, встряхнула её за плечи – Что случилось?

Галинка непонимающе смотрела на неё, потом она заулыбалась, и пошла к зеркалу, и спросила Веру, глядя на неё через пыльное стекло:

– Так ты не знаешь? А, я забыла совсем тебе сказать. Мы женимся. В сентябре. Третьего. Я такая счастливая! Я скоро буду Кудиновой. Кудинова Галина. Галина Кудинова.

И она захохотала. И смех этот был какой-то странный. Вера от страха чуть не выскочила из дома. А потом Галинка страшно выкатила глаза и стала мертвенно-бледной, показывая за спину Веры:

– Он! Он опять здесь! Он за мной ходит, не отпускает меня! Прогони его! Прогони! – Она упала на пол и её затрясло.

Вера оглянулась за спину, прекрасно понимая, что это всего лишь плод её воображения. Она помогла подняться Галинке, уложила её на кровать, тихо повторяя ей, как когда-то повторяла ей прабабушка: «Всё будет хорошо! Всё будет хорошо!»

Вечером она накинула старенькое пальто на Галинку, и проводила её до дома. У калитки стояла Галинкина мать, Анна Васильевна, и с беспокойством смотрела на них. Когда Анна Васильевна проводила Галинку домой, она вернулась к Вере. На вопрос Веры, что с Галинкой, она покачала головой:

– Не знаю что с ней, сама не узнаю её.

– Может что-нибудь случилось в последнее время? Ничего странного не произошло?

– Странное? – Она задумалась – Две недели назад мы с Машкой, моей младшей дочкой, в лес за ягодами пошли, Галинка за нами увязалась. Счастливая такая, всю дорогу пела. А в лесу мы её потеряли. Мы этот лес прочесали на три раза. А потом смотрим, сидит под сосной, глаза испуганные, сама словно в трансе. На наши расспросы ничего нам не отвечает. Говорит нам, что ничего не помнит. Только страшно ей. Вот и началось. Завтра повезём к врачу в город.

Но завтра в город её не повезли. Она ночью сбежала из дома. Мы её искали всей деревней четыре дня. А потом нашли. Мёртвую. Нашли её в свадебном платье, порванном, грязном. Она сидела за камнем, рядом с которым моя бабушка провела ритуал. Голову она закрыла руками, вся сжалась и глаза были направлены вверх. Пальцы у неё были все в земле, будто она перед смертью рыла землю.

Глава 5. Симилия.

Вера Петровна оглядела нас, потом пошла на кухню и включила электрический чайник. Она принесла вазу с печеньем, поставила на стол. Анфиса повернулась к ней и спросила:

– А почему мой папа считал, что это ты отравила его отца с матерью?

– Потому что он с самого начала меня принял в штыки. Я вернулась в Каневку после училища, и мы сразу поженились с Иваном. А до этого год переписывались. Так получилось. Живые думают о живых. А Коля дружил с младшей сестрой Галинки, и те, видимо, обсуждали нашу свадьбу, что с Галинкой такое несчастье случилось, а Иван не горевал. Коля мне свадебное платье накануне свадьбы испортил. Залез в окно, пока дома никого не было, и порезал его, сосед видел, как он из окна сиганул. Я до свадьбы в Митькином доме жила. Хорошо, что я вечером это заметила, всю ночь платье штопала. Ревела и штопала. Я никому не сказала про него, а после свадьбы треснула его как следует, сказала, что я ему не собираюсь прощать такое. Пока он не женился, не ушёл от нас, а мы жили в Ванином доме, всё какие-то козни мне строил. Как волчонок злобный был. Так никогда мы с ним и не были в мире. А родители Ивана, да, они умерли друг за дружкой. Сначала матушка, болела она очень. Потом Рафим Терентьевич. Кто знает, может он не смог без неё жить, они ведь очень дружно жили всю жизнь, никогда не расставались. А то, что Коля меня там обвинял в их смерти, так это всё не правда. И грибы я тогда из другого места принесла. Не знаю, как уж он увидел, что это те самые! Не грешна я. В чём была грешна, вам тут повинилась.

– У матери был диабет. – Сказал Иван Рафимович – Но мы это узнали только перед самой её смертью. Она же никогда не обследовалась. И про Галинку Вера вам правду сказала. Не знаю, может и есть тут косвенная Верина вина, что вовремя не напоила кровью этого Губца, так ведь молодая она была, что теперь об этом! Откуда она знала!

– А Григорий Иванович тоже знает про то, что вы ритуал с Губцом проводите? – Спросила я – Вы ему рассказывали?

– Григорий Иванович, это отдельная история! – Вздохнула Вера Петровна, она посмотрела на Анфису и спросила – Помнишь, как его в седьмом классе на скорой, прямо из школы, увезли?

– Помню, а что такого?

– Да то, что он чуть богу душу не отдал, перепугал нас всех. А это произошло после того, как я в его комнате мыла и нашла этот оберуч, который сейчас на цепочке у него на шее висит. Я вспомнила, что он был оставлен бабушкой Клавой, как охранный. Я тоже сначала хотела оберуч в доме оставить. А потом, думаю, зачем в доме такая страшная вещь, мне ведь бабушка Клава говорила, откуда это. Пошла полоскать бельё на реку, да и выбросила его в воду. Только с речки иду, бежит навстречу мне Антонина Васильевна, Гришина учительница, у меня аж сердце сжалось от предчувствия беды. Говорит, Грише плохо стало, скорая помощь увезла его в город. Я сразу поняла, что случилось. Антонина очень удивилась, когда я бросила бельё прямо на дорогу, развернулась, и побежала обратно к реке. Она за мной, а я разделась и поплыла к тому месту, куда кинула гвоздь. Хорошо, что его ещё не сильно илом занесло от течения. А вода в реке холодная была, я так остыла, пока его нашла, потом две недели с температурой провалялась.

– А Григорий Иванович? – Спросила я.

– Вечером в нашу контору позвонили из больницы, говорят, завтра приезжайте, забирайте его домой. Говорят, пока доехали, у него всё прошло. Сказали, чтобы мы его всё равно планово обследовали, не понятно, что за приступ был. А потом я вспомнила, что тот оберуч остался в доме бабушки Клавы, где Митька живёт, и Гриша никак не мог бы его найти. Но всё равно, засомневалась. Пошла к Митьке, и нашла первый оберуч за трубой.

– Так откуда у него этот гвоздь, оберуч? – Спросила я – И почему он тогда не светится, кто его погасил?

– Сколько я его не спрашивала, он одно повторяет, не помню, не знаю, нашёл где-то. Я в тетрадке смотрю, а там ничего нет про то, как оберуч расколдовать. То есть, даже если бы Гриша прочитал мою тетрадку, там этого всё равно нет. А гвоздь этот, хоть и не светится, а в руки его невозможно взять, гудит он, больно от него всей руке до кости. И гудеть он начал после того, как я его из реки достала. То есть, он может быть не расколдован, а спрятан таким образом от постороннего взгляда, а река его рассекретила. Тут уж я совсем заметалась. Понимаю, что плохо это всё, а что делать не знаю. Я как ночью спать ложилась, мысленно к бабушке Клаве обращалась, чтобы меня научила. И ничего. А потом взяла и к Симилии обратилась. Несколько раз. Ложусь и начинаю с ней разговаривать, сначала повинюсь перед ней, что вначале столько бед натворила, а потом лежу и плачу, плачу, умоляю её, чтобы мне помогла.

– Она помогла тебе? – Нетерпеливо спросила Анфиса.

– Помогла. – Вера Петровна вздохнула – Такое сказала, что я до утра больше глаз не сомкнула. Слезами горькими подушку вымочила. Приснилась мне Симилия, словно она в дом зашла. А может и зашла, и не спала я вовсе. Красивая такая, с длинной рыжей косой. И словно светится вся. Лицо светится, руки. Встала вот здесь. – Вера Петровна показала на угол печки – Я к ней подошла и в ноги упала, а она мне: «Встать, я же не хозяйка твоя, мы все из одного купна. Мы хранительницы, и должны помогать друг другу. Сама знаешь, сколько ошибок ты совершила, сколько людей из-за этого погублено. Тебе твоя бабка зачем тетрадку оставила? Чтобы ты внимательно всё изучила, пока Анна ещё жива была. Да что уж теперь. Ты и сама всё это поняла. А что ты не поняла, сейчас тебе поясню. Ты знаешь, зачем проводится червленый обряд? Чтобы поддержать Губца, потому что он держит Вереду, которая днём и ночью жаждет крови. Только Вереда эту кровь коварством отбирает, губит жизни. А Губец принимает кровь от своего рода, который помнит и чтит его, и чтобы кровь рода не дала Губцу сгинуть в Вереде. И кровь эта добровольная, чистая. А ты даёшь свою кровь не с чистым сердцем, поэтому она проходит мимо Губца и попадает Вереде. Да ещё ты в это время носила под сердцем сына своего. Вот Вереда и запомнила его. А теперь видишь, как всё обернулось! Теперь тебе надо не только помочь Губцу, но и сыну своему. Перво-наперво, помоги Губцу. Искренне. А потом возьмёшь из сундука, что в доме Клавдии, мешочек с золой, он на самом дне. Положи в мешочек оберуч, да этот мешочек на шею себе повесь. И носи его, у своего сердца. А когда его снять можно будет, сама поймёшь, он жечь тебя перестанет. Вот тогда ты рано утром на дорогу выйди да и высыпь золу, а гвоздь подбери, да на шею сыну надень. Чтобы с ним Вереда не разговаривала больше, не манила его. И запомни, как увидишь, что в доме какая вещь плохая появилась, нагреби в ведёрко золы из своей печки, да брось туда её, а утром на дорогу высыпь, вместе с золой. Сейчас до твоего дома многая нечисть дорогу уже знает, будут к сыну твоему постоянно дорожку протаптывать. А если вокруг Губца грибы кругом вырастут, собирай их, читай над ними сонное заклинание. А сын у тебя теперь до конца жизни будет освещённый двумя солнцами – белым и чёрным». Вот что мне сказала Симилия. И я всё сделала, как она мне сказала. А потом мне бабушка Клава приснилась. Стоит возле меня, по голове гладит, улыбается, и ничего не говорит. Я поняла, что дошёл до неё червленый обряд. И так мне на душе стало хорошо. Вот после этого я и поняла, как это, с чистым сердцем обряд проводить, как и сказала мне Симилия.

– Вера Петровна, а Вы тоже будете Губцом? Когда-нибудь? – Спросила я.

– Если он зашевелится, то придётся и мне становиться Губцом. – Вера Петровна тяжело вздохнула – Раз нет такой силы, которая погубит Вереду, остаётся только принять это.

– А после Вас? Кто будет после Вас Губцом? – Продолжала допытываться я – Григорий Иванович отмечен Вередой, ему нельзя к ней, так ведь?

– Знаешь, сколько я думала про это? У меня есть две племянницы. Если только одну из них готовить.

– А почему Вы не спросили Симилию, может, за столько лет эта Вереда уже не так сильна, всё-таки она на голодном пайке, если можно так выразиться. А вдруг уже можно над ней провести окончательный ритуал, чтобы навсегда забыть про неё.

– Спрашивала, только ответа нет, Симилия ко мне больше не приходила.

– Вера Петровна, а что у вас тут на зеркале за знаки написаны? – Я показала на зеркало.

– Как и предупреждала Симилия, не раз в доме у нас тут разные вещи нехорошие появлялись. А один раз из зеркала на меня морда смотрела, испугалась я, даже закричала. В тетрадке есть охранный оберег дома. Я его не только на зеркале написала, но и на всех окнах.

За окном раздался смех Наташи, и хлопнула калитка. Они долго топали на крыльце, потом Григорий Иванович заглянул в комнату:

– Что это вы тут такие торжественные сидите? Поссорились что ли?

– Да рассказываю про житьё наше, да здоровье стариковское. – Вера Петровна встала, взяла остывший чайник, и пошла на кухню.

– Да ладно вам! Мам, я же тебе привёз прибор магнитный, давай-ка покажу, как работает. Скоро оба с батей забегаете, как новенькие! – Григорий Иванович полез в свою сумку и достал из неё коробку.

Показалась в дверях Наташа. На лице у неё появились небольшие красные пятна. Она села со мной рядом.

– Ты что вся в пятнах? – Спросила я – Как себя чувствуешь?

– В каких? – Она повернулась к зеркалу и поглядела в него – Ого! Не знаю, утром не было. Может аллергия на что-нибудь?

– На свежий воздух и натуральные продукты? – Я покачала головой – Нет, не похоже. Да не три ты их! Ладно, скоро домой, там разберёмся.

– Тебе понравилось здесь? – Она внимательно посмотрела на меня – Ходишь какая-то загадочная. Всё нормально у тебя? Отдохнула душой?

– Отдохнула она. – Ответила за меня Анфиса – Зову её ещё здесь на денёк остаться. Вы с Гришей поезжайте, а Оля останется. Поможет в моём доме разобраться, там мне помощник нужен.

– Неожиданно. – Наташа задумалась – А что, больше некому?

– Некому, Гриша ведь не остаётся. – Анфиса мне кивнула, и мы с ней вышли во двор – Оля, позвони своему профессору, расскажи всё, что тётя Вера сказала, и спроси, можно ли как помочь ей. А может он приедет сегодня? Мы его встретим.

Остаться здесь, в Каневке, у меня планов не было. Но я решила сначала позвонить Сакатову, переговорить с ним, а потом и решить, что мне дальше делать.

Я вышла из двора, и пошла к речке, на ходу набирая Сакатова. Разговор выдался долгим, если учесть то, что он постоянно перебивал меня, задавая вопросы, ответов на которые у меня не было, или, придумав, что не расслышал, заставлял меня ещё раз повторять ему уже сказанное. Но его пытливый ум сразу же нашёл ответ на первый, мучавший нас всех, вопрос.

– Оля, Вереду можно уничтожить. Надо мыслить шире. Во-первых, телом она грибница, а грибница по своему физическому составу более напоминает человека, в ней приблизительно девяносто процентов воды.

– И что нам это даст?

– Слушай дальше. Само слово «вода» произошло очень, очень давно, и означает «живая» влага. Именно воду назвал известный академик Петрянов самым необыкновенным веществом в мире, и сказал, что именно вода создала нашу живую планету. Если бы не вода, наша цивилизация была бы уничтожена тысячу раз. От эпидемий, пожаров, холода, солнца, ну и так далее. И заметь, все знают, что у воды три агрегатных состояния – твёрдое, жидкое и газообразное. Но это не так, вернее, так, но не совсем. Есть ещё одно удивительное состояние воды. Это «стеклянная» вода. При температуре минус сто двадцать градусов вода становится вязкой и тягучей, как патока, а вот при минус ста тридцати пяти градусах вода превращается в «стеклянную» воду, твёрдое вещество, в котором отсутствует кристаллическая структура. Она обнуляется. Поняла, про что я? То, что в ней было заложено, а именно, память, а у воды есть память, она исчезает, и при последующем нагреве вода перерождается.

– Мудрёно, но вроде я понимаю. Но как ты сможешь всю грибницу, в земле, среди корней и всяких червяков, остудить, вернее, заморозить до минус ста тридцати пяти градусов?

– Господи, Оля, а научные достижения для чего делаются? Для чего десятилетия, а порой и столетия, учёные делают опыты, которые ведут нас к новым открытиям? Существует так называемая «чистая» наука, которая, вроде бы, и не несёт ничего полезного людям. Но это не так! Приходит момент и это обязательно пригодится! Как сейчас. – Он выждал эффектную паузу, но я промолчала, поэтому он продолжил – Давление! Высокое давление. Именно давление в двадцать атмосфер выдаст такой же результат. Только более кратковременный. Но нам достаточно короткого воздействия на грибницу, чтобы хоть на мгновение кристаллическая её структура разрушилась.

– То есть погибнет и мицелий грибницы?

– Конечно! Грибница выдерживает давление только в восемь атмосфер! Это тоже не мало, скажу тебе. К слову, она устойчива даже к радиоактивному излучению, и, кстати, может расти даже в непригодной для других растений серной кислоте.

– И чем, по-твоему, можно создать в лесу давление в двадцать атмосфер?

– К сожалению, это можно создать лишь в лаборатории. – Ответил он виноватым голосом.

– К чему тогда все твои разглагольствования? Сакатов, ну что у тебя за привычка вываливать на меня всё из своей головы! – Я не на шутку разозлилась на него.

– К тому, Оля, что разрушение кристаллической структуры воды можно вызвать волшебным способом. Это я прямо сейчас сообразил. – Голос его снова набрал уверенные нотки – Раз мы не можем её ни заморозить, ни придавить, значит должен быть другой способ. Вода реагирует на мысли и эмоции человека, накопление информации меняет строение воды, усложняет её. Учёные наблюдали такую ситуацию, что кристаллы, образованные рядом с находившимся цветком, повторили его формы.

– Кристаллы повторили формы, а нам надо, чтобы кристаллы совсем исчезли.

– Кристаллы всей воды Земли один раз в году полностью исчезают и рождаются вновь.

– Что это за день? – И вдруг до меня дошло – Крещение? В крещение мы набираем святую воду!

– Да, научно доказано, что вода меняет свои свойства в канун праздника Богоявления, или Крещения. Ежегодно, девятнадцатого января, Земля вместе со всей Солнечной системой в Космосе проходит через лучи особого облучения, за счёт изменения гравитационного поля в космическом пространстве. В этот день учёными всей Земли регистрируются интенсивные всплески нейтронов, превышающие обычные фоновые уровни в сотню раз. Земля попадает в энергетический канал, который структурирует всё на Земле, и в особенности воду. А молитвы ещё и усиливают воздействие такой воды.

– Надо полить святой водой грибницу? – Спросила я – И прочитать над ней молитву?

– Оля, надо не просто полить это место святой водой, а именно Богоявленской. Так священники называют святую воду, собранную именно девятнадцатого января.

– Ты хочешь сказать, что никто никогда не мог об этом догадаться, а просто добровольно ложился в землю, сдерживая Вереду?

– Да не знаю я, что там они думали, о чём догадывались или нет, но я просто предлагаю это сделать.

– Но Богоявленская вода не изменит структуру той воды, которая уже в грибнице. Грибница может просто отторгнуть её.

– Так ведь я сказал, с молитвой! С молитвой. Добро всегда побеждает зло, ты ведь сама всегда это повторяешь. И нужно в это верить. Если ты просто плеснёшь воды на грибницу и формально перекрестишься, Вереда только сплюнет это. Даже Симилия сказала вашей Вере Петровне про то, что нужно делать всё с чистым сердцем и верой.

– Ладно, пойду Анфисе расскажу. Надо ведь где-то воды Богоявленской взять. А у них в деревне нет церкви.

– Я думаю, что у каждого дома есть по бутылочке святой воды. Вернее Богоявленской. Если нет, звони мне, я найду, у меня в городе больше шансов на это.

Не то, чтобы я не верила в силу молитв или святой воды, но мне это казалось это как-то слишком просто. Получается, что двести лет никому это даже в голову не приходило?

Анфиса сидела возле ворот на низенькой скамье и ждала меня. Когда я ей рассказала про то, что предлагает Сакатов, она тоже задумалась.

– Попробуем? – Она посмотрела на меня – И тётю Веру с собой возьмём.

– Слушай, а она верующая? Я не видела в доме икон.

– Не знаю. Раньше, в её время, никто особо не задумывался над верой, это даже не приветствовалось. Поколение атеистов. Хотя, с возрастом, это проходит.

– Вера Петровна, может, и росла атеисткой, но ведь раньше, до неё, все люди были верующие, мне кажется, вся Россия была верующая на сто процентов. Пока всех не отлучили на государственном уровне.

– Да верили. Но вера, это не знание. А те, кто что-то знал про всякое такое, сверхъестественное, которое выходит из обычного понимания вещей, те, наверно, совсем в другое верили. Например, в силы природы. Или в духов. Это купно, про которое тётя Вера рассказывала, они ведь знали про духов леса, про разные волшебные вещи, поэтому им вера не нужна была. До православной веры в России было язычество.

Какая-то доля правды была в её словах. Когда сталкиваешься с сильной магией, то мировосприятие сильно изменяется. Если Симилия была язычницей, то и её потомки тоже.

– Где нам найти Богоявленскую воду? – Спросила я – Что, по домам идти?

– К бабе Тоне пошли. Она верующая. Давай с неё начнём.

– Так значит, мы с тобой собираемся всё-таки попробовать уничтожить Вереду?

– Конечно. Я думаю, что если даже не получится, то мы не испортим ничего.

– Привет! – Раздался рядом детский голос – Ты где ходишь, мы ведь хотели в лес идти, на то место, где голос я слышал!

Я повернулась и увидела моего знакомого Павла Шубина. Он укоризненно смотрел на меня.

– Я тебя всё утро ищу. Договаривались ведь.

– Привет, Паша. Да, договаривались, но у нас тут разные дела неотложные появились.

– Пошли сейчас.

– Нет, Паша, дела у нас не закончились, поэтому придётся нам с тобой в другой раз идти.

– Я один тогда пойду. – Он повернулся и зашагал от нас.

Мы с Анфисой переглянулись. Нельзя парня одного в лес отпускать.

– Паша, постой! – Крикнула я и он остановился – У нас дело неотложное как раз по этому вопросу. Ты нам поможешь?

Он подбежал к нам, деловито снял с плеч небольшой рюкзачок и вытащил из него игрушечный пистолет:

– Он хоть и не настоящий, но стреляет пулями очень больно. А если попасть в глаз…

– Хорошо, может он нам и не потребуется. Хотя, как знать. – Я наклонилась к нему и сказала – Паша, а у твоей бабушки есть иконы?

– Конечно, а что, икону надо взять? Правда?

– Нет, но нам нужна Богоявленская вода. Спросишь у неё?

– Ну да. А что это за вода?

– Она всяких злых духов отпугивает. Нам она очень нужна. Мы пошли к бабе Тоне. А ты беги к бабушке.

Он закинул пистолетик в рюкзак и побежал по улице, на ходу надевая рюкзак. Мы пошли за ним.

– Ты же не собираешься его с собой брать? – Спросила Анфиса.

– Что-нибудь придумаем. – Успокоила я её.

Баба Тоня жила в большом доме, два окна в котором были закрыты ставнями. На наш стук она вышла сразу, и Анфиса сразу заговорила:

– Баба Тоня, я Анфиса, дочь Николая Кудинова.

– Так я тебя сразу узнала, на Николая ты сильно похожа. А кто с тобой?

– Подруга моя, Оля. Баба Тоня, мы хотели попросить у тебя Богоявленской воды.

– Что, в доме у тебя что завелось? – Спросила баба Тоня, пропуская нас во двор – Так надо батюшку звать, чистить дом, он лучше это сделает. Ты хоть знаешь молитвы-то? Вот и оно. Надо свечку зажигать, да молитвы читать для изгнания бесов.

– Знаю я молитвы. Сама почищу.

– У меня нет Богоявленской, а святая вода есть. Осталось в бутылочке немного. Я её по утрам пью.

Мы с Анфисой остановились. Баба Тоня продолжала:

– Любая святая вода подойдёт, я вам отолью. – Она повернулась к нам – Что задумались? Или вам для другого чего надо?

– Так нам надо именно ту воду, которую в Крещенье берут.

– Рассказывай, давай. Для чего вам она? Говори, как есть.

– Мы хотели тут в лесу одну тварь уничтожить. Ты, наверное, слышала про то, что в лесу разные голоса раздаются, что грибники плутают, а иногда люди там пропадают?

– Ты про Веркину бабку? Клавдию? Да, знамо дело, про неё. – Баба Тоня кивнула нам, чтобы мы шли за ней в дом – Я никогда не верила, что Клавдия была колдуньей. Ну да, в лес она всегда одна бегала, золу на дорогу сыпала, шишки там замысловато раскладывала, но зла она в деревню не приносила. И мать её, Анна, та ещё и лечить могла, и иногда прямо угадывала в точку, что дальше будет. Когда Клавдия пропала, мне мамка, она ещё тогда жива была, сказала, что зря ищут, не вернётся она в деревню. И рассказала мне, что помнит, как бабушка Клавдии, Авдотья, тоже однажды ушла в лес и больше не вернулась. И после этого в лесу долго спокойно было, никто не пропадал, никто не плутал.

Баба Тоня посадила нас за стол, хоть мы и отказывались, захлопотала возле плиты, принесла творожный пирог, разлила по чашкам чай.

– Что я про это знаю. Бабка у Клавдии работала в поле, капусту колхоз тогда высаживал, все поля были вокруг под капустой. А время голодное было, после революции как раз. Картошки посадочной не было, вымерзла она за зиму, из-за этого председателя под суд отдали. Поэтому и высадили одну капусту. Так я про что? А! Так вот. Авдотья поскользнулась на листке, да неудачно упала, через кочан, и ногу сломала. Домой её на телеге отправили, туго перебинтовали, лекарств никаких не было, так она от боли в голос кричала. Скотины мало было тогда во дворах, всю сдавали, да сами украдкой ели, но куры в каждом дворе были. Жила она одна в ту пору, у неё сын старший после фронта в городе остался, и дочь Анна тогда тоже в городе на завод устроилась работать. Вот Авдотья и попросила соседку свою, Стёпину бабку, чтобы она кур кормила. Соседка по утрам да вечерам ходила кормить куриц, да и Авдотье похлёбку приносила. А тут днём к ней решила неожиданно заскочить. А та уже в сенях стоит, одетая, со своей ногой перемотанной, в руке бадог держит, опирается на него. Соседка её спрашивает, куда она отправилась, на улице скользко, первые заморозки уже ударили. А та ей со слезами на глазах, не могу, говорит, надо мне в лес, хоть ползком, да надо. Иначе худу быть. Соседка думает, ну всё, чокнулась Авдотья, чуть ли не силой её начала обратно в дом тащить, и тут у Авдотьи из кармана флакончик выпал, и разлился на деревянном полу. А там кровь. Авдотья рухнула рядом с кровью разлитой и запричитала, видать совсем припёрло её. Сказала, что если она не будет кровью поливать место одно, так из него всякая нечисть поползёт, которая оголодала за много лет, не спастись людям от неё. Не знаю уж как, но соседка поверила ей. Авдотья снова нацедила кровь свою во флакончик, что-то пошептала над ней, и соседка помогла ей до леса дойти. Вот так. Хоть бабка Стёпина и дала верное слово, что никому никогда не расскажет про то, да проговорилась, когда Авдотья ушла в лес и пропала. Она сказала, что нечисть вырвалась из своей тюрьмы и расправилась с Авдотьей, как до этого утащила Симу Шубину. Ей, конечно, никто не поверил. А мамка моя поверила. И я верю. Мамка моя сказала, что Авдотья пропала через три дня после того, как пропала в лесу Сима Шубина. Симу, кстати, тоже не нашли.

– Да, бабушка Клавдия тоже пропала в лесу. Вернее не пропала, а сама добровольно осталась эту нечисть сторожить. – Анфиса согласно кивнула.

– Так вам зачем вода святая? Вроде в бутыльке против нечисти кровь была? Или что?

– Скоро время подойдёт, а может уже подошло, и тёти Верин черёд придёт сторожить. А нам один умный человек подсказал, как можно совсем убить ту тварь. Вот мы сегодня и хотели всё это сделать.

– Святой водой? Ну да, она большую силу имеет, особенно крещенская. Но у меня такой нет, и ни у кого в деревне такой нет. Это я вам точно говорю. Зимой у нас отсюда трудно выбраться, и на крещенье мы в церковь не ездим, только летом на троицу, да на покрова пресвятой богородицы. И то, если кто нас повезёт. Вам, девоньки, самим надо в церковь съездить, да у батюшки попросить.

Мы вышли из дома, и я снова набрала Сакатова. Одна надежда на него осталась. За нами следом вышла и баба Тоня.

– Не расстраивайся, Ольга, – сказал Сакатов, когда выслушал меня – мы с мамулей уже собираемся в церковь, пятилитровую бутыль взяли. И с братом твоим договорился я уже, он подъедет к церкви и отвезёт меня к вам с водой. Ждите.

– Ну вот, вопрос почти уже решён. Сегодня будут здесь с водой. – Облегчённо выдохнула я – Всё-таки цены нет Сакатову!

Во двор зашёл Паша Шубин, а вслед за ним его бабушка. Вид у неё был решительный, а у Паши наоборот, поникший.

– Какую такую святую воду вы с Пашки требуете? – Спросила она – И зачем вам она? Здравствуй Тоня, вон твои гости моего Пашку отправили домой за святой водой.

– Зря отправили, у тебя сроду ничего не допросишься! – С ходу на неё набросилась баба Тоня – Нашли, у кого просить! У Любы Шубиной! А людям для доброго дела она нужна, они за нас всех переживают! А ты тут на них набросилась!

– Да я что, надо было самим прийти! – От неожиданности Люба Шубина попятилась – Вот, я захватила чекушку, у меня ещё с того года осталась. – Она достала из кармана кофты бутылку, наполовину заполненную водой.

– Крещенская? – С подозрением уставилась на неё баба Тоня – Откуда она у тебя?

– Крещенская, мне дочка из города привезла, я её сама просила. Она ходит в церковь, хоть редко, да ходит. А на крещенье обязательно. А что случилось-то?

– Бабушка, я же тебе говорил, что Ольга Ивановна хочет убить лешего, который нас тогда плутал. – Заныл Паша.

– Да подожди ты! – Отмахнулась от него Люба. – Какого лешего вы собрались убивать? И как?

– Ты помнишь бабку Клаву, как она пропала? – Спросила баба Тоня – Так она с тех пор сторожит в лесу ту нечисть, которая у нас тут всякие безобразия вытворяла. И Вера Кудинова должна её подменить. А профессор из города, друг Анфисин, подсказал, как нам совсем избавиться от нечисти, навсегда. Помнишь, когда туристов задушили, милиционер, который по деревне ходил, всех расспрашивал, сказал, что странно, нигде никаких следов не осталось, только от самих погибших. И сказал, что пахнет в палатке плесенью.

Люба протянула Анфисе бутылочку со святой водой. Потом она повернулась к Пашке и строго ему сказала:

– Смотри, по деревне не болтай! И домой иди, без тебя разберёмся.

– Ну, бабушка! – Затянул Пашка, но бабушка развернула его и со шлепком отправила со двора.

– Так это на макушкиной поляне? – Спросила она.

– На ней, на самой. – Подтвердила баба Тоня. – Место там такое, поганое.

– А почему Клавдия его сторожит? – Продолжала допытываться Люба.

– У неё семья всегда этим занималась. – Ответила Анфиса – Выбраны они были. Сначала лес сторожили, а потом, когда эта нечисть здесь поселилась, её начали держать в земле, чтобы она не разрасталась.

Мы ещё немного постояли во дворе у бабы Тони и пошли домой. Только мы завернули на нашу улицу, у меня резко стало холодно ногам, словно я в прорубь провалилась. Я опустила глаза, и увидела, что я стою не на дороге, а посреди леса, одна, и ноги у меня по щиколотку в земле. Я хотела переступить, чтобы выбраться из земли, но не смогла сделать ни одного шага. Я огляделась. Тот, кто меня унёс сюда, должен сам появиться, или показать мне то, что я должна знать. Среди плотных веток елей я увидела движение. И свет. От деревьев отделился лёгкий силуэт, и по мере приближения ко мне стал уплотняться, и прямо передо мной оказалась высокая женщина с рыжей косой, лежащей у неё на плече. Глаза у неё были зеленоватые, какие-то прозрачные, но живые и внимательные. Длинный сарафан был расшит серебряными узорами, словно письменами. Она склонила голову набок и оглядела меня.

– Ну что, помощница, поняла, кто я? – Голос у неё был певучий, низкий, говорила она, словно читала заклинания – Вижу, поняла. Я, Симилия, потомок древних тайганов, хранительница этого леса, который был домом последних моих сородичей. Мой народ появился здесь вместе с первыми деревьями, рос вместе с ними, постигал мудрость жизни, учился добру и щедрости у окружающего его леса. И лес считал тайганов своими братьями и сёстрами, оберегал их, открыл им тайные знания, которые сделали тайганов сильными и мудрыми. Они понимали язык зверей, могли вызывать дождь, или остановить дождь, могли подняться высоко в небо и опуститься глубоко в недра, любуясь на россыпи драгоценных камней в тайных пещерах леса. Мой народ был миролюбив и готов был помочь всем, кто просил о помощи. Этим и воспользовался чёрный ведьмак Сапул, который служил демонам. Принял он облик древнего старца, пришёл к тайганам и попросил у них убежища. Приняли они его с открытой душой, и только Танила, юная и прекрасная дева, дочь старейшины, почувствовала мрак в его сердце. Как только взошла луна, и деревья раскинули над лесом тонкие невидимые нити своих воспоминаний, Танила стала в круг памяти и обратилась к ним. То, что увидела она в чёрном сердце Сапула, увидели и деревья. Лесные исполины пришли в ярость от дерзости демонов. Они дали Таниле заговорённую паутину, которую она должна была набросить на Сапула, после чего истинная его сущность должна была выйти наружу и быть уничтожена. Вернулась Танила домой, а там уже Сапул раскинул свои дьявольские щупальца в сердца её сородичей. Они стали, словно дикие звери, прыгать вокруг костра, повторяя вслед за ведьмаком его мерзкие призывы к тёмным силам. Деревья вокруг костра почернели и высохли, волшебные амулеты, висевшие на дверях их хижин, покрылись налётом пепла, ослепив их. Сапул показал на Танилу своим посохом, и сородичи бросились на неё с диким гиканьем. Танила не побежала от них, она храбро кинулась к Сапулу и накинула на него лесную паутину, но в это же время длинный нож старейшины пронзил её сердце. Закорчился Сапул, выпуская когти и клыки, пена побежала из его оскаленного рта, демоны покинули его, и он пал прямо в костёр, сразу вспыхнув красным адским пламенем. В тот же миг очнулись тайганы от морока, увидели они истинную сущность ведьмака и крик ужаса вырвался из их глоток, разнёсшийся по всему лесу. Танила лежала на земле, и кровь покидала её вместе с жизнью. Пал на колени рядом с Танилой её отец, старейшина, прижал её к своему сердцу и глаза его стали слепы от свалившегося на него горя, закрылся отныне от него солнечный свет. Склонили головы тайганы, не произнося ни слова. Никогда прежде никто из их племени не был убит, тем более, никогда никто из их племени не был убийцей. Они ждали приговора леса. И лес заговорил с ними. Он изгонял их из своих домов, он больше не считал их своими братьями и сёстрами. Тайганы должны были уйти далеко от леса, чтобы разорвать связь между собой и волшебным лесом. Они будут вести жизнь простых людей, надеясь только на себя, и тайные знания покинут их, навсегда оставшись грустной памятью об их грехе. В лесу останется только Симилия, младшая сестра Танилы, которая будет хранить покой леса, закроет волшебные амулеты тайганов от остального мира и от демонов. Наутро печальная процессия шла по лесным тропам, тайганы не смотрели друг на друга, они были заклеймены позором отступничества, поклонению демонам и убийством. Последним шёл слепой старейшина, которого вела за руку его сестра. Я шла вслед за ними, и сердце моё разрывалось от боли и отчаяния. На краю леса старейшина остановился и подозвал меня к себе. Он сказал мне: «Дочь моя! Мы уходим навеки отсюда. Это место мы любили, и теперь в наших сердцах поселится пустота. Мы скоро забудем, что нас звали тайганами, мы забудем утренний приветственный шёпот наших братьев-деревьев, их добрые советы, их заботу и любовь. Мы заслужили это наказание, мы поддались лукавству нечистого. Слишком долго мы жили в под защитой леса, мы стали слабыми, не способными распознать зло. И оно пришло к нам и забрало нас. Но ты, моя девочка, будь храброй. Лес верит тебе, он поможет тебе. И прости нас, что мы оставляем тебя». Я вернулась в лес. Мне было тогда всего семь лет. Мне было тяжело, но рядом со мной был самый надёжный и верный друг, мой лес. Он помогал мне, он учил меня. Я никогда не чувствовала себя одинокой. Он надёжно укрывал меня своими руками-ветвями от всех невзгод и опасностей. Но у леса тоже была своя тайна. Лес тоже уходил, уходила его волшебная сущность, растворялась во времени, источалась, он уже не передавал своим молодым деревцам сокровенные пути к великой силе. Но эти сокровенные пути не исчезали, они оставались глубоко в корнях вековых деревьев, закрывая злу путь на землю. Лес шёл на это добровольно, он понял, что великая сила добра не должна быть случайно открыта людям, что такую силу может обратить во зло другая сила, которая вечно стремится к тёмной власти на земле. Я тебе это всё открыла для того, чтобы ты знала, что даже самые сильные и чистые сердца могут попасть под влияние хитрых и лукавых искусителей.

– Но разве мы попали под влияние этих искусителей? – Спросила я – Мы хотим уничтожить Вереду, которая и является тем самым злом, против которого всегда боролся лес.

– Ты знаешь, что такое Вереда? Это не зверь, не демон. Да, это зло. Но это зло создают сами люди. Они его питают, будят его, и потом сами погибают от него. Он никогда не питался кровью животных, это я тебе говорю, а я знаю, что говорю. Только человек способен вызвать Вереду на её кровавую охоту. Страх человеческий помог обрасти этой истории немыслимыми подробностями, которых никогда не было. Я тебе рассказала истинную историю. Вереду держит моё купно. А последняя из моего купна уже лежит над Вередой.

– Вера Петровна разве не является частью купна? Она не станет Губцом?

– Нет, она никогда не станет Губцом. Она так и не стала частью купна. Это будет бессмысленная жертва. Лес не примет её.

– И что же будет? Вереда начнёт расти и охотиться на людей? Её больше никто не будет сдерживать?

– Да, наша стража закончилась. Я заберу отсюда всех Губцов, и они, наконец, получат свой покой.

– Нет, мы всё равно попытаемся уничтожить Вереду.

– Как вы можете уничтожить то, что сами порождаете? Не тратьте свои силы. Это невозможно.

– Так помогите нам!

– Я не могу всех людей сделать добрыми.

– Но хотя бы помогите уничтожить то, что притягивает зло!

– А что притягивает зло? Кто это может знать?

 Я не знала, что ей ответить. Сколько существует человек на земле, столько и идёт эта бесконечная война между добром и злом.

– Мы не сдадимся. – Сказала я – Даже если вы нам не поможете. Если не получится в этот раз, мы всё равно будем искать и пытаться снова и снова.

Симилия мне ничего не ответила. Её светлый образ растворился в воздухе, и воздух закачался, потревоженный лёгким ей исчезновением. Мои ноги снова почувствовали тепло солнечного дня, холод отпустил меня, и я очнулась на дороге рядом с Анфисой. Она смотрела на меня испуганно, прижав руки к груди. Увидев, что я смотрю на неё, она схватила меня за руку:

– Оля, ты вся побледнела, словно здесь было только твоё тело, а сама ты была далеко отсюда. Я так напугалась. И воздух вокруг тебя был холодный. Ты так долго стояла, больше часа. Что это?

– Я встречалась с Симилией.

– Встречалась с Симилией? Как это? Что она тебе сказала?

– Она сказала, что Вереду не убить. Вереда – это мы, люди. Зло, которое идёт от нас. И она не будет нам помогать. Она забирает с собой всех Губцов.

– И что нам теперь делать?

– То, что мы и собирались делать. Уничтожить Вереду.

Глава 6. Лес.

Мы вернулись к дому. Во дворе сидели Вера Петровна, Пётр Рафимович, и их соседи, дядя Степан и тётя Гутя. Дядя Степан держал на руках маленького пушистого щенка. Тот грыз его руку, и смешно рычал.

– Добрый сторож будет, добрый. Вон его мать, весной, возле магазина, колесо у машины чуть не отгрызла, еле оттащили. Одно слово, служебная собака!

– Тоже мне, показатель! Колесо она отгрызла! Глупость это, а не служба! – Тётя Гутя недовольно посмотрела на дядю Степана – Только денег на его питание столько пойдёт, если аппетитом в мать будет. Видела я, какими кастрюлями Любка ей варит. На твою пенсию только собака и будет сыта, а ты траву щипать будешь.

– И буду! – Упрямо сказал дядя Степан – Зато спокойно спать будем, никто не полезет к нам, когда такая собачища во дворе будет бегать.

– А то к тебе сейчас лезут!

Увидев нас, дядя Степан похвастался:

– Вот, наш новый питомец! Хорош?

Мы с Анфисой подошли и начали гладить щенка. Шелковистая шерсть у него блестела на солнце, он пытался нас то укусить, то лизнуть. Его круглые пуговки-глаза озорно глядели на нас. Он даже несколько раз тявкнул.

– И как ты назвал своего грозного сторожа? – Спросила Анфиса.

– Брут.

– Ух ты! Серьёзной собаке – серьёзное имя. – Засмеялась Анфиса.

У меня в кармане зазвонил телефон, и я вышла из двора. Звонил Сакатов.

– Оля, мы выехали. Жди нас там. Потом вместе вернёмся.

– Если вернёмся! – Невесело усмехнулась я.

– А что случилось?

– Я с Симилией разговаривала. – Я пересказала ему наш разговор.

– А если это была не Симилия? Может, это Вереда. Специально тебе такое сказала, чтобы ты засомневалась. Оля, ну сама посуди, мы же уже уничтожали всяких злобных тварей. А тоже поначалу думали, что они бессмертные, и тоже не всегда были уверены, что победим. Но ведь побеждали! Отставить пораженческие настроения!

– Да нет у меня пораженческих настроений. – Вздохнула я – Просто грустно от того, что она не верит, что люди могут победить зло в себе.

– Так это у неё опыт такой плачевный. Видишь ли, она видела, как те, кто изначально были и чистыми сердцем, и добрыми, а вот попали под чары ведьмака. И лес не простил их, не дал им больше шанса исправиться, а сразу выгнал. У неё осталась детская травма на всю жизнь.

– Господи, Сакатов, психолог ты чёртов, хватит эти избитые фразы повторять! Всю жизнь родители воспитывали своих детей, и лупили их, и никто никогда не называл это детскими травмами. Всех лупили, наказывали даже розгами, да только одни вырастали хорошими и правильными людьми, а другие маньяками. То же и с брошенными детьми. Одни, даже будучи сиротами, вырастали хорошими людьми, а другие и при живых и добрых родителях становились подлецами. Значит, дело не в наказаниях и не в детских травмах, а в чём-то другом. Всё! Не говори мне больше об этом, не хочу слушать. И мы проведём на том месте всё, что планировали.

– Вот и прекрасно. Пять литров святой воды, это тебе не шутка. Вон Илья мне подсказывает, что мы таким количеством святой воды дырку до самой преисподни сделаем, и там ещё шухеру наведём.

– Знаешь, она меня совсем запутала, эта Симилия. Вроде бес речной злобный в грибницу попал, а она говорит, что злоба людская грибницу питает.

– Ну, и где тут противоречие? По мне, так всё понятно. Ты думаешь, бесы чем питаются? Ну? Вспомни! Они нашими страхами, нашими злыми мыслями, жадностью, завистью питаются. Но бесы – это другая субстанция, так сказать ментальная. А эта демоница, наполовину гриб. Для одной её половины, так сказать физической, нужна кровь, а для демонской сущности нужны сильные эмоции. Так что одна половина дополняет другую. Мы с тобой и оружие возьмём для двух её сущностей. Молитва – для демоницы, а святая вода – для грибницы, для её очищения. Согласна со мной? Короче, мы изгонять беса будем из грибницы.

Дядя Степан выгнал свою почти пожарную машину из двора. Он с любовью протирал лобовое стекло, сплёвывая на него и растирая тряпкой. Григорий Иванович и Наташа прощались с Петром Рафимовичем и Верой Петровной.

– Приезжайте с Наташей на следующие выходные, обязательно приезжайте вместе, мы вас будем ждать – Вера Петровна обняла Наташу и Григория Ивановича – За грибами сходим, насолим на зиму. Грибницу сварим.

– Мать, ты что, плачешь что ли? – Григорий Иванович наклонился к Вере Петровне – Ты что это? Брось! Обязательно приедем. Давайте тут, не болейте!

Я подошла к ним, Наташа повернулась ко мне и тихо спросила:

– Надеюсь, ты завтра вернёшься? Или собралась тут неделю расслабляться? Ты ведь, заметь, ещё не пенсионерка.

– Вернусь, конечно. А ты что злишься-то? Сколько раз я за тебя выходила на смену? Теперь ты за меня поработай. Не велика барыня.

– Оля, как приедешь, всё мне расскажешь, всю правду. Думаешь, что я поверила в твои сказки?

– Всю правду скажу, ничего не утаю, золотая моя!

Наташа фыркнула и села в машину. Григорий Иванович подошёл ко мне:

–Я рад, Оля, что вы так сдружились с Анфисой, правда, рад. Отдыхайте, купайтесь. Ну, всё, мы поехали, надеюсь, что не раз ещё встретимся.

Машина затряслась и поехала. Мы стояли и смотрели ей вслед. Потом пошли в дом. Анфиса уже рассказала Вере Петровне о том, что к нам едет Сакатов с пятью литрами святой воды.

– Вера Петровна, вы не будете следующим Губцом. – Я внимательно смотрела на неё, но она даже бровью не повела – Вы не спрашиваете почему?

– Догадываюсь. Плохой я Губец. Толку от меня не будет. Не оправдала доверия.

– Ну да. Но вы пойдёте с нами?

– Пойду. Всё равно это место знаю только я. – Потом любопытство взяло над ней верх, и она спросила меня – А кто тебе сказал, что я не гожусь в Губцы? Неужели сама Симилия?

– Да, Симилия. Я видела её.

– А что ещё она тебе сказала? Кто сейчас будет Вереду охранять?

– Никто, её надо убить. Больше никого не осталось из купна. Ваша бабушка Клава была последней. И Симилия не очень верит в наши силы.

Вера Петровна подошла к сундукам и открыла верхний их них. Она сунула руку вглубь его и вытащила измятую тонкую тетрадку. Она села за стол, положив её перед собой, а мы с Анфисой сели по обе стороны от неё.

– Тут много чего написано. Как приготовить и провести червленый обряд, как наблюдать за тем, когда начинает шевелиться Вереда, чтобы не пропустить, когда Губцу нужно помочь. Как заметить, что кто-то посторонний пытается вызвать Вереду, как закрывать место, где находится Губец. Как дом свой охранять от проникновения, вот знаки охранные, видите, они все разные, для каждой нечисти свой знак. Я всем этим пользовалась. И не раз. Может, когда и просто со страху мне что-то чудилось, но я сразу же всё делала так, как написано. Только одним я никогда не пользовалась, никогда не знала для чего это. – Она открыла последнюю страницу и пододвинула ко мне тетрадь – Для чего эти слова я не знаю. Понятно, этим Вереду не погубишь, но и не написано, к чему они. Я их иногда повторяла, думала, раз написаны, значит всё равно надо иногда их хоть прочитать. На всякий случай.

– И что, что потом было, когда вы читали эти слова? – Спросила я.

– Ничего не было. Если когда я другие заклинания читала, меня словно всю начинало колотить, я напрягалась вся, а здесь ничего. Совсем ничего. Я и дома читала, и в лесу. И под луной читала, и под полной, и под серпом. Не знаю для чего они, так и не поняла.

Я склонилась над тетрадкой и начала читать вслух:

Видити же имите пакт

Оубо рече к немоу княсе

Повели и то створити

Впрошень тьгда повели

Глаголемгь вами

Видти и имтти

Створи праве

– Господи, да тут язык сломаешь, прежде чем всё этот прочитаешь! – Я посмотрела на Анфису – Ты как на слух это поняла?

– Мне кажется, это обращение к какому-то князю. За помощью. – Неуверенно ответила она. – Какую-то правую речь он должен сказать. Я знаю, что «Пакт», это заимствованное слово, договор обозначает.

– Ага, только оно заимствовано уже в нашем времени из немецкого языка. А здесь слова, похоже, из двенадцатого или тринадцатого века.

– Тогда не знаю. Но в основном, это всё-таки обращение к князю, или княсю.

– К немому. То есть он должен что-то сказать, хоть он и немой. Интересно. Может это к деревьям обращение? Они говорить не могут, но могут общаться, если захотят. К ним же обращалась дочка старейшины, и они её поняли.

– Они всё увидели у неё в сердце. Да, может, это было обращение к главному дереву, их князю. Но теперь этих деревьев нет. Не к кому обращаться. Поэтому тётю Веру, когда она читала это в лесу, никто не услышал.

– А я и не думала ни о какой просьбе, я просто прочитала эти слова. И ни к кому не обращалась. Может, поэтому меня никто и не услышал. – Сказала Вера Петровна.

– Мысленное обращение. – Я снова прочитала слова в тетрадке, чтобы запомнить их – Надо попробовать мысленно обратиться.

– Я больше на святую воду надеюсь. – Сказала Анфиса – Не к кому больше обращаться. И знаешь, раз эти слова написаны в тетради, значит, ими уже пытались воспользоваться.

Вера Петровна оставила тетрадку на столе и пошла на кухню, готовить ужин на всю компанию, которая сегодня соберётся вечером у неё в доме. Мы с Анфисой начали с интересом читать записи. Было всё в ней так обыденно записано, словно это была поварская книга. Потом мы с ней пошли на реку, там искупались, смывая с себя пыль летнего зноя.

– Как-то я успокоилась. – Сказала Анфиса, когда мы с ней растянулись на мостике, чтобы обсохнуть под солнцем – Я даже перестала думать обо всех этих наших страшных семейных тайнах. У всех всё бывает, ссорятся люди, мирятся, сбываются их мечты, не сбываются. Если бы у нас в семье раньше все собрались за круглым столом, поговорили друг с другом начистоту, столько бы проблем и недопонимания ушло. Так нет же, каждый злился на другого, а выяснить ничего даже не пытался. Один порезал свадебное платье, другая простить ему это не смогла. Господи, ну это же такие мелочи, по сравнению со всей жизнью!

– Эй, лесные братья! То есть сёстры, то есть бойцы!

Я села, повернувшись на знакомый голос. Это был мой брат Илья, уже в купальных плавках, с полотенцем на плече. Позади него маячила улыбающаяся физиономия Сакатова. Я помахала им рукой.

– А что вы не позвонили? – Спросила я – Как дом нашли?

– По запаху, там так вкусно пахнет! Но мы подумали, что нас без вас не накормят. – Ответил Илья – Поэтому быстро искупнёмся и пойдём кушать деревенскую картошечку с мясом.

– Нет, правда, как вы нашли дом?

– Так ты сама сказала, второй дом от леса, на берегу. И фамилию сказала хозяев. Это же деревня. Тут все друг друга знают. Я подъехал, спросил, здесь ли гостят Оля и Анфиса, и мне ответили утвердительно. А о нашем приезде, ты уже всех предупредила. Нас на речку направили за вами.

– Знакомьтесь, это Анфиса, как ты правильно заметил, лесной боец, а это мой брат Илья и наимудрейший профессор Сакатов Алексей Александрович.

– Оля, хватит издеваться! Очень приятно познакомиться, только я не профессор. Но это просто звание, знания могут быть и в голове скромного доцента. – Сакатов галантно наклонил голову – У вас красивое и редкое имя.

Илья прыгнул с мостика и радостно зафыркал. Брызги, яркими радугами, заплясали вокруг него, достав и до нас. Сакатов спустился с мостика аккуратно, и поплыл по-собачьи, но тоже издавал какие-то радостные звуки. Анфиса присоединилась к ним, и я осталась на мостике одна. Как только я увидела Илью и Сакатова, я сразу почувствовала себя увереннее. Надо же, я раньше не замечала, как сильно я нуждаюсь в их поддержке! А они, как дети поплыли наперегонки, потом начали нырять, восторгаясь чистотой Арамашки.

– Что тут новенького? – Спросил Сакатов, первый подплывший к мостику – Ничего не изменилось? Всё так же?

– Вера Петровна нам показала свою тетрадку, там текст какой-то странный. Мы считаем, что там обращение к главному дереву.

– Ну-ка, ну-ка, скажи мне его.

Я на память прочитала текст, но не очень была уверена, что всё так именно и звучит. Я на лету запоминаю все заговоры, но тут все слова были мне незнакомы, это всё равно, что повторять раскиданные бессистемно буквы. Сакатов вылез на берег, и начал растираться полотенцем.

– А что, я бы так же подумал. Это обращение к дереву. Только зачем? Конкретной просьбы нет, есть только требование правды. Так, правды. Правда, справедливость. Похоже, Оля, это требование восстановить справедливость. И нам нужно теперь решить, или по православному будем изгонять Вереду, или по язычески. Сама понимаешь, они как-то вместе не очень уживаются. Или, или. Я больше склоняюсь к тому, что всё-таки святая вода более весомый аргумент. Во всех смыслах. Да ещё и подкреплённая молитвой.

– Анфиса тоже так думает.

– А ты?

– Я тоже, но у меня внутри есть маленькая надежда на лес. Крохотная такая. Мне жаль ту грибницу, которую исковеркала людская злоба.

– Да, она больше всех от этого пострадала. Хотя она, скорее всего, и не осознаёт это. Мне мамуля даже свечи с собой сунула, церковные. С нами хотела ехать, да мы её отговорили.

– Анна звонила вчера. Но тоже ничем не смогла нам помочь. Больно странное это дело. Грибное.

– Дело о грибнице-убийце. – Продолжил мою мысль Илья, подплывая к нам – Может это Ленин? Одно время вся жёлтая пресса писала, что Ленин не человек, а гриб. Может он, после Шушенского, сразу сюда махнул? Тогда святая вода будет именно в точку.

– Смейся, смейся! Ты даже не представляешь, как ты попал в самую точку, что грибница является убийцей.

– Почему не понимаю, мне Алексей всю дорогу страха нагонял, что она тут творила. Из моего рациона, смею тебя заверить, очень надолго исчезнут так любимые мною раньше грибы. И ещё неизвестно, чем дело кончится сегодня, может, буду не только их игнорировать, но и шарахаться от них.

– Илья, моя бабушка говорила, что надо бояться не тех червяков, которых мы едим, а тех, которые нас едят. – Сказал Сакатов.

– Спасибо, ты мне ещё раз подтвердил, что грибы лучше не есть. Или ты меня так странно хотел успокоить?

Мы пришли с речки, и Вера Петровна накормила нас своим фирменным блюдом – жаркое из картошки с курицей, приготовленное в русской печи. Илья всё смёл первым, и ещё столько же добавки попросил. Сакатов с энтузиазмом рассказывал про экспедицию Васко да Гамы, про новые факты, обнаруженные недавно французскими учёными. На Веру Петровну это не произвело никакого впечатления, зато Пётр Рафимович так этим проникся, что, не смотря на возражения Веры Петровны, выставил на стол графин с наливочкой. Мы все дружно выпили за этого великого португальца и за привезённые им из Индии пряности.

Скоро должно было начать уже смеркаться, поэтому мы заторопились в лес, и Пётр Рафимович тоже с нами засобирался, доставая из сарая большой допотопный фонарь. Вера Петровна нам с Анфисой дала белые платки, которые она достала из сундука. Мы вышли во двор. На улице были слышны голоса. Мы выглянули за ворота и удивлённо остановились. Возле ворот стояло человек десять деревенских жителей. В основном, женское население, хотя по улице к нам шли ещё двое, мужчина и женщина.

– А вы что тут собрались? – Удивлённо спросила Анфиса, завязывая на голове платок.

– Так нешто мы вам не поможем? – Баба Тоня рубанула воздух рукой – Да мы всем миром молиться будем! И не спорь, бесполезно!

Илья подмигнул мне и тихо сказал:

– Молодец, сестрёнка, целый крестный ход собрала! Запевай!

Вот таким большим составом мы и пошли в лес. Впереди шли Вера Петровна и Пётр Рафимович. Не знаю, мне показалось, или нет, но когда она увидела толпу односельчан возле своих ворот, у неё на глазах блеснули слёзы. Идти было почти семь километров. Под конец пути мы уже растянулись довольно далеко друг от друга, некоторые очень отстали от нас.

Мы ступили на поляну, когда уже была почти полночь. Ночь была ясная, светлая, всё было залито лунным светом, но всё равно таинственность леса приглушила наши голоса, и мы старались держаться ближе друг к другу. Свечи принёс с собой не только Сакатов. Мы зажгли их и окружили плотным кольцом место, которое нам показала Вера Петровна. Я замешкалась, не зная с чего начать, но тут Люба начала петь акафист Животворящей Троицы. К ней присоединились остальные, и в лесу зазвучал слаженный хор. Видимо, несмотря на то, что в деревне не было церкви, верующие собирались в домах и вместе молились. Чистые слова летели по лесу, и было что-то волшебное в том, что горели свечи, пахло воском и хвоей. И сосны, окружающие поляну, становились похожими на высокие колонны бесконечного храма. Лица людей, обращённые к небу, становились одновременно и знакомыми и таким неземными.

Помимо моей воли, внутри у меня поднималась какая-то радостная волна, хоть я и не знала слов, но я тоже подпевала им, сама не понимаю как. После первого акафиста Люба затянула акафист Всем святым, в земле Российской просиявшим, потом ещё, и ещё. Многие плакали, но это были какие-то светлые слёзы, слёзы с улыбкой на лице.

Я поняла, что пора приступить к тому, ради чего мы и пришли сюда. Пятилитровая бутыль с Богоявленской водой стояла у моих ног. Я встала на колени и открутила крышку. Я сделала глоток из бутылки и протянула её рядом стоявшей Татьяне Постниковой. Она тоже сделала глоток и передала Дине, та следующей, и так далее. Бутыль, сделав круг, вернулась ко мне. Я, подпевая нашему спонтанному хору, начала лить воду по краю круга, переходя всё ближе и ближе к его центру. И в самом центре круга вылилась последняя капля из бутыли. Все замерли. Тишина, ничего не происходит. Снова запела Люба, несколько голосов подхватили, но это зазвучало немного тише, чем до этого, а я всё так же стояла на коленях над кругом.

И вдруг дикий крик огласил лес, отбросив нас своей звуковой волной от круга. Кто-то не удержался на ногах и упал, заохав. Земля загудела. Сначала тихо, потом сильнее, и я сквозь коленки почувствовала небольшую вибрацию, потом вибрация начала нарастать вместе с гулом. Я не успела отползти с края круга, как земля буквально взорвалась подо мной, во все стороны полетела мелкая пыль, ветки, камни, ещё что-то, я успела только закрыть глаза, чтобы их не выбило. Но потом по моему лицу забарабанило что-то отвратительно липкое, пахнувшее тиной и плесенью. И стало холодно. Но зато перестали лететь в лицо комья земли. Я почувствовала сильное биение возле своего лица. Я осторожно открыла глаза и замерла.

Посредине поляны, над нами, перед нами, между нами, везде, плыло серое густое не́что, сплошь наполненное слепыми глазами. Тысячами пустых слепых глаз. Оно гудело, мерзко колыхалось и резко вздрагивало. И невозможно было отползти от него, пошевелиться. Вот и Вереда. Она держала нас в себе, не отпуская. Потом она заклокотала изнутри, и это был её смех. Нестерпимо пахло плесенью. Я почувствовала какое-то сдавливание, сразу со всех сторон. Вереда прямо на наших глазах росла. Страх начал заползать в моё сердце вместе с холодом. Стало трудно дышать. Хотелось скинуть с себя эту тяжесть и вздохнуть полной грудью. Но не получалось. Иголками кололо мои пальцы. Да, это было многовековое колдовство, оживившее безобидную грибницу, хищно привив ей жажду крови. И мысль в голове: «И мы хотели её погубить!» Да она выпьет нас всех без остатка, до последней капли, что ей слабый человек, что ей десять человек! Внутри меня уже стонало всё, чувствуя, как смыкаются вокруг холодные руки Вереды. А как же те, которые пришли со мной, поверили мне? Стон вырвался из меня, я бы свалилась на землю, но Вереда держала нас, словно липкая паутина глупых мотыльков.

И вдруг я мысленно произнесла первую строчку из тетрадки Веры Петровны: «Видити же имите пакт», и следом «Оубо рече к немоу княсе», и закрыв глаза, сказала всё остальное. Холодное существо вокруг меня замерло, словно прислушиваясь к чему-то, но хватку не ослабило. Сквозь его гул я услышала лёгкий, как дуновение ветра, летящий ко мне неземной шёпот. Я ещё боялась поверить, но моё сердце уже радостно билось: «Они услышали! Они услышали! Они услышали!»

Сквозь мои сомкнутые веки начал пробиваться слабый свет. Я открыла глаза. Поляну заливал нежный золотистый свет. Но не лунный, свет шёл не сверху, а от деревьев. Слепые глазницы Вереды дёргались из стороны в сторону, словно отыскивая что-то. Но ничего и никого рядом не было. Но ведь что-то её напугало. А то, что она испугана, я больше не сомневалась. Она тряслась уже не от возбуждения от предвкушения крови, а от страха.

А потом я увидела, и Вереда тоже это увидела, как от высоких сосен во все стороны раскинулись светлые нити. Они были как лучики, только гибкие, и они переплетались между собой, становились толще и крепче, летели дальше, там встречались с другими нитями, переплетались с ними тоже. И сверху, от каждой иголочки, навстречу им тоже летели золотые нити. И всё это шелестело, перешёптывалось, звенело. Нити пронзили Вереду, и та больше не могла расти, только всё также отвратительно дрожала. Я почувствовала на своих руках какое-то шевеление, и увидела, что и сквозь меня проходят эти нити, и я тоже свечусь от их свечения, словно я стала прозрачной. Я ещё не могла шевелиться, но дышать стало легче. Насколько возможно, я обвела глазами поляну и увидела, что все люди пронизаны этими светлыми золотыми нитями, и тоже, как и я, с удивлением разглядывают себя.

Земля подо мной зашевелилась, и меня снова прошиб холодный пот. Словно могучие змеи ползли подо мной, и посреди поляны, под Вередой, земля лопнула с сухим треском. Из-под земли вырвались скрюченные толстые корни, цепляясь и разрывая Вереду, и снова над лесом разнёсся её истошный долгий крик боли. Она вырывалась из цепкой хватки огромных корней, и уже не одна Вереда была на поляне, а сотни таких же существ, наполненных слепыми и бешеными глазами. Рваные клочки заметались по поляне, словно потерявшие всякую ориентацию. Они кидались во все стороны, вверх, в бок, сквозь тёмные кусты. Вереда не собиралась сдаваться. Она поглощала корни, перемалывала их, но новые корни вырывались из земли, снова и снова разрывали её, протыкая её слепые глаза. Вокруг нас уже было сплошное месиво из обрывков серой массы Вереды, веток, земли, корней. Несколько корней так быстро просвистели возле меня, что я не смогла увернуться, и лицо у меня жгло от царапин на коже. Нити прожигали Вереду, и клочки её становились всё меньше и меньше. Всё мелькало перед моими глазами, этот бесконечный клубок корней, рваных глазастых кусков Вереды, сияющих нитей. Внутри меня всё клокотало, словно и я должна была разорваться, как Вереда, разлетевшись по всем сторонам света. И тут снова запела Люба, её высокий голос наполнял поляну, и меня уже не разрывало, а несло волной чистой песни, поднимая над землёй.

Откуда-то сверху, от макушек деревьев, упала тень на поляну, а потом пять высоких фигур спустились на землю, прямо в самую гущу битвы. Я сразу узнала Симилию, она была одной из них. На них были длинные сарафаны, расшитые серебряными письменами, а длинные косы их спускались до самой земли. Женщины взялись за руки и подняли головы к небу. Они стали читать заговор на незнакомо мне языке. У меня заложило уши, словно я летела в самолёте. Тут же между ними поднялся вихрь, закручивающийся всё быстрее и быстрее. Вихрь затягивал в себя землю, обрывки веток, корней, и части Вереды. Серые комки её пытались прорваться к земле, уйти в неё, спрятаться от этого немыслимого вихря, но Вереда была уже настолько обессилена, что летела в вихрь, словно остатки утреннего тумана, таявшие под лучами восходящего солнца. Некоторые остатки Вереды успели, видимо, улететь уже достаточно далеко от поляны, поэтому они с гулом возвращались сквозь ветки, и деревья брезгливо откидывали их от себя. По мере того, как воздух очищался от остатков Вереды, вихрь начал удлиняться, а потом превратился в веретено, которое Симилия заткнула за свой пояс. Воздух стал прозрачен и свеж. Корни так и остались торчать над землёй, напоминая или драконов, или каких- то сказочных змей на картинке. Симилия свела ладони вместе и поднесла к лицу. Корни словно потянул кто обратно, в землю. На поверхности остались только оторванные корни, но и их Симилия вернула земле, разверзнув перед собой глубокую яму, в которую они провалились. После этого яма снова затянулась землёй. Симилия наклонилась и подняла широкий пояс, который надевали Губцы на свою службу, подкинула его и он, заискрившись, пропал в ночном небе, рассыпался мелкими искрами, и они медленно опали на землю. Симилия поклонилась лесу, поклонились и женщины, стоявшие рядом с ней. Потом они снова взялись за руки и стали подниматься вверх. Возле самых верхушек сосен они тоже, как и волшебный пояс, заискрились и рассыпались на мелкие искры. Только не опали вниз, а стремительно взвились ещё выше, словно на небосклон высыпались новые яркие звёзды.

Лес понемногу перестал светиться, забрав золотые нити в свои крепкие тёмные стволы. Всё закончилось. Луна всё так же освещала поляну, на которой перед нами разыгралась такая невиданная битва, и такая красивая победа. Люди зашевелились.

– Все живы? – Раздался голос Петра Рафимовича – Никто не ранен?

И все враз заговорили, радостно, удивлённо, спрашивая друг друга, ещё не веря, что возможно видеть человеку всё то, что они только что видели своими глазами. И все они мне казались детьми, которые только что побывали в сказочном мире. Анфиса подползла ко мне.

– Я не верю своим глазам!

– Я тоже.

– Так мы помогли своей молитвой? Или они бы без нас справились?

– Помогли, ещё как помогли! – Ответил за меня Сакатов, подходя к нам и протягивая Анфисе руку – И потом, они бы без нас не стали бороться с этой Вередой. Мы вырвали её из земли, пропитав её святой водой, лишили её возможности прятаться там. Но она-то какова! Я даже не понял, из чего она там состояла, субстанция очень странная.

– Я думала, что всё, пришёл мой последний час! – Анфиса встала и отряхнула с себя пыль и ветки – Ещё немного, и она бы нас задушила. Или нет?

– Я думаю, что она просто лопнула бы и разлетелась. – Сказал Пётр Рафимович. – Ни черта бы она нас не задушила, она нас пугала!

– Будем думать, что всё так и было. – Поддержал его Илья.

– Но ведь деревья больше не волшебные, откуда тогда взялись эти нити? – Спросила я.

– Так сила из них же не ушла, она в корнях живёт. Вот и поднялась, раз ты её вызвала.

– У меня нет сил домой идти. – К нам подошла Дина – Может, в лесу заночуем? Я бы прямо тут упала.

– Ага, в лесу, ещё чего придумаешь! – Татьяна Постникова слегка шлёпнула Дину и показала в сторону деревни – Дойдём помаленьку, старухи и то вон направились домой, а ты расхныкалась.

– Да, любопытно приехать сюда через год и послушать, какими ещё невероятными подробностями обрастёт сегодняшнее событие. – Усмехнулся Илья.

– Что может быть невероятнее того, что сегодня произошло?

– Ты что, наш народ не знаешь? И не отметай версию про инопланетян.

Усталые, но все довольные, мы шумной ватагой пошли в обратный путь. Баба Тоня раздала всем по пирожку с капустой, никто не отказался, и какое-то время мы шли молча. Старая гвардия была намного крепче, чем могло показаться. Они бодро шагали по лесным тропам, причём через пятнадцать минут у нас на всю команду остался только один работающий фонарик. Но светил он ярко и далеко. Правда, мы всё-таки пару раз сбились с дороги, но быстро спохватились и, немного поругавшись, потом посовещавшись, сменили лидера, и снова вышли на правильную дорогу. Всё как всегда. Весело с песнями выходим на дорогу, сбиваемся, плутаем, ругаемся, миримся, а потом собираемся с духом и идём с новыми силами. Вот так.