# Жизнь волшебника

Александр Гордеев

Содержание романа "Жизнь волшебника", 77 глав. Общий объём романа около 70 п.л. Социально-психологический классический, российский, роман.

ЖИЗНЬ ВОЛШЕБНИКА

Роман

И Ангел, и Тень с надеждой смотрят вслед

каждому, шагнувшему в этот мир…

Автор

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Предисловие

Никто с абсолютной уверенностью не знает, есть ли Бог. А если есть, то кто именно: Яхве,

Христос, Будда, Магомет, Сварог? Если есть сразу все, то как они делят верующих между собой? А

может быть, Бог как Великий Наблюдатель – один, да каждому отзывается по-своему? Во всяком

случае, если сложить всю энергию вер, то Бог должен существовать уже от одной этой энергии. Но

слей в одно всю ярость и скепсис неверия, то станет ясно, что Бог просто невозможен. Так или

иначе, но очевидной истины тут нет. Даже тут, в самом главном… Страшно подумать, из каких

ложных, но грандиозных сказок состоят жизнь и история Человечества! Правды в ней нет!

Но если наш мир без Бога, то кто же или что управляет им? Одни утверждают, что объективные

законы, неподвластные людям, другие свидетельствуют, что мир изменяется под влиянием

древнего масонского заговора, что, мол, если сконцентрировать все финансы в одних руках, то

такие руки могут управлять и самой этой объективностью, то есть мир просто подвластен

избранным.

А как во всей этой неопределённости жить: по законам разума или по законам эмоций? Искать

ли истину, если её до сих пор ещё не нашли? Получать наслаждение от всех жизненных

проявлений или, напротив, видеть его в отказе от всяческих радостей?

Неизвестность – вот главный материал, из которого мы строим свои судьбы. Жизнь каждого из

нас создаётся как раз из того, что выплывает из неизвестности в самом её процессе. Если бы всё

знать наперёд… Но – увы, увы – мы держим в руках лишь ниточки своей жизни, которые ведут нас

через массу самых различных событий: где-то идут войны с фонтанами взрывов и свистом пуль, в

космосе висят космические станции, запущенные людьми, и летающие тарелки, созданные то ли

инопланетянами, то ли нашим воображением. На Земле одновременно рождаются тысячи человек,

и тысячи умирают. В одно и то же время несутся куда-то сотни самолётов, а по сетке железных

дорог в разных направлениях грохочут тысячи поездов. Миллионы судеб катятся сейчас в одном

направлении, и миллионы – в другом. Вообрази, что ты едешь не в этом поезде, а в поезде,

прогремевшем навстречу, и должен будешь признать, что тогда многое в твоей жизни должно быть

иным. Возможно, навстречу тебе пронёсся совсем другой вариант твоей судьбы.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Эпоха в три дня

…Когда смотришь днём в окно, то видишь, как стремительно летит твой скорый поезд, а когда

ночью лежишь на полке, то кажется, что он месит и месит эту нескончаемую дорогу на одном

месте. И только в те моменты, когда навстречу с гудком, мощно раздирающим монотонный

перестук, проносится встречный поезд, представляется, что твой вагон на какое-то мгновение

рывком устремляется вперёд. Открываешь потом глаза, намаявшись долгим сном на вагонной

полке, и будто приходишь из какого-то ощутимого небытия. Да сколько же лежать?! Пора встать и

потянуться, распрямляя поток обновлённой жизни в звонких костях.

Пора уже пересаживаться на другой поезд, уже на сибирскую ветку-линию.

Двое уволенных в запас солдат-пограничников, лишь сутки назад покинувших свою заставу-

оазис, затерянную в бесконечных песках, сонно сходят на небольшой узловой станции. Уже здесь

они отличаются от других дембелей такой чернотой лиц, которую и загаром не назовёшь.

Справившись в кассе о билетах, они занимают удобную позицию на скамейке перед вокзалом и,

2

пряча друг от друга один и тот же интерес, наблюдают за женщинами и девчонками. В отличие от

их маленькой планеты-заставы, женщин в этом мире, оказывается, столько же, сколько и мужчин и

даже, пожалуй, чуть больше. И это очевидное открытие не может не вдохновлять.

Благостно состояние «гражданки» и внезапной, непривычной свободы. Их скамейка стоит в

тени прибитого к штакетнику большого красного плаката – кажется, с какими-то призывами к

Первому мая. К деревянным столбикам приколочены легко трепещущиеся маленькие красные, но

уже чуть выцветшие флажки. Всё это праздничное оформление почему-то здесь ещё не убрано,

хотя уже и с Девятого мая прошло не менее недели. Откуда-то из здания станции «Песняры» поют

свою «Вологду-гду». Ботинки, на которые не хватает тени плаката, по-военному пахнут кожей,

гуталином и, как будто, всё ещё пограничной заставой. Если смотреть только на ботинки, то

кажется, что и застава тоже здесь. А вот и нет – ботинки вместе с ногами, вдетыми в них, небрежно

брошены уже на другом асфальте – на асфальте станции и дороги домой.

Потом, даже чуть перегрузившись столь горячими наблюдениями, солдаты размооренно

дремлют чутким, не до конца отключающим от этой праздничной жизни сном и встряхиваются, как

по команде, когда с другого конца их скамейки слышат щебет двух девчонок – не то школьниц, не

то пэтэушниц. Дембеля пытаются поболтать с ними отчего-то внезапно одеревеневшими, будто не

своими языками, и даже облегчённо вздыхают, когда минут через десять острые на язык

пэтэушницы, подхватив сумки, убегают на местную электричку. На первый раз хватит и этого.

Теперь они сидят, удивляясь тупости своих мозгов, как будто предназначенных пока лишь для

разговоров с теми, у кого на плечах погоны.

О женщинах в армии мечталось много. Женщина представлялась там главной, генеральной

линией жизни. Сколько разных фантазий перемалывалось во сне и наяву! Гражданская жизнь,

если честно, в основном-то и манила этой, казалось, бесконечной перспективой. Это ж

представить только – сколько разных женщин на свете! Они чёрненькие и беленькие, русые и

рыжие, полные и худенькие, маленькие и высокие, с разным цветом глаз, с разными ногами. Ну, в

общем, тут всего не перечислишь, уж не говоря о том, что все они ещё и разных национальностей.

У них разные голоса, походки, жесты… Но стоп, стоп, пожалуй, об этом лучше не думать сейчас!

Тем более, что мощное притяжение женщины видится Роману Мерцалову унизительным, как нечто

подавляющее, делающее безвольным. Да и совестно это, в конце концов. Ведь близость – это

наслаждение только для мужчины. Не зря же он тратит столько энергии, чтобы это удовольствие

получить. Обладая женщиной, мужчина просто унижает её. Обладание – это всегда насилие,

независимо от того, как оно достигнуто: силой, лаской или нежностью (в сущности, обманным

оружием того же насилия). Этого насилия нет разве что на фоне любви. Но любовь! Любовь – это

нечто из области космического…

Как же стыдно, осознавая себя душевно чистым, наблюдать такое мутное брожение в себе! Что

с ним такое?! Во что он превращается?! В разговоре с этими языкастыми малявками он и сказал-

то, а точнее, выдавил из себя лишь несколько слов, но ведь ему при этом почему-то хотелось

просто в лепёшку расшибиться, чтобы понравиться им. На него странно действовало всё:

крашеные ногти, ресницы, глаза, а лямка лифчика, увиденная очень близко в вырезе платья одной

из девчонок, потрясла так, что отяжелевшую кровь не выходит успокоить и сейчас.

Витьке в этом смысле легче. Он горожанин и не ослаблен таким наивом о женщинах. Как-то в

разговорах он даже заявил, что женщины как раз для того и нужны, чтобы служить мужику. Ну,

понятно, что уж это-то и вовсе ни в какие ворота не лезет!

Сослуживцам Роману Мерцалову и Витьке Герасимову сидеть на этой станции ещё восемь

часов. В ближайшем поезде «Москва – Улан-Батор», который вот-вот подойдёт, свободны лишь

купированные места. Воинские требования дембелей выписаны на плацкарт, и для купе требуется

доплата.

– Давай поедем на этом, – уже в который раз предлагает Роман.

– Ничего, подождём, – отмахивается Витька, – мы не пенсионеры в купе сидеть. Там и

проводницами-то одни старухи…

Конечно, это убедительно, но дело тут всё же не в старухах, а в деньгах. У Витьки мечта:

приехав домой, сразу же – хоть ночью, хоть днём – прокатиться от вокзала на такси и

полюбоваться своим городом. Потому и не хочет он отдавать мечту за «лишнюю стенку в вагоне».

– Там и доплатить-то надо копейки, – уговаривает Роман, – хочешь, я дам тебе на это твоё

такси? У меня хватит.

– Не возьму. Да и откуда у тебя лишние деньги, капиталист?

– Просто ты куришь, а я нет.

– Ишь, экономный какой.

Не сговорившись, замолкают, успокаиваются и снова дремлют, убаюканные дурманом цветущей

черёмухи из палисадника. После «прозрачного» на запахи воздуха пустыни этот густой аромат

трудно продохнуть – хоть бери лопату и отгребай его куда-нибудь в сторону. Эх, а как же всё-таки

хорошо на «гражданке»!

…Просыпаются они оттого, что станционный динамик издаёт какой-то странный звук и

3

дремавшим кажется, будто на станции кукарекнул гигантский петух, которого хватило бы не то что

на три улицы станции, но и на целый город. Объявляют о прибытии поезда, который они

пропускают. Ох уж эта маята дальних дорог и станционных ожиданий! Особенно после службы,

когда так хочется домой.

– Нет, ну почему это я должен здесь торчать?! – взрывается, наконец, Роман. – Меня дома ждут,

а я тут сижу тебя, такого принципиального, уговариваю! Тебе до дома уже рукой подать, а мне до

Читы ещё пилить да пилить…

– Э, да ладно! – махнув рукой, соглашается Витька. – Как-нибудь сторгуюсь с таксистом.

Когда уже в тёплых мягких сумерках молодые спортивные дембеля поднимаются в вагон, то

останавливаются ошеломлёнными: на окнах – крахмальные занавесочки, на полу через весь пенал

коридора – мягкая дорожка, перед которой хочется разуться. Но главное – встречают их две

красивейшие проводнички, примерно ровесницы. Наверное, тот, кто стоит над всеми нами (если он

всё-таки есть), поняв, что нужно вчерашним солдатам, дарит им эту невероятную встречу. Хотя, с

другой стороны, кто же ещё, если не красивые девушки, должны работать в поездах

международного следования? Можно бы и сразу об этом догадаться!

Едва аккуратные дипломатики новых пассажиров оказываются приткнутыми в купе, как Витька

бежит знакомиться. Роман никогда до этого как-то не присматривался к его внешности: рожа да

рожа, примелькавшаяся за два года, но теперь он пробует взглянуть на Витьку свежим,

оценивающим взглядом. А там, как ни приглядывайся, всё равно смотреть не на что. И куда он

только суётся со своей круглой, как арбуз головой, с огромным ртом, со сплюснутым на пол-лица

носом? На заставе Витьку называли Муму. Правда, не из-за внешности. Допустимо ли быть

проводником служебной собаки, носить фамилию Герасимов и не зваться при этом Муму? Для

сослуживцев это было бы непростительным: зря что ли Тургенева-то в школе проходили? Весёлый

Витька на Муму не обижался, иной раз сам шутливо подтявкивал и этим обезоруживал всех.

Романа на заставе звали Блондином, но как-то с оттенком иронии: мол, ах-ах, какие мы из себя. И

всё это лишь из-за того, что под ярким солнцем пустыни его чуб стал совершенно светлым, а лицо

– коричневым, ещё более усилив его «блондинчатость». Но Роману, конечно же, больше нравится

своё второе прозвище – Справедливый. Это, пожалуй, уже не прозвище, а статус. Оно появилось,

когда он уже был «дедом». Так прозвали его солдаты первого года службы, а одногодки

посмотрели, прикинули и решили, что, конечно, Блондин-то он Блондин, а по сути – и впрямь:

Справедливый. Так уж выходило, что многие общие разговоры почему-то заканчивались его

репликами. Он посидит, послушает, а потом выдаст своим спокойным, густым басом какую-нибудь

единственную фразу, после которой и говорить уже не о чём. Всё – «базара» нет.

Странное ощущение испытал Роман, впервые услышав своё новое прозвище. Казалось, он

даже как-то по-новому осознал себя, будто оказавшись в некой рыцарской чистой, до скрипа и

хруста накрахмаленной рубашке. И это ощущение закрепилось навсегда. А ведь прозвище-то, по

сути, куда точнее имени. Возможно, это и есть настоящее, уже заслуженное имя. Какие меткие

прозвища у людей в его родной Пылёвке! Уж там прилепят так прилепят – не оторвёшь и не

отвертишься. Потому что точно. Ещё в детстве, после одного трагического происшествия,

случившегося с ним, Роман обнаружил в себе умение видеть некоторых людей в цвете. Не раз

думая об этой своей способности, он решил, что ощущение цвета возникает у него непроизвольно,

как некое общее впечатление от того, что человек говорит, как говорит, что делает, как двигается, и

от всего прочего. Конечно, разноцветность людей в толпе не различишь. Для того, чтобы

воспринять человека так необычно, надо сосредоточиться, подключить особое восприятие,

взглянув на него с точки зрения цвета. А вот осмысливая своё новое прозвище, Роман понял, что

на человека можно смотреть ещё и с точки зрения его настоящего имени. Окинул кого-нибудь

таким вот общим взглядом и понял его образ, его настоящее имя.

Витьке, убежавшему к проводницам, стоит теперь даже посочувствовать: было у человека

хорошее настроение, так нет, надо куда-то лезть и обязательно его испортить – получит сейчас от

ворот поворот и вернётся, почёсывая свою «тыковку». Вздохнув, Роман запрыгивает на мягкую

полку, ворочается, повыше устраивая голову. Полка коротковата – не вытянешься, сто восемьдесят

сантиметров роста здесь не умещаются, ноги упираются в стенку. Ну да ладно, зато можно

полежать и подумать. Только вот с мыслями туго. Ах, как хочется тоже к этим девчонкам! Но как, о

чём с ними говорить? Прийти к ним и снова тупо мычать, как совсем недавно на скамейке? Ой, но

этот-то чудило что им сейчас заливает?!

Витька прибегает минут через двадцать: взбудораженный, улыбающийся во весь возможный

диапазон и, просто сдёрнув его с полки, тащит в начало вагона.

– Не трусь, деревня, – свысока говорит он, отчего-то вдруг резко начав разделять их

происхождение, – веселее поедем.

Роману даже смешно – ах, как быстро всё меняется на «гражданке». На заставе, где он был

Справедливым, никому и в голову не приходило с насмешкой кивать на то, что он деревенский.

Впрочем, там это и смысла не имело – деревенских на границе больше половины.

В купе у девушек очень уютно, на полочках – ажурные салфеточки. Витькин успех просто

4

необъясним. Рот постоянно до ушей, да что до ушей – от такой улыбки и уши к затылку сдвинуты.

Нос и вовсе расплюснут, как у селезня, глаза – щелки с блестящими шариками-огоньками.

Впрочем, наверное, это вид вполне счастливого человека, едущего домой после завершения

важного дела. А тут ещё такие девушки! Его хочется даже предостеречь, чтобы он не возомнил,

будто вся жизнь будет такой.

Оба пограничника сразу же отдают предпочтение одной – Любе. Вторая проводница – Наташа -

из-за обручального колечка на пальце автоматически выпадает из их поля зрения. Люба спокойна,

рассудительна, внимательна. Хозяйничая и встречая ребят, словно давних знакомых, она с

улыбкой накрывает на крохотный столик, и ребята, уже умеющие смотреть на жизнь трезво и

практично, тут же отмечают её хозяйскую ловкость. Вот Люба берёт нож, кладёт на доску длинный

и кривой, как бумеранг, огурец. Потом звучит что-то похожее на чуть замедленную автоматную

очередь, и огурец распадается на тонкие, ровные кружочки. Солдаты даже робеют оттого, что,

оказывается, их сверстница может быть уже настоящей хозяйкой.

Говорят они, конечно, только про службу, вспоминая всё смешное, и выходит так, что служба их

выглядит какой-то забавной. Но этим самым они уже романтизируют её, считая самой лучшей из

всех возможных служб. Разговор катится с шутками, со смехом и вот, где-то через час-полтора,

казалось, на самом гребне веселья, Витька вдруг возьми да брякни:

– А что, Люба, выходи за меня замуж…

Роман от этого и вовсе шалеет: конечно, лучше бы таким не шутить, но жизнь-то ведь и вправду

лихо распахивается как большие ворота – теперь в ней даже жениться можно!

– Выходи, выходи, – сходу на той же волне подыгрывает он, надеясь, что Люба не обидится. –

Витька – парень хороший, честное слово, хороший. Уж я-то знаю. Гарантирую.

– Да ну вас, трепачи, – вздохнув, отмахивается она.

Шумный, сумбурный разговор катится дальше, а минут через десять снова:

– Люба, так ты выходи за меня, а?

Снова смеются. Снова с жаром и шутливо Роман поддерживает друга, а потом, когда Витька

повторяет это и в третий раз, перестаёт смеяться.

– Давай-ка выйдем, – предлагает он.

Выходят в гремящий железом тамбур.

– Тебе ещё не надоело? – спрашивает Роман. – Что ты, как попугай, заладил одно и то же? Нас

приняли по-людски, а ты?

– А почему мне должно надоесть, если я всерьёз? – обиженно удивляется Витька.

– Всерьёз!?

– Ну конечно. А что? – у Витьки такой вид, словно жениться для него – это всё равно, что чаю

попить. И вообще, он теперь уже какой-то другой. Ещё убегая знакомиться в купе, был

взъерошенным и нагловатым, а теперь – серьёзный и вроде огорошенный чем-то. Таким его

видеть ещё не приходилось.

– Слушай, Справедливый, – сжав для убедительности кулак, говорит он, – да ты смотри,

деваха-то какая! Такая уж вряд ли ещё встретится.

Оказывается, за два года службы Роман совершенно не узнал Витьку. Впереди у него родной

город, масса девушек, а он стоп – и всё! И совета ни у кого не спрашивает, и о судьбе, о

счастливых или несчастливых случайностях не рассуждает. И так при этом уверен, что, пожалуй,

не может быть не прав. И как его за это не уважать?

Они возвращаются в купе.

– Люба, а ведь Витька-то всерьёз, – сообщает Роман, вдруг погрустневший оттого, что и сам

теперь смотрит на Любу совсем иначе.

Люба смеётся. Они с Наташей наслушались тут и не такого. А эти, вроде, и вовсе сговорились,

чтобы врать поскладней.

Романа её неверие вдруг обижает по-настоящему. Кому же ещё верить, если не им, надёжным

ребятам, прошедшим серьёзную пограничную службу? Он начинает доказывать всю

основательность Витькиных намерений, клянётся всем, чем только можно. Витька же при этом

внезапном сватовстве и вовсе падает на колени, считая это каким-то предельным аргументом.

– Стрелочки на брюках не сломай, – отмахнувшись, смеётся Люба.

Она поворачивается к Наташе и говорит о каких-то своих делах, о каком-то беспокойном

подвыпившем монголе. Витьке надоедает стоять на коленях, и он уныло садится на корточки у

дверей под титаном. За окном уже белеет: куда и ночь делась? Витька смотрит на часы.

– Послушай, Люба, – говорит он, поднимаясь и втискиваясь в купе, но договорить не успевает.

Вагон вдруг сильно дёргает, у шкафчика распахивается дверца, и Витька натыкается головой на

её угол. Наташа прыскает от смеха, Люба сочувственно морщится. Витька стоит, держась одной

рукой за стенку, другой – за ушибленное место, на глаза выскакивают слёзы.

– Мне остаётся всего один час, – продолжает он, только теперь уже надтреснутым от боли

голосом, – а ты всё не веришь. Выйдем, поговорим наедине.

– Ну что ж, выйдем, – подумав, соглашается Люба. – Больно, да?

5

Они выходят.

– Надо же, как получается… – говорит Роман, чтобы хоть как-то прокомментировать события.

Наташа молчит. Грустно и задумчиво глядя в окно, думает о своём. Роману становится неловко

от этого молчания.

– А что, Наташа, – говорит он, – ведь поезд-то ваш международный… Неужели на нём, и

вправду, иностранцы ездят?

– Их и сейчас в поезде полно, – нехотя, словно отмахиваясь, отвечает Наташа, – только в

других вагонах. Ну, китайцы – это само собой. Бывают и немцы, и итальянцы. И даже американцы.

– Ух ты! И даже американца? Вот сволочи!

– Почему «сволочи»?

– Ну, так чего им тут ездить-то?

Наташа снова молчит. Совершенно лишний, Роман, вздохнув, идёт в своё купе. Люди там спят –

пассажиры, видимо, дальние: на столике лежат потрёпанные, усталые карты. Присев около кого-

то, спящего внизу, он тоже смотрит в окно сквозь отпотевшее стекло и лёгкий утренний туман. В

вагоне сумрачно, тепло и чуть душно от спящих. Роман на мгновение забывается в дрёме, а,

очнувшись, видит в этом тумане белые высокие дома: в каком красивом городе живёт Витёк! Он и

называется-то как: Златоуст! Роман даже волнуется за Витьку: всё, один из них уже дома. Витьке

пора бы уж и собираться. Работают тормоза, упругими толчками подергивая вагон, над самым

окном прочерком пролетает хриплый голос промоченного дождями и промороженного

станционного динамика. И тут, наконец, возникает явление сияющего Витька.

– Всё, договорились! – восклицает он веером такого восторженного шипящего шёпота, что

пассажир, у ног которого сидит Роман, вскидывает голову и, увидев традиционно неугомонных

солдат-дембелей, переворачивается на другой бок каким-то резким брыком. – Когда она поедет

назад, я сниму её с поезда.

– Да как же ты уговорил-то, а?

– А просто взял вот так за плечи, посмотрел в глаза и сказал: «Люба, верь мне, я не вру». Ну,

как тут не поверишь? Это твой или мой дипломат? Ну, про детали уже некогда, да и к чему они

тебе?

А вот то, что он так легко откалывается – это даже обидно. Да что поделаешь – теперь у

каждого дорожка своя.

Когда они с Витькой выходят на влажный, со следами только что поработавшей метлы перрон,

Люба с флажком в руке стоит у выхода. Ей привычно провожать пассажиров – людей, с которыми

уж наверняка никогда не встретишься, но сегодня один из пассажиров особенный. Его и

пассажиром-то теперь не назвать… Витька пожимает ей руку, робко прикасается к локтю, и видно,

что больше волнуется не от воздуха родины, а от этого расставания. Эх, только бы не обманул он

её! У него ведь будет сейчас много встреч, новых знакомств… И этот дорожный эпизод может

просто задёрнуться вот таким же туманцем. А Люба будет надеяться… Роман ловит себя на том,

что мучительно завидует Витьке. Во всяком случае, не хочется чувствовать себя таким оторванным

от них, ведь всю ночь провели вместе, ведь, казалось, и решили-то всё сообща.

– Видишь, Витька, как всё повернулось, – говорит он, пытаясь восстановить свою

сопричастность, – а мы ещё хотели этот поезд пропустить…

– Ага, точно, – подхватывает тот, обращаясь к Любе, – не хотели за купе доплачивать. Денег не

хватало. Я думал, хоть в тамбуре поеду, зато уж на такси по всему городу всё равно прокачусь. Я

это два года во сне видел. А, да теперь всё это ерунда…

– Эх ты, уж скопить не мог, – мягко, как уже своего, упрекает Люба, вынимая из кармана куртки

пятёрку. – Этого хватит?

Витька на мгновение смущается, но тут же заливается уже другим, более глубоким светом.

– Вполне, – так же по-свойски отвечает он, берёт голубоватую бумажку и суёт её в карман

кителя.

И теперь почему-то становится совсем очевидно – нет, Витька не обманет. Роман подаёт руку

своему армейскому другу, крепко поддёргивает его к себе за прокалённую пустыней шею.

– Ладно, Муму, пока!

– Будь здоров, Справедливый! Оставайся всегда таким! Ты и в этот раз мне помог.

Не дожидаясь отправки, Роман поднимается в вагон.

Ехать ему ещё долго. Днём в вагоне дежурит Наташа, а Люба отдыхает. Даже после ночи без

сна он не может толком уснуть: выхватывает сон рваными кусками. Будто не спит, а преодолевает

громадное поле вагонной полки мелкими бросками и перебежками. В основном же лежит,

воображая не свою, а Витькину теперь такую ясную, определённую жизнь. И прежде всего в этой

Витькиной жизни видит Любу. Только что-то уж чересчур ясно он её видит. Да не просто видит, а

самой душой откликается на все её черты: чуть смугловатое лицо, длинные, повседневно просто,

но очень женственно уложенные волосы (наверное, тяжёлые и очень мягкие), плавную седловинку

на слегка вздёрнутом носике, благодаря которой, если Люба улыбается, то весёлость её

выражается не только губами, но и этим красивым носиком и ласковыми серыми глазами.

6

Вспоминает её глубокий грудной голос, будто греющий саму душу, её ловкие плавные движения.

Помнит её уши и крохотные серёжки, которые уже не какое-то девчоночье баловство, а добавляют

ей ещё больше женственности. Вспоминая же лёгкий пушок на её шее, Роман чувствует, что у него

клинит дыхание. Ему уже не терпится увидеть её снова, чтобы проверить, действительно ли в ней

всё так прекрасно, как помнится. Но что это с ним? К тем девчонкам на станции его тоже влекло,

да только как-то грубо и определённо. Здесь же всё иначе. Той тёмной грубой тяги в нём уже нет.

Всё улеглось, успокоилось. И не нужно гадать отчего – конечно же, от чистого, озаряющего

излучения Любы.

Как же он сам-то не сразу разглядел её? А мог бы и вовсе не разглядеть, не выкинь Витька этот

фокус. А он, дурак, ещё и поддакивать начал. А надо было, не отставая от него, взять да и сказать:

«А может, лучше за меня выйдешь? Выбирай». И тогда они с Витькой были бы на равных…

Конечно, можно и сейчас пойти и сделать Любе это предложение, но без Витьки оно уже

недопустимо. Теперь он от Витьки безнадёжно отстал. У друга уже всё определено, а у него

продолжается, как и намечалось, дорога в своё село. Каким незначительным кажется ему на какое-

то мгновение это возвращение.

Хотя дома его, кажется, ждёт сюрприз. Мать уже несколько раз упоминала в письмах о какой-то

Свете Овчинниковой. Только вот фантазии о предстоящем знакомстве со Светой, волнующие ещё

вчера, сейчас кажутся совершенно тусклыми.

Вечером Роман снова сидит в купе проводников. Скорый поезд останавливается редко, все

пассажиры уже спят. Отдыхает в купе за стенкой и набегавшаяся за день Наташа, а они с Любой

пьют чай из стаканов тонкого стекла.

Люба сегодня уже не та. Романа она слушает как будто больше из приличия. Теперь она словно

не вся здесь, а если изредка улыбается ему, то какая-то часть улыбки отсылается человеку,

который уже в её душе. Конечно же, теперь ей хочется как можно больше знать о Витьке. Роман с

грустью понимает, что теперь он для неё не более, чем источник сведений о другом.

На столике рядом с заварником лежит тоненькая книжка Брежнева «Целина» с нарисованными

на обложке комбайном и жёлтыми колосьями пшеницы.

– Ты что, читаешь это? – спрашивает Роман.

– У нас перед поездкой лекция была, – поясняет Люба, – а после неё лектор купить предложил.

Я взяла, чтобы в дороге полистать. Об этом сейчас так много говорят.

– Ну и как тебе?

– А знаешь, многие ведь посмеиваются над этой книжкой. А я почитала – мне интересно. А сам-

то ты читал?

– Мы изучали её на политзанятиях – в погранвойсках с этим строго. Многие, правда,

отлынивали, но мне тоже показалось, что неплохо, хотя, например, нашему совхозу до этих

описанных достижений как до Китая пешком.

Теперь, без Витьки, вспоминать о службе вроде бы нет смысла, и когда о нём выложено,

кажется, уже всё, Роман невольно рассказывает о себе, о том, как он представляет свою

дальнейшую жизнь.

В последний год службы отец писал чаще, рассказывая о совхозных делах и как-то между

строчками призывая сына вернуться домой, а не мотануть, как некоторые, куда-нибудь на стройку.

Романа это даже задевало, потому что все его планы и без всяких призывов связывались с родным

селом. В каждом письме, пестрящем массой ошибок, отец агитационно расхваливал новые

порядки в селе, утверждая, что теперь людям стало жить легче. Теперь уж, например, можно

забыть про крапиву, которой раньше всё лето кормили чушек – куда удобней прихватить из совхоза

мешок комбикорма. И тут его уже прорывало (дальше хвалить не получалось): он костерил и

расцветшее в селе воровство, и самого директора совхоза, и всех прочих, кто находится при

директоре. И в конце, спохватившись, что от агитации его увело куда-то вкось, приписывал всегда

одно и то же: «Ну, в общем, приедешь, так сам всё увидишь».

Изменения, о которых говорил отец, связывались с преобразованием их среднего, но

стабильного по достатку колхоза в совхоз. Преобразования начались ещё тогда, когда Роман

заканчивал десятый класс. В селе тогда только об этом и гудели. Районные верхи считали тогда,

что это неприличная отсталость – не иметь в районе ни одного совхоза. И выбор пал на Пылёвку.

Впрочем, все нынешние дела Роман знает не только из писем отца, но и из писем лучшего

школьного друга Сёреги Макарова, который совсем недавно поступил в музыкальное училище в

Чите. До этого он учился в политехническом институте, но на втором курсе бросил его. Послужить

в армии Серёге не довелось – забраковали на медкомиссии из-за плоскостопия. Живя теперь в

городе, он тоже тоскует по селу, только вот своё будущее всё меньше и меньше связывает с ним.

Его тяга к дому почему-то постепенно сходит на нет. Роман же стоит на своём, так что главной

темой их двухлетней переписки всё равно были планы о том, как и что сделать дома, чтобы

жилось там хорошо.

Именно поэтому за время службы в белых, сухих песках Блондин, а потом Справедливый,

удивлял сослуживцев двумя совершенно противоположными страстями: фанатичным постижением

7

искусства рукопашного боя и чтением специальной литературы о зерновых культурах, об

овцеводстве и вообще обо всём, что хоть сколько-нибудь касалось земли и села. Ну, с

рукопашным-то боем всё понятно – на то они и погранвойска, чтобы этому учиться, а какая-нибудь

агрономия тут при чём? Да при том, что всё это сгодится после службы.

Уроки же рукопашного боя на их заставе почитались особо, потому что преподавал их

прапорщик Махонин, прошедший, судя по всему, и Крым, и рым и вроде как спрятанный от кого-то

на их заставе. Ходили слухи, что ещё совсем недавно Махонин был не пограничником, а служил

совсем в иных частях и был не прапорщиком, а офицером. Как-то во время одного доверительного

разговора после тренировки Роман спросил его, почему он оказался здесь, на отдалённой

заставе?

– Да так, – отмахнувшись, ответил Махонин, – убил случайно не того, кого следовало.

Но, судя по тому, что офицеры, приезжающие из отряда для разных проверок, называли его не

по званию, а просто и уважительно Александром Сергеевичем, убил-то он, видимо, как раз того,

кого следовало. И не случайно. Хоть и из своих. Иначе бы его не прятали. Однако, как бы ни

относились к нему офицеры, чувствовалось, что внутренне Махонин тёмен, как бездна.

Впечатление о нём такое, будто, находясь здесь, Махонин подчиняется чему-то далёкому и

невидимому. Такие люди всегда настораживали Романа, но здесь почему-то выходит иначе –

глубинная темнота и тайна прапорщика кажутся притягательными.

Уже с первых занятий по рукопашному бою Роман становится не только самым прилежным его

учеником, но и самым внимательным слушателем, хотя, конечно же, всего прапорщик не говорит

никому. Свой предмет, который он считает искусством, Махонин преподаёт не совсем обычно. Со

странной чуткой улыбочкой хищника прапор частенько предупреждает, что вот так наносить удары

в Советской Армии разрешается, а вот так – уже нет, потому что это из чуть иной программы, когда

надо кого-нибудь прямиком отправить на тот свет. А Советская Армия – защитница (такова наша

идеология – не забывайте, пожалуйста) и этого в ней знать не положено. «Так что всё

запрещённое, что я вам тут показываю, лучше забудьте». Странный совет – да как же после этого

что-нибудь забудешь? Более всего Махонин почитает искусство тайного удара. Никто ведь не

замечает, как работает фокусник. И мастер рукопашного боя может так! Бьёшь у всех на глазах, но

никто этого не видит. Разработка чисто махонинская. Во-первых, тут есть элементы отвлечения,

почти такие же, как в фокусах, а во-вторых – невероятная молниеносность удара.

– У каждого мастера своя фишка, – говорит Махонин, – у меня – эта. У неё два названия:

«Мгновенный зверь» (ну, это понятно) и «Щелчок волшебника».

– Волшебника?! Почему «волшебника»? – спрашивает изумлённый Роман: с детства это слово

для него особенное.

– Во-первых, потому что красиво, во-вторых, потому что кощунственно, что ли… Ведь с

волшебником связывается всё доброе. А здесь удар. Но волшебство не даётся просто так. За ним

есть что-то необычное, чудесное. А чудесное возможно лишь от дьявола.

– Разве волшебство от дьявола? – совершенно запутавшись, недоумевает Роман.

– Видишь ли, мой дед был фокусником в цирке. Весь такой улыбчивый, добрый. Помню его

афиши. Его иначе, как волшебником, и не называли. Но я-то с детства знал, что за каждым его

красивым чудом – обман. Как говорят, «ловкость рук и никакого мошенничества». И это суть любых

чудес и волшебства. Вот и рассуди… Зато папа мой был прямолинейный и сильный – цирковой

акробат. А я смотрел, смотрел на всё это дело, и хоть меня с детства приучали и к тому и к другому,

но нет, думаю, тесно мне под вашим куполом, надо под большой голубой купол с настоящими

облаками вылезать. Вот и кувыркаюсь теперь под ним. Цирковые дети обычно так не делают – они

от своего корня не отрываются. Но у меня что-то с родословной туманно. Я как-то случайно

наткнулся на медицинскую карточку моей мамы, а у неё, оказывается, ещё в детстве на снарядах

такая травма произошла, что о детях и речи быть не могло. А откуда я на самом деле вылупился –

в цирке никто не выдаст.

– Покажите мне этот удар, – просит Роман.

– Только покажу, и всё. Больше ни о чём не проси, – предупреждает Махонин.

Прапорщик мажет мелом кулаки, становится против боксёрской груши.

– Смотри внимательно.

Увиденное уже не забыть никогда. Раздаётся щелчок, а на чёрном брезенте уже две белые

отметины. Махонин же, как стоял неподвижно возле груши, так и стоит. Потом слегка поводит

руками, расслабляясь, шевелит жёсткими, сухими плечами и отходит в сторону.

– Как видишь, – комментирует он, – было два нехилых удара.

– Вижу, но я не видел, – отвечает потрясённый Роман.

– Это и есть «Щелчок волшебника». Тут он даже двойной, а вообще для того, чтобы потрясти

противника, хватит и одного.

И тут Роман понимает, что он сделает всё, чтобы обязательно освоить этот приём. Целый месяц

изо дня в день он ходит потом за Махониным, напрашиваясь в ученики.

– Зачем тебе это? – спрашивает прапорщик, кажется, уже жалея о своей откровенности.

8

– Потому что это красиво выглядит и красиво называется.

– Ага, – как-то даже злорадно усмехнувшись, говорит Махонин куда-то в сторону, или воде как

докладывая кому-то, – наша рыбка сглотнула наживку…

– Кроме того, – настаивает Роман, – я знаю, что я способен его освоить. И уже только поэтому

должен это сделать.

– О! – удивлённо оглянувшись, восклицает прапорщик. – Речь не мальчика, но мужа.

Убедительно, убедительно. Но ты ещё себя не проявил.

Если и раньше на занятиях по рукопашке более прилежного ученика, чем младший сержант

Мерцалов не было, то теперь нет и вовсе. Он терпит всё, отдаёт занятиям каждую свободную

минуту, если не читает свою сельхозлитературу. Он готов как угодно услужить прапорщику, лишь

бы тот сдался. Самостоятельные занятия ничего не дают – что-то он делает не так. Странная

задача – научиться тому, чего будто и нет. Это до какого же совершенства и простоты нужно

оттачивать что-то, чтобы оно стало невидимым?! Однажды прапорщик застаёт его за тренировкой,

наблюдает и не удерживается, чтобы не указать на одну очевидную ошибку. С того всё и

начинается.

– Ты меня просто достал, – признаётся Махонин.

Их занятий никто не видит, а если и видит, то не много в них понимает. Собственно, прапору и

самому нужен напарник для тренировок.

– Знаешь, Справедливый, – признаётся он как-то, – тоскливо мне здесь. Но ждать уже не долго

– скоро снова по самые ноздри вчухаюсь в настоящую жизнь.

И, говоря это, он кивает в сторону той пыльной страны, границу с которой они охраняют.

– И всё же, – говорит он однажды, – это не тренировки, а так – баловство. Без контактного боя

ты не боец. Вкус боя – это вкус крови, в том числе и собственной.

– Так давайте, – тут же соглашается Роман.

– А не боишься?

– Боюсь. Но если надо, значит надо.

– Прямо сейчас?

– Ну, как говорит мой отец, чего тянуть с хорошим делом?

– Молоде-ец… Это правильно. Лучше всего – когда не раздумывая. Это хороший принцип:

думать в жизни надо всегда, однако в некоторые моменты выгодней не думать.

Они становятся друг против друга. Стояли так уже не раз. Так, да не так. Вот он перед тобой –

человек, способный убить голыми руками. Что ж, тем это и интересно. Махонин ростом лишь чуть-

чуть пониже, с тонкими, быстрыми мышцами.

– Если хочешь доставить мне удовольствие, – спокойно произносит прапорщик и вдруг с

нарастанием кричит, – то нападай по-настоящему! Как в бою! Убей меня! Убей! Приказываю – убей!

Заводя его, Махонин делает обманное движение, слегка бьёт в ухо – такой слабый, но обидный,

оскорбительный шлепок, от которого звенит в голове. И включение происходит. Роман знает – не

понятно откуда, но знает, как войти в особое боевое состояние, когда жизнь становится на грани. В

этом состоянии бешенство чётко дозируется с точностью мысли и мгновенной реакцией. Убью! Он

бросается вперёд, нанося удары быстро и точно, как научен. Но всюду лишь воздух. Прапорщик

здесь, и его нет. А если в опережение? Так, как ещё не делал. Если бить не туда, где он есть, а

туда, где, по предположению, сейчас будет? И удар впервые достигает цели. Хороший удар,

который чувствуется жёстко и приятно, всем кулаком. Ну, держись!

Но на этом всё и кончается. В ответ тут же прилетает что-то невероятно тяжёлое, от чего на

мгновение встряхивает свет. А потом – целая серия ударов, под градом которых кажется, будто

твой черепок – это тонкая спичечная коробушка, которую хлещут щелчками жёстких пальцев.

Бой продолжается не более двух минут. Роман, скрючившись, лежит на полу. От удара в

солнечное сплетение невозможно дышать. Изо рта течёт кровь. Да уж, вкус крови есть – она

солёная. Прапорщик, склонившись, сидит возле него.

– Ну-ка, ну-ка, взгляни на меня, – просит он, – всё целое?

Он ощупывает его челюсть – слава Богу, всё нормально. Потом, сидя в сторонке, ожидает, пока

ученик отойдёт. Роман становится на карачки, через минуту садится, тряся очумелой головой.

– Ну и как? – спрашивает Махонин.

– Кайф, – шепеляво отвечает Справедливый, почти счастливо улыбаясь разбитыми губами и

выталкивая изо рта сгусток крови.

– Молоток, – усмехнувшись, говорит Махонин, тоже сплёвывая сукровицу, – и меня порадовал.

Достал ведь всё же разок. Ну, ничего, полезно иногда приятные воспоминания освежать. Я хотел

просто вымотать тебя, сделать всё так, будто ты машешься с тенью, а потом нос разбить и на этом

закончить. Но когда ты меня зацепил, то я понял, что тебя пора успокаивать, а то и впрямь

утрамбуешь меня. Более того, признаюсь, дружок, ты показался мне всерьёз опасным. У тебя есть

неплохое качество. Хорошо, когда реакция, как голые нервы, но у тебя вообще нечто другое. Ты

реагируешь не после факта, а до него. Я вдруг обнаружил, что ты меня обгоняешь. Запусти я чуть-

чуть ситуацию, и ведущим стал бы ты. И мне показалось лежать перед тобой с расквашенной

9

мордой, а то и, хуже того, убитым, как я тебе приказал – совсем уж не по статусу. А ты бы мог, я

видел – мог. Почему мог? Да потому что твой внутренний зверь – это монстр. Тебя поддерживает

что-то очень мощное. Ты просто демон какой-то! Мой зверь перед ним – комар, хотя так низко

оценивать себя бойцу не позволительно – собственную психологию надо уважать. Я уложил тебя

сейчас лишь мастерством и опытом. То есть, по большому-то счёту, я, можно сказать, проиграл. Ты

думаешь, мне, мастеру, легко сейчас признаться в этом тебе – сосунку? Но я понимаю, что такое

честь, что такое талант, и ложного вида делать не хочу.

Роман, всё ещё тряся головой, чтобы прогнать туман из неё, не верит тому, что слышит.

– Другое твоё достоинство, – продолжает Махонин, – в полном отсутствии авторитетов. Другим

это вдалбливать надо, а тебе изначально дано. Это чувство в каждом сидит, через него ещё

переступить надо. У твоих сотоварищей надо сначала с полянки души все ромашки да незабудочки

повыщипывать – всё толстым слоем дёрна зарощено, фиг докопаешься, а у тебя (несмотря на

твою тягу к агрономии) весь этот дёрн одним дуновением срывает. Срывает так, что под ним один

чёрный душевный кариес остаётся. Ты пошёл на меня так, будто я вообще никто: конкретно на

поражение – убить это ничтожество, и всё. Почти все методы психофизической подготовки бойцов

строятся на способности раскрыть свою бездну и пустоту, выпустить наружу своего внутреннего

зверя. Твоего же зверя дрочить не надо, – он сразу готов, и даже с перебором. Эта внутренняя

энергетическая пустота в тебе совсем рядом – только ковырни. Длины штыка сапёрной лопатки

хватит. Такое ощущение, будто ты изначально весь на бездне стоишь. Уж не знаю, отчего это так,

да только так оно и есть.

Некоторое время они сидят, переваривая слышанное и сказанное. Роман считал, что в

прапорщике много внутренней темноты, а прапорщик говорит сейчас, что в нём самом этой

темноты ещё больше. Странно…

– Скоро мне разрешат свою команду формировать, и я взял бы тебя в неё, несмотря на твою

молодость, – продолжает Махонин. – Пожалуй, ты занимал бы у меня самое почётное место.

Всегда впереди, как Пересвет в битве на поле Куликовом. Твоё новое прозвище было бы

«Пересвет» (я люблю романтику), хотя и Справедливый неплохо. Ты до армии нигде не

занимался?

– Где мне заниматься? Просто мой отец по молодости был в деревне первым драчуном. Ростом

он низенький, но с ним и большие мужики не связывались. Этот большой только замахнётся, а у

самого уже вся сопатка в кровищи. Я видел один раз – сам удивился. Ну, и меня отец наставил

чуток, дал несколько уроков. А больше ничего.

– А способному большего и не надо. В способном, как в хорошей пашне, прорастают и хилые

семена.

Однажды, наблюдая за его тренировкой, Махонин выдаёт длинное задумчивое рассуждение:

– Мой великий учитель, помогавший мне постигать мудрость боя, говорил, что в восточных

единоборствах не случайно такое разнообразие стилей с подражанием животным. Каждый человек

индивидуален, каждый чем-то похож на того или иного животного. Он считал, что каждому из нас

следует проявить собственный, неповторимый стиль, даже без оглядки на то готовое, что уже есть.

Я тогда удивлялся, как удаётся ему в новичке сразу разглядеть индивидуальность, а вот сейчас,

наблюдая за тобой, понимаю, что в великом бойце этот стиль проявляется сам – не заметить его

нельзя. Так вот, название твоего стиля – «Тающий Кот». Это выдают все твои движения, все твои

повадки. Тебе должно быть свойственно мгновенно, но мягко проявляться, наносить удары и тут

же становиться невидимкой, таять. Вот какой образ тебе следовало бы шлифовать.

– Вы сказали «великий боец». Это про кого? – не поняв, спрашивает Роман.

– Про тебя. Но про того, каким ты мог бы быть в перспективе. Однако, как видится мне, ты им не

станешь. Твоё поле борьбы иное.

– Какое же? – удивлённо спрашивает Роман.

– Вся жизнь. С ней-то ты и будешь махаться. Но кулаками её не взять, и всей нашей наукой –

тоже. Вряд ли твой Путь бойца (если назвать его так громко) станет успешным. Только этого уже не

предотвратишь и тебя уже не повернёшь. Ты, Рома, по натуре авантюрист и флибустьер. Ну, не

такой, конечно, авантюрист, как например, Остап Бендер. Ты, скажем так, положительный

авантюрист. Сама жизнь заставит тебя им быть. Потому что жизнь наша слишком уж затхлая. Мы

ведь почему воюем-то? – говорит он, опять же кивнув в сторону границы. – Да для того, чтобы хоть

встряхнуться немного, застоявшийся воздух их лёгких выпустить…

Непонятные вещи говорит прапорщик. Непонятные, как всякие пророчества. Роман, конечно, и

сам видит, что это армейское умение мало связано с его главными целями жизни – ну, разве что

где-то потом за себя постоять. Не более того. Просто есть какая-то внутренняя тяга, и он ей не

перечит. А лучше бы сажать в жизни другие семена. Настоящим его делом будет своё село, земля,

пашня. Задевают его как-то слова прапорщика о его тонком духовном слое, которое он с зелёным

дёрном сравнил. Вот он и будет его наращивать в себе самым духовным, что есть в жизни –

работой на земле.

Пустыня, хоть и имеет, конечно же, какую-то собственную жизнь, но ведь если её сравнивать с

10

нормальной землёй, тоже похожа на бездну. Вот если бы всю пустыню планеты плодородной

почвой одеть! Да ведь на такой богатой земле уже никакие границы, армии и войны не

потребовались бы. Странно, что почему-то главные запасы нефти находятся там, где жизни

меньше всего: пустыня, тундра… Почему-то органика ушла внутрь в этих местах. А вот если бы

произвести с этой нефтью нечто обратное, превратив её в почву! Это было бы куда полезнее, чем

перегонять её в бензин и солярку, заливая потом баки танков и других военных машин. Но всё это,

конечно, мечты и фантазии, которые Люба, например, слушает теперь, с удивлением вытаращив

свои замечательные глаза.

Короче, дома ему предстоит немало. И кандидатом в члены партии на последнем году службы

он становится в соответствии со своими первыми преобразовательными планами в селе,

постепенно выработанными в переписке с другом.

– Как? – удивившись, перебивает его Люба. – Ты станешь членом Коммунистической партии?

Ты? Такой молодой? А Витя, конечно, тоже?

– Нет, у него какие-то другие планы. А я хочу вступить потому, что мне хочется как-то

посерьёзней, что ли, относиться к жизни. Чтобы иметь какой-то вес.

– А Витя, выходит, не хочет его иметь?

– Знаешь, не могу тебе врать, – с неловкостью признаётся Роман, – но когда у нас на собрании

комсомольской организации обсуждали его как кандидата в члены партии, я сам проголосовал

против.

– Против? Но вы же друзья!

– Потому-то я и должен был поступить честно. Я прямо и открыто говорил ему обо всём до

собрания, сказал и на собрании. Раньше он всё время заявлял, что партийным просто легче жить,

легче квартиру получить, легче в институт поступить и всё такое. Мы с ним много об этом спорили.

Как же я мог голосовать «за»?

– Именно потому он и называет тебя Справедливым?

– Наверное, и за это тоже. И если уж называет, значит, и сам понимает, что я прав. А если

честно, то я теперь и сам толком не знаю – правильно ли поступил? С одной стороны, как друга его

надо было поддержать, но, с другой стороны, и против себя я пойти не мог. Знаешь, в Витьке для

этого не хватает полной чистоты, в нём есть вроде как небольшой дымный фильтр.

– Понятно, – почти с обидой говорит Люба, – он что же, по-твоему, карьерист?

– Да что ты! – спохватывается Роман. – Не думай так о нём! Он замечательный парень. Просто

не всё ещё обдумал достаточно хорошо. Ну, не накопил он пока ещё в себе серьёзности для

больших дел. А ведь нам без них нельзя. Вот, например, ты никогда не задумывалась о том, как

здорово повезло нам, что мы родились именно в Советском Союзе?

– Да-да, конечно! – подхватывает Люба. – Как-то представила, что я родилась где-нибудь в

Америке, так мне аж дурно стало! Я подумала: ну за что же так посчастливилось мне? Я вообще

очень жизнь люблю. Работу свою люблю. Едешь вот так в поезде по стране, и она такая большая,

такая красивая!

– Ну, так вот, если уж нам так повезло, значит, нам надо как-то соответствовать всему. Если

подумать, так ведь другим-то людям, которые родились в той же Америке, повезло куда меньше.

Разве можно быть там такими же счастливыми, как у нас? Ну вот чем им там гордиться?

– Не знаю, может быть, они гордятся чем-нибудь своим? Ну а что ещё им остаётся, чтобы не

чувствовать себя совсем несчастными?

– Так вот я и говорю, что если мы в такой стране родились, так, значит, с нас и спрос боольший.

– А зачем тебе нужен этот вес, который придаёт партийность?

Объяснить это оказывается непросто. Конечно же, вес нужен для того, чтобы сделать потом что-

нибудь путное. Вот тут-то Серёга лучше бы объяснил. На заставе было и такое мнение, что служба

– это, в общем-то, потерянное время. Роман, чётко осознавая свои внутренние перемены, с этим

не соглашался, но если свои перемены сравнить с переменами Серёгиной жизни, то тот ушагал

куда дальше. Серёга уже накануне того, чтобы стать нужным специалистом, уж не говоря о том,

что успел даже жениться, то есть, куда основательней укорениться в жизни. Правда, у Серёги

другая беда – у него спиваются родители. Может быть, потому-то в последние полгода его интерес

к делам в родной Пылёвке уже не тот. И всё равно его жизненная позиция куда прочнее. А тут что?

«Кто я? – спрашивает себя Роман, – Да никто. Просто дембель, да и всё. А ведь надо же как-то

действовать, как-то реализовывать себя. Знать бы только как». Стремление есть, но какое-то

«тупое», не отточенное. Ну да ничего – вернётся, осмотрится, а там видно будет, с какого конца

подступиться к своим планам.

– А знаешь, – подумав, говорит Роман, – всё-таки мне лучше, чем другим. Я знаю своё дело. А

другие ведь даже не задумываются об этом. Правда, им моя цель кажется глупой – жить в

деревне, что-то там делать, что-то улучшать. Но ведь всё это так здорово! А ты знаешь главное

дело своей жизни?

– К сожалению, нет, – вздохнув, отвечает Люба. – Ты прав – основной массе людей не до этого.

Я жутко завидую таким, как ты. Хотела бы я знать своё дело, да не знаю.

11

– Но ведь это же принципиальная разница! – с волнением говорит Роман, видя вдруг в ней ещё

и единомышленницу, – главное, что это желание есть. А если оно есть, то решение найдётся.

– Как сказать… Многие люди мучаются этим всю жизнь, да так и не определяются. Знаешь, о

чём я подумала? Вот смотришь старые фильмы, особенно про революцию, про стройки

социализма и видишь: тогда все знали, что делать. Я недавно перечитала «Тихий Дон» Шолохова,

так там и красные знают, что делать, и белые тоже. Правда, главный герой мечется из стороны в

сторону, но ведь его метания тоже вроде как определены – он ищет истину. Нам ещё учительница в

школе сказала, что вся мощь этого романа в том и состоит, что там с разных сторон схлёстываются

такие невероятные силы, что искры летят и кровь рекой. Да нам-то ещё ничего. У нас и стройки

разные есть: БАМ и та же целина. А как, например, в Америке? Там же вообще сон и полный

разброд.

Роман смотрит на неё даже чуть озадаченно. Как она рассуждает! А ведь с Витькой-то она так

не поговорит. Тот совсем другой. Удивительно, что Люба даёт хорошую пищу для размышлений. С

ней можно говорить и говорить. Как точно она заметила, что раньше люди знали свой путь, потому

что находились в едином порыве. А в этом порыве, наверное дышалось, как на свободном ветру –

глубоко и спокойно. Хорошо, наверное, жить в таком времени. Жалко, что он-то «Тихий Дон»

пробежал наскоро и мимолетом, между катанием на лыжах с горы и работой во дворе у коров. Но

теперь его стоит перечитать. А если бы во время этого перечтения Люба была рядом, чтобы можно

было обсуждать …

– А вот скажи, – спрашивает она между тем, – ты в армии о чём мечтал больше всего?

– Честно?

– Ну конечно.

– Я мечтал о том, чтобы после службы не быть одному. Ну, не о родителях я, конечно, говорю…

Вот приходишь домой после работы, а тебя там кто-то ждёт, встречает. Всё равно как вторая твоя

половина. Про половинки – это очень правильно сказано. И этот человек живёт примерно так же,

как ты, и интересы у него такие же. А ночью, например, тебе не спится, так пошёл на кухню чай

пить, и она тоже выходит, садится рядом, и мы о чём-нибудь с ней говорим. Я очень настроен на

такую жизнь. Но ведь всё зависит не только от меня. Ведь со всякой-то девушкой такая жизнь не

получится.

– Конечно, нет, – улыбаясь, соглашается она, и Роману понятна её улыбка – Люба думает

теперь, конечно же, о Витьке, по сути-то совсем не зная его.

Из уюта купе не хочется уходить. Вагон, мягко покачиваясь, несётся куда-то и, как чудится, не по

железу, а плавно и нескоро парит по воздуху. Эх, жизнь… Да чего же с ней воевать-то, с такой

жизнью? Нет, что-то не то предсказывал прапорщик Махонин. В неё надо влиться всеми фибрами

души и просто жить… А ведь совсем скоро надо уже выходить.

Поддавшись его исповедальному настрою, рассказывает о себе и Люба. Оказывается, она тоже

из села! Какое радостное и одновременно горькое открытие. Они вспоминают о том, как гуляют в

сёлах на праздниках. И тут всплывает много забавных и трогательных, особенно для

стосковавшегося Романа, мелочей. Оказывается, и песни на гулянках в их сёлах поют одни и те же.

В армии эти песни вспоминались Роману сами собой, и он вроде как с опозданием полюбил их.

Иногда напевал некоторые куплеты вполголоса, а тот же Витька посмеивался: чего, мол, старьё

какое-то поёшь? А вот у Любы при разговоре об этих песнях растроганно блестят глаза.

– Ну, а вот это у вас поют? – взволнованно спрашивает Роман. – Ну, помнишь: «…Как у нас

голова бесшабашная – застрелился чужой человек…»

– Поют, поют. «Меж высоких хлебов затерялося» – так она начинается. Это на стихи Некрасова.

– Да-да-да, – радостно кивает Роман, – а дальше, дальше…

Люба тихим голосом напевает первый куплет. Роман, вздохнув, смотрит в окно, растревоженный

до слёз: песня эта, слышимая с малых лет, кажется, напоминает сразу всё детство. И девушка,

невольно подсказавшая это многое, ощущается совсем близкой, уже просто родной. Непонятно

как, но по одному лишь напетому куплету Роман понимает её всю. Он ясно видит Любу поющей в

компании родных, с детства знакомых женщин: это и мама, и тётка, и соседки. И уже нет никакого

двухлетнего разделяющего тумана между собой и родными: Люба связывает его со всеми и сама

она среди его родных самая главная, самая родная. Никогда не задумываясь над словами «жить

душа в душу», Роман впервые вспоминает их и постигает до самого дна: вот именно так – душа в

душу – они и могли бы жить… Да только что теперь!? Как это всё неправильно, несправедливо! Уж

кого-кого, а Витьку-то он знает: сколько вместе протопали и проехали по пескам, сколько пота

вместе пролили. Хороший и добрый он человек, да другой. Вот такими близкими они с Любой не

станут. Но скажи ей сейчас об этом, и она не поймёт. Не поймёт уже потому, что он идёт против

друга. Счастливый Витька уже сутки в своём белом городе Златоусте. И без него этого говорить

нельзя. Да и Любе своего чувства уже не переменить. Чистота исчезнет. В их неожиданном

прозрачном хрустальном треугольнике никто не имеет права на червоточинку. С этим щемящим,

противоречивым чувством и говорит потом Роман до самого утра, пока не заканчивается

дежурство Любы.

12

– Как хорошо, откровенно мы с тобой поговорили, – признаётся она. – Ты какой-то особенный.

Легко с тобой. Вообще это что-то странное: не было путных ребят, да вдруг сразу двое. Вас как

подобрали.

Роман смотрит на неё и затяжно мучается: что же делать, ведь всё это так и кончится… Да,

видно, так кончиться и должно. Уже уходя, он останавливается на пороге, смотрит Любе в глаза. За

всё время разговора боялся так смотреть, а теперь чего уже терять? Взглянул, и оторваться нет

сил. От их встретившихся взглядов всё в нём дрожит и закипает. Право, которое он ещё имеет –

всё необходимое сказать ей взглядом, потому что это ведь уже не разговор, а откровение в самом

чистом виде.

– Какой же я осёл, – с трудом проговаривает он.

– Не нужно об этом теперь, – останавливает Люба. – Опоздал ты. Совсем немного опоздал. Я

слово дала.

Романа и вовсе бросает в жар оттого, что она понимает всё точно так же, как он. И о слове,

данном Витьке, она напоминает без сожаления. Просто так есть, так решено – с этого не свернёшь.

И даже от этой верности другому она кажется ещё ближе. Роман чуть было не делает шаг к ней, но

она вовремя и просто останавливает его:

– Ну всё, иди…

Роман продолжает стоять.

– Не надо, Роман, – говорит Люба. – Тебе проще, чем другим. Ты своё найдёшь. Ты счастливый

человек, ты знаешь, чего хочешь. Таких людей мало.

И всё. Дверь, задвинувшись, мягко защёлкивается на крошечный алюминиевый крючок.

Длинный коридор тихо и ласково покачивает, будто пытаясь успокоить. Пахнет пеплом из титана, в

котором с утра снова начнут кипятить чай. А его уже не будет здесь. Глупо стучаться в дверь или

что-то говорить. Совершенно очевидно, что это были её последние слова. Именно так они и

прозвучали, как какой-то вывод, как напутствие.

…Над станцией гремит гроза. А деваться некуда – надо идти. Стоянка две минуты. Вода в

лужах на земле пупырчатая, как серебристая свиная кожа. В тамбуре Романа провожает Наташа.

Почему она всё время, пока продолжалось это сватовство, смотрела на них грустно?

Роман спрыгивает в шумный большой душ на галечник своей станции, чуть ли не на лету ловя

слетевшую фуражку. Поворачивается, смотрит на вагон. Люба, кивнув за стеклом своего купе,

лишь прощально мимолётно улыбается еле заметным движением красивых губ. Но лицо её

размыто дождём…

Роман убегает в маленькое здание станции, обессиленно плюхается на изрезанное ножами

сиденье и долго сидит, придерживая дыхание и боясь самого себя, боясь, что выбежит сейчас и

бросится в вагон, стоящий последние секунды. «Да, да, да, ведь это я, именно я настоял на этом

поезде, – думает он, – я как будто знал, как будто знал». Поезд, лязгнув суставами и скрипнув

каким-то одним колесом, трогается с места, а потом всё быстрее и быстрее стучит на стыках.

Стучит и дразнит засевшими в голове словами: «Как знал, как знал, как знал…»

Если бы не гроза, то на вокзал можно бы и не заходить, идти-то надо на автобусную остановку,

но Роман прячет себя здесь до тех пор, пока его скорый не уходит со станции, не затихает вдали.

На кафельном полу из коричневых плиток и на большой скамейке, выгнутой из листа толстой

фанеры, лужи натёкшей воды. В пустом и прохладном здании тихо: слышится лишь перескок

минутной стрелки больших, круглых часов на стене. Зачем он сидит в этой прохладной пустоте?

Теперь он, можно сказать, дома. Он чувствует себя одиноким и умудрённым. Позади две

жизненные эпохи: одна – длиной в два года, другая – в три дня. Эта последняя, стремительная

эпоха, начавшись на одном вокзале, закончилась на другом. Мощно прогремев, прогрохотав,

уложившись в три дня, она умчалась дальше по сверкающему железу, а он, оглушённый и

растерянный, – здесь. Дорога – это всегда то, что соединяет какие-то важные места и события. В

дороге ты всегда находишься, казалось бы, в точке наибольшей неопределённости. А у него иначе.

Именно сама эта дорога становится мощным, значительным обретением, дающим

необыкновенную личную весомость. Неужели же после этого впереди ещё есть какая-то жизнь? *1

ГЛАВА ВТОРАЯ

Слеза

Про Марусю и Михаила Мерцаловых кто-то однажды беззлобно съязвил, что детей у них нет

только потому, что от таких разных пород, как они, дети не завязываются. Дородная полнота

Маруси необъятна: другой такой женщины в Пылёвке нет. Она белая, широкая, прямо-таки

рассыпчатая. Михаил же, напротив, чёрный, сухой, стянутый жилами – этакий цыганистый тип

отчаянного русского мужика. Его прозвище – Огарыш. В молодости он слыл вёртким отчаянным

драчуном и за свою Марусечку, как часто называет он её, – добрейшую, ласковую душу,

13

расхлестал немало зубов и носов её ухажёров. Во всех случаях неосторожного посягательства на

Марусечку со стороны Огарыш как-то не особо вникал в тонкости: уместно тут драться или не

уместно, надо бить или не надо, сильный перед ним соперник или нет, а просто всегда без лишних

рассуждений бил и дрался. А уж потом разбирался. Или разбирались с ним.

Так и не перемешавшись в детях, они за долгую жизнь вместе, кажется, и характерами не

перемешались: живут крикливо, ругаясь иной раз так, что хоть святых выноси. Однако вся эта

ругань для обоих как с гуся вода, они и сами не знают, что это ссорой называется.

Маруся работает уборщицей в клубе, и для всех остаётся загадкой, как ей, при её-то габаритах,

удаётся без всякой швабры-лентяйки чисто-начисто промывать громадный клубный пол. Более же

всего Маруся знаменита не только в Пылёвке, но и во всей округе знахарством: лечит травами,

правит головы, вправляет кости, ладит воду: что-то шепчет там в бутылку за печкой или, как

пошучивает Огарыш, матерится прямо в воду, так что против такого концентрированного лекарства

любая болезнь пустяк – «надо только пробку потуже затыкать». В дополнение к этому, Маруся ещё

привораживает и предсказывает судьбу по воску, по снам и по приметам. Дом их напоминает

проходной двор, так что громадные цепняки, к которым имеет пристрастие Огарыш, по его словам,

«исшалавливаются»: не различая чужих и своих, приветливо виляют хвостами всем подряд.

На лечение, на предсказания, на ворожбу уходят считанные минуты, а всё остальное время

занимают разговоры и чаи с вареньем. Иной раз Маруся не успевает чашки сполоснуть после

одних гостей, как на пороге – другие. Вот и похудей… Огарыш иногда ворчит на поток посетителей,

но не совсем принципиально: всё скрашивается тем, что иногда вместо подарков (которые для

авторитета знахарки просто необходимы) кое-кто прихватывает и бутылочку горькой. Лечение идёт

тогда веселее, и судьба, если кому сегодня требуется, выпадает напротив не такой горькой.

Известно же: как скажет гадалка, так всё и сложится…

Вся знахарская деятельность Маруси началась как раз с желания ребёнка. У каких только

врачей она ни побывала, прежде чем зачастить к бабушке Паше, одинокой старухе, которая жила в

маленькой избушке на самой околице и умела ладить воду. Старуха была такой старой, что даже

пережила всех своих детей. Неизвестной для неё оставалась лишь судьба младшего сына,

который не то забыл про мать и родину, не то сгинул где-то. А внуки запамятовали о ней уже,

кажется, оттого, что жили вдалеке: слишком уж накладно ездить за тыщи вёрст к единственной

родственнице – старухе. Кажется, только неизвестность с младшим сыном и держала бабу Пашу

на этом свете. Маруся, придя к ней впервые и увидев, как та возится с полами, тут же отобрала у

неё тряпку. После Маруся стала помогать ей и в стирке, и в побелке и, в конце концов, вроде как и

вовсе взяла на попечение. Умерла баба Паша в девяносто шесть лет, так и не дождавшись своего

младшего. Да и чем бы он утешил её, уже старый? Жизнь бабы Паши была уже изжита до

безнадёжности, до спокойного неверия во всё.

Вскоре после её тихих похорон по селу разошёлся слух, будто всё умение знахарки теперь

наследует Маруся. Маруся для этого, конечно, слишком молода, но в неё верят сразу: людям куда

важнее знать, что ничего не пропало, чем не доверять её молодости.

Смысла многих перенятых от бабушки Паши наговоров новая знахарка не понимает, впрочем,

как не понимала их и сама старуха, передавая всё в том же виде, в каком когда-то приняла сама.

Тут требуется не понимание, а вера, что если то-то и то-то говорить именно так и в такой

последовательности, то это будет иметь такое-то действие. Тут, возможно, и действие-то

рождается от самой необъяснимости. Если для человека имеют силу травы и смеси трав, то

почему этой силы не могут иметь слова и словесные смеси? Для Маруси это становится

совершенно очевидной истиной, и кто её может в этом разубедить? Любопытные, бывало, пытают

Огарыша о том, как такое может быть, но тот, поскрёбывая голову, только и отвечает: «Да кто его

знат – вроде ерунда, а помогат. .»

Самой же себе Маруся помочь не может, утешаясь теперь тем распространённым мнением, что

так, мол, бывает с каждым, кто берёт на себя боли и недуги других. Так что, оказывается, и с

бездетностью можно, в конце концов, смириться, если придать ей некий смысл. И тут-то, уже при

этом необычно достигнутом спокойствии, у Маруси вдруг появляется ребёнок! Достаётся он ей,

конечно, как и все дети, от Бога, но только не через себя. Её молоденькая двоюродная племянница

Алка, выпорхнув после десятого класса в город учиться на штукатура, через год возвращается

беременной. Впрочем, «возвращается» – это мягко сказать.

Вначале, ещё в городе, Алка пытается всеми способами освободиться от ребёнка (советчиц в

общежитии хоть отбавляй): горстями ест таблетки, пьёт водку, в городской бане парится,

подтягивается на турнике. Ничего не берёт. Ребёнок уходить не хочет. И уже, как видно, не уйдёт.

Тогда наступает очередь другим советам:

– Как родишь, так сразу и отказывайся от него. Но главное – не смотри на него, иначе всё – не

выдержишь. Нет, мол, его, и всё. И что там унесли – не знаю. Хотя, можно и по-другому… Ты,

главное, на учёт не вставай, чтоб никто про него не знал. Затягивайся, не показывай. Ты здоровая,

деревенская – родишь и без больницы. Ну, а потом сама знаешь, куда его – не ты первая, не ты

последняя. Зачем свою молодость губить?

14

Но в этом змеином сценарии, уже хорошо отработанном в общежитии, случается сбой. В город

приезжает Николай, Алкин отец – надо же подсобить дочке продуктами: мясо там, сливочки –

мамка только вчера вечером просепарировала.

Так уж выходит, что и сбой этот начинается с Маруси. Накануне повстречав на улице Николая,

она стала расспрашивать о племяннице: что да как?

– В общежитии живёт? – качает головой Маруся. – Ох, и голодает, наверное, девка.

И Николаю её осуждающее качание головой западает в мысли как длинная горючая искра,

садится потом ужинать – пельмешки с перчиком ароматные да скользкие, а в горле застревают –

дочка-то в городе, наверное, и вправду вся исхудала. Давно уж съездить хотел, да всё дела какие-

то, чёрт бы их побрал…

– Ну, вот что, мать, – говорит он жене, – собирай-ка харчишки. Завтра к Алке съезжу, погляжу,

как она там.

В город приезжает после обеда, находит комнату на втором этаже, а дочка после занятий вся

как есть распоясанная, не затянутая, без всякой маскировки. Николай сначала балагурит: ну, мол,

девки, да как же вы тут без родителей-то обходитесь? Да вы тут без нас с голоду загнётесь. Счяс

сливочками вас угощу… Да, удивлённо приглядываясь, видит уже, как они тут обходятся. И вся его

деревенская весёлость и балагурость осыпается, как листва.

– Понятно, – говорит он, растерянно плюхнувшись на стул и спустив мешок под ноги, – и на

каком же месяце?

– На седьмом, – глухо, как в бочку, отвечает дочь.

– И чо же, доча, делать-то будем?

Алка молчит.

– Я тебя спрашиваю или, может, ещё кого?

Смотрит пронзительно на этих «кого», а они в дверь серыми мышками одна за другой – шмыг,

шмыг, шмыг. Тут сейчас таких сливочек схлопочешь, что ещё неделю будет пучить и тошнить. Алка

же сопит и угрюмо смотрит куда-то вбок, как глупая тёлка. И чем дольше она молчит, тем отцу это

дело всё ясней становится. Неладно тут всё, ох неладно. Понаслышан уж, что они тут в таких

случаях вытворяют. Не думал только, что своя на такое способна. Понятно, что такая-то её

«учёба» – это позор на всю деревню, а если она ребёнка угробит, то и вовсе грех. И теперь уж не

только её, если он тоже в курсе.

– Ну, вот что, сучка! – подводит Николай решительный итог. – Хватит уж, наштукатурилась!

Будешь дома стайку штукатурить и уборну в придачу!

Сколько Алка ни уливается слезами, сколько ни утирается соплями: она этих семи месяцев и

ждала – есть ещё один верный способ, как молодость не сгубить, да отец непреклонен.

– Домой я сказал! Собирайся! Тебе говорю! Счяс же собирайся! Хватить нюнить! Или я тебя

сейчас ремнём по жопе-то отвожу!

Домой он притаскивает её едва не за волосы, ещё как-то умудрившись и напиться по дороге.

Однако общежитские инструкции крепко сидят в Алкиной голове. Ребёнка ей не надо. Ей ещё

хочется того единственного отыскать, от которого беременна. Когда расставались, он так и сказал.

Взял в ладони её лицо, посмотрел в глаза и куда-то прямо в душу прошептал: «Видишь, я не

обманываю. Ребёнок нам с тобой пока не нужен. Да и не будет с него толку. Он всё равно по пьянке

сделан. Когда всё уладишь, тогда меня и найдёшь». Ну, как ему не поверить? Тем более что он и

адрес свой сообщил. Далеко, правда, он живёт, в Тамбовской области, да только она и там его

отыщет.

То, о чём думает Маруся, увидев Алку в первый раз с животом, она боится потом вспоминать и

несёт на своей совести, как свинцовый груз. Кто знает, как её желание сказывается на другом

человеке? А вдруг именно оно, зависнув как-нибудь над Алкой, и определяет потом все её

дальнейшие шаги? Беда лишь в том, что прежде, чем родить в Пылёвском роддоме

семимесячного ребенка и отказаться от него, Алка испытывает все сто остальных способов, чтобы

вытравить его. Маруся, зная об этом, болеет сама. Она смотрит на Алку, оцепенев: как это

жестоко, что её ребенок, который пока ещё находится в распоряжении беспутной племянницы, так

беззащитен сейчас. Но помочь ему ничем нельзя.

Отказывается Алка от ребёнка легко. Если на него сразу не взглянуть, то и в самом деле можно

перетерпеть. Марусе же и гадать не надо, кому предназначается брошенное дитя. И в то время,

когда село ещё находится в состоянии шока от такого невиданного до того времени поступка, как

отказ от своего ребёнка, Маруся уже окрылена неслыханным поворотом своей жизни. Уж этой-то –

может быть последней – возможности она не потеряет! И что тут начинается потом! Ребёнка

забирают из больницы и приносят домой. Родной брат Маруси Тимофей подсказывает, что надо

срочно оформить все документы. И этот факт приводит в дрожь. Если это требуется оформить,

значит, ребенка могут и отнять. Тимофей, не переборов их страха, советует на время и вовсе

уехать из села. Господи, да как уехать-то?! Разгар зимы, середина января, а тут и куры, и корова, и

чушка, и сено в огороде, и дом, к которому строено-понастроено, да всё своими руками. Страшно,

но надо всё продавать. Надо увязывать шмотки, увольняться, машину заказывать. «А ехать-то,

15

кстати, куда-а?!» – оторвавшись от этих сумбурных сборов, почти взвывает ошарашенный драчун

Огарыш. И снова совет Тимофея: можно и не далеко, на какую-нибудь байкальскую станцию.

Говорят, там и дома дёшевы, и дорога – сутки поездом. Но зато там уже Бурятия. А что такое

Бурятия? Там что, законы другие? Да нет, те же, но всё же вроде чем-то понадёжней, потому что

Бурятия. Тьфу на тебя! Объяснил тоже! А ехать всё равно надо…

Наваливается всё это в основном на оглоушенного Михаила. Маруся же вроде как отключена –

не может оторвать от себя кутанного-перекутанного, слабого, недоношенного ребёнка. Слившись с

ним, она как сидит, так почти что сидя и спит. Огарыш долго помнит потом её такой сидящей,

прижимающей ребёнка к своей громадной бесполезной груди с бутылочкой искусственной смеси в

ладони. Пожалуй, ребёночек, эта кроха новой жизни, и сам ошеломлён той потрясающей и уже

неожиданной добротой, распахнувшейся здесь. В избе уже всё сдвинуто, разворочено, расстроено.

Михаил с Тимофеем, со скрипом шкрябая о колоду, выволакивают в ограду на снежок шкаф с

кривым, но зато зеркалом, комод, с окон скомкано, как при срочной эвакуации, сдирают тюлевые

занавески.

Маруся не обращает внимания ни на что, не удивляется даже мусору, неизвестно откуда

взявшемуся на полу. Её назойливо мучит мысль, что это бегство, а если бегство, значит, есть и

вина. Совесть не принимает довода, что Алка сама не хотела ребёнка. Разве нельзя было её по-

родственному вразумить, просто вдохнуть в неё каплю своей жажды? Да ведь только не хотела

этого, не справилась с собой, успев напёред присвоить ребёнка. Ещё в первую бессонную,

страшную от счастья ночь, она украдкой от мужа приближает свою грудь к чмокающему детскому

ротику. Ребенок смолкает и тянет. Оказывается, вот оно какое, полное счастье! Но если какое-то

чудо и происходит в этот момент, так только в душе Маруси: молоко из неё всё равно не брызжет.

Ребенок откачивается головкой и, покраснев, кричит так, что Марусе хочется спрятать его куда-

нибудь вместе с его криком, потому что, отвергая её, он призывает ту, другую мать, с её молоком.

Михаил не замечает, что выносит, что двигает, что увязывает. Он прислушивается только к тому,

как жена каким-то изменившимся голосом разговаривает с ребёнком, называя его то «сыной», то

«Ромушкой». Огарышу кажется, что у него от этого «сыны» растворяется, рассасывается, уходит

куда-то в мятный эфир само сердце. Как всё это неожиданно: вот он вдруг и отец. Да отец ли? Если

Алка передумает и решит забрать, то уже не отец. Да где же эта машина, чёрт её побери, почему

её нет? Ни хрена работать не умеют! Грузиться надо поскорей, да уматывать!

Сына, сына, да, конечно, сына – как же ещё? Вот вырастет у них этот ребёнок, так не дядей же

станет его звать. Правда, этому не предшествовало ни зачатия, ни радости наблюдения за

беременностью жены, ни последней подготовки к ребёнку. Даже пелёнок и этих, как их называют,

подгузников, что ли, не приготовлено. И кроватки нет. А ребёнок уже есть. Спасибо, что Маруся

почти что ещё в первые минуты не забыла спросить мужа об имени мальчика – должна же хоть

какая-то и его доля быть в малыше (её-то крови хоть немного, да есть). Михаил вздыхает, как-то

виновато задумывается и машет рукой, будто выдавая давно затаённое: «А, ладно, пусть уж

Ромкой будет». Теперь, когда, переворачивая ребёнка в разорванные на пелёнки простыни, жена

на мгновение оставляет его голеньким, Огарыш, испуганно вжав голову в плечи, отворачивается:

не может видеть это крохотное, такое чувствительное для него создание. Но с какой радостью

разворачивает его Маруся, как ей хочется быть необходимой, иметь хоть какую-то возможность

угодить этому светлому пришельцу. Уж тут-то она уверена: так, как перепеленает она, не

перепеленает никто. Во всяком случае, уж в этом-то она наравне, а может быть, и лучше всех

матерей.

И потом дорога на байкальскую станцию Выберино, где течёт стремительная река Ледяная:

сначала в тесной кабине газика с ребёнком на руках, с молочной смесью в термосе (смесь там

недолго хранится, да что делать?), потом ожидание в холодном вокзале (Михаил уезжает с вещами

на машине), потом сутки на поезде, потом, пока не присмотрен и не куплен подходящий домик,

полмесяца в гостинице (в то время, как все необходимые вещи у какого-то случайного знакомого в

сарае).

Через три года жизни в Выберино от страхов остаются одни смутные опасения. Алка, убежав из

Пылёвки ещё вперед их отъезда, как в воду канула: за это время никому из родных ни строчки.

Ходят слухи, что уехала догонять мужика, который ребёнка ей заделал, и без которого она жить не

может вообще. Понятно, что если она и объявится теперь, то вряд ли станет серьёзно на что-то

претендовать.

Мерцаловы возвращаются в Пылёвку, покупают дом, правда, уже не такой хороший, как

раньше. Огарыш снова садится на трактор, а Маруся становится с тех пор бессменной техничкой в

клубе, развернув на дому свою знахарскую, ещё более самоотверженную деятельность, как и

прежде исцеляя чаще всего даже не травами, а участливой беседой, чаем, да самым главным

лекарством – добрейшей до слезливости душой.

Несмотря на все опасения и страхи, а также наперекор всем баням, турникам, водке и горьким

таблеткам, испытанным ещё в утробе, Ромка растёт живым и шустрым. В зиму, когда он учится уже

в третьем классе, Михаил собирается в райцентр за запчастями к мотоциклу, которые ему достал

16

городской знакомый. До тепла, до мотосезона, правда, ещё далековато, но Огарыш рассуждает

так, что уж если эти запчасти подвернулись, то полежат, дождутся: есть-пить не просят. Но забрать

их надо побыстрей, мало ли куда они могут уплыть. Других дел в райцентре нет, и Михаил

подумывает даже вернуться домой на какой-нибудь попутке, не дожидаясь рейсового автобуса. Но

Маруся предлагает вдруг взять с собой Ромку и купить ему там новые валенки. Огарыш даже

крякает от досады. Хотя валенки-то у сынишки и в самом деле никудышные, подшитые уже столько

раз, что уж и сами только на подшивку годятся.

– Так я и на глазок эти валенки куплю, – ворчит Михаил, – возьму с запасом, да и всё. А чо

парня-то в город тащить?

– Да ты чо, на горбушке его повезёшь? Задавит он тебя? – повышает голос Маруся. – Пусть хоть

город поглядит. . У него же каникулы: так и так весь день по улице носится.

– Во-во, – на той же ноте подхватывает Михаил, – бегал бы помене, да пореже свой огород

топтал, так и валенки были бы целей…

Но про огород – это уж так, с усмешкой. Хорошо, что вспомнил про него, усмехнулся и оттого

согласился. Никак они не поймут, почему Ромка не терпит, чтобы в огороде снег нетронутым

лежал. Обычно в день, когда выпадает новый снежок, Ромка, вычистив глызы во дворах,

перетряхнув соломенную подстилку коровам, идёт в огород. Уходит к дальнему забору и начинает

оттуда, будто строчкой за строчкой, вытаптывать весь снег. Зачем это делает, и сам не поймёт –

вроде как в каком-то бездумном наваждении. Просто включается и, как какая-то маленькая

машинка, утюжит и утюжит шагами белое пространство, будто не для себя даже, а чёрт знает для

кого. Скрип, скрип, скрип, скрип – часами звонко постанывает белизна под его валенками. Если не

управляется с ней за день, завершает на другой день. Огороды соседей обычно стоят

целомудренно белыми, а у них всегда истоптанный. Так Ромка и на те огороды смотрит с

неприязнью – была бы возможность, так и туда бы влез. Бывает, ляжет с ночи свежий снежок

(утром по свету в комнате это сразу понятно), Ромка оттянет шторку на окне и вздохнёт: всё, опять

работы на полдня. И не поймёшь, то ли радость это для него, то ли забота. Похоже на

удовольствие, но только какое-то странное, непонятное, слишком глубинное. Если день где-нибудь

на горке проносится, так приходит домой – и куфайчонка, и вся душа нараспашку. Сам весь

раскрасневшийся, радостные сопли по щекам размазаны. А с вытоптанного огорода приходит, как

застёгнутый на все душевные пуговицы, будто кому-то что-то в отместку сделал, но это тоже

радостно. Только как-то угрюмо радостно, если можно так сказать. В общем, странная это у него

какая-то забота, непонятная.

Однажды утром, видя, как отчего-то беспокойно спит сынишка, Михаил подходит к нему и опять

же шутит:

– Да спи ты, спи, чего ворочаешься? Снег сегодня не выпал.

И Ромка, к его удивлению, тут же поворачивается на другой бок и спокойно, сладко засыпает.

Автобус отправляется ещё до восхода, в темноте. На остановке, поджидая его, постукивают

ботинками и переминаются валенками несколько знакомых сельчан, которые здороваются с

Мерцаловыми: старшим и младшим.

– Дорово, Огарыш!

– Дорово-дорово! Чо, автобус-то где?

Восход ожидается ярким, потому что небо чистое, а за ночь выпала небольшая пороша, от

которой воздух в это зимнее утро теплей и мягче. Ромке не стоится на месте. Глядит он не только

вдоль улицы, как все, но и по всем сторонам, словно ожидая чего-то боольшего, чем просто автобус.

Автобус, показавшийся, наконец, в начале улицы, одновременно видят все, но Ромка ахает

первым, указывая рукой, а потом, пока тот приближается, светя матовыми фарами, всё

посматривает на отца, разделяя с ним славу первовестника. Подошедший автобус глохнет и,

словно освобожденный от затихнувшей в нём силы, катится было сам собой, упруго скрипя

шинами по снежку, но водитель надёргивает ручник, и машина замирает, тупо ткнувшись в своё

внутреннее препятствие. Дверь, застывшая за дорогу, лениво расклеивается, а Ромка уже первым

стоит около неё. «Надо будет, однако, приглядывать там за ним, а то шибко уж шустрый», –

отмечает для себя Огарыш.

Но вот все усаживаются, водитель втыкает скорость, и звук переключаемых шестерёнок

оказывается таким громким, словно его передали по динамикам через усилитель. Ромка, в

восторге от этого громкого звука, смотрит на отца, но, не прочитав на лице Михаила такого же

восторга, успокаивается.

Потом, когда автобус, то нудно, тяжело завывая, тащит себя вверх по очередному длинному

тягуну, то, словно сорвавшись, легко мчится вниз, оставляя позади клуб серой снежной пыли,

Михаил всё наблюдает за сыном, удивляясь его жадному любопытству, с которым тот смотрит на

всё новые и новые виды в лобовом незамерзающем стекле, или пытается рассмотреть что-то

сквозь глазок, протаянный дыханием на окне. Огарыш и сам неожиданно для себя смотрит через

этот его волшебный глазок. Как раз в эти минуты над сопкой поднимается солнце, в которое,

возможно, от сегодняшней ночной пороши, будто добавлены белила, и солнце всходит плоским, но

17

мягким и молочно-розовым блином. «А ведь Ромка-то едет тут впервые», – вдруг осознаёт

Огарыш, чувствуя теперь даже неловкость за свое ворчание утром. Как будто сам не был таким,

будто сам валенок не драл. Тоже всё на лыжах да на лыжах (эх, а лыжи-то были самодельными –

берёзовые, нынешние заводские куда лучше, наверное) и летом тоже, как было нынче и с Ромкой,

всё на речке да на речке. Так что всё тут законно. Пусть бегает, пока можно. Года через два это

само собой в другое русло перейдёт: сначала вместе с другой ребятней будет кислицу серпом на

полях вырубать или крапивные веники для колхозных животин готовить, а там, через годок,

глядишь, и кошары чистить возьмётся… В колхозе иначе и не бывает.

Дорога до города не длинна, но Ромку, несмотря на его оживлённость, укачивает. Прислонив

голову к отцовскому плечу, он пытается сонно смотреть вперёд. Всё, что находится далеко

впереди: заснеженные кусты, склон близкой сопки, обочина дороги – всё кажется неподвижным, но

ближе всё это неподвижное вдруг срывается, превращаясь вместе с дорогой в какой-то жидкий

поток, гулко всасываемый автобусом. Хорошо, тепло и уютно наблюдать за ним…

Михаил, почувствовав, как сын полностью расслабился, уйдя в сон, приобнимает его, чтобы он

не стукнулся о хромированную трубку впереди. На душе хорошо: завывающий автобус тащится на

склон, так что от мотора по автобусу идёт более густой поток тепла, а Ромка уютно сопит под

мышкой. «Ну да ничего, что едешь тут впервые, – размышляет Огарыш, – успеешь ещё,

наездишься, наглядишься на эту дорогу, жизнь-то у тебя длинная». Ромку он воспитывает

намеренно строго, стараясь ласками не осыпать и попусту не жалеть. Ведь если быть к нему более

ласковым, чем другие отцы к своим чадам, так Ромка потом когда-нибудь, когда ему всё откроется,

будет думать, что его специально жалели и задабривали, что ли… Теперь Огарышу даже странно,

что когда-то он намеренно пытался держать себя с ним так, «как будто это твой сын и есть».

Сейчас невозможно представить обратное: то, что это сын не его, тем более что давно уже

Огарыш замечает в Ромке свои привычки. Поначалу даже дивился этому, считая, что привычки

передаются только по крови, а вот, оказывается, и не только. Удивлялся он когда-то и

возникающему в себе чувству отцовства, полагая, что чувство это рождается от продолжения

крови, что отцовство завязывается самим зачатием, а для него, оказывается, и самого ребёнка

хватает. Впрочем, этим открытиям уже много лет – Огарышу давно уже привычно, что у него есть

сын. Сын да и сын: чего тут такого? Легко вздохнув, Михаил осторожно гладит Ромку. «А

пальтишко-то у него какое тоненькое – крылом пробьёшь… А худой-то он какой, худой-то! Все

рёбрышки можно пересчитать, – растроганно думает Огарыш, – ну да ничего, вырастет мужичок…

Глазом моргнуть не успеешь – вырастет. . Всё вроде бегал, мешался, ничего не понимал, а теперь

уж всё, можно сказать, настоящий человек получается… Потом в армию пойдёт. А вернётся скажет

– ну что, здорово, батяня!» Михаил Мерцалов ловит себя на том, что, пожалуй, впервые за всю

жизнь так спокойно и задумчиво предаётся каким-то, понимаешь ли, мечтам. И вообще

удивительными кажутся ему эти минуты. Никогда ещё так близко не воспринимал он сына. Может

быть, оттого, что никогда не сидел вот так, прижимая его к себе? А ведь сын-то – это опора, как ни

говори, вот что ещё надо понимать. Раньше Ромка был вроде ближе к матери, но, видно, пора уже

учить его мужскому уму-разуму. К тому же раньше, уж чего там скрывать, таилось в глубине души

опасение, что всё-таки отыщется его родная мамка, да заберёт. Что, разве таких случаев не

бывало? Но и эти опасения уже позади. «Да теперь-то я за него кому хошь глотку перегрызу», –

думает Огарыш, невольно пристукнув жёстким кулаком по блестящей трубке впереди. Сама

крепость этого кулака вдруг напоминает ему о драках в молодости: как славно накостылял он

однажды приезжему специалисту-спортсмену только за то, что тот с ухмылкой посмотрел на его

невесту, стройную, чрезмерно фигуристую Марусечку. Его тогда ещё чуть на пятнадцать суток не

посадили, шибко уж ценный был для колхоза тот специалист. «Надо обязательно его драться

научить, по жизни это завсегда пригодится…» – с радостью и с какой-то дерзостью думает Огарыш

о сыне.

Ромка просыпается лишь в городе, когда пассажиры выходят из автобуса. Сладко зевнув, он

собирается было потянуться, но, обнаружив себя не дома, тут же снова таращит свои удивлённые

голубоватые глазёнки. Всё ему кажется удивительным: и громадные двухэтажные, а то и (ой, ой, о-

ой) аж трёхэтажные каменные, незыблемые, как скалы, дома, и нездоровающиеся, чужие от этого,

люди, и городская пороша, притаптываемая с крупинками угольной сажи, отчего в тесном городе

всё-таки потемней, чем в их, распахнутой небу, Пылёвке. Да и сам воздух здесь пахнет той же

сажей. А сколько окон в этом городе (мама моя!), правда, все окна как слепые: без ставен и

наличников.

Да что там говорить, Ромка просто не успевает увидеть всего. Огарыш держит его за руку,

чувствуя, как ладонь сына едва не выкручивается из пальцев. Теперь его чрезмерное любопытство

даже раздражает, тем более что тут и самому надо ещё сообразить, как и куда идти.

Знакомого не оказывается дома. Дверь им не открывают. Тогда, озабоченно почесав затылок

самой шапкой с завязанными наверх ушами, Михаил решает пойти за валенками в магазин.

Ох, и интересный это магазин! И, главное, совсем без прилавка: ходи – где хочешь и смотри –

что поглянется. Другие, как замечает Ромка, не боятся и кое-что в руки брать: щупают, изучают.

18

Отец тоже снимает с полки валенки, проверяя толщину подошв и голяшек. Ромке даже неловко за

него: чего тут проверять? В таком магазине, конечно же, всё хорошее. А отец осматривает вторые

валенки, третьи… За ними с улыбкой наблюдает красивая и оттого как будто сердитая продавщица.

Ох, не заругалась бы она на них.

– Ну-ка, примерь вот эти, – говорит, наконец, Михаил.

Он усаживает Ромку на маленький стульчик, помогает снять старый валенок так, чтобы не

размоталась портянка с травинками сена на ней, и надевает новый, чистый, аж иссиня-чёрный.

– А теперь встань, – приказывает он, прощупывая ногу через валенок жёсткими пальцами, –

нигде не жмет?

Ну и пальцы, однако, у отца! Прямо через валенок продавливают! Только как он этот валенок

может жать?! Он же такой мягкий, даже непривычный, не то, что старый, подшитый

прогудроненной дратвой. Ромке хочется и второй надеть, но отец забирает оба валенка и отдаёт

продавщице. Ромка растерянно и обмануто смотрит: как это понять!? Отец подходит к кассе, на

два раза пересчитывает деньги и отдаёт продавщице. Потом, получив какую-то бумажку,

выщелкнутую машинкой, только на эту бумажку покупает валенки. Чудно! Ромка, облегчённо

вздохнув, забирает покупку у отца и несёт её сам. Вот это уж валенки так валенки, они ведь даже

подмышки греют!

Но если бы это было всё! Идут они дальше по магазину, уже просто так поглазеть на всё, что

попадётся, и натыкаются на отдел «Фотоаппараты». Фотоаппарат – это дальняя, самая большая в

жизни, Ромкина мечта. Фотоаппарат есть только у одноклассника Серёжки Макарова, так тот даже

посмотреть на него как следует не даёт. А тут – пожалуйста, смотри, сколько хочешь. Дома Ромка,

случалось, и безнадёжно ныл из-за фотоаппарата, получая в ответ разные отговорки, отсылы, а то

и несильные подзатыльники, если уж совсем надоедал.

Подходит Ромка к прилавку и словно прилипает к нему: чего там только нет! Стоит рассмотреть

и кнопочки, и надписи прочитать, и представить, и помечтать. За всем этим он даже и не замечает

странные скованные маневры отца, который вначале тоже стоит у прилавка, почёсывая затылок и

не понимая, почему же именно теперь-то, когда эти фотоаппараты перед глазами, Ромка не

гундосит? А потом понимает: не смеет просить, потому что и новые валенки для него уже счастье –

вроде как и хватит на сегодня. Крякнув, Огарыш отходит чуть в сторонку, вынимает из кармана

деньги и принимается их пересчитывать, укладывая рубль к рублю, тройку к тройке.

Пересчитывает, вздыхает и снова кладёт в карман. Подходит к сыну, хочет взять за плечо, чтобы

отвести, нерешительно останавливается, стоит, смотрит на него, чего-то неслышно

пришёптывающего, снова вытаскивает деньги и пересчитывает ещё раз. Если бы ему требовалось

просто посчитать деньги, то до шестнадцати рублей счёт не долгий, а тут ведь надо высчитать и

то, что он скажет дома Марусечке и что ответит она, и вообще прикинуть, во что для них выльется

вся эта покупка. И, думая так минут пять, Огарыш в конце концов производит гениальное

математическое действие, разделив стоимость фотоаппарата «Смена» на стоимость бутылки

водки. В результате выходит не такое уж великое их количество, которые он, хошь не хошь, а

выглатывает. Вот если представить жене такую калькуляцию, так она в благодарность за его

проснувшуюся совесть (она бы так именно и сказала – «совесть») ещё и сама на бутылку даст.

Причём прямо сегодня, по причине их счастливого возвращения. Эти вычисления вдруг настолько

смущают самого Огарыша, что не решиться на покупку он уже не может.

В тот момент, когда он протягивает Ромке его, уже собственный фотоаппарат, тот всё ещё стоит

и смотрит на недоступные чужие. Увидев же жёсткую картонную коробку с нарисованным на нём

главным предметом своей мечты, он просто немеет. В его глазах столько неверия, восторга и

счастья, что Огарышу становится не по себе. Запоздало он даже спохватывается, что уж не

слишком ли, и в самом деле, балует его? И потому, лишь дав Ромке подержать фотоаппарат в

руках, осторожно укладывает коробку в надёжный мешок.

Вот и всё, теперь Ромке этот магазин и не нужен вовсе. Теперь тут уж и смотреть-то не на что. И

он уже никуда не бежит – теперь он как ручной, как приклеенный.

Они идут по улице, а когда проходят мимо столовой, Огарыш вдруг машет рукой: а, уж кутить –

так кутить! Давно ничего столовского не пробовали. Конечно, в городе всё дорого, но всё-таки они и

сюда завернут. Входят в столовую, сдают телогрейки – большую и маленькую – в раздевалке с

крючкастыми вешалками, получив взамен алюминиевые кружочки. Ромке хочется и кружочки эти

рассмотреть, но отец прячет их в карман пиджака. Потом, расчесав свой чуб и чуб сына, усаживает

Ромку за стол, сам отправляется за стойку раздачи, а, вернувшись минуты через две с тарелками

на подносе, уже не находит сына на месте. Тот, не расставаясь со своими валенками, на которых

белеют меловые цифры, стоит возле большого фикуса у окна. Михаил недовольно хмыкает: ну, уж

там-то чего интересного он нашёл? Окурки, натыканные в кадку с землёй? (Вечерами эта столовая

используется, как ресторан).

– Ты чего там делаешь? – сердито кричит Огарыш.

– На муху смотрю, – отвечает Ромка.

Два школьника, сидящие за соседним столиком с родителями, прыскают от смеха – нашёл на

19

что смотреть. Пожилой человек за столиком недалеко от фикуса смотрит на него с тихой улыбкой –

ну надо же, человек на муху смотрит…

– А ну-ка, иди сюда! – так же сердито подзывает его Михаил, а когда сын оказывается рядом,

осуждающе вздыхает: Ох, и любопытный же ты…

Ромка не понимает его недовольства и улыбается. Михаил вздыхает ещё раз, расставляя

тарелки со столовским борщом. Интересно сейчас и другое. Обычно на сынишку он вот так не

кричит. Тот не выносит любого повышения голоса – сразу сопит, блестит глазами, обидчивый

прямо, как девчонка. Может потому-то и Маруся на него просто не надышится. А сейчас, на

удивление, он не обижается. Наверное, тут слишком много других впечатлений.

– Какая там ещё муха? – спрашивает вдруг Огарыш.

– Ой, папка, живая! Совсем живая! – блестя глазами, восклицает Ромка, чуть не подскакивая с

места, чтобы снова убежать туда, – летает там около цветка.

– Да не может быть, – озадаченно бормочет Михаил, – зима же… Откуда она взялась?

– Летает, летает! – твердит сынишка. – А нам в школе говорили, что зимой мухи спят.

– То-то и оно, – невольно рассуждает Огарыш, – наверное, это какая-нибудь городская муха.

– Городская? – смеётся Ромка. – Ой, папа, а комары городские бывают? А бабочки, а муравьи?

– Муравьи… Скажешь тоже. Что же они, по снегу будут ползать или как? Ешь давай. У нас тут

дел ещё полным-полно.

– Ой, папка, так муравьям-то надо тогда зимой на маленьких лыжах кататься, – не унимается

Ромка.

– Ну, всё, всё, – останавливает его отец, – нашёл, где зубы скалить! Мы тут не дома, поди.

Вишь, люди пялятся на тебя.

Сытые после столовой, они уже так, от нечего делать, сами по себе, будто праздно отдыхающие

в городе, заходят ещё в несколько других, уже неинтересных, магазинов и снова идут к знакомому.

А тот, оказывается, и утром был дома, когда они приходили: отсыпался после ночной смены.

– Тарабанили бы как следует, – говорит он, – а то, наверное, поскреблись едва-едва, да и

подались… Твой что ли? – спрашивает он про Ромку.

– Мой, мой, – подтверждает Михаил, взяв сына за плечи.

– Ну, вы прямо-таки, как негатив, – замечает знакомый, которого зовут Константином, – один

чёрный (всё же не зря тебя Огарышем зовут), другой – беляк. А ведь точно, вроде бы, твой –

вырос-то, я его и не узнал.

Не одного Константина удивляет факт их яркой несхожести. Отец, кроме того, что попросту

чёрный, имеет ещё и прямо-таки сажевую родинку на подбородке, а сын – белобрысый, со

светлыми глазами и ресницами.

– Да уж какой выстругался, – смеясь, говорит Михаил: его и впрямь не обижают и не удивляют

такие вопросы. – А ничего, пусть я – Огарыш, зато он как огонёк.

Приходится ещё и тут чай пить. Взрослые обсуждают скучные сельские новости: Константин

знает Пылёвку, потому что часто ездит туда рыбачить. Рыбалка-то и связывает их с Михаилом.

Ромка тут же, на кухне, обнаруживает в углу какие-то железки и принимается исследовать это

сокровище. Больше всего удивляет большая проволочная катушка. Уж до чего блестит она,

переливается!

– Гляди-ка, сидит, колдует чего-то, – улыбаясь, шепчет Константин, у которого никогда не было

детей.

– Да уж, любопытный, как не знаю кто, – вроде как извиняясь за него, говорит Огарыш.

– Да ничо, ничо, пусть себе.

– Смех сказать, – шепчет и Михаил, подкупленный теплотой в голосе хозяина, – знаешь, кем он

хочет стать?

– Электриком что ли?

– Мелко пашешь, – говорит Огарыш и вовсе шипящим голосом, – не электриком, а каким-то там

волшебником…

– Кем-кем? – ещё более тихим, изумлённым шёпотом, спрашивает Константин. – Да как же это?

– Ну, ты же слышишь, по радио всё эту песню поют «Просто я работаю волшебником».

– А, Марк Бернес…

– Во-во. Так вот он как услышит её, так и сидит, не шелохнётся, только губами шевелит. Всю

песню наизусть знает. Слышу, как-то затаился за ширмой, что-то там мастрячит себе и под нос

напеват. Ни одной песни не знат, а эту выучил. А то как-то раз спрашиват: «Папа, а как это можно

жизнь учить не по учебникам?» А я и сказать чего не знаю. Говорю: «Ну, как, как? Живёшь вот

просто так, да и всё». А он тогда: «А как же её тогда можно по учебникам учить?» А я чо, учил? Я

чо, знаю? Насочиняют всякой всячины, токо ребятишек с толку сбивают. Да он ещё у матери всяких

её чудес нагляделся. Один раз, слышь, насмелился и спрашиват у неё, где на волшебников учат. А

та, дура, возьми да засмейся.

– Действительно дура, – сочувственно соглашается Константин.

– А почему это дура?! – вскидывается Огарыш уже без улыбки, мигом слетевшей с лица.

20

– Так ты же сам сказал.

– Я?! А, да я это так, к слову, – успокаивается Михаил.

Константин ещё несколько секунд сидит, словно за чем-то завороженно и с удивлением

наблюдая в самом себе. Потом, подавив и без того тихую улыбку, поворачивается к маленькому

гостю.

– Слышь, Рома, – говорит он, – возьми эту катушку себе. Бери, бери, тебе пригодится, а у меня

ещё есть.

Ромка просто не может передохнуть от радости. Такое приобретение! Это что за день сегодня

такой! Уж он-то знает, куда приспособить эту проволоку. И он тут же принимается перематывать её

в отдельный моток: если своё, так надо же к своему как-то руки приложить.

Но перемотать успевает лишь половину. Отец встаёт из-за стола, берёт мешок с запчастями и

фотоаппаратом – пора шагать на автостанцию.

По улице Ромка, кажется, не идёт, а летит на валенках в подкрылках. Ох, уж эти новые валенки!

А фотоаппарат – это чудо машинка, которой он карточки делать будет! А проволока, которую он

сегодня вечером домотает дома! Сколько фантазий по поводу всех сегодняшних приобретений!

Быстрей бы теперь со всем этим домой из такого чудного, щедрого города! Отец же плетётся себе

что-то еле-еле. Ещё и за руку взял, так что валенки приходится нести с одной стороны. Ромка

постоянно заглядывает вперёд: да где же она, эта автостанция? Идут они долго, всё кругом

незнакомо, потом заворачивают за угол и вот она – автостанция. С вывеской и со скамейкой у

крылечка – теперь уж совсем рядом. Ну, уж тут-то не заблудишься! Добежать бы до скамейки да

подождать там отца. Вырвав свою ладошку, он потуже перехватывает валенки под левой рукой и

косо, изображая истребитель, перегруженный на одно крыло, пробегает мимо капота стоящего у

обочины автобуса и вдруг – прямо под колёса другого!

И Михаил всё это видит. Видит тот пустой автобус, круто и лихо заворачивающий во двор

автостанции, видит Ромку, бегущего прямо на него, видит, как от удара бампером его сынишка,

свернувшись комочком, отлетает вперёд, как разлетаются по дороге его новые валенки, как

настигает его колесо с отчётливым протектором. Только колесо в этот момент уже не вращается, а

идёт юзом. Метра два оно скользит по прикатанной дороге и лишь однажды перекувыркивает

Ромку. У сына слетает шапка, из карманов выпадают катушка и моток с проволокой. Его

перепуганный сын-беляк быстро вскакивает, отбегает в сторону, но, увидев, что автобус уже не

движется, словно прильнув колёсами к скользкой дороге, бросается собирать своё добро.

Огарыш ослабело стоит и не может шагнуть. Из автобуса выскакивает молодой водитель с

белым, как печка лицом. То ли по оцепенелому виду, то ли по их телогрейкам, то ли потому, что в

Михаиле с его мешком, клейменным буквами «ММ», сразу угадывается деревенский, водитель тут

же догадывается, с кем шёл этот белобрысый пацанёнок, и хватает Михаила за ворот. Никто,

никогда не дёргал так когда-то дерзкого и хлёсткого в драках Огарыша, и никто никогда не

обкладывал его такими матюгами, как этот молокосос. Водитель даже замахивается на него, но

потом медленно опускает руку, потому что помертвевший Огарыш даже не моргает на его замах.

У Ромки побаливает бедро, но не так чтобы очень: на лыжах ушибался и сильнее. Теперь ему

жалко отца, которого из-за него так матерят. Быстренько подобрав и шапку, и катушку, и валенки,

он подходит к водителю, не стесняясь и без боязни, дёргает его за край куртки и, глядя

голубенькими глазами прямо в глаза, просит:

– Дяденька, вы не ругайтесь, он не виноват. А я больше не буду так делать…

Водитель удивлённо с полминуты смотрит на него, потом, отмахиваясь руками, словно говоря

«чур меня, чур меня», вскакивает в кабину и пытается закурить, ломая о коробок одну спичку за

другой. Молодой, но уже достаточно тёртый шофёр и сам не поймёт своего внезапного страха.

Сначала был испуг оттого, что он чуть было не задавил пацана, выскочившего на дорогу, но теперь

тот первый страх смят вторым, более сильным. В голубеньком, почти ангельском взгляде

мальчишки, только что побывавшего на краю жизни, он вдруг увидел нечто совсем противное

ангельскому. Странная глубина, почти бездна плеснула из его глаз. Как будто мальчишка заглянул

в пропасть, и пропасть оказалась сфотографированной его взглядом. Нервно сплёвывая крошки

табака от сигареты, водитель наблюдает потом за ними, одинаково одетыми во всё чёрное.

Совершенно трезвый мужик идёт словно на ватных ногах, а ребёнок, только что получивший

потрясающий опыт, осторожно и заботливо оглядываясь на дороге, переводит его, как поводырь

слепого. «Демон, это просто какой-то демон», – думает водитель про пацана, и сам удивляясь

тому, откуда в голове всплыл этот «демон», откуда он вообще знает это слово.

Ромка же отчётливо понимает, что уж на этот-то раз ему обязательно влетит и, наверное, чего

доброго ремнём. И это несмотря на все сегодняшние подарки. Но с отцом как будто что-то стало.

Потом, когда они уже входят в сумрачную, деревянную автостанцию, Огарыш, обмякло

плюхнувшись на скамейку, притягивает Ромку к себе и долго, как-то бездумно, гладит по голове,

чего уж вообще никогда в жизни не бывало.

– Ох, ну какой же он молодец… Какой молодец…. И как он только тормознуть успел… –

медленно произносит он, но все как будто для себя самого. – И, главно, тормознул-то передком…

21

Ведь могло и задёрнуть. И почему он меня не ударил? Лучше бы ударил. Злой-то какой был.

– Он был не злой, – не соглашается Ромка. – Он светлый весь. Он просто испугался, да и всё.

– Как это «светлый»? – автоматически спрашивает Михаил.

– Ой, папа, ну я не знаю, как это светлый. Просто он такой. Я сейчас почему-то всех цветными

видеть начал. И ты тоже светлый – жёлтый такой.

– Пожелтеешь тут с тобой, – бормочет ошеломлённый Огарыш, не понимая его странных слов.

И потом в автобусе он всю дорогу молчит, не отпуская сына на какое-нибудь свободное место,

которых пол-автобуса.

– Ну, что же ты так-то, а? – тихо говорит он уже около самого села, словно у самого же Ромки

ища сочувствия. – Ну, вот приехал бы я сейчас один, да матери-то чо бы сказал, а? Она бы не

вынесла… Уж она-то точно бы не вынесла… Это я – крепкий…

– Папа, я ещё где-то пуговку потерял, – насмелившись, сообщает Ромка для того, чтобы отец

заступился перед матерью, – она, наверно, там оторвалась…

Михаил отстраняет его на вытянутые руки и смотрит откуда-то издали. Видя потупленный

взгляд сына, он снова не может вымолвить ни слова: горло набухает непроходимой тяжестью. Вид

у сына вроде бы и виноватый, а всё равно вроде как радостный, будто он прошёл через какое-то

весёлое приключение, будто заглянул к соседу за высокий забор с колючей проволокой, да ничего

кроме рядов спелой малины там не увидел. Отец и сын смотрят друг на друга из разных миров. В

мире сына ещё, оказывается, нет смерти (или она для него какая-то другая). Он пока ещё как трава

или как птенец. И уйти мог бы, так ничего не поняв. Уйти из этого мира, даже не узнав, что в нём

существует смерть. Это почему-то и вовсе кажется невозможным. И эта разница их миров с новой

силой потрясает Огарыша. Он чувствует вдруг даже какую-то неразделённость, одинокость своих

переживаний: Ромка-то, оказывается, ещё совсем не тум-тум. Зимняя муха, муравей на лыжах…

Сын непонимающе смотрит в блестящие глаза отца, которые рядом, и уж совсем пугается, видя,

как из отцовского глаза катится внезапная слеза и отвесной линией скользит по щеке с чёрной

щетиной. Никогда не видев отца таким, он тоже отворачивается и сопит. .

…Из армии Романа ждут – не дождутся. Мать покупает ему несколько рубашек. Первую из

купленных Огарыш решительно бракует.

– Но-о, купила каку-то распашонку, – ругается он, – он же, поди, подрос, или чо?

– Ну а какой же у него размер-то теперь?

– Да бери как на меня, токо чуть поболе, с запасом, – советует Михаил, – он же вымахал-то,

поди, ой-ё-ёй…

Не сосчитать, сколько раз успевают они беззлобно переругаться до возвращения своего

единственного сына. *2

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Странный дембель

Роман сидит на крашенном охрой горячем от солнца крыльце, держа на ладони ключ, и через

два года привычно нащупанный всё там же – над дверной колодой. Эта-то привычность и

заставляет его остановиться. На лбу солдата сохнут капельки пота, зелёная фуражка, отпотевшая

изнутри, лежит рядом. Вокруг всё своё, родное. На крыше сарая блестят клёпаные алюминиевые

санки – наверное, он-то и забросил их туда ещё в детстве после последнего катания с горы, только

тогда их деревянные планки не были такими облупившимися и серыми. Там же валяется ржавый

конёк и полуистлевший валенок… Но не хочется сейчас полностью отдаваться этому душевному

пощипыванию: не время рассыпаться по этим милым, конкретным мелочам… Всё это потом,

постепенно – завтра, послезавтра… Спешить уже некуда. Теперь он тут надолго, возможно, на всю

жизнь. Сейчас хватает и одного цельного чувства – хорошо просто сидеть и дышать родным.

Роман видит, что первым на большие шаги к дому спешит отец. Он того и ожидал, что весть о

его приезде сама найдёт родителей: и в автобусе ехал с односельчанами, и здесь сидит на виду

всей улицы. А шаги-то у отца, кажется, уже чуть-чуть не те: ломкие, вязкие. Ноги, что ли, как-то не

до конца распрямляются? И руками он теперь как-то короче размахивает. Наверное, если б не

торопился, то не бросалось бы это в глаза.

Роман по привычке, как при появлении старшего, надевает фуражку. Отец и сын сходятся у

калитки. Встряхивают друг друга за руку, встречаются глазами, но не обнимаются и тем более не

целуются: такие нежности между мужчинами в семье не приняты.

– Ну, здорово, батя, – говорит Роман.

– Дорово, дорово, – отвечает Михаил, блестя глазами, – как доехал-то, ничо? Нормально?

– Нормально, – отвечает Роман, улыбаясь про себя: да какая разница как доехал, если дома

два года не был? Хотя, конечно, и дорога была непростой, но это уж другая песня.

Входят в дом. Михаил, накинув кепку на «спичку» (слово, которое Роману вспоминается вдруг),

22

или на гвоздь, вбитый в стену, суетливо выскакивает с чайником на веранду. Роман даже замирает:

отец случайно задевает ковшом о край бочки, и этот звук раскатывается в душе – надо ж, как живёт

здесь всё своё: и бочка та же, и ковшик, и чайник, и звуки. И вкус воды из этой бочки, конечно, тот

же, который нельзя было забыть. Роман медленно обходит комнаты, рассматривая столы, шкаф,

стулья, комод, окна, кивая головой, здороваясь и словно соглашаясь со всем и согласуя себя со

всем своим. На комоде много разных мелких сувенирчиков, к которым умильно и трогательно

тяготеет мама. Прямо целая выставка. И все эти игрушки знакомы. Среди простых сельских вещей

они всегда казались чем-то чудесным, пришедшим из какого-то большого, более цветного мира.

Особенно контрастирует со всем деревенским изящная фарфоровая статуэтка девочки с синими

глазами. Романа ещё в детстве подмывало спросить у мамы, откуда она? Кто её подарил? Но не

спрашивал, откладывал, не понимая, чего больше ему хочется: знать о ней или не знать, чтобы

оставалась тайна. Однажды, когда был ещё совсем маленьким, спросил лишь об одном: «Мама, а

как эту девочку зовут?» Маруся взяла в руки статуэтку, повертела её так и эдак. «Не знаю, сына, –

задумчиво ответила она и тут же оживилась, будто впервые увидев. – Ой, а глаза-то, глаза-то у неё

какие синющие! Прямо страсть! Вот если бы у меня была такая доча, то я называла бы её

Голубикой». «Голубикой, – засмеялся Ромка, но с какой-то стыдливой неловкостью – очень уж

удивило и понравилось ему это имя, – нет, мама, так девочек не зовут». «Да, знамо дело, не

зовут… А может, и зовут, кто его знат…», – ответила Маруся, посмотрела на сына, потом куда-то в

угол комнаты, словно вдаль, как в какую-то мечту и, вздохнув, поставила статуэтку на комод.

А вот в зеркале шкафа он в своей военной форме выглядит непривычно, как будто не

соответствует своему дому. Сняв китель, Роман выходит на яркую, освещенную веранду к отцу,

который с пристрастием изучает белое нутро холодильника.

– А лысина-то у тебя увеличилась, – грустно замечает Роман.

– Да уж, так получатца, – даже как-то польщёно смеясь, откликается отец, – думал, пойду в

седину, а пошёл в лысину. Седых-то ни волоска. Сразу живыми осыпаются, и всё.

Он принимается рассказывать про их житьё-бытьё, но от радостной взбудораженности как-то

всё не о том. Интересно ли теперь это сыну? Теперь Ромка (да какой уж он теперь Ромка –

настоящий Роман) даже как-то непривычен. А вымахал-то как: подтянутый, тонкий, кисти рук – как

клещи, а лапы, чего доброго, сорок последнего размера. Про тех, кто приходит из армии, говорят –

возмужал. Возмужал и сын, но только его возмужание продвинулось как-то не «по линии»

Михаила. Огарыш быстрый и шебутной, а в Романе обнаруживается квадратность плеч, солидная

неспешность, с продуманностью каждого жеста, грудной голос, теперь уже полностью

сгустившийся до баса. Откуда это в нём? Видать, пробивает что-то по естественной родове,

которую никто из них не знает. Странно, что Огарыш, вырастивший его, вдруг чувствует перед

сыном неловкость и лёгкую робость. Ему вдруг кажется, что Ромка-Роман такой, каким он

вернулся, ни за что и ни в чём не послушается его. Всё – теперь он уже полностью сам по себе.

Чайник ещё не успевает и зашуметь, как массивно, но торопливо, раскачиваясь из стороны в

сторону, приходит Маруся. Она была в магазине, когда ей сообщили новость, а потом ещё и по

дороге два раза поздравили с возвращением сына. Первое, что она, запыхавшаяся, видит в зале

перед круглым столом, покрытым красной бархатной скатертью, – это сержантский китель с

зелёными погонами, аккуратно висящий на спинке стула. И у неё уже всё плывёт перед глазами.

Роман, слыша её шаги по скрипучим половицам веранды, выходит из кухни и попадает в объятия.

Пригнув сына к себе, Маруся зацеловывает его до того, что Роману приходится со смехом и

растроганностью вытирать ладонями лицо. Есть у Маруси такая особенность, как слёзная

чувствительность. Встречая родных (да и провожая тоже) она всегда плачет, не стыдясь и не

стесняясь никого, потому что для неё естественно. Кто-то может кричать, хлопать по плечам,

размахивать руками, у кого-то при этом наворачиваются слёзы на глаза, а Маруся обильно и

растроганно плачет.

А вот у неё-то при виде сына и тени робости нет – мой, и всё. Рослый, сильный и красивый?

Значит, ещё больше мой! Маруся невольно присматривается к Роману – выпрямила его армия или

нет? Плечи сына чуть перекошены с рождения. Михаил, помнится, всё переживал – вдруг на

медкомиссии забракуют да служить не возьмут? А разве можно парню без армии? Он же потом и

сам себя человеком считать не будет. Когда Роман вырос, то плечи оказались широкими и

прямыми, ещё сильнее подчёркивая перекос. Но ничего, взяли, вроде не заметили. Теперь же

видно, что и военная выправка его плечам не помогла. И снова для Маруси этот неправильный,

всё же менее заметный, но теперь уже родной перекос – напоминание о трудной его судьбе.

– Но-о, развылась! – ради порядка прикрикивает на неё Огарыш, правда, позволив сначала

источить основную порцию слез.

– А чо же не повыть-то, – говорит Маруся, сморкаясь в платочек, – сыоночка вернулся. Я ить

говорила, говорила же тебе, что сёдни приедет. Я же чую.

– Чуешь, чуешь, – соглашается Огарыш, от волнения нарезая сало неровными брусочками. – Ты

это каждый день чуяла, причём, три недели подряд…

Немного успокоясь, Маруся ещё раз прижимает Романа, но уже как-то завершающе,

23

освобождённо от переживаний, на другом настроении: всё, факт свершился, надо привыкнуть. Сын

дома, здесь, рядом. Вот и хорошо.

– Ну, ладно, готовиться начну, – однако, опять же чуть не расплакавшись, но уже на какой-то

другой волне, сообщает она, – вечером людей соберём. Ты своих друзей пригласи…

– А может, не надо всего этого? – говорит Роман. – Отслужил да и отслужил… Все служат.

– Ну прямо, не надо тебе! – тут же строго прикрикивает мать. – Мы чо же, не ждали тебя, или

чо? У нас уже всё запасено. Вино и то выдюжило. Папка вон чуть слюной не захлебнулся, а

вытерпел…

При этом она зыркает на Михаила, напоминая тому о чём-то, правда, не особенно того смутив.

– Но-о, мать-перемать, не захлебнулся тебе! – возмущается отец, но уж как-то слишком

«показательно», с горделивой ноткой за свою выдержанность.

– Давай, давай полайся, – говорит Маруся, – пусть сын-то послушат, давненько тебя не слышал,

соскучился поди.

– Но-о, послушат тебе, нашла тоже ребёнка, а то он в армии-то ничо такого не слыхал… Ты

думашь чо? А, да ничо ты тут не понимаш…

* * *

Маруся, как и Михаил, побаивается, как бы по приезду сын не рванул на какую-нибудь

комсомольскую стройку, куда без устали зазывают газеты и радио. Михаил полагается здесь на

судьбу, а вот Маруся знает, как перехитрить все эти зазывы. Планы её связанные со Светой

Овчинниковой, выстроились сами собой, когда Марусе стало известно, что Света, оказывается,

ещё со школы влюблена в Романа.

Приходя в клуб к своей матери, заведующей клубом, Света всегда пыталась угодить и помочь

Марусе, и та очень быстро «раскусила» её: слишком уж нежным румянцем заливались свежие

Светины щёчки при всяком случайном упоминании о Романе.

Примерно тогда же по стопке написанных, но не отправленных писем тайну Светы узнаёт и ёе

мать. Образованная Галина Ивановна даже с некоторым недоумением открывает внезапное

повзросление дочери, но быстро мирится с ним. Что ж – пришла пора, никуда не денешься. Только

вот Роман с его зыбким происхождением как-то не совсем устраивает завклубшу в роли

возможного зятя. Да и Маруся с её ворожбой и знахарством… Сама Галина Ивановна женщина

породистая – высокая, статная, да всё-таки ещё и с культурным образованием. Её муж, главный

механик, хоть и уступает ей одну ступеньку в образовании, зато не уступает в стати, так что и

Светлана у них девица хоть куда. И потому Галине Ивановне хочется, чтобы парень у её дочери

был первостатейный. Роман же, каким она помнит его – долговязый, белёсый, худой, какой-то

нескладный, с кривыми плечами – ну вот совсем не то. Да ещё кто знает, какая у него

биологическая родословная? Удивительно, что Роман-то пока и сам не знает правду о своём

происхождении. Как-то, в минуты откровения, Маруся даже просит у Галины Ивановны, как у

женщины не только образованной, но и уважаемой, совета о том, не пора ли уже сыну, такому

взрослому, узнать всё? Немного подумав, Галина Ивановна уклончиво отвечает, что тут её

образование ни при чём – никакое образование не позволяет давать советы в таких щепетильных

вопросах.

В общем, так или иначе, но женщины, полушутя – полусерьезно объяснившись по поводу

будущего своих детей, начинают так же полушутя называть себя «сватьями» (хоть Галина

Ивановна поначалу и морщит нос) и, кажется, уже от одного определения своих в принципе-то

возможных отношений, и впрямь начинают чувствовать друг к другу тень взаимного родственного

тепла. Так что вскоре уборщица и завклубша чаюют за сценой уже вместе, хотя какая-то льдинка

неприятия в душе Галины Ивановны так и остаётся.

После объяснения со «сватьей» Маруся вроде как ненароком подталкивает Светлану к отправке

хотя бы одного своего письма и однажды специально для неё «теряет» конверт с адресом сына.

Галина Ивановна, чуть вынужденно смирившись с таким развитием событий, не мешает

Марусе. В это время она вообще обнаруживает в себе странную нерешительность. Дочь всегда

принадлежала ей всей душой, а тут уж всё – у дочери начинается своё. Насоветуешь или

помешаешь чему, так потом и сама не рада станешь. Упрёки детей – самые больные и ранящие

упрёки.

Огарыш, проведав от проболтавшейся как-то Марусечки о секретах «сватей», ругает их дурами,

провокаторшами и шпионками. Да о какой свадьбе речь! Парню сначала вволю набегаться надо,

перебеситься, потому что если попрёт потом из него неизрасходованная молодая дурь, то её

никакая семья не утихомирит. Хотя оно, конечно, если разобраться, так не каждый год в селе

подходят к выданью такие невесты, как Светка, но «жись есь жись»… Вот если бы переждать ей

пару свободных годков, то Роман стал бы потом настоящим женихом. Но кому это скажешь?

Марусечке?! Да уж она-то найдёт, что припомнить ему в ответ на такие речи. Слово «кобель» там

будет, пожалуй, самым ласковым. И Огарышу остаётся только злиться, огорчённо крякать и

24

матюгаться куда-то в сторону.

Вечеринка по поводу встречи Романа собирается после дойки коров. Но Роман не знает, кого на

неё пригласить – в селе из одноклассников лишь Боря Калганов, вернувшийся из танковых войск, с

которым они и в школе-то друзьями не были, а теперь уж и подавно. Остальные все разъехались.

– Эх, с Серёгой бы увидеться, – говорит Роман.

– Серёгу-то в Пылёвку теперь не заманишь, – вздохнув, сообщает Маруся, – Надежда

Максимовна с Вовкой совсем спились. Все мы, конечно, любим маленько выпить, но не до такой

же степени… Ну, да ты ещё увидишь их.

Вот уж кто возмужал в армии, так это Боря. Теперь он большой, округлившийся, огрубевший.

Видимо, танковыми рычагами он наработал себе массивные лапы и тоже, кажется, подрос. У него

как-то круче и ниже опустились скулы, и лицо, кажется, более определилось. Теперь это

энергичный бодрячок-кругляшок. В армии он освоил жест, которого не имел раньше. При разговоре

Боря для убедительности отдельных слов по-боксерски бьёт кулаком одной руки в ладонь другой.

И это почему-то впечатляет.

Не вынеся из детства никаких связывающих воспоминаний, говорить они могут только о службе.

Слушая, с какой гордостью Боря отзывается о своём необыкновенном танке, Роман еле

удерживается, чтобы тоже не начать хвастаться чем-нибудь своим.

На вечеринке всё обычно: приветствия, хвалебные слова, тосты, шутки, прибаутки. Что ж,

можно и выпить – почему бы и нет? Боря так и вовсе делает это с превеликим удовольствием.

Скоро доходит и до песен. Роман ждёт, когда мать споёт свои любимые частушки-страдания,

которые выходят у неё задиристо и голосисто. А вот и они:

Ой ты, белая берёза,

Ветра нет, а ты шумишь…

Моё сердечко ретивое,

Боли нет, а ты болишь…

Матери подпевают тётка Валентина, жена дяди Тимофея, и другие женщины. Особенно хорошо

выходит у одной звонкоголосой соседки. И она чем-то напоминает Любу: эх, если бы Люба могла

сидеть здесь же, за столом, и петь с женщинами, знакомыми с детства… Как, наверное,

понравилась бы она матери! А мать, взволнованная пением, почему-то именно тут, в каком-то

перерыве, наклоняется к нему и спрашивает, помнит ли он Свету Овчинникову?

– Помню, – отвечает Роман, – сопливая такая.

– Ой, да ты чо!? – всплеснув руками, восклицает мать. – Она сопливой-то сроду не была…

Роман и не ожидал, что обидит этим мать. Маруся, уже принимающая Свету как свою,

обижается на своего глупого сына до того, что встаёт и, утирая глаза, уходит на кухню.

На этой же вечеринке удаётся услышать вводную часть в курс совхозных дел уже не в письмах,

а на словах и решительных жестах. Подвыпивший отец открыто разносит теперь эти дела в пух и

прах, заявляя, что «вот в колхозе-то всё было куда лучше и хозяйственней». Тимофей, брат

Маруси, слушает его с отквашенной губой.

– Да чем же тебе совхоз-то не глянется? – недоумевает он. – Просто жить надо умеючи… Если у

меня трактор под задом, так я чо же, не привезу себе, чо надо? Теперь не надо кажду копейку-то

считать. Государство, слава Богу, не скупитца. А ты сорвался с трактора в свою строй-банду,

ходишь по улице с молоточком, как бродяга, а чо толку-то…

– А мне с молоточком-то спокойней! – взвивается Огарыш. – Ну, возьму я горсть гвоздей в

карман, так я же тонну-то их не натаскаю: чо мне их, в уборную забивать? А на тракторе-то, это ты

точно говоришь, тащить надо. А не своруешь, так тебя теперь даже собственная баба не поймёт.

– Ладно, можешь и не воровать, но работа на тракторе так и так выгодней.

– Выгодней?! – кричит Михаил. – А кому выгодней? Кому она нужна, така работа?! Как сейчас на

тракторе в поле работать? Пары-то какие должны быть, а? Чёрные? Чё-ёр-ные. А у нас? Я как-то

ехал на мотоцикле да остановился ради интереса поглядеть. Стою и не соображу: то ли там кака-

то репа голландска растёт, то ли кукуруза американска, то ли хрен хороший такой, африканский.

Всё зеленым-зелено. Нет уж, прежде чем я на трактор сяду, пусть он сначала всё литовочкой

выкосит и вылижет! Это он всё позароостил.

– Да кто это – он-то?

– Да директор твой толстобрюхий, депутат этот, мать его перемать!

И всем понятно, что теперь это у них надолго.

Оба уволенных солдата сегодня в дембельской форме, переиначенной и разукрашенной так,

что на уставную она уже едва похожа – так ведь обычай такой, куда же денешься? Оба, конечно,

ещё и чуть поддатые, а один так уже и не чуть. Почему бы и в клубе не покрасоваться? В конце

концов, разве не для этого служили?

А в клубе Светлана, которая и в самом деле никогда сопливой не была. Теперь же – красавица!

Нет, не правильно, теперь она – писаная красавица! Чего стоит одна её толстая коса, пожалуй,

25

единственная на всю Пылёвку, а может быть, и на весь район! А кожа какого-то мягкого, прямо-таки

персикового цвета?! А тонкая фигура, в которой уже теперь угадывается стать её серьёзной

матери! А изгиб точёной талии, который бьёт по круто начинающемуся бедру? И это всё при том,

что Роман тут же ловит на себе её тайные, испуганно-призывные взгляды. Но с другой стороны…

«Распланировали они тут всё за меня», – ущемлённо думает он. К ней просто так не подойдёшь.

Подойти к ней – значит уже наполовину жениться. А надо ли это ему? Хороша Светлана, да только

не такая, как Люба, и потому ничем родным от неё не веет. Ни душевной, ни физической тяги к ней

он в себе не слышит. Впрочем, после встречи с Любой физическое смолкло в нём вовсе. Свечение

любимого образа с лёгкими, дурманящими завитками на шее, с чуть вздёрнутым носиком выжигает

и подавляет всё.

Первая неделя, прожитая Романом дома, удивляет и мать, и отца. Демобилизованный солдат

почему-то постоянно сидит дома. Вечерами ходит, правда, в клуб, но после кино сразу же, как из

увольнения, прибывает домой. А если и задерживается на танцах, которые в клубе почти каждый

день под собственный ВИА с двумя гитарами и барабаном, то не больше, чем на полчаса. И как

это понять? По разумению Огарыша, сыну сейчас по всем статьям полагается приходить с

петухами, а он уже в двенадцатом часу сидит на веранде и дует молоко с хлебом под

недоумённым материнским взглядом. Михаил от этого вроде бы даже как-то по-отцовски не

востребован. Сына сейчас полагается для порядку строго и периодически приструнять за то, что

тот шарится где-то ночами. Сын же должен изворачиваться, пряча глаза, но всё равно бегать. А тут

что выходит? Тут всё как-то не по-правильному правильно. А что за странная печаль в его глазах,

заметная уже и в первые минуты встречи, и на вечеринке в его честь? А почему вечеринки он не

хотел? Другой бы на его месте юлой ходил, всех друзей обежал и собрал к себе. А ему хоть бы что.

И Светку в упор не видит. Почему!? Но ведь самого-то Романа не спросишь, да и у Светки ничего

не выпытаешь. Огарышу остаётся лишь следить за оперативными донесениями «сватей-шпионок».

Эх, сбиты и подпорчены все отцовские планы и мечты…

Маруся же и вовсе растеряна. С нетерпением ожидая сына, она думала, что уж с такой-то

красавицей, как Света, у него всё пойдёт как по маслу, ведь лучшего варианта и придумать нельзя.

Она даже с удовольствием представляла, как после Роман будет ей благодарен за то, что она с

такой невестой пособила. А тут вовсе никак и ничто не идёт. Никого Маруся не любит так, как

своего единственного сына, и не болеть за него всей душой не может. Порча на нём какая, ли чё

ли? Так не похоже. Нагадать бы что-нибудь ему, наворожить, но здесь нельзя – не тот случай.

Собственные болезни знахарям не под силу.

Галине Ивановне с приездом Романа удаётся наладить с дочерью самые доверительные

отношения – если уж не советовать, так знать-то проблемы дочери она должна? Каждый вечер

теперь она, сопереживая, обсуждает со Светой всё, что касается Романа: во что был сегодня одет,

как держался, не заглядывался ли на кого, как смотрел на неё? Отношение Галины Ивановны,

вовлечённой теперь в эту интригу, изменены к нему вкорне. В какого роскошного мужчину,

оказывается, развернулся этот некогда гадкий утёнок! Не однажды видя его на улице, она уже не

может не смотреть на него пристальней, чем обычно. Плечи его, так и оставшиеся с некоторой

косиной, теперь уже не признак нескладности, а похожи на некий постоянный, задиристый вызов. В

конце концов, кто знает, каков был его настоящий отец? Образованная и начитанная Галина

Ивановна думает, что Роман, кажется, похож теперь чем-то на горьковского Челкаша, и это

заключение, дающее ему законченную определённость, наконец-то успокаивает её. А голос у него

какой! Однажды на улице Роман просто так, тихо и скромно поздоровался с ней, так Галину

Ивановну и саму мурашками на сто рядов прошило. Уходя, она потом ещё несколько раз

оглядывалась на него, потирая руку около локтя, чтобы ласково пригладить этих мурашек.

Оказывается, у Романа, у этого хриплого в прошлом петушка – густой, мягкий бас! Галина

Ивановна – женщина крупная, обожает крупных мужчин, но так, чтобы и голос у них был

«крупным». А вот у её большого мужа голос так себе, средненький. Но что уж тут поделаешь – всё

лучшее в одного мужика не втолкнёшь.

Теперь Галина Ивановна даже приветствует возможную дружбу Романа и своей дочери. И Света

волей-неволей оказывается в таком положении, когда даже утайка от матери какой-нибудь мелочи

– уже предательство. Только вот рассказывать-то ей не о чём. Каждый день всё, как обычно. После

кино он сидит в кресле фойе, слушает, как играют музыканты, смотрит, как танцуют другие. Потом

встаёт и уходит домой. Как другие девчонки смотрят на него? Заглядываются, конечно. А Наташка

Хлебалова, так та и вовсе всё время вьётся около него. Галина Ивановна возмущена: Наташка!?

Так она же ещё совсем соплячка! Только девять классов закончила! Она-то куда лезет! Правда,

юбчонку носит такую, что ветер всюду обдувает. «Не смотрит он и на неё», – махнув рукой, говорит

Света.

Чаи Маруси и Галины Ивановны за клубной сценой начинают заметно горчить, потому что на

сцене их действия полный штиль. И всё же больше всех этот странный, неправильный покой

тревожит Огарыша. Мирное, парное молоко после клуба – это хорошо, но Михаил слышит, как сын

подолгу потом ворочается без сна. Что его мучит, когда в клубе столько соблазнительных девок!?

26

Ну, не Светка, так ведь там и без неё их целый табун. Или с ним всё-таки что-то не так? Но чем

таким опасны пограничные войска? Будь он ракетчиком, тогда другое дело… Хотя кто знает, что

творится сейчас на границах… Мало ли какие происки с вражеской стороны… А может быть, у

сына от рождения что не так? Только как это поймёшь? И чем больше всяких подозрений возникает

в голове Огарыша, тем больше он панически утверждается, что с сыном что-то по-настоящему

неладно. «Ну что ж, всё верно, – в некоторые минуты уже обречённо думает он, – видно, у меня на

роду написано никакого продолжения не иметь. С сыном-то ещё повезло, а дальше, видно, шиш.

Судьбина, знать, такая». Однажды, думая об этом перед сном, Михаил не удерживает случайный

всхлип от обиды за себя и от жалости к сыну.

– Ты чо, выпил сёдни где-то, или чо? – спрашивает Маруся, даже воспрянув ото сна.

Огарыш молчит и этим потрясает Марусю: не матюгнуться после такой реплики в ответ!

Окончательно, почти испуганнно проснувшись, она лежит, глядя в потолок. Видно, на его душе что-

то очень серьёзное. И Михаил чувствует этот её молчаливый вопрос. Он поднимается, идёт к

бочке, пьёт воду ковшом. Может, сказать ей о своих подозрениях? Нет, не поймёт. Этим дурам

«сватьям» одна забота – как бы он не избегался, как бы женить его. А дело-то ведь куда хуже.

Дуры, они дуры и есть…

Маруся же потом тоже долго не может заснуть, и вовсе ничего не понимая.

* * *

Стоят знойные, засушливые дни. Горячая земля порохом сыплется в ладонях. Протока, где

купаются Роман с Борей Калгановым, сузилась до того, что даже страшно: как бы и вовсе не

перехватило берегами эту сверкающую нитку. Всё пространство в эти дни иссушено настолько,

что, кажется, не дай Бог, дотронется кто-нибудь до неба, и его поблёклая голубизна осыплется

пылью, открывая путь и вовсе лавине грузного белого огня.

Транжиря дни своих послеармейских отпусков, вчерашние солдаты несколько дней подряд

приходят на одно место с полуостровком мелкого, чистого песка, намытого наводнением. Сверху

песок горяч до того, что не ступить босиком, но если его растолкать ладонями, то внизу

обнаружится сначала приятная влага, а потом и вовсе холодная вода. С одной стороны

полуостровка серебрится протока, а с трёх других – мягкий тальник с длинными листьями,

шелестящими и серебрящимися тыльной стороной почти при полном безветрии. Как мало

требуется для красоты и покоя: всего лишь вода, песок, тальник, небо… «Ох, мир ты мой, мир

чуткий и трепещущий…» – с восторженно замершей душой думает Роман, озираясь вокруг.

На плече Бори – синяя наколка: танк с громадным жерлом поднятого ствола. На заставе тоже

кололи стандартный рисунок с полосатым пограничным столбом и гербом СССР. Кололи все –

Роман отказался. Ещё с детства насмотрелся на страшные, расписанные кисти рук соседа Матвея,

приезжающего из тюрьмы лишь как в гости, и не решился портить своё тело даже такой памятной,

сувенирной картинкой. Да ещё, наверное, подсознательно удержала наивная детская мечта,

которой больше подходит чистота тела, а не какая-нибудь «синюшина», так или иначе похожая на

тюремное клеймо. К тому же, зачем ставить себя в зависимость от каких-либо символов? Два года

службы – это лишь маленький эпизод большой жизни. Вправе ли какая-то случайная наколка

становиться определяющим символом на всю жизнь? Вот Боря, судя по всему, теперь до конца

дней своих – танк.

Отгуляв всё положенное, Боря собирается сесть на трактор или машину. Он вяло сообщает об

этом лишь однажды. Такого куцего плана ему вполне хватает на всю оставшуюся жизнь. Пока же

Боре нужно покончить с отпуском, все дни которого он намерен отбыть на песке у воды. А ещё ему

завистливо хочется прожечься до пустынной черноты Романа. Роману же больше нравится не

валяться, а плавать, нырять, подолгу задерживая дыхание. В воде обычно сидит по полчаса,

вылезая с гусиной кожей на теле. Оказывается, чуть помёрзнуть – это даже приятно. Однажды в

отряде специально долго не выходил из большого холодильника с мясом, наслаждаясь холодом, а

потом с неделю швыркал простуженным носом чуть ли не при сорокоградусной жаре. Тогда он

даже побаивался, что, привыкнув к зною, не сможет переносить свой сухой зимний мороз.

Впрочем, что мороз… Тогда пугала и сама жизнь на гражданке. Самостоятельными-то всё-таки

становятся не во время службы, где всё расписано и где всё решают за тебя, а после неё, когда

вдруг обнаруживается, что на гражданке надо всё решать самому.

Расслабленно ткнувшись грудью в горячий песок, Роман испытывает новую волну

просветлённого осознания: а ведь он и в самом деле уже дома.

– Понятно, почему раньше водой крестили, – бормочет он, лёжа с закрытыми глазами.

– Почему? – спрашивает Боря, не поворачивая сонной головы, упавшей в другую сторону.

– А-а, – отмахивается Роман, ведь если это не понятно, то и не объяснишь.

Был бы тут Серёга Макаров, он бы спрашивать не стал.

Чаще всего, правда, и тут с выражением сонливой усталости, Боря рассказывает о том, как

вечерами он «кадрит» с Тонькой Серебрянниковой, одноклассницей Светы Овчинниковой.

27

– Что ещё за Тонька? – спрашивает Роман. – Я что-то путаю их всех.

– Её не спутаешь. Ну, её ещё Кармен зовут.

А вот Кармен вспоминается сразу. У Тони вьющиеся, кудрявые волосы и чуть цыганистая

внешность. Конечно музыкальную, а тем более литературную Кармен в Пылёвке знают не многие,

но очень уж похожа Тоня на даму с флакона духов «Кармен». Роман вспомнил, что, кажется, ещё

классе в пятом Тоня на школьном новогоднем бал-маскараде нарядилась цыганкой. Вот с того-то

бала-маскарада она, наверное, и началась как Кармен.

– Ну, а у тебя как? – ещё спустя несколько минут безразлично спрашивает Боря.

– Да никак, – снова отмахивается Роман.

– Чудной ты какой-то, – вздохнув, произносит бывший танкист, – кастрированный что ли?

«Сам ты кастрированный, – беззлобно думает Роман, – только на другой орган».

Ему и впрямь не надо никого. Пока что хватает и свечения Любы. Пытаясь здраво представить

своё ближайшее будущее, Роман думает, что было бы хорошо подольше сохранить это

спасительное излучение, потому что лишь оно способно ещё удерживать его у берега

целомудренности. Продержаться бы так до следующего чувства, не размениваясь и не

растрачиваясь. Ведь если разменяться, то искреннего счастья потом можно уже и не ждать. Может,

отвлечься на что-нибудь другое? Да вот хотя бы на подготовку к вступлению в партию:

кандидатский стаж скоро истекает. На службе эта перспектива казалась очень важной, а теперь

вроде как поблёкла.

А всё-таки как там, что у Витьки и Любы? Вышло что-нибудь или нет? Может быть, есть ещё

какая-то надежда? Роман пишет письмо на Витькин адрес и потом, сбросив конверт в ящик у

почты, удовлетворённо вздыхает – теперь, пока он подвешен в ожидании ответа, его

уравновешенному состоянию ничто не грозит.

Через неделю бездельничать уже не остаётся сил. Возвращаясь как-то с речки, Роман видит на

улице отца, ремонтирующего штакетник, и берётся помогать. А на другой день выходит на работу с

самого утра, надев армейскую панаму, привезённую не без затеи напоминать земляками о своей

«пустынной» службе.

Боря пробует отбывать дни отпуска на речке в одиночку, но это надоедает и ему. Он идёт в

контору совхоза и уже на другой день торжествующе и гордо подкатывает к Мерцаловым с их

штакетником на какой-то колымаге, намеренно обдав пылью и посигналив звуком, похожим на

овечье блеянье. Да уж, танков тут нет! Впрочем, Боря уже и сам не тот армейский танк, каким

казался в первые дни. Непонятно как, но на домашней сметанке да молочке он успел за эти недели

ещё более округлиться, так что похож он теперь на молодого, перспективного бегемотика. Да ещё

какие-то неожиданно рыжие, пушистые бакенбардики отпустил, видимо, надеясь замаскировать

ими щёки, да наоборот эти щёки ещё сильнее округлил.

Ответ из белого Витькиного города приходит через полторы недели. Увидев конверт со

штемпелем города Златоуста и адресом, написанным женским почерком, Роман тут же понимает,

что надежды у него никакой.

«Здравствуй, Роман!

Спасибо, что не забываешь нас. Письмо твоё получили два дня назад, но Витя не любит писать.

Сейчас он ушёл на работу, а меня попросил ответить тебе. Всё у нас вышло, как намечали. На

обратном пути Витя встретил меня с поезда и не дал уехать дальше, так что я ещё и у мамы не

была. Документы мне вышлют. Витя пошёл на завод фрезеровщиком, а я хочу устроиться швеей

на фабрику. Это рядом с нашим домом. Вообще-то я давно мечтала о такой работе. Так что всё у

нас хорошо.

Всего доброго и тебе! Счастья! Любви!

Привет от Вити. Люба.

До свидания!»

Письмо, переданное матерью, он читает, выйдя в ограду, и долго сидит потом на бревне,

задумчиво разглядывая буквы, написанные обычной шариковой ручкой. Вот каков он – почерк

Любы. Неужели этот листок был в её руках? Да, она всё написала сама. А Витька молодец – «не

дал уехать дальше», и всё тут. Вот это по-мужски и «по-пограничьи»!

Любин ответ вносит в душу такую полную пронзительную определённость, что в ней становится

свободно, гулко, пусто. Это послание словно из какого-то другого мира – чистого и счастливого. И

дома в том мире всё такие же светлые, высокие и в лёгком тумане. Спасибо красивому городу

Златоусту уже за то, что он есть. «А вот мне пора опускаться на грешную землю».

У Маруси неожиданное письмо вызывает бурю эмоций и подозрений. Почерк женский – это

понятно и ей. Выходит, у сына уже кто-то есть. Причём где-то далеко. Значит, всё-таки уедет. И

всем их с Галиной Ивановной фантазиям конец. Три дня Маруся набирается духу, чтобы

заговорить со своей начальницей об этом, а на утро четвёртого дня Галина Ивановна вдруг

сообщает, что вчера вечером Роман наконец-то подошёл к Светке и проводил её до дома. Маруся

не может сдержать слёз.

28

* * *

Роман знает, что, по большому-то счету, Света всё равно не для него, но, увязавшись, наконец,

проводить её, чувствует, что сердце его словно разносит на больших оборотах. От клубного

крыльца, где светит лампочка с вьющейся вокруг неё мошкарой, Света уходит быстро, но,

оказавшись в темноте, замедляет шаги. И не оглядываясь, она слышит преследование и знает

преследователя. Чем ближе подходит Роман, тем скованней становится она, тем более

загипнотизированно замедляется, так что шаги свои уже и растягивать некуда. Поравнявшись с

ней, Роман некоторое время идёт молча, невольно ещё сильнее пугая её. «Пожалуйста, вот он я,

получите», – словно говорят уже сами его выровненные шаги. Да, собственно, не пойти за ней

Роман уже не может. Душа помнит Любу, а разум постоянно долдонит, что Люба уже в прошлом. А

в настоящем – Света. А может быть, и не Света. Может быть, ещё Наташка Хлебалова,

шестнадцатилетняя девчонка, загорелые ноги которой выше коленок такие полные и тугие, что

дыхание от их вида сдваивает поневоле. Уже при одном её появлении в клубе Роман чувствует

такую сладкую ломоту в костях, что хочется потянуться всем телом. Он пытается затушить в себе

это хищное, ласковое пламя, как удавалось делать с впечатлением от других женщин, да, видно,

тут уже какой-то непреодолимый случай. Теперь, когда Любы почти что уже нет, это пламя не

тушат никакие логические соображения, и даже не действует тот довод, что Наташке лишь

шестнадцать. Ох, а уж что снится ему в последнее время, какие жаркие призраки истязают по

ночам! Как эти Наташкины ноги смугло светят и мерцают во снах! Но за это он уже не может ни

ругать, ни осуждать себя – сны запретов не понимают. Тем более, что всё желаемое не имеет во

сне завершения – финалу там всегда что-нибудь мешает. И это понятно: как может присниться ни

разу не испытанное наяву? Наяву же всё в нём мешается: с одной стороны, страшно хочется

поскорее испытать близость с женщиной, с другой – эта близость представляется падением. Ведь

он намерен строить жизнь основательно, оставаясь совершенно честным перед своей будущей

избранницей. Для настоящего счастья они должны быть целомудренны оба. И, конечно, теперь-то

уж лучше Светланы для этого нет никого. Вот потому и шагает он сейчас с ней, видимо, поступая

очень правильно.

– Здравствуй, Света, – произносит он, пройдя сбоку от неё уже чуть ли не пол-улицы.

– Здравствуйте, – шепчет она.

И снова оба надолго смолкают, привыкая к новому состоянию, в которое они входят, переступив,

наконец, порог молчания. Когда Светлана ждала Романа, то чувство её было заочным и более

решительным. Находясь внутри души, как в коконе, оно жило само по себе и не требовало никаких

действий, никаких проявлений. Даже письма, и те Света, казалось, писала сама для себя. Но вот

они, минуты, когда этому чувству требуется как-то выразиться вовне. Но как?! Видя Романа рядом,

физически чувствуя его высокий рост, умом понимая всю серьёзность этого человека, прошедшего

армию, она не может не робеть и не свёртываться внутрь к испуганной душе. Ей кажется, будто

Роман свалился на неё слишком быстро и неожиданно. Она, оказывается, просто не готова к

такому «сверхпарню», потому что до армии он был не таким «страшным». Да она бы уж лучше ещё

его подождала, чем что-то делать сейчас.

– Присядем, поговорим, – предлагает Роман, указав в темноте на чью-то скамейку, уже на

подходе к её дому.

Но Свету его предложение будто подстёгивает: она ускоряет шаги. Роман даже

приостанавливается в замешательстве. Потом уже около самой калитки он догоняет Свету, берёт в

ладони её похолодевшую ладошку. На лице этой красивейшей девушки лежит пёстрый тёплый

свет, пробивающийся с веранды сквозь черёмушную листву, и в душе Романа что-то и впрямь на

мгновение устремляется ей навстречу. Света же с постоянным, неослабевающим усилием

вытягивая ладошку, смотрит с таким ужасом, что его пальцы разжимаются сами собой. Да нет же,

нет на её лице красоты, которая ему почудилась на миг: всё в этом лице правильно, но без тепла

родного…

Света убегает за ворота. Вытянув шею, Роман смотрит поверх забора на хлопнувшую дверь

веранды и, ничего не понимая, бредёт домой. После всех намёков матери, после выжидательных

взглядов самой Светы её просто дикое бегство вызывает лишь недоумение.

Во второй вечер она, хоть и полуотвернувшись, но всё же опускается на скамейку, на которую

первым «показательно» садится Роман. Воодушевлённый кавалер передвигается ближе, потому

что на таком отдалении просто не говорят, но Света тут же вскакивает, испуганно взмахнув руками.

«Пугливая Птица, – грустно думает Роман. – Хорошо, хоть не улетела совсем. Теперь я знаю, как

тебя звать…» И усадить её уже не удаётся. То же происходит в третий и четвёртый вечера: Света

встаёт или отодвигается при малейшем подозрительном, на её взгляд, движении Романа. А если

уж она поднялась, то для её нового усаживания требуется специальная клятва о неприближении.

Роман же всё надеется заглянуть ей в лицо и в глаза, чтобы проверить, могут ли сцепиться их

души? Да и какое тут может быть общение, если не видеть глаза друг друга? Всё отрывочно,

односложно, натянуто, холодно, как будто каждый постоянно лишь сам по себе.

29

Однажды к ним подходят Боря со своей Кармен. Их заметно издали: свет луны в этот вечер

такой ясный, что даже земля видится серебристо-беловатой. Боря, коротко похохатывая,

рассказывает какой-то анекдот. Приходится и Роману перейти на анекдоты. Тоня смеётся открыто,

заразительно. Она не так красива, как Света с её писаными чертами лица и персиковым цветом

кожи. В Тоне вообще какое-то несоответствие: при полных губах – небольшие глаза и маленький

носик. Её лицо привлекательно уже на какой-то последней грани: хотя бы чуть-чуть измени какую-

то одну его чёрточку, и вся привлекательность уйдёт в минус. Но, кажется, в этой-то рискованности

и есть главная изюминка её облика. Роман отмечает в ней и нечто новое, чего не помнил раньше –

это забавные ямочки на щёчках, которые ему почему-то хочется назвать цыганскими. Хотя почему

именно цыганскими и сам не поймёт – при чём тут цыгане? А ещё Тоню-Кармен красит счастье,

просто плещущее из неё и будто вывернутое в лёгкое подтрунивание над тяжеловатым,

медлительным Борей. Тот спокойно, с массивной ленивостью сносит её шпильки, делая вид, что

больше увлечен транзисторным приёмничком с длинным блестящим штырём антенны, который он

гоняет по всем свистяще-улюлюкающим волнам и диапазонам.

– Стоп, стоп, тормози! – останавливает его Кармен в одном месте. – Крути обратно колесо!

Боря беспрекословно выполняет команду своего командира, отрабатывая назад. А там песня:

Вот кто-то с горочки спустился,

Наверно, милый мой идёт.

На нём защитна гимнастерка,

Она с ума меня сведёт…

Певица поёт широко и с чувством:

– Какая песня! – восхищённо шепчет Кармен. – Тихо! Всем тихо! Как красиво… По-человечески

красиво. Особенно это: «наверно, милый мой идёт». Как я всё это представляю. Как я люблю такие

песни…

Эти слова «наверно, милый мой идет» она произносит с такой затаённостью, будто вынимает их

из собственной души, а потом так же мягко и бережно укладывает назад. Боря, снисходительно

хмыкнув и понимая, что это, на миг открытое чувство, принадлежит ему, обнимает Кармен за

плечи, и она, ещё мгновенье назад дерзкая, насмешливая и чуть высокомерная, словно осекшись,

доверчиво приникает головой. Света смущённо отворачивается от такой сцены. А Роману снова

невольно вспоминается Люба. Вероятно, с ней-то ему было бы так же хорошо и даже ещё лучше,

чем Боре с Тоней. Тоня куда ближе к Любе, чем Светлана, и поэтому Боре остаётся только

позавидовать.

– А тебе, Света, как эта песня? – спрашивает Роман, пользуясь случаем, чтобы хоть как-то

разговорить её.

– Эту песню я тоже люблю, – по школьному отвечает она. – Эту песню все любят.

Роман ждёт, что она добавит что-нибудь ещё, но это уже всё.

По тому же сценарию почти без слов проходит ещё несколько вечеров. Роман уже и сам не

понимает, зачем ему эти прогулки при луне и без луны. Или ему время некуда девать? В этот вечер

он, едва не вспотев от волнения и страхов, решается положить руку на плечо своей суженой, как

воодушевлённо считает его мама. Света застывает, а потом, как обычно окаменело, отодвигается

по скамейке.

– Зря ты так резко дёргаешься, – уязвлённо и уже с раздражением замечает Роман, – лавочка-

то занозистая. Занозок насадишь. Каким пинцетом их потом выщипывать?

Он с усмешкой смотрит на Свету, понимая, что все её писаные черты становятся от её

холодности и нудной затянутости сценария сближения не притягательней, а всё безразличней и

безразличней. Да не нужна ему драгоценная целомудренность этой Пугливой Птицы, пусть она

оставит её при себе. Ему бы хоть какой-то краешек чувства, испытанного тогда в вагоне. Взять бы

Свету за плечи и заглянуть в глаза, как сделал это Витька с Любой. Вот тогда-то, может быть, и

прошило бы их души сквозной пронзающей молнией. Только и всего. Ему и нужно-то лишь чуть-

чуть ласки и внимания. Да он и сам оставит её как можно дольше нетронутой и заветной, если в

нём затеплится чувство. Но как относиться с теплом к холодной льдине? Скорее всего,

сдержанность Светы от наставлений матери и подготовки её в образцовые жёны. Конечно, в

будущем, помня такие примерные пионерские прогулки с ней, Свету ни в чём не упрекнёшь. Но что

делать с ней сейчас? Ходить, выжидать, уговаривать, скучно и молча сидеть на лавочке? А если

она и по жизни окажется такой же холодной и неприветливой? Откроешь, наконец, дверь этого

холодильника, а там – Северный Полюс! Главное же, что вся эта ситуация начинает затвердевать.

Мать смотрит на него теперь почти умильно и успокоенно, а Галина Ивановна, встречаемая где-

нибудь на улице, – пристально и придирчиво, как на своего… И Роману кажется, что он входит в

какую-то большую ложь.

И вдруг вся эта неловкая, тягостная диспозиция в одно мгновение ломается вроде как сама по

себе и до изумления просто. Возвращаясь с очередного серого свидания со Светой, Роман

30

сталкивается около клуба с Наташкой Хлебаловой. Разговор сходу завязывается какой-то игривый.

Роман, вроде бы шутя, но осторожно, как и к Свете, притрагивается к ней и тут же, ещё и не успев

ничего осознать, прижимает полностью, чувствуя, что здесь ему позволяется куда больше. Ещё

какие-то минуты назад женское представлялось Роману упругим, отталкивающим полотном, и

вдруг в этой неподатливой стенке обнаруживается мягкий, жаркий провал, в который уже само

звенящее тело ухает, как в воду, легко отмахнувшись от рассудка и всяких там принципов и

установок. Ох, как плавят Романа эти первые, но почему-то уже умелые объятия! Да что объятия!

Наташка позволяет ещё и не те головокружительные вольности. Вчерашний солдат шалеет от её

тугого, свежего и, как ему кажется, очень уж женского тела в скользком шёлковом платье с

красными маками, от запаха распущенных волос, пахнущих дневной сухой пылью, травой и

вечерней свежестью, отчего-то особенно ощутимой именно в волосах. У Наташки всё как

накаченное: и грудь, и попка – кажется, плоть просто рвётся из неё, всюду создавая упругий

подпор. Время с объятиями, поцелуями и обжиманиями на какой-то случайной лавочке кажется

сплошной охмеляющей ямой – его как будто нет, оно обнаруживается лишь на кромке, на берегу

встречи в три часа ночи. Проводив Наташку домой до палисадника с густой черёмухой, Роман не

может освободиться от накопленного желания. Пальцы помнят её тело, и эти ощущения так

потрясающе достоверны. В брошюрках для юношей подобное желание советуется сбрасывать

занятием спортом или какими-то увлечениями, вроде лепки из пластилина. Однако есть способ

куда естественней и проще, которым можно запросто воспользоваться, спрятавшись в тень от

забора. Отпущенное возбуждение позволяет заснуть дома, расслабленно раскинув руки и ноги. Ох,

жизнь, какая же ты горячая! И, кажется, становишься всё более раскалённой!

На следующий день Роман переселяется из дома в тепляк в ограде, а вечером приводит туда

Наташку, снова, но уже не случайно найденную на улице. Всё сегодня с ней вроде бы так же, как и

вчера, только заходит чуть подальше. Но это-то «чуть» и есть то, что описано поэтами, самыми

пылкими сердцами человечества как великая тайна мужчины и женщины.

Домой он отводит Наташку на рассвете. Дом Хлебаловых стоит почти на окраине села, и в свете

уже прозрачного неба видно, как к огородам от Онона беззвучно крадется белый молочный туман.

Наташка, всё в том же платье с маками, идёт рядом, то и дело оступаясь на ровной дороге.

– Ты просто зверь какой-то, – улыбаясь говорит она.

– Ой, ну ты уж прости меня, – приобнимая и не замечая её улыбки, просит Роман.

У двадцатилетнего молодого мужчины это первая женщина, и его ничуть не смущает, что у его

шестнадцатилетней девчонки он уже не первый. Голова слегка кружится от усталости и такой

физической пустоты, что тело кажется полым. Нет, эта первая близость с женщиной не дала ему

какого-то невиданного мирового растворения (обещанного теми же поэтами), зато она приносит

такую лёгкую свободу от дикого, почти гнетущего желания, какую и ожидать было нельзя.

Освобождённый мир не блистает сейчас новыми вариациями и бликами, зато, как после очищения

туманом, становится простым, понятным и непосредственным. Наверное, таким-то он и должен

быть для нормального, полноценного мужчины. Сама же Наташка теперь куда ближе всех женщин

на свете и, конечно же, ближе, чем Света Пугливая Птица, с которой потеряно столько холодных

вечеров. Оказывается, для сближения мужчины и женщины не всегда нужны какие-то начальные

серьёзные отношения и привязанности – с Наташкой всё обходится и лёгким мостком. Как это

здорово, что её в любой момент можно взять и прижать к себе. Она просто своя.

– Ты на меня не сердишься? – спрашивает Роман, обнимая свою женщину на прощание.

– А за что? – искренно интересуется она.

– Ну, за то, что я сделал это с тобой.

Наташка устало, но от души смеётся, и Роман, наконец-то, убеждается в том, что раньше лишь

смутно предполагал: оказывается, и женщине это тоже приятно. Как же это здорово тогда – делать

так, чтоб хорошо было и тебе самому, и ей! Как мудро это притяжение задумано природой!

На обратном пути по утреннему акварельно-прозрачному селу Роман намеренно, словно

проверяя себя, вспоминает Любу и вдруг не находит её тени рядом со своей душой. И в этом уже

нет ни огорчения, ни печали: лишь та же необъятная новая свобода врывается в грудь, до боли

распирая её.

Барьер преодолён. Теперь он уже знает, что такое женщина. Конечно же, глубоко, втайне он

хотел познать её, и находясь под впечатлением Любы, да не решался признаться даже себе. Но

теперь все его желания, ранее приглушаемые внутри, торжествующе прорываются и с упоением

лупят в дребезжащие литавры. И ничего плохого в этом ликовании нет. Нет, потому что это простое

знание тоже придаёт мужчине особую знаочимость и вес. Разве не хотел он этого? Знаочимость-то,

она ведь не только в том, чтобы, извините, быть партийным… А, кстати, кстати, кстати…

Совместимо ли это? Как будущий коммунист он обязан соблюдать моральный кодекс. А тут явное

нарушение, перекос… Впрочем, об этом перекосе он думает после, но, конечно же, не в своё

первое по-настоящему мужское утро. Не надо портить его ничем…

Первыми о предательстве Романа сразу всей родительской коалиции (исключая Огарыша, не

входящего в неё), узнают Овчинниковы и сама Света. Недоступную Светлану потрясает измена

31

того единственного, которого она столько ждала и которого видела единственным на всю свою

жизнь. Понимая, чем взяла Наташка, она смотрит теперь на себя, как на последнюю дуру. Какая же

она глупая, глупая, глупая! Так любить, столько ждать и так всё испортить! Причём, испортить в то

время, когда ей и самой хотелось быть открытой, приветливой, когда у самой было желание

говорить ласковые слова и такие же слова слышать. Как хорошо стало ей тогда от руки Романа на

своём плече! Полжизни отдала бы теперь за то, чтобы он снова её положил. Но она-то, дурочка,

помнила в тот момент лишь то, что об этом прикосновении придётся выложить матери, отдавая все

слова – и услышанные, и сказанные самой… И что, теперь уже всё? А ведь её никто ещё никогда

не целовал. И она хотела, чтобы это сделал он! У Светы и теперь с запозданием, уже от одного

воображения, твердеют губы и кружится голова. Потерять всё это! Ну зачем, зачем всё это нужно

было знать маме? Зачем она расспрашивала обо всём? Переживая потрясение, Светлана впервые

в жизни отказывается говорить с матерью и в один день превращается в маленькую, замкнутую,

красивую монашку. Конечно, она не может вот так сразу перестать любить Романа, но что уже

толку от этой испорченной любви? Такое не прощается, такое рвётся и теряется навсегда.

Разбился праздничный хрустальный бокал и его уже не склеишь…

Маруся узнаёт эту печальную новость утром в клубе от Галины Ивановны, вдруг явившейся на

работу в костюме, чрезвычайно официальной, предельно статной и подтянутой. Некоторое время

после этого Маруся сидит, положив ладонь сверху на громадный выступ своей груди в той стороне,

где примерно находится сердце. Галина Ивановна, поведавшая о случившемся, убита не меньше.

Прежняя душевная льдинка неприятия Романа перерастает в глыбу. И тот факт, что от её

красавицы-дочери отвернулся даже тот, кто, кажется, изначально не был достоин её, оскорбляет

завклубшу до тла. Оскорбляет, но в то же время вызывает чувство растерянности – ведь на самом-

то деле он её достоин, потому что понравился и самой Галине Ивановне. Как же всё это понимать?

Кого же взрастила она, если от неё отказался этот странный достойно-недостойный парень?

Рассеянно поговорив, а после даже повздыхав и всплакнув, как при непоправимом, отчего-то

распылившемся счастье, женщины уже не находят соединяющего их тепла, чёрная кошка не

просто пробежала между ними, а массой зигзагов поисчеркала всю территорию их розовых

фантазий. Как неловко теперь матерям за этих своих полушутливых «сватей»… Намечтались,

называется…

Роман и Михаил мастрячат в это утро всё тот же штакетник. Марусю, спешащую по улице,

первым ещё издали замечает Михаил и молотком в руке указывает сыну. Появление её в это

время неправильно. Сейчас часы её «знахарского» приёма, и ей положено сидеть дома за столом

с чашками и самоваром. И уже по тому, как грузно и как-то грозно сотрясаясь приближается мать,

Роман почти наверняка догадывается, с чем она идёт. Шила в мешке не утаишь.

– Эх ты! – едва подойдя, выдаёт она ему, словно пришлёпнув какое-то презренное клеймо.

Роман глубоко, виновато вздыхает и с независимым видом, но с решительной силой вбивает

гвоздь так, что плоский звук ударов эхом отлетает от белёной стены правления совхоза.

– Ну-ка, скажи, чем тебе Светка-то не пара, а? – спрашивает мать, оттаскивает его за локоть от

штакетника. – Она чо, не брава для тебя, или чо? Така девка! Господи, така девка! На бедной

Галине Ивановне сёдни никакого лица нет. Испереживалась вся. Хоть спроси, говорит, чем же это

она ему не поглянулась? Чем же та-то лучше? А? Ну, чо ты молчишь, как полено?

Роман пожимает плечами, отскребая черешком молотка остатки пахучей лиственной коры от

прожилины. Грустно и неловко вспоминать про Свету. Глаз её он так и не увидел. Не удалось

проверить возможно сцепление их душ или нет…

– Скажи ей, что не сошлись характерами. Ну, как там поётся: «И пошли по сторонам – он

заиграл, а я запела… Ой, легко ли было нам?» Вот так ей и пропой. Всё, мама, в жизни бывает.

У Маруси пропадают все слова, какие есть. Внезапно забывшись, она даже прислушалась, как

сын озорно и дерзко спел эти строчки. Вот паразит так паразит, знает же, что ответить! Этот кусочек

из её любимых и много раз пережитых частушек обезоруживает полностью. Бежала она сюда чуть

ли не для того, чтобы надавать своему сыну, пусть и вчерашнему солдату, тумаков, и вдруг видит,

что у того могут быть и какие-то свои соображения, которых ей уже и понимать не положено.

– Ну, ладно, погоди… – всё-таки на всякий случай многообещающе говорит она, поворачиваясь

назад. – Ты пошто криво штакетины-то лепишь? – вдруг нападает она на Михаила за его

принадлежность к тому же подлому мужскому племени.

– Ну, леплю тебе! Да я только примеряю! – мгновенно заводится тот, вот ещё бы тут, на

совхозных делах, не выговаривала ему жена! – Тоже мне, нашёлся прокурор из области, ходит тут

прямо по улице… Прокурор…

– А чо, мне по огороду ходить, или чо?!

– Вот и ходи по огороду!

– Ну, счяс! Разбежалась! – огрызается, клокочущая от раздражения Маруся, удаляясь вдоль

свежего некрашеного штакетника, пахнущего смолой.

Роман совсем некстати чуть не прыскает со смеху. То, что мать рассержена – это ещё ничего.

Вот если бы она вдруг заплакала, тогда это было бы серьёзно. Наклонившись, чтобы отец не

32

видел лица, он берёт краешком губ несколько гвоздей и продолжает махать молотком.

Михаил же теперь невольно задумчиво замедляется. Мысли не дают хода рукам. Вот так

загадку они ему заганули: что же, было у сына что-то в самом деле или нет? Было что ли с кем-то?

Или просто за Светкой ходить перестал? Чудно, между прочим, как сын вгоняет гвозди. Сам-то он,

почитай, колотит их всю жизнь, а так не может. У сына же любой гвоздь влетает по шляпку с трёх

ударов: первый примерочный и два конкретных. И хоть бы один гвоздь погнулся! Их что же, в

армии и этому учили? Откуда эта точность и резкость?

– Ну, так кто же она така-то? – улучив момент, осторожно, как разведчик, но вроде как между

прочим интересуется Огарыш минут через десять.

– Да ладно вам… – смущённо отвечает Роман, защищаясь от отца собственной спиной.

И тут уже по тому, как неловко и стыдливо уходит он от ответа, до Михаила доходит, что – всё!

Всё идёт как надо! За сына можно не переживать! Никакого ущерба в нём нет. Так что будущее

обеспечено! Ух, какой каменюга-то кувырком сваливается с души! Огарышу становится так легко,

что даже выпить хочется.

– Ну, ты сильно-то не того! – сходу прикрикивает он, входя, наконец-то, в свою настоящую роль.

– Ладно, видишь ли, ему! Башку-то тоже надо на плечах иметь! А то нагуляешься тут!

Эх, хорошо, когда есть сын, на которого можно и авторитетно прикрикнуть…

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Почему всё не так?

Роман не знает, куда от матери глаза деть за свои ночные похождения. Она, растерянная, в

первые дни вроде бы и мирится с его свиданиями, но, узнав, что Наташка почти каждую ночь

бывает у них в тепляке, едва не взрывается от возмущения.

– Ну, в общем вот что, друг мой ситцевый, – тяжело дыша, говорит она ему после первого

шквала не самых изысканных выражений, – чтобы ты эту сучонку больше сюда не приводил! И не

маши рукой-то, не маши! – кричит она, даже пристукнув кулаком по столешнице. – Вот придётся

тебе на ней жениться, так попляшешь!

Брошенное матерью в сердцах заставляет присесть и задуматься. А если и в самом деле так?!

Ну, а что в таком случае делать? Это первая близкая ему женщина. Как обойтись теперь без

запаха её волос, без ощущений её упругого тела? Именно с Наташкой всё, вложенное в него

природой и определяемое отцом как «дурь», находит выход и успокоение. Уже само её

существование даёт Роману ощущение уверенности в жизни, делает его мужчиной. Никогда

раньше не чувствовал он себя таким трезвым и самодостаточным. Как же отказаться от неё?

Роман думает об этом целый день, гвозди влетают в штакетины и прожилины, как в масло, а

решения нет. Да и как оно, это решение, придёт, если мечтается-то весь этот день лишь об одном:

скорее бы вечер и – Наташка.

Сломанного штакетника почему-то больше всего в центре около правления совхоза

(специально его тут ломают, или что?), там, где всё движение села как на ладони. Отец, отмечая,

кто куда едет и что везёт, комментирует хозяйственный смысл каждого перемещения.

Бестолковщины в этом движении, по его мнению, столько, что раздражение своё он передаёт лишь

самыми доходчивыми, первыми и прямыми, незатейливыми выражениями.

Наиболее густым наслоением матов кроет он всякий раз проезд коричневой директорской

«Волги». Эта машина умеет ходить как-то необычно: медленно, вкрадчиво, бесшумно. Даже в гору

она катится будто сама по себе, существуя вместе с хозяином в отстранённом, чуть нездешнем

мире.

– Токо бензин зря жгёт, – злится отец. – Хотя чо же ему не ездить? Залил с утра полный бак и

катайся себе. Ты думашь, он куды-то по делу? Не-е-е. Вот останови да спроси: Никита Дмитрич,

будь добр, скажи, куды поехал? Так вот точно говорю – не знат.

Роману директор Трухин (которого за глаза называют Трухой) помнится по пожару,

случившемуся у них в первый год его директорства, когда Роман учился ещё в десятом классе.

Тогда ночью загорелся склад с витаминно-травяной мукой. Трудно забыть эту захватывающую

картину, когда огонь азартно и с хрустом пожирал дощатое строение с шиферной крышей, когда

языки пламени багрово и дымно вплетались в живые зелёные кроны тополей над крышей. Листья

сохли на глазах, горели, отрывались от веток и, искрясь, уносились в тёмное небо. Люди тогда

стояли и рассуждали, что если уж этот склад горит, так пусть дотла и сгорит – строить новое на

чистом будет легче.

И даже тогда, ночью, директор подъехал на своей коричневой машине, как будто днём она у

него вместо пиджака, а ночью вместо пижамы. Солидно вылез из неё, осмотрелся, нахмурился.

Хорошо помнится его выдвинутая массивная челюсть и белёсые ресницы в плоских отблесках

огня.

33

Трухина на тот момент в селе ещё толком не знали, потому что он был прислан откуда-то

райкомом для укрепления созданного совхоза. Наверху почему-то решили, что хорошим колхозом,

который был здесь раньше, могли управлять местные председатели, а вот совхозом способен

руководить лишь кто-то посерьёзней. Главная солидность и авторитетность первого директора

совхоза заключалась в том, что он являлся депутатом двадцать какого-то (кроме парторга никто не

мог запомнить, какого именно) партийного съезда. Правда, неугомонный Огарыш и сейчас

комментирует факт его делегатства куда проще.

– Вот что такое съезд? – рассуждает он как-то дома, швыркая щами из кислой капусты. – Ну,

съехались в Москву мужики со всего Союза, посидели в этом самом дворце, пошоркали маленько

штанами бархатны кресла, речь послушали, котору мы тоже слышали, токо по радио и котору

потом во всех газетах пропечатали так, что эта речь все остальные новости из газет повыдавила.

Вот и всё. Разница токо в том, что они там ладошками пошлёпали, а мы в скобочках прочитали:

«аплодисменты», «долгие, продолжительные аплодисменты», или «бурные, продолжительные

аплодисменты, переходящие в овацию». Так оно чо, это шлёпанье, ума добавлят? Или если бы я,

как тракторист, посидел там с галстуком на шее, так чо, у моего трактора тяга бы утроилась, или на

полях тот же хрен американский повымерз, ну или, в крайнем случае, скукожился? Так што ли?

– А ты бы прикусил язык-то да помалкивал со своим хреном американским, – выдаёт своё

резюме Маруся, – а то он у тебя, как помело, метёт чо ни попадя. Гляди, дотрепишься…

– Но, дотрепешься тебе. Теперь уж годы-то совсем други.

Возможно, сторонний директор знал, что следует делать в новом хозяйстве, да жаль, не ведал

того, чего делать нельзя. Ошибка, которую не совершал до него ни одни местный председатель,

состояла в том, что он допустил к власти Ураева Степана Степановича – хитрого, откровенно

наглого мужика, который эту власть спал и во сне видел. Обычно, когда в Пылёвской средней

школе проходили «Мёртвые души» Гоголя, то ученики при знакомстве с литературным портретом

Чичикова сразу вспоминали Степана Степановича. Правда, совпадая внешностью с гоголевским

героем, Ураев был куда хитрее его и жёстче. Обаяние же Чичикова отсутствовало в нём

полностью. Ездить быстро не любил, ездил не быстро и не тихо, а в самый раз, то есть, так, чтобы

всегда поспевать, куда надо. Сладко лыбиться не умел, а вот гавкнуть – так об этом и не проси,

сам гавкнет.

Гордясь «открытием» такого способного хозяйственника и ценного помощника, Труха сходу

назначил его управляющим первого отделения. Село, узнав о таком назначении, вздрогнуло и

прижало уши, а несколько бывших колхозников ушли в отчаянный запой. Пожалуй, дата этого

назначения стала моментом, начиная с которого грозный Труха по сути перестал быть

полноправным директором. Уже года через полтора всё в совхозе оказалось подмятым Ураевым, а

сам депутатный директор, так и не узнав толком нового хозяйства, стал при Ураеве кем-то вроде

унылого завхоза. Его власть осталась внешней, на показ приезжему начальству. Когда же главным

бухгалтером совхоза оказалась назначена жена Ураева, то и финансовое состояние хозяйства

стало для директора туманным и приблизительным. Теперь же вся Пылёвка знает, что директор

Трухин, управляющий Ураев, управляющие вторым и третьим отделением, а также заготовитель,

собирающий мясо у населения с округлением цифр без граммов, завязаны в один пятерной пучок,

можно сказать, в звёздочку, только далеко не октябрятскую. С милицией и ОБХСС «звёздочка»

дружит надёжно. Каждая проверка ОБХСС начинается обычно рыбалкой проверяющих на

островах, куда Ураев отвозит их на своей моторке, и той же рыбалкой заканчивается. И весь

зримый эффект проверки состоит лишь в том, что на рыбалку контролёры уезжают строгими,

прямыми и застёгнутыми, а возвращаются весёлыми, косыми и распоясанными. В последнее

время они портфели-то возить с собой перестали.

Если бы можно было подхватить нынешнюю Пылёвку какими-нибудь большими сказочными

ладонями и перенести этак лет на двести назад, словно опустив в раствор времени гоголевских

«Мёртвых душ», то можно было увидеть совершенно закономерную переплавку её. Все жители

села превратились бы тогда в крепостных крестьян, а Труха, Ураев и остальные члены «звёздочки»

в помещиков, в кровососов-эксплуататоров. Если же можно было бы из гоголевского времени

перемесить какую-нибудь русскую деревню в наши дни, то тогда крестьяне переплавились бы в

работников совхоза, а какие-то помещики влились бы в форму Трухи и Ураева. Любопытно было

бы при этом понаблюдать за метаморфозой их лиц. За тем как властные, надменные и

высокомерные, они постепенно становятся несмешливыми, внешне приветливыми, терпимыми. Но

суть-то этих людей та же. Эх, как не хватает им прежнего! Не снимают теперь перед ними шапки и

не кланяются. «Что ж, – думают они, – мы своё и так урвём…»

Пока Роман служит в армии, Трухин и Ураев выстраивают себе по дому. Труха вламывает

квадратный, громоздкий домино в центр села на школьную территорию между школой и сельским

советом, поближе к паровому отоплению. Ураев возводит свой дом на окраине, на крутом

живописном берегу Ононской протоки.

Бесхозяйственность, меж тем, царит всюду. Урожайность хлеба за последние годы падает, хотя

открытый совхозный ток завален горами минеральных удобрений. Однажды потоком дождевой

34

воды их понесло по улице, и совхозный ветеринар, угодивший в эту плодородную минеральную

реку по случаю получения в этот день спирта для ветеринарных целей, едва не отправился на тот

свет, запив чистейший и честнейший спирт лишь глотком этого потока. Удои в совхозе снижаются,

привесы падают, шерсти на овцах почему-то нарастает меньше. Но – чудо! Все планы совхоз

выполняет. Секрет же выполнения прост – он в постоянном снижении («корректировке») самих

планов. Единственный в районе совхоз-маяк призван ярко светить, независимо от слабости его

батареек. Фраза «зона рискованного земледелия» произносится теперь так часто, что её пора бы

уж в виде транспаранта прицепить на покосившиеся ворота хозяйства, чтобы все случайно

проезжающие знали, что зона, о которой так много тараторят по радио, расположена теперь

именно тут. Ещё совсем недавно все понимали, что перед коровой, которой всё равно надо что-то

жевать, непогодой не оправдаешься: хошь не хошь, а приспосабливайся и к жаре, и к дождичку,

однако приспособиться к государственной кормушке оказалось легче и выгодней: доброе

государство подаст и на погоду, и на непогоду.

Государство пособляет и рабочей силой, потому что с прежним объёмом работы

осовхозившиеся труженики уже не справляются. В хозяйстве появляются переселенцы из

западных частей страны, для которых государство поставляет брусовые дома. Переселенцы же,

скушав первую порцию манны небесной, но, так и не дождавшись добавки, вдруг обнаруживают,

что без добавки-то здесь то же самое, что и дома. Так дома хотя бы ностальгия не мучит. И они

возвращаются с тем, с чем приехали. Слава Богу, что после них остаются дома, чем, собственно,

переселенцы и полезны Пылёвке более всего. Жаль только, что по закону для них не полагается

строить клуб и школу, поскольку свои-то уж совсем прохудились.

Остановить обнищание хозяйства просто некому. Единственный положительный руководитель в

совхозе – парторг Таскаев, который хорош как раз лишь тем, что ничего не тащит сам, то есть

хороший лишь за то, что не плохой, а не за то, что истинно хороший, как говорится в стихотворении

популярного среди молодёжи поэта Эдуарда Асадова.

На службе, слыша призывы на разные комсомольские стройки, Роман недоумевал: почему это

ударно работать следует только там? Байкало-Амурская магистраль, куда зазывают задорней и

песенней всего, срезает северную верхушку их Читинской области и, как твердят и убеждают радио

и газеты, благотворно преобразует там всю жизнь. Но почему эта жизнь не должна улучшаться

южнее, там, где живёт он с родителями и земляками?! Да ведь если ты к чему-то способен, то

признание земляков куда дороже признания интернациональных людей на стройке.

Программа, выработанная им и Серёгой, предполагает, что для нормальной жизни в селе

людям надо всеми средствами держаться привычного уклада, оставшегося с колхозных времён. Но

то, что творится здесь сейчас, похоже на анархию. Людям-то, оказывается, любо и пьянство с

воровством. Тут уже и укреплять нечего – этот уклад успел до фундамента рассыпаться за какие-то

два года – тряхнуло дом, и он распался на кучу кирпичей. Сельчанам уже не платят зерном за

каждый трудодень, а «культурно» завозят в магазин хлебные кирпичи, чтобы их можно было

покупать на выплачиваемые деньги. И потому уже сейчас собственные караваи в селе – редкость,

а вскоре по всей Пылёвке и духа настоящего хлеба не учуешь. Русские печи за ненадобностью

разбираются, а вместо них ставятся компактные очаги с колосниками для отопления. В доме

Мерцаловых печь ещё стоит, только вот и Маруся не вспомнит уже, когда топили её последний раз:

своей муки нет, а в том, чтобы стряпать хлеб не из своей муки, а из покупной, есть уже что-то

неправильное, неудобное, некрестьянское. Так что, эта печь и впрямь вроде бы не нужна.

А ведь с каким душевным, ностальгическим теплом вспоминаются теперь Роману утренние

пробуждения в детстве от щёлканья дров в большом зеве печи… Лежишь за ситцевой светленькой

занавеской и любуешься игрой пламени на белёных, тогда ещё нештукатуреных бревенчатых

стенах. И слышишь запах лепёшек, которые мама тут же, под большим языком пламени, гнутым

потоком улетающим в трубу, печёт из кислого хлебного теста в чугунной сковородке. Для того,

чтобы кислые лепёшки не поднимались на жару, она тычет их кончиком ножа, и эти штришки

похожи потом на какой-то специальный рисунок, на изображение быстро летящих капель дождя.

Лепёшки, подсохшие на краях, вздутые кое-где коричневыми пузырями, похрумкивают на зубах, и

как вкусны они с молоком! Как не хватает теперь этих лепёшек не столько для пищи, сколько для

полноты самого бытия. И вообще, как недостаёт теперь в селе прежнего душевного уюта. Ведь

если этот уют приглушается в каждом доме, то меньше его становится и во всём селе, во всей

стране даже, наверное. Отец страдает от этого болезненно. Иногда, покипятившись и поругавшись,

он спохватывается:

– И чего это я, дурак, завожусь, чего дёргаюсь? Жил бы в своё удовольствие, как Матвей.

Что ж, это тоже вариант. Сосед Матвей Матвеев, или просто Мотя-Мотя, ещё

несовершеннолетним стрелял из дробовика в одного старшеклассника, который издевался над

ним. Слава Богу, не убил, но в колонию загремел, а там – пошло-поехало, и для того, чтобы

образумиться, Матвею потребовалось суммарно восемь судимостей и семнадцать лет тюрьмы. На

Катерине он женился во время третьей краткой свободы, и Катерина потом только то и делала, что

ждала, встречала, а потом снова провожала Матвея на его странную отработку очередного куска

35

свободы. Теперь из-за здоровья, подорванного такой рваной судьбой, Матвей избегает всякой

физической работы: работает либо сторожем, либо кочегаром. В селе Матвей имеет две славы: как

самый заядлый и удачливый рыбак и как фанатичный мотоциклист. Говорят, что его «Урал»

заводится с одного взгляда на рычаг. Ну, конечно же, это враньё: на самом деле этот рычаг всё же

требуется чуть-чуть ткнуть ногой. И тогда двигатель начинает ровно, спокойно и почти по

голубиному ворковать. Впрочем, этот «голубок» воркует не всегда. Всё зависит от кого и как

уезжает Матвей. Бывает так, что сам-то он уходит вроде бы спокойным, а его мотоцикл, отъезжая,

вдруг взревёт глухим, утробным рыком. Вряд ли знаменитый лермонтовский Казбич так любил

своего коня, как Мотя-Мотя обожает свой мотоцикл, и потому прозвище «Мотя-Мотя» – имеет,

пожалуй, и эту добавочную, можно сказать, «мототень». Приезжая к кому-нибудь в холодную

погоду, Матвей никогда не засиживается настолько, чтобы остудить мотор: дополнительно

подсасывать бензин и более раза дотрагиваться ногой до рычага – ниже его достоинства.

Однажды, видя, как Матвей выгоняет мотоцикл на улицу, чтобы ехать куда-то, Роман

спрашивает о странных пятнах на трубах мотоцикла.

– Так это накипь, – поясняет Матвей. – Езжу ведь и в дождь, и по лужам.

Это даже как-то сомнительно: сколько же надо лить на хромированные трубы самой разной

воды, чтобы так накипело? А сколько накипи от дождей, ветров, луж, пыли и двойного солнца

(посиди-ка с удочкой на берегу, перед зеркалом воды) на коричневом лице Матвея?

Вообще Матвея почему-то хочется уважать за всё, невзирая на его «зэковскую» биографию.

Даже за то, что у него отсутствует понятие домашнего уюта. Заходя к Мерцаловым, он обычно не

видит чистых половиков, смело ступая по ним в своих пыльных сапогах. Но это как-то понятно и

естественно. Просто этот человек принадлежит не уюту, а дорожной пыли, воздуху, реке и

мотоциклу. Таким он и остаётся хоть на улице, хоть в доме. А вот знает ли он, например, имя-

отчество того же Трухина – это вопрос. Ему хватает и своего мира. Но так могут не все. Жизнь

Матвея можно принять лишь как исключение, потому что народу без уклада нельзя. Иначе он уже

не народ. И ничего он тогда не сделает и не построит.

В середине лета в совхозе снова сгорает склад с витаминно-травяной мукой. Причина пожара

оказывается той же, что и несколько лет назад – бумажные мешки с горячей мукой поспешно, не

дав им остыть, штабелюют в складе, и мука самовозгорается.

И вообще нынешний пожар похож на прошлый до мелочей. Как на кадре дубль-два большой

рыжеватый Труха с совершенно белыми ресницами подъезжает на той же коричневой «Волге» и

неуклюже выбирается из неё.

– Вон, рублики-то в воздух улетают, – ехидничает кто-то в это время из толпы, указывая на

улетающие в воздух горящие листья.

– И что за люди! – с досадой бросает директор, пройдясь по фронту наблюдателей. –

Государственное добро горит, а они любуются стоят. – И, вспомнив их колхозное прошлое,

ругается: – Единоличники хреновы!

Но тут он и сам почему-то останавливается, зацепившись взглядом за пламя и глядя на пожар,

как на какой-то банальный пионерский костёр. Конечно же, правда в его словах есть. Вначале

вспыхнувший огонь можно было залить несколькими вёдрами, но никто их не принёс – зачем

лишаться зрелища? Колхозная закваска выветрена из людей напрочь. Если при первом пожаре

склад ещё пытались как-то потушить: бегали, суетились, матюгались из-за того, что в совхозе нет

пожарной машины после списания старой колхозной, – то теперь уже кроме восторга от зрелища

на лицах нет ничего. Толпа и толпа. Горит склад – и пусть горит. Хотя на прошлогоднем пожаре

двух смежных, через стенку, магазинов – продуктового и промышленного – было всё иначе. Там

тушили во все лопатки, были даже слегка пострадавшие. Ревизия потом установила, что в

промышленном магазине было спасено почти всё, в продуктовом сохранилось чуть меньше. А вот

водка, что характерно, выгорела начисто. Яблочный сок с мякотью в трёхлитровых банках выстоял

(уж такой он молодец!), а водка, в силу своей известной горючести, сгорела вместе с бутылками.

Мужиков же, отличившихся на пожаре, потом ещё неделю пошатывало по всему селу от дыма и

усталости.

После пожара обоих Мерцаловых перебрасывают со штакетника на строительство нового

склада. И тут-то Роман впервые видит, как плохо и неохотно может работать отец.

– Ну, вот подумайте, – говорит Огарыш плотникам, собранным сюда со всех отделений, – какой

дурак-учёный придумал молоть траву и сушить её соляркой, если в поле солнце и задарма её

высушит? Может быть, где-то на Западе это и подходит, но не у нас же в Забайкалье, где для

сушки и солнца хватат! Так ведь сеном-то корова токо похрустыват, а этой мучки сыпанул чуть

больше ложки, и корова тут же, через пять минут, обдристалась. Эта же мучка в брюхе-то не

держитца. Вы поглядите, её у нас даже никто не ворует. Вот разве что тем-то она и хороша.

Поначалу Роман лишь посмеивается над его критикой: как поверить, что эти основательные

массивные машины для приготовления муки – пустая или даже, как доказывает отец,

вредительская затея? Да ведь на эти машины работают целые заводы – считай, часть

металлургической промышленности. Однако, к удивлению Романа, мужики с отцом соглашаются

36

полностью: им ли не знать естественной реакции коров на этот корм? Их согласие расхолаживает и

Романа: зачем же тогда вообще нужно всё это производство со складом? А в чём, кстати, смысл

вообще всех его планов? Разве он способен лишь на то, чтобы городить штакетник или этот

ненужный склад? Где те преобразования, в которые он, согласно совместным планам с Серёгой,

должен активно включиться? Читая отцовские письма в армии, Роман думал, что отец сгущает

краски, что здешняя неразбериха лишь от какого-то местного недоразумения, от недомыслия, что

ли… Ведь преобразование колхозов в совхозы идёт по всей стране. Кроме того, судя по

сообщениям радио и газет, опыт советских совхозов перенимают и другие социалистические, а так

же развивающиеся страны. Значит, всё это правильно, в русле прогресса. Это здесь, в Пылёвке,

происходит что-то не то. Надо лишь найти способ органично влиться в эту жизнь, чтобы по-

настоящему в ней участвовать и изменять к лучшему этот местный пунктик. Только вот где именно

этот вход? Как туда войти? Наверное, всё-таки через партийную организацию совхоза. «Обо всём

этом, – думает Роман, слушая отца, – надо не здесь митинговать, а на партийном собрании

высказаться, чтобы руководство знало настроение людей». А фактов набирается прилично. Может

быть, обо всём и выложить сразу на том собрании, когда его будут принимать в члены партии,

поскольку кандидатский срок уже истекает? Было бы замечательно, если бы вместо того, чтобы

задавать ему вопросы по Уставу Партии, как это обычно делается при приёме, ему бы сказали:

«Вот ты давно уже не был дома. И каким же ты находишь нынешнее состояние дел? Прояви свой

зоркий партийный взгляд. Ведь со стороны-то, как говорится, виднее. Шибко уж нам интересно, как

ты это видишь». И вот тогда-то он бы встал и спокойно изложил всё, что думает. «А что, товарищи,

– сказал бы после этого парторг Таскаев, – товарищ Мерцалов в чём-то и прав. Конечно, он ещё

молод. Но от его свежего, непредвзятого взгляда не скрывается ничто…» Вот это было бы начало!

Трудно сказать, возможно ли нечто похожее на самом деле? Может быть, не такая уж это и

фантастика? Значит, надо на всякий случай к этому готовиться. Есть и ещё одна зацепка. После

приёма на партийном собрании ему предстоит утверждение в райкоме, где он должен получить

партийный билет. Так, может быть, эту свою речь, хотя бы в каком-то кратком виде, произнести

там, если не получится здесь?

Партийное собрание совхоза, к которому он тщательно внутренне настраивался, происходит на

одной неделе с пожаром. Предстоящее событие пугает Романа и возможным позором. А если его

спросят там про Наташку? О том, как совместить его аморальное поведение с принципом

нравственной чистоты морального кодекса строителя Коммунизма, как части Устава Партии? Ну,

что он может ответить собранию, если и сам в себе ничего понять не в состоянии? Позор перед

сельчанами просто недопустим. Если такое случится, то он уже будет для них никто. Да и не это

главное. А если Наташка и впрямь забеременеет? Он, конечно, не допускает этого как может, но

вдруг какая промашка в такой ещё новой стороне жизни? Уж в роли жены-то он её точно не видит.

Да уж, однако, смотреть со службы на гражданку и строить планы – это одно, а жить этой

жизнью – совсем другое. Вроде бы только полноценно жить собрался, а вокруг уже всё осыпается:

в делах сердечных – полный крах, в жизненных целях – каша. А Люба ещё напутствовала его

тогда: «Ты счастливый, ты знаешь, чего хочешь». Да уж, знаешь… Чего знаешь-то? Ну,

предположим, расстанется он с Наташкой, а дальше что? Другую искать? И что это изменит? Тем

более, что с Наташкой и расставаться не хочется. Оставить её – значит предать. Но как предать

того, кто к тебе привязался?

Однако представление самой Наташки о привязанности оказывается иным, и она неожиданно

решает проблему сама, даже не зная, что такая проблема есть. Точнее, решает-то не она, а какой-

то студент, приехавший в Пылёвку в значках и размалёванной куртке ССО. Дрогнув перед

значками и размалёванностью куртки, Наташка так же случайно сталкивается с ним вечером на

улице и исчезает для Романа. Исчезает вроде бы и проблема, но для Романа это шок.

Представить, что скользкие шёлковые маки на её платье теперь точно так же, как он, загребает

какой-то прыщавый студент, даже не служивший в армии – это выше всяких сил. Подмывает,

конечно, найти этого студентика, да морду ему начистить. Так подмывает, что даже кулаки чешутся,

уже забывшие ощущения ударов. Да только студентик-то здесь при чём? Ох, как тяжело,

оказывается, быть брошенным. Однако ж, что тут поделаешь? Всё – улетела красавица, яркая и

обжигающая как бабочка. «Вот как Бабочку я и буду её вспоминать», – грустно и убито думает

Роман.

Главная тема собрания – вопрос о роли партийной организации в деле подготовки к осенне-

зимнему периоду и заготовки кормов. Но о пожаре, имеющем самое непосредственное отношение

к кормам, – молчок. В докладе Таскаева, написанном заранее, видимо, было что-то и о сгоревшем

складе, но, судя по его запинкам и неловкому пробрасыванию отдельных страниц, все это

поправлено и вычеркнуто. И это как знак всем остальным выступающим – об этом лучше

помалкивать. Шум поднимать не стоит. Газеты об этом не пикнут: в образцовых хозяйствах таких

пожаров не бывает. Тем более, пожаров из-за нарушения технологии производства витаминно-

травяной муки. Тем более, что эту муку ещё ни в одном другом хозяйстве района не производят, а

производить должны, опираясь на опыт Пылёвского хозяйства. А если должны, значит, будут. И

37

нечего со своим пожаром переть против политики.

Вопрос о приёме в партию Романа Мерцалова стоит последним, когда всем уже хочется на

воздух, а с задних рядов даже наносит папиросным дымом. Не затягивая время, сам Таскаев

задаёт вступающему два простейших вопроса по Уставу, и все голосуют «за» ещё до того, как он

ответил на последний. И зачем надо было столько волноваться!

В понедельник свежий коммунист Роман Мерцалов едет в райком для утверждения. День

невероятно жаркий. Романа, всю дорогу сидевшего с солнечной стороны, у заклиненного стекла,

нажигает так, что, оказавшись в райцентре, он первым делом ищёт, где бы отпиться. В знакомой

столовой, недалеко от автостанции, продают холодную воду с грушевым сиропом. Роман берёт

сразу три отпотевших гранёных стакана, садится за только что протёртый столик. Вкус сиропа

отдаёт детством – когда же он пробовал его? И вдруг, словно очнувшись, озирается по сторонам.

Да ведь здесь же, в этой столовой и пробовал. Только это было зимой, они заходили сюда с отцом.

Почему отец зимой купил ему сироп? Видимо, просто попробовать давал, потому что самому

нравилось. А у него тогда были новые валенки! И, главное, в тот день был куплен фотоаппарат,

прошедший потом с Романом всю армию. Здесь, у окна, в кадке стоит всё тот же фикус, только

теперь он куда больше. А в кадке и сейчас, чего доброго, всё так же натыканы окурки. Именно в

тот-то день он едва не погиб под автобусом. «Ох, бедный-бедный батя, что пережил ты тогда из-за

меня, дурачка!» А в столовой за столько лет не изменилось ничего. Что же касается напитка, то

Роман часто вспоминал его вкус, не зная названия этого сиропа. А вот теперь знает точно – на

ценнике было написано «грушевый». Как же это здорово, что многое остаётся неизменным. Только

вот он-то уже не тот пацан, и ему требуется принимать какие-то серьёзные решения.

Пауза перед визитом в райком, пожалуй, необходима. Как вести себя там? Сказать ли об

истинной совхозной бесхозяйственности, о ненужном, дорогом производстве витаминно-травяной

муки, о пожаре, который почему-то скрывается? Ну не убьют же его там за это! Хотя, конечно,

сначала следовало сказать об этом на собрании. А то вроде как кляузник какой. Но как там

скажешь, если твой вопрос был последним, а до этого ты ещё не был коммунистом и не имел

права голоса? «С другой стороны, не в шайку же меня впустили, где должен обо всём помалкивать,

а в партию. Если промолчу с самого начала, значит, сразу стану таким же, как они. И потом меня

уже не перелицевать. Значит, и дальше буду помалкивать. Но опять же, не прими они меня, так я и

вовсе не имел бы возможности выступать против них. Это ещё и на предательство смахивает. И

что же делать?»

И тут как подсказка или подковырка какая: где-то в глубине кухни врубается магнитофон с

хриплым голосом Высоцкого:

Почему всё не так? Вроде, всё как всегда:

То же небо – опять голубое…

В общем, песня-то, конечно, о другом, а вовсе не о таких проблемах. О друге, не вернувшемся

из боя, поёт Высоцкий, но этот вопрос – «почему всё не так?» – как будто адресуется сразу ко

многому. Он какой-то актуальный сейчас. Помнится, ещё в школе учительница говорила, что

писатели в русской литературе никогда не боялись задавать самые принципиальные вопросы,

типа: «Кто виноват?» или «Что делать?» Значит, и Высоцкий добавил ещё один из таких вопросов:

«Почему всё не так?»

Странный этот Высоцкий, необычно он поёт, не так, как все. Другого такого певца и близко нет.

Главное, не боится ничего, прёт по-своему. Вот бы с кем поговорить! Ну, ладно, помечтал и хватит.

Так что же всё-таки делать? А, да ладно – обстановка подскажет. Пусть на собрании в совхозе всё

скомкалось, но, может быть, тут спросят: «Вот ты как молодой коммунист вливаешься в партийную

организацию совхоза. Как, на твой свежий взгляд, обстоят дела в хозяйстве? Какие там, по-твоему,

имеются недостатки, требующие устранения?» И, конечно же, после этого вопроса молчать будет

уже нельзя. Так что, пусть только спросят.

Роман поднимается из-за столика, распрямляется. «Господи, да ведь я же – Справедливый, –

вдруг вспоминает он, невольно ощущая на себе чистый скрип крахмальный рыцарской рубашки, –

да какая разница, спросят меня о чём-то или нет? Я должен быть выше всяких страхов, выше

всякой суждений о каком-то моём предательстве. Выложу им всё, и будь что будет!»

Какая необыкновенная свежая прохлада и притенённость в райкомовском коридоре! Хочется

даже посидеть немного в мягком кресле под фикусом с протёртыми, блестящими листьями, чтобы

отойти от уличного пыльного зноя. Роман идёт по коридору, читает таблички из плексигласа с

фамилиями разных работников, аккуратно и прочно привёрнутые на стенах около высоченных

дверей, видит мягкие ковровые дорожки ровно в ширину коридора: то ли коридор делали под

дорожку, то ли дорожки специально выпускались для типовых по всей стране райкомовских

коридоров? И почему-то чем дальше идёт он этим мягким, ласковым путём, тем больше

убеждается, что здесь, в этой прохладе и устроенности, никому никакие разоблачения не нужны.

Весь ритуал его партийного утверждения состоит в спокойном, канцелярском оформлении

38

необходимых бумаг и выдаче билета. Выдача сопровождается, правда, рукопожатием с разным

районным начальством, случайно подвернувшимся тут. Все они улыбаются и поздравляют, вроде

как равного. Заговорить с ними в этот, всё-таки торжественный момент, о каких-то совхозных

промахах – значит просто оказаться невежливым, то есть, тут же ткнуть их носом в то, что они

недосматривают в хозяйствах. Все эти люди очень представительны, при галстуках и костюмах, и

от этого кажется, что дела их невероятно государственные и куда более важные, чем дела в

Пылёвке. С ними, такими значительными, как-то даже и не подходит говорить о всяких мелочах. А

значок депутата (такой же, как и у Трухи), на лацкане у одного из пожимающих руку и вовсе

заставляет очнуться и протрезветь. Люди с одинаковыми значками договорятся друг с другом куда

скорее, чем он договорится с кем-нибудь из них.

…Автобус пылит по шоссе, пересекая широкие, чуть холмистые степи, и хотя в салон тугой

подушкой давит свежий поток воздуха, всё равно душно, потому что в автобусе почему-то работает

отопление, которого на зиму, вероятно, уже не хватит. . «А, собственно, что они для меня, все эти

совхозные проблемы? Ну вот нафиг они мне нужны?» Муторно на душе. На совхозном собрании

боялся сказать о пожаре, в районе тоже боялся, найдя причины, которых и сам теперь не поймёт.

Что же за страх такой неявный и противный, как ком дерьма?! Да ведь предложили бы ему сейчас:

вот тебе два прапорщика Махонина, которые уработают тебя так, что ты потом в зеркале себя не

узнаешь, и он бы, усмехнувшись, ответил: «А давайте прямо сейчас! Чего тянуть с хорошим

делом?» А как этот нынешний страх понять? «Почему я не способен проявляться в таких

ситуациях? – спрашивает себя Роман. – Чем эти ситуации сложнее?» Не это ли имел в виду

удивительно дальновидный Махонин, пророча Роману, что он будет всю жизнь махаться с жизнью,

да только, судя по всему, впустую? Что же, это предсказание уже сбывается? Ведь первый раунд,

судя по всему уже проигран…

А если задуматься в целом обо всех своих планах, в которые он потом письмами и Серёгу

втянул, то откуда они? От чего взялись? Ну, вот если глубоко внутрь себя влезть? Да, скорее всего,

от нелепой мечты раннего детства – выучиться и работать волшебником. Что же, выходит, это ещё

не напрочь выветрено из головы? Оказывается, в армии эта нелепая мечта независимо от него

переплавилась в такие вот фантастические планы: жизнь ему, понимаешь ли, в селе захотелось

полностью по волшебному перестроить. Ну, так, для начала… Да ведь тут и впрямь надо колдуном

или волшебником быть, чтобы всё перевернуть. Так что надо ещё раз, как когда-то в детстве

сказать себе: «Волшебников не бывает, волшебников не бывает, волшебников не бывает. И потому

живи-ка ты себе самой нормальной жизнью».

Твёрдая обложка партбилета в кармане ничуть не греет душу. Когда-то был запал, и были

планы, ради которых хотелось быть партийным человеком. А на деле это вступление прошло,

будто по инерции этого, уже, оказывается, умершего запала. Теперь о планах и думать не хочется.

Вот если честно, то кого больше всего он запомнил в райкоме и о ком приятней всего теперь

думать? Да молоденькую голенастую секретаршу в приёмной, когда разное начальство жулькало

его руку. Секретарша, конечно, не подходила и не поздравляла, а лишь плеснула зеленью глаз,

давая понять, что он-то ей куда симпатичней, чем эти чинуши, упакованные в пиджаки и увязанные

галстуками. Вот это памятно и приятно. Эх, жаль всё-таки Бабочку Наташку. Не хочется

расставаться с ней. Хотя уход её неудивителен. «Если она прилетела от кого-то, значит, так же

легко должна улететь и от меня». Кем только заполнить её место? То-то и оно – чего боялся, то и

происходит; Наташка – это лишь начало. Что же дальше? А дальше то, что мокрому дождь уже не

страшен. Глядя на степи, плавно стелющиеся за окном автобуса, Роман думает о том, что

обманывать себя он больше не хочет. Женщина-жена ему уже не нужна. Он через это переступил.

И теперь хочет всех. А их так много! Мир женщин – это сплошной эротический океан,

противостоять которому невозможно. А он и не хочет ему противостоять…

Автобус приходит в Пылёвку в тот час, когда с поля гонят коров, и люди встречают их на

окраине села. Коровы, важно переваливаясь, шествуют по центру улицы. Роман, сойдя с автобуса

у магазина, идёт им навстречу, ощущая, как отходят отекшие за дорогу ноги. Навстречу попадает

парторг Таскаев, прутиком подгоняющий свою пёструю корову с обломанным рогом.

– Ну как? – даже с некоторой тревогой спрашивает он.

– Утвердили, – словно отмахнувшись, вяло сообщает Роман.

Таскаев, не выпуская прутика, хватает его ладонь обеими руками, так что кончик прутика,

размочаленный о коровьи спины, мелькает перед глазами обоих.

– Поздравляю! От всей души поздравляю с таким важным событием в твоей жизни, – говорит он

среди коров: мычащих, поднимающих пыль с дороги, роняющих смачно брызгающие лепёшки. –

Постарайся на всю жизнь запомнить этот момент! Теперь ты полноценный член нашей Партии!

Слова парторга полны искреннего участия и неподдельной доброжелательности. Удивительно,

что этот взрослый мужик живёт в своём каком-то придуманном мире, в каком-то ложном

измерении, которое он ловко подстраивает к тому, что происходит вокруг него на самом деле. А с

чем он поздравляет? С тем, что впервые пришлось сломаться и по-настоящему сдрейфить? С тем,

что с этого момента он уже не Справедливый? Не послать ли подальше этого парторга?

39

Отец дома реагирует на его партийное утверждение иначе.

– Ну и что? – спрашивает он за ужином вроде как случайно.

– Приняли.

– Ну-ну, – неопределённо бормочет Огарыш, – что ж, коммунисты – люди чисты…

Роман ждёт какого-нибудь толкования этой реплики, но отец молча поднимается, подходит к

тазу под умывальником, просмаркивается и, ополоснув руки, снова садится за стол. Мать же и

вовсе не говорит ничего. Роман невольно усмехается: если вспомнить, на каких матюгах пронесла

она его недавно по поводу Наташки, так какая ей разница – партийный он или нет?

…Конечно же, наибольшая глубина того эротического океана, что не даёт теперь покоя,

находится в городе, куда Романа тянет уже, как хищную рыбу. Не будешь же здесь, в Пылёвке,

знакомиться то с одной девчонкой, то с другой. Тут всё, как на ладони. Зачем позорить и себя, и

родителей? А город большой, там друг друга все не знают. И потому город развратней уже от своей

величины. Вот оно, настоящее место для проявления энергии! Влечение к женщинам ощущается

теперь как неугомонная энергия внутри себя. О том, что молодёжь уезжает из села, пишут во всех

газетах, объясняя это явление разными социальными и экономическими причинами: отсутствием в

сёлах спортплощадок, хороших кинотеатров, занятий по душе… Но кто знает, отчего она, эта

молодёжь, уезжает на самом деле? Сослаться можно на что угодно. Спроси сейчас об этом

Романа, и он тоже ответит первое, что на ум придёт, например, то, что здесь ему не нравится

клуб…

Однажды вечером они стоят у этого клуба с Тоней Серебрянниковой, поджидающей Борю.

– Интересно, а вот чего ты хочешь в этой жизни? – спрашивает её Роман.

– Только одного – замуж за Борю! – восклицает Кармен. – Я люблю его так сильно, что сильнее

уже нельзя. Я нарожаю ему столько детей, сколько он захочет. Я хочу быть просто хорошей женой

и хозяйкой.

И надо слышать её голос, видеть её глаза и милые цыганские ямочки, когда Тоня, струясь

пылким чувством, провозглашает свою простую задачу. Будь она сейчас спокойна, то, наверное,

для целой жизни этого дела было бы маловато, но замешанная на таких чувствах, жизнь её

кажется уже плещущейся через край. И если бы Тоня сказала свои горячие слова, думая не о

Боре, а о нём, то тогда можно было бы и от города отказаться. Да ещё можно было бы отказаться.

И никаких значительных планов больше не иметь. Однако и теперь это предназначено для другого.

И снова вечером трудно заснуть. Это что, уже какая-то система, что он на полшага отстаёт от

других? Да ему надо было на Тоню внимание обратить, а не с холодной Пугливой Птицей время

терять…

Подводя родителей к мысли о своём отъезде, Роман намеренно вздыхает о скуке в селе, о

бесповоротной бесхозяйственности, о том, что надо какую-то профессию приобретать. Отец

хмурится, вынужденно соглашаясь с ним и совершенно ясно догадываясь, куда он клонит. У

Маруси и Михаила опускаются руки. Выходит как раз то, чего они боялись: сын отрывается от них

и, возможно, уже навсегда. Как его потом сюда вернёшь? А ведь он дорогой, единственный…

Жалко его отпускать.

– И куда же несёт-то тебя? – с безнадёжностью говорит мать, когда уже упакованный чемодан

Романа стоит у порога. – Мы ведь тебя так ждали… Оставался бы. Женился бы… Ох, от такой

девки отвернулся… Дурак ты дурак…

– Спасибо, хоть благословила, – с грустной, виноватой улыбкой отвечает Роман.

Огарыш смотрит на Романа со смешанными чувствами. Из армии сын пришёл каким-то

странным, зато теперь он уже как все, поступки его понятны. Но, наверное, для жизни это лучше и

надёжней.

– Эх, Ромка, Ромка, – со вздохом, как бывало в детстве, говорит он и вдруг добавляет, – а ещё

партейный…

Это словно удар под дых. Отец хорошо понимает истинные причины, которые гонят его в город.

Лицо Романа вспыхивает стыдом. А что тут ответишь? Что изменишь?

Марусю и Михаила мучит вина: сыну о его истинном происхождении так и не сказано ничего.

Если только он уже не знает этого от других. Заговорить об этом, пока он был рядом, не решились,

а уж при отъезде и вовсе. А если он из-за этого возьмёт, да и отпадёт насовсем?

ГЛАВА ПЯТАЯ

Покорение открытого города

В Чите Роман Мерцалов сходу устраивается учеником электромонтёра на завод (ребята после

армии ценятся всюду) и одновременно поступает на курсы электромонтёров. Учеба, совмещаемая

с практикой, совсем не трудна, да и прямые его обязанности на заводе пока что просты: разбирать

и промывать в лёгкой, почти воздушной на ощупь солярке грязные электромоторы, потом

40

смазывать их и собирать. Кроме того, в обязанности ученика входит замена длинных, как палки,

постоянно умирающих неоновых ламп на самой верхотуре цеха при помощи очень высокой

расхлябанной стремянки. Обязанности свои он, оказавшись в строгой обстановке, исполняет по-

армейски чётко и без рассуждений.

Где-то здесь же, в Чите, живёт Серёга Макаров, и хорошо было бы его отыскать. Судя по его

адресу, они обитают в одном районе города, ходят по одним и тем же улицам, видят одних и тех же

прохожих, только сами пока никак не столкнутся. Хотя, конечно же, нелепо старым, лучшим

друзьям встречаться случайно. Желание отыскать Серёгу отчётливо держится первую неделю, а

потом как-то незаметно стихает. И на это есть причины.

В детстве их дружба начиналась с вражды. Оба – единственные и оттого очень дорогие для

родителей дети. Правда, Роману даётся от этого полная свобода во всём, а отличнику Серёге

достаётся полная неволя. Мать его, Надежда Максимовна, буквально глаз с него не сводит. Серёга

какой-то неловкий, у него постоянно что-нибудь ушиблено: не одна рука, так другая, не рука, так

нога. Он почему-то падает там, где другой никогда не упадёт, ударяется там, где другой не

ударится. Скорей всего это из-за двух его физических изъянов. Во-первых, из-за

непропорционально большой головы, лишающей Серёгу всякого равновесия, а во-вторых – из-за

плоскостопия. Ну, с плоскостопием-то всё понятно – любого человека придави такой внушительной

головой, так и у него стопы выпрямятся. Только у Серёги это плоскостопие, кажется, во всём: в

походке, в любом жесте и движении. А вот голова у него, напротив, совсем не плоскостопая –

пятёрки так и сыплются в дневник. Однажды Серёга жалуется, что из-за этих плоских стоп его,

наверное, даже в армию не возьмут. Ох, как здоорово его потом можно было бы этим подразнить,

если б он сам не страдал от такой перспективы. Так что смеяться тут над ним даже как-то и не в

удовольствие.

Видимо, потому, что Серёга не только родительский, но и учительский любимчик, да и сама

Надежда Максимовна – учительница в младших классах, самомнения в нём – хоть отбавляй.

Белобрысому Роману он приклеивает прозвище «Беляк» с разными приложениями, так что Роман

разом обретает множество оскорбительных дразнилок, связанных с грибами, зайцами, но что

самое обидное и позорное – с белогвардейцами. На переменах Ромка-беляк гоняет неуклюжего,

как медвежонок, Серёгу по классу и лупит учебником по чему попало, а чаще, конечно, по его

большой изобретательной башке. А однажды, когда Огарыш уж как-то совсем неудачно, как из-под

топора, подстригает Ромку, оставив криво подрубленную челку, Серёга дразнит его «Бобиком».

Этого Ромка уже не выносит и дома со слезами жалуется матери. Его слёзы видит и тётка

Валентина, жена дяди Тимофея, которая сидит за столом со стаканом густого чая с молоком.

– Ну, так и ты ответь ему как следует, – советует тётка, – он тебе: «Бобик», а ты ему:

«Большеголовый Сундук».

У Ромки от удивления, кажется, сохнут не только слёзы, но и жалостливые сопли. Удивлённо

смотрит на Валентину и Маруся. У Валентины, матери троих сыновей, жаловаться в семье не

позволяется: парни сами устанавливают свои контакты с миром и сверстниками. Хныкающим или

побитым ещё и дома добавляется – не жалуйся. Причём добавляет Валентина, а не Тимофей,

считающийся слишком мягким с детьми.

Совет её кажется злым и невозможным даже для обиженной души. Удивительно, что несмотря

на постоянное высмеивание других и придумывание для них разных обидных прозвищ, сам Серёга

обходится без прозвища. Обижать Серёгу не решается никто, видимо, чувствуя, что его обида

будет неравноценной. Ведь, давая прозвище Серёге, просто невозможно обойти его большую

голову. Нельзя же, обогнув главное, сделать акцент на чём-то второстепенном. Механизм делания

прозвищ не таков. И потому Серёга остаётся просто Серёгой, что может считаться и именем, и

прозвищем.

Конечно же, Роман и не думает воспользоваться злой подсказкой тётки, но на следующий день

после первого же «Бобика» этот «Большеголовый Сундук» вылетает у него сам по себе. И Серёга

замирает, как пронзённый. Он разоблачён! Губы его трясутся, большие глаза расширяются и

стекают крупными слезами. Оказывается, о его недостатке знают! Он долго стоит потом у окна,

растирая слезы и всхлипами глотая большие куски воздуха. Роман покаянно и с опасением ждёт

каких-нибудь ещё боольших его гадостей, но на следующей перемене вдруг словно перемолотый

Серёга подходит к нему с пустым бледным лицом.

– Может быть, так-то не надо, а? – едва проговаривает он вновь запрыгавшими губами. – Это

нечестно…

С этого-то момента и начинается их взаимопроникновенная дружба. Потом они уже вместе

всюду.

Как-то летом они лежат, загорая на протоке, а рядом с ними оказываются городские мужчина и

женщина. Для деревенских пацанов удивительна уже сама женщина в купальнике на песке: никто

из сельских тётенек до этого просто не додумывается. Но ещё больше странен мужчина, который

время от времени приносит в ладонях воду из протоки, смачивает спину женщины, а потом нежно

растирает. У пацанов, стыдливо наблюдающих за этим открытым нежным поведением взрослых,

41

аж мурашки по коже бегут.

– Чего это он, а? – с недоумением спрашивает Роман.

Это непонятно и Серёге, но он же умный и книжек больше прочитал. Серёга задумывается на

какое-то время и вдруг высказывает потрясающую догадку:

– А, так это же, наверное, он любит её!

И как только Серёга знает о таком?! Это неожиданное открытие смущает обоих. Так вот,

оказывается, что значит любить. Это, значит, быть таким, как этот городской мужчина.

Такими-то целомудренными впечатлениями и выстраивается потом их отношение к женщинам.

Общее детство, общие начальные впечатления, общие планы и взгляды со временем спаивают их,

делая вроде как подотчётными друг другу. Так как же сейчас, с какими глазами рассказывать

Серёге о своих не очень-то хороших намерениях в городе?

А как в разговоре с ним обойти тему его спившихся родителей? Конечно, сам факт их спивания

невероятен. Когда отец писал об этом в армию, то там эта новость казалась нелепостью. Нельзя

было до конца поверить в то, что так опускается Надежда Максимовна – учительница. В детстве

Роман даже побаивался её: всегда строгую, аккуратную, гладко причёсанную, внутренне

натянутую. Она всегда такой была. А вот дядю Володю-то, работавшего киномехаником, можно

было и раньше увидеть на улице с широко расставленными для устойчивости ногами, в обвисших

штанах-пузырях. Он мог и в кинобудке напиться, перепутав последовательность всех частей

фильма. Надежду Максимовну тогда просто жалели. Вместе они не появлялись нигде, и поэтому в

пару с трудом объединялись даже мысленно. Так и не восприняв реально это известие в армии,

Роман, увидев потом Надежду Максимовну в Пылёвке у магазина, застывает потрясённым. Она ли

это? Черты настоящей Надежды Максимовны кажутся какой-то тенью в этой едва знакомой

женщине – растрёпанной, опухшей, с синяком под глазом. Спотыкаясь, шатаясь из стороны в

сторону, звеня пустыми бутылками в грязной, изодранной сумке, она подходит к крыльцу магазина.

И мир переверчивается с ног на голову. Мир, рвущийся в самом крепком месте, не может быть

логичным. И если бутылки собирает Надежда Максимовна, то и весь прочий мир тоже должен

пристроиться за ней с такими же грязными сумками. Можно ли было когда-нибудь раньше

представить её такой?! Оторопевший, Роман не решается даже поздороваться с матерью лучшего

друга.

– А, Ромчик, – узнаёт его она, глядя незнакомыми, запавшими глазами. – Отслужил, значит. . А

чо же не заходишь? Сергей-то наш в музыкально-педагогическом училище учится. И женился уже.

Вот так вот. .

Особенно долго и шепеляво, показывая недостаток передних зубов, складывает она из

непослушных звуков это «музыкально-педагогическое». Ох, Надежда Максимовна, Надежда

Максимовна… Теперь её имя, произносимое когда-то с уважением, стало уже именем

нарицательным. «Сшибаешь стопки, как Надежда Максимовна», – смеются теперь в Пылёвке над

желающими выпить.

Потому-то Серёга и не показывается теперь дома, потому-то в последние полгода ему уже не

до рассуждений о том, что творится в родном селе.

Как же теперь с ним об этом говорить? Как сочувствовать ему? Как не ранить уже самим этим

сочувствием? Странно, что их, друзей, разводят по сторонам жизненные события, которые

складываются независимо от них. Само собой, что когда-нибудь они встретятся, но совсем не

понятно, как будут общаться.

Конечно же, главная жизнь Романа идёт не на курсах электромонтеров и не за промывкой

уработаных электромоторов. Она начинается за проходной завода в кинотеатрах, в магазинах, на

улице. А впрочем, идёт и параллельно учёбе, и параллельно моторам – всюду, где мелькают

загоревшие за жаркое лето женские ноги, косо срезают сердце лукавые, яркие взгляды,

подрагивают при ходьбе даже под заводской робой умопомрачительные женские округлости. В

каком гипнотическом плену и власти держат вчерашнего солдата эти удивительные существа!

Роман плывёт по миру с креном на один борт: все мужчины в нём – серые тени, женщины же

реальны, выпуклы, ярки. С мужской частью мира на заводе и вне его хватает и мимолётных, вроде

как производственных отношений, с женщинами хочется развивать личные и волнующие.

Роман бродит по улицам, видит девушек и женщин, просто захлёбываясь их красотой и

собственным вожделением. Этого женского и магнитного уж как-то через чур много. Казалось бы, с

точки зрения разумности, притягательного требуется ровно столько, сколько в силах способна

воспринять одна отдельная мужская особь, но на самом же деле женская магнитность спокойно,

как океан, существовала с каким-то убийственным превосходством над всякой мерой.

К женщине, более других привлекающих на улице, Роман словно приклеивается. Не попадая ей

на глаза и никак не обнаруживая себя, он долго следует за ней, незаметно наблюдая, едет рядом в

троллейбусе, заходит в магазин и с сожалением, так и не замеченный, отпускает её у дверей

какого-нибудь подъезда совсем в другом районе города. Расстаётся с ней, как с каким-то

несостоявшимся жизненным вариантом, как с романом, проигранным в воображении. Несколько

раз он всё-таки отваживается заговорить, но всякий раз контакт обрывается на первых фразах.

42

Думая о городе в Пылёвке, Роман, не считая себя дурнее других, даже не сомневался в своих

быстрых и лёгких победах, но город со всей его суетой, свободой и, как казалось раньше,

быстрыми сближениями, на деле-то оказывается не столь податлив. Стоит потянуться к какой-либо

женщине, излучающей головокружительную, почти материальную магнитность, как она

превращается в призрак: усмехается, отворачивается, уходит куда-то быстрыми шагами,

оказываясь уже чьей-то подругой, невестой, женой. Все, к кому он не подходит, уже вплавлены в

свои, особенно густые здесь сети человеческих отношений. Город, прямо-таки напряжённый

эротикой, похож на несмачиваемую плоскость, по которой Роман катается капелькой воды, никак с

этой плоскостью не соединяясь. Может быть, что-то в нём не так? Может быть, внешность его

виновата? Проходит почти целый месяц горячей, напряжённой жизни в городе, а он так и остаётся

в нём чужим, неопределившимся, не добившимся ничего. Ему кажется, что, отвергаемый

женщинами, он отвергаем всем городом и всем миром.

Куда ж пойти ещё с первой своей небольшой получки, если не в ресторан «Коралл»,

находящийся под боком общежития? Правда из общаги сюда ходят не многие. Ресторан

оккупирован местными хулиганистыми парнишками, которые, по слухам, могут начистить морду и

просто так, ради разминки и спортивного интереса. Но хулиганов бояться – в ресторан не ходить. А

где ж ещё знакомиться, если не здесь?

Ресторан Роман видел до этого лишь в кино. Что ж, очень даже похоже. Вкусные запахи –

пахнет, без всякого сомнения, жареной курицей. Только здесь она, наверное, дорогая. Ещё рано, и

в зале полно свободных столиков. Лучше сесть подальше, с краю, как за последнюю парту в

классе.

Подходит официантка на шпильках, с сухими светлыми волосами. А приветливая-то какая,

улыбается как! Но для знакомства она, понятно, не годится, потому что улыбается по работе. Куда

бы спрятать свои руки с тёмными трещинками от солярки, которые не берёт никакое мыло?

Начать же, пожалуй, можно с салата из помидорок с майонезом и портвейна. Заказ пустячный –

помидорки накрошить и три минуты много, а ждать приходится чуть не полчаса. Но это даже

хорошо – не есть же он сюда пришёл, спешить некуда. Тем более, что народ только-только

стекается. Но вот и салат, вот и портвейн в стеклянном графинчике с притёртой пробкой.

Попробуем маленько, рюмашечку одну.

И тут на стул перед ним опускается подошедший сзади миниатюрный, ловкий парнишка с

золотыми фиксатыми зубами. На вид ему где-то под тридцатник. Чёрная рубашка, на пальце –

синяя наколка кольца, каких у Моти-Моти целая коллекция. Что ж, один из штрихов его биографии

понятен, хотя совсем тёмного впечатления, как можно было ожидать, он не производит – есть в

нём что-то и весёленькое, розовое. Роман спокойно осматривает его, потом зал по сторонам.

Народу ещё немного. Музыканты с длинными космами, в заплатанных джинсах разматывают

провода гитар. Пожалуй, тут и к бабушке ходить не надо, чтобы понять – это и есть один из тех

хулиганистых завсегдатаев ресторана, которых боятся в общежитии. Если он рыпнется, то

придётся незаметно его уложить – ну, мол, сам споткнулся и, видимо, при падении мордой стул

зацепил. Только вот из ресторана уходить не хочется. Хорошо тут, уютно и культурно как нигде.

Конечно же, самый лучший ход – это всегда ход вперёд. Не опуская графинчика после своей

рюмочки, Роман молча наливает гостю вино в фужер для воды. Тот молча, оценивающе смотрит на

Романа. Очевидно, спокойное и конструктивное поведение новенького ему нравится. Подняв

фужер, делает глоток и ставит на место.

– Костик, – протянув руку, представляется он.

– Роман.

– Я уж подумал, тут какая-то белая кость сидит. Ты же вон какой, беленький… Ну, так и что,

Ромашка, откуда тебя к нам занесло и какие у тебя проблемы?

– Занесло меня вот из этой общаги, – говорит Роман, указав вилкой за спину, а проблема у меня

всего одна, зато громадная…

– Ну-ну, – с усмешкой поторапливает Костик, – не тяни кота за хвост.

– Уже месяц хочу познакомиться с какой-нибудь женщиной и не могу. Не умею.

У Костика от такого признания сам собой открывается блестящий золотом рот.

– Ну ты даё-ёшь! – восторженно произносит он. – А что? Ты мне даже нравишься… Хотя насчёт

баб ты, конечно, загнул. Чего же тут сложного?! Мне бы твою фактуру, так я и вовсе был бы секс-

символом Читы и её окрестностей.

Роман лишь беспомощно пожимает плечами. Костик смотрит на эти широкие, но зажатые плечи,

на опущенную голову, на руку, по локоть спрятанную под стол, и верит.

– Ладно, – загораясь, говорит он, – заказывай водки, и я проведу лекцию по ликвидации

безграмотности.

И потом, воодушевленный неопытностью этого пионера, едва помакивая в рюмке верхнюю губу,

Костик рассказывает о женщинах, которые постепенно наполняют ресторан. Большинство из них

он знает, причём некоторых так близко, что ближе уже некуда. Делая свой обзор, он даже гордится

собой и членами родного коллектива, в который, получается, щедро вводит новичка.

43

– А вот та – как тебе, ничего? – спрашивает он. – Вон, за тем столиком, слева?

– Да ничего, вроде, – нерешительно пожав плечами, отвечает Роман.

– Как, хотел бы попробовать?

Роман ещё более смущённо жмёт плечами, что, впрочем, похоже и на согласие.

– Спробуй. Это жена моя… – говорит Костик, выдерживает паузу, наблюдая за изменяющимся

лицом Романа, и добавляет: Бывшая.

Роман даже отстраняется назад, не зная, как на это реагировать. Костик, откинувшись на стуле,

наслаждается произведённым эффектом.

– Да ты не бойся, – засмеявшись, продолжает он, – Надька уже года три как по рукам пошла,

так что с ней всё запросто… Теперь ей можно только хороших мужиков пожелать.

– Нет, – говорит Роман, которому становится уже не по себе от простоты здешних нравов. – Я в

таких делах лучше без рекомендаций.

– Ого-го! – восклицает Костя. – Ну, тогда я ваще балдею от тебя! Знакомиться не умеет, а в

рекомендациях не нуждается.

Роман хочет плеснуть ему ещё водки, но Костик накрывает рюмку ладонью.

– Достаточно, – говорит он, – не в этом, как говорится, смысл жизни…

Услышав здесь такие слова, Роман загипнотизированно ставит графинчик и даже оглядывается

по сторонам, не веря, что это сказано именно Костиком. Из магнитофона льётся спокойная музыка,

музыканты на очередном перекуре.

– Вон видишь, другие тут жрут, как свиньи, – поясняет Костя. – Нажрутся, свалятся, где попало,

и будут дрыхнуть. И в этом, представь, всё их счастье. А я сегодня буду, как белый человек,

балдеть с какой-нибудь бабой. Сечёшь?

– Вполне, – отвечает Роман, не совсем, правда, понимая, по большому-то счёту, и такой смысл

жизни. – И что, это у тебя каждый день?

– Почти… В общем, всегда, когда хочу. Ох, сколько их у меня уже было… Уж хоть по одной-то из

каждой национальности – это точно. Мы же интернационалисты. И чтобы стать полноценным

гражданином, надо попробовать всех. Жаль, негритянок у нас нет. А сегодня так и вообще глухо:

одни доморощенные русские. Кого и выбрать, не знаю… Может, вон с той переспать? Новенькая…

За столиком, на который кивает Костик, сидит естественная блондинка с яркими глазами и с

высокой причёской, скрепленной заколкой в виде красного пластмассового бантика. Она так статна

и красива, что по представлениям Романа недоступна абсолютно. Но это бы ещё ничего! Напротив

неё восседает мужик – настоящий шкаф, набыченно глядя куда-то в зал. Кажется, Костик просто не

видит его. Сколько всё-таки правды во всех его откровениях? А мужик-то, между прочим, в отличие

от самого Костика, тёмный, можно сказать, чёрно-коричневый. От таких вообще бы держаться

подальше.

– Но она же со своим, – нерешительно замечает Роман.

– Э-э, – усмехается Костик, – лёгкая задача всегда скучна. В том-то и смак, что не одна. А

подумать, так чисто практически это и лучше. Будь она одна, то выбирала бы сама, и уж мою-то

харю точно бы не заметила. Но тут ей выбирать не придётся. Я свою стратегию построю просто.

Заметь, что ещё немного, и её комод будет в ауте. А я помогу. На его же деньги, конечно. Сам я

куплю лишь последнюю бутылку, с которой обычно едут домой. Покажу ему эту бутылочку, и он сам

не захочет со мной расставаться. Вот я и помогу отвезти его домой. Ей будет с ним тяжело, и

знаешь, как она будет благодарна мне за помощь… Другой момент: в ресторане-то они, кажется,

бывают редко. Во всяком случае, здесь я их не видел. Дама почти не выпивает, а сидит, озирается

– сегодня ей так хочется свободы от всей серятины. А дома сложится такая пикантная ситуация:

вроде бы и сама в своей квартире, и муж рядом, только надёжно спит, так что вроде бы и измены

никакой. А я, повторяю, не переоцениваю себя и знаю, что в любой другой момент я для неё никто,

но тут-то я под рукой. И к тому же на всё готов и на всё способен. После она, может быть, и

пожалеет, да это уж после. Хотя чего жалеть… И сама пьяненькой была, вроде как в другом мире

или во сне находилась… Да и не жалеют никогда о лишнем опыте: опыт лишь боятся обретать, а,

обретя, никогда не жалеют.

Слушая Костика, Роман лишь почёсывает затылок от такой его дерзости, и своим удивлением

ещё сильнее разжигает красноречие неожиданного наставника.

– Кстати, заметь, мой друг, – уже завершая свой краткий курс, говорит тот, – заметь, какая

великая наука – психология. А у меня, между прочим, этой науки аж целых три университетских

курса, да плюс другой, более суровый университет, где было время осмыслить и закрепить

изученное. Вообще, усеки: для владеющего арифметикой человеческих отношений в сексе

невозможного нет. Так что, рекомендую тебе неустанно повышать свой культурный уровень.

Роман сидит, озадаченный этим вполне мудрым наставлением, полученным под водочку и

сигаретный дым. Ресторанный ВИА снова грохочет во все лопатки: «И зачем с тобою было нам

знакомиться? Не забыть теперь вовек мне взгляда синего. Я всю ночь не сплю, а в окна мои

ломится ветер северный умеренный до сильного…». Засидевшиеся посетители выходят в центр

для танцев.

44

– Ну, ладно, сам выбирай, кого тебе сегодня закадрить, – перекрывая шум, кричит Костя и

прощально хлопает по плечу, – а я всё же рискну… Ух, как мне хочется взлохматить её причёску!

Как думаешь, выйдет?

– Сомневаюсь, честно говоря.

– Молодец, сомневаться надо. Сомнения – это критерий истины, – кричит Костя, уже отходя, но

вдруг возвращается. – А спорим, что выйдет, – азартно предлагает он. – На пари-то мне будет ещё

интересней!

Еле расслышав его, Роман неопределённо поднимает плечи.

– Ладно! – кричит Костя, пожав одну свою руку другой, – считай, заключили.

Выход в ресторан тоже оказывается пустым. Свободных женщин тут много, но, не зная на ком

остановиться, Роман приглашает танцевать то одну, то другую, а завершается это тем, что все они

оказываются «разобранными». Остаётся лишь одна, пожалуй, самая невзрачная. Роман

набивается её проводить, а она вдруг с обидой брыкнув плечом, заявляет, что, мол, одна сюда

пришла – одна и уйдёт. А вот куда и когда исчезает Костик, за этой суетой не понятно.

В общежитие Роман возвращается разбитым и подавленным. Со вздохом открывает дверь:

мозги пропитаны табачным дымом, виски ломит тяжёлым хмелем от сладкого красного вина. За

свою ненасытную озабоченность стыдно, за неудачу – обидно. И сама пустая комната (сосед по

комнате уехал на выходные к родителям) уже не пуста – она наполнена такими дразнящими

фантомами, что покоя в ней нет. И заснуть не выходит. А ведь кажется, в искусстве соблазнения

(после лекции Кости не считать это искусством уже нельзя) надо лишь не суетиться. Так что,

разберись-ка спокойно со своими амбициями. Пойми хотя бы то, что такое женщина, что такое

мужчина. Для того, чтобы не быть дураком, надо просто этим дураком не быть. А если и впрямь

почитать психологию в качестве факультативного дополнения к лекциям Костика? Правда, это

какой-то окольный путь: всё сразу и напрямик – куда лучше.

В ресторане Роман появляется лишь в середине недели.

Костик, всё в той же чёрной рубашке, как в униформе обольстителя, поднимается навстречу из-

за столика.

– Ну, куда же ты, Ромчик, потерялся, – уже как другу говорит он с укоризненной улыбкой, – ведь

у нас же пари.

– И ты хочешь сказать, что выиграл его?

Хохотнув, Костик вынимает из кармана рубашки алый пластмассовый бантик-заколку.

– Узнаёшь? Мне уже надоело носить это вещественное доказательство, но ты, как я понял,

упёртый и без этого вещдока не поверишь. У меня вообще слабость оставлять на память какие-

нибудь дешёвые сувенирчики, а то ведь всё имеет свойство стираться из нашей несовершенной

памяти. А этот фантик оказался особенным. Сейчас расскажу, ты просто умрёшь… Давай-ка, друг,

присаживайся ко мне. Как ты думаешь, кем оказался её кабан?

– Ну, откуда мне знать? – опускаясь на стул, удивляется Роман. – Милиционером что ли?

– Молодец! Движешься в правильном направлении, только очень низко, на карачках и по

подвалу. Дуй вверх, потому, что он шишка, да ещё какая! Не то прокурор, не то его заместитель.

Правда, уже бывший. Его как раз с должности турнули. Он так на всех своих разобиделся, что

пожелал без своих мусорских карифанов напиться в простом «народном» ресторане. Вот и попал

сюда – в наши «Пыльные сети» – вместе с жёнушкой. Ох, как мне интересно было допаивать его

дома. Общаться с ним легко – специфика его работы мне знакома, хоть и с другой стороны

колючей проволоки. Подумать, так, может быть, он-то когда-то меня и посадил. А я теперь взял и

натянул его. Ну, не прямо, конечно, а косвенно. Сам-то он нафиг мне не нужен. И получил от этого

сказочное, двойное удовлетворение. Знаешь, я ведь не скотина и тоже иногда задумываюсь над

тем, как живу. И у меня, признаюсь, бывают горькие моменты, когда я говорю себе: «Ну и

ничтожество же ты, Коська! Сколько ты можешь предаваться этому разврату?» Даже бросить

иногда его хочется и влиться в ряды строителей коммунизма. Но вот только не в таких случаях!

Тут-то я просто Робин Гудом себя ощутил! Эх, заходили бы они, такие, сюда почаще и жён своих

приводили. Не всё же им натягивать нас. Надо и нам хоть иногда. Так что, это у меня не фантик, а

орден. Я могу его вот так даже на карман прицепить.

Роман некоторое время молчит, оценивая эту историю, которая наверняка не придумана.

– А я снова пролетел, – грустно признаётся он.

– Да наблюдал я тогда за тобой, – посмеивается Костя. – Кто же так делает? Зачем ты их

перебирал? Они ведь не слепые, их это обижает. Здесь надо сразу, с самого начала выбирать одну

и не колебаться потом ни на грамм – всё внимание только ей, будто «на тебе сошёлся клином

белый свет». И тогда уж она, подогретая алкоголем, не устоит.

А ведь это так банально, так банально. Даже и слышать об этом неловко.

– Обрати внимание вон на ту женщину, – советует Костя, ткнув большим пальцем руки себе за

спину. – По-моему, для тебя верный вариант.

Нет уж, по подсказке он не пойдёт. Он вообще будет сидеть сегодня и не дёргаться. Стоит

потерять один вечер, чтобы увидеть, как действуют другие мастера съёма. Это и самомнение

45

спасёт – не было ничего, потому что сам ничего не хотел. Да – я такой, могу и так! Просто взять и

не захотеть.

На другой день после работы Роман идёт в читальный зал областной библиотеки и погружается

в книги по психологии. На две следующие недели его жизнь сплавляется в симбиоз курсов

электромонтёра, почти что механической работы на заводе и жадного теоретического постижения

«науки страсти нежной». Впрочем, психология оказывается увлекательной и сама по себе, без

всякой этой науки. Узнавать новое о человеке и, в первую очередь, о себе – что может быть

увлекательней? Да ведь всё это не лишне и для жизни вообще. Костик, с его почти случайным

советом, брошенным, по сути-то, лишь для того, чтобы покрасоваться собой, и предполагать не

мог на какую благодатную почву упадут его слова. В общежитие по вечерам Роман возвращается

теперь таким выжатым физически и перегруженным новым, что на женщин и смотреть не хочется.

Как умиротворяет такое спокойное нежелание, позволяющее чувствовать себя даже чуть

приподнятым над всей этой физиологической суетой. Как приятно лечь в свою холодную скрипучую

постель, закрыть глаза и думать о чём угодно, только не о женщинах. Вот это свобода! Кровь,

пульсирующая в голове, толчками наполняет усталые веки, так что закрытые глаза видят слабое

мерцающее посвечивание. А ведь на самом-то деле круг интересных женщин не столь и велик. Со

многими ли из них можно говорить о такой потрясающей вещи, как психология? Его новые знания

представляются оружием, которое стыдно направлять против беззащитных. Женщины казались

ему высокими и недосягаемыми только потому, что они – женщины. А ведь женщины – это просто

один из человеческих полов. К ним надо лишь правильно, можно сказать, научно подходить…

Однако же, вот она, долгожданная удача! Ужиная в столовке с кафельным шахматным полом

недалеко от общежития, Роман вдруг ловит на себе робкое подглядывание не очень

привлекательной, маленькой, чуть полноватой женщины. Наверное, ей лет двадцать пять. Она из

разряда тех, кто обычно попадает меж глаз. Мужчины видят их редко. Но как глубоко и

взволнованно принимает она взгляд, посланный ей просто так, на всякий случай, как впитывает

его, словно на минуту потухнув, и как, снова засветившись, возвращает потом! Всё тут сразу

становится ясным до того, что можно уже ничего не бояться. Обыденно, почти не волнуясь, Роман

доклёвывает свою котлетку и со стаканом компота пересаживается за её голубой столик. Её зовут

Марина. Познакомившись, они идут в кино, а в сумерках оказываются в её квартире.

Осеннее утро, которым Роман возвращается от Марины, свежее, с расклеенными по тротуару

жёлтыми тополиными листьями. Прохожие – там да там, а редкие машины, с шелестом проносясь

по свободной улице, в одиночку замирают у светофоров. Сегодняшним утром Чита уже не видится

чужой и неприступной. Собственно, неприступным город не был вообще. И ткань городской жизни

на самом деле не так плотна, как виделось вначале. Просто не нужно лезть в её наиболее прочные

узелки, стянутые вокруг самых красивых, привлекательных, удачливых. Начинай со слабых мест, с

трещинок, где что-то рушится. И, кстати, ослабь напор. Женщина не может быть постоянно готовой

к знакомству, а тем более – к близости. Это мужик готов всегда, а женская готовность имеет

намного боольший люфт. Не добивайся женщин судорожно: пусть события развиваются словно

сами по себе. И заруби на носу замечательное, фундаментальное поучение Кости: не убеждай

женщину, а волнуй. Пример с Мариной именно это и доказал. Правда, специально он этого

волнения не создавал. Вся его заслуга состояла лишь в том, что он оказался чем-то похож на её

мужа, с которым Марина рассталась с месяц назад. Вместе они не прожили и двух лет.

– И почему же вы разбежались? – спросил её тогда Роман за домашним завтраком.

– В таких случаях говорят, что не сошлись характерами, – грустно пояснила она, – но мы-то,

если точнее сказать, не сошлись умами. Он ушёл, ничего не объясняя, чтобы не обидеть меня. Но

я знаю причину: он считает меня неумной.

Тут оставалось лишь сочувственно покачать головой. Трудно сказать: умна она или нет.

Обыкновенна – это да.

Пожалуй, эта победа похожа на подачку – доблести в том, чтобы просто быть похожим на кого-

то, никакой. Надо расти. Читать, думать и расти. Тем более что теперь этот город – свой.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Фантики

Купание в женщинах – вот главное теперь занятие Романа, легко «засветившее» все его

глобальные созидательные стремления. Первая, почти случайная любовная победа, будто во всю

ширь распахивает большие ворота города, войдя в которые он оказывается перед тысячами других

уже открытых дверей. Так, может быть, кстати, он вовсе не так и плох? Чем не хороша, например,

та же его блондинчатость, которой он обычно стесняется? Модная, короткая стрижка, сделанная в

центральной парикмахерской города, сто восемьдесят роста, уверенное поведение,

распрямлённая спина и слегка циничная, намеренно равнодушная маска на лице создают тот его

46

динамитный образ, который легко взрывает женские сердца. Очень скоро его первое смущение в

городе и обидные неудачи кажутся нелепостью. Знакомства идут потоком, и он старается не

пропустить ни одной возможности. Даже удивительно до чего же быстро всё меняется. Ещё этой

весной, вернувшись из армии таким чистым и нравственным, он ужасался мысли о возможности

женщин, кроме одной единственной, которую он должен был встретить. Теперь же с

любознательным азартом ведёт всё возрастающий, так сказать, любовный счёт… Эх, наивность…

Как она сладка и приятна, но, наверное, никого и никогда не пожалел ещё о том, как легко, будто

растаявшая карамелька стекает она потом с души. В этот головокружительный период Большого

Гона (Роман специально формулирует его так, как одну из частей личной, начинающейся

биографии) он похож на постоянно включенный локатор. Даже в автобусе он не становился к

женщинам спиной, чтобы не пропустить и проблеска перспективы. Он никогда не останавливает на

улице мужчин, чтобы узнать который час. Зачем? Об этом можно спросить женщину, притом ту,

которая посимпатичней. А вдруг её голос сообщит не только время? Знакомится он и на улице, и

на работе, и в читальном зале, куда всё так же заходит иногда, хотя в библиотеке девушки больше

отвлекают. И это даже забавно – так что же для него главнее: наука обольщать, волей-неволей

совершенствуемая и при отдельном, независимом изучении психологии, или само обольщение?

В середине осени, даже чуть «зажиревший» на успехах, он ещё более упрощает метод, дав в

газету объявление: «одинокий молодой мужчина снимет комнату или квартиру». Получив с десяток

конвертов, он убеждается, что не ошибся: почти в каждом отклик одинокой женщины. Квартиры

трёх женщин – однокомнатные, и выходит, что жилище предлагается в комплекте с хозяйками.

Хитрое объявление дарит сразу целый пучок удачных, гладких знакомств, наслаивающихся, как

сладкие слои торта «Наполеон» (стоит задуматься: почему слоёный торт называется именем

великого завоевателя). Однако наслаивание даётся непросто: в душу не вмещается по две или по

три женщины одновременно. Находясь рядом с одной, с огорчением замечаешь погасание другой.

И потому-то настоящего чувства (потребность в котором всё-таки остаётся) нет ни с одной. Благо,

что всё это хоть как-то компенсируется ощущением некоего мужского веса – приятно осознавать

себя центром жизни одновременно нескольких женщин. Конечно, для этого необходимо умение

легко переключаться с одной на другую, не путая их имён, привычек, собственных уже

рассказанных историй и всего прочего. Особого комфорта в душе от этого наслоения, конечно, нет,

хотя, казалось бы, что плохого в том, что он значим сразу не для одной? Это же здоорово, что он

создаёт вокруг себя сразу несколько эмоциональных кругов!

А в общем-то, с точки зрения самокритичного взгляда, в чём доблесть его довольно лёгких

побед? Мужиков, во-первых, и по статистике меньше, чем женщин, во-вторых, мужики, к тому же,

делят женщин с алкоголем. Так что, редкая женщина на сто процентов обеспечена необходимым

количеством мужского. И он этим пользуется.

Золотая мысль Костика о том, что женщину следует прежде всего волновать, обогащается

таким её зрелым и утонченным развитием, что волновать её не следует прямо и намеренно. К

магниту всё притягивается само. Вот и стань таким, чтобы женщины липли к тебе без всяких твоих

усилий. Кстати, если для привлечения женщины тебе нужно стать магнитом, то для удержания её

надо быть магнитной горой. Лишь настоящий, самодостаточный мужчина имеет женщин как нечто

само собой разумеющееся. Если же, судорожно добиваясь женщин, ты бегаешь за ними, как

щенок, то ты щенок и есть. Впервые задумавшись об этой «магнитности», Роман ревизионно

вытряхивает для критического обозрения мешок своего интеллекта и кисло обнаруживает, что весь

его потенциал – это анекдоты, байки о службе, нелепые мечты по преобразованию Пылёвки,

познания об электромоторах (детально: о статорах, роторах, коллекторах…) и, пожалуй, всё.

Совсем немного, и уж, конечно, совсем не то. А ведь женщин-то магнитит иное: понимание

искусства, литературы, начитанность, в крайнем случае. Да понятно, конечно, что всё это лишь для

формы, для протокола знакомства. Женщина и сама физиологически нуждается в мужчине, ничуть

не страдая от ига его похотливых притязаний, как наивно думалось ещё совсем недавно. Более

того, она и сама находится в плену той же плотской жажды и ненасытности. И понятие

«целомудренность», казалось бы, защищающее её, придумано не ей. Этот колпак накинут на

женщину мужчиной для осаживания ей естественного напора. Так что за стенами почти всякой

женской крепости у соблазнителя всегда таится союзник и в какой-то степени предатель женщины

– это её собственное желание. И потому искусство обольщения, в сущности-то, элементарно:

всякий раз, имея дело с какой угодно женщиной, знай, что она, конечно же, не против того, чтобы

быть с мужчиной вообще и, возможно, с тобой в частности. Только вот эта тяга приглушена

культурными и прочими запретами. Ну, так разузнай её запреты. Обычно они увязаны красивыми

бантиками. Прикинь, за какой кончик бантика удобней дёрнуть, чтобы распустить. Главная

слабость всех её запретов в неосмысленности своих запретов. Соблазняя женщину, сделай малое:

замедлись в точке, где она уже сама чует, куда ты клонишь, заставь ждать, и скоро нетерпеливый

предатель на её крепостной стене махнёт тебе белым флажком. Самые же мощные и оттого

наиболее хрупкие запоры, напротив, лучше всего сбиваются прямо и открыто – ломовым,

кувалдным приёмом.

47

– Ох, ох, какая вы принципиальная, – говорит Роман девушке, которая сходу попытается его

отшить. – Да только что толку от ваших принципов, если все они шиты гнилыми нитками.

– Ну, уж не вам об этом судить! – пренебрежительно отвечает она, кажется, угадывая, кто к ней

пытается подкатить.

– Это легко доказывается. Я могу развратить вас за считанные минуты… Причём самым

примитивным способом.

– Ну! – почти взбешенно восклицает она. – Развратите! Может быть, прямо здесь, на улице?

Она уже понимает, что перед ней один из циников, которых она ненавидит больше всего на

свете и, даже рада случаю дать ему хороший отпор – пусть знает, какой бывает настоящая

девушка!

– Что ж, – спокойно соглашается Роман, – можно и здесь… Только, может быть, присядем куда-

нибудь. Ну, хотя бы на эту скамеечку.

Она, словно споткнувшись, с опаской смотрит на реечную скамейку и вдруг, принимая его

условия, садится, туго стиснув колени. Роман опускается на безопасном для девушки расстоянии,

тщательно вымеренном ещё при общении с Пугливой Птицей, и молча рассматривает её

симпатичное личико. Признаться, он и сам не представляет ещё, как будет выполнять своё

обещание. Ну, да всё определится по ходу. А пока – та же самая пауза. Паузы в этом деле вообще

полезны – они всегда ведут в нужном направлении.

– Ну, что же вы? – нервно напоминает она. – Ваше время идёт. . Вы уже потеряли целую минуту

или две…

– О, да вам и самой уже не терпится… – усмехнувшись, говорит Роман. – Не беспокойтесь, я

уже развращаю вас…

– Что?! – испуганно восклицает она и замирает, прислушиваясь к себе, чтобы проверить, не

происходит ли в ней и впрямь чего-то неконтролируемого. Так и слышится, как боязливо, с визгом

кричит она внутри себя: «Ой, мамочки-и-и!»

Роман смеётся.

– Да успокойтесь вы. Я, конечно, порядочный злодей, но чтобы так сразу… Давайте

дискутировать. Для начала назовите какое-нибудь своё моральное правило.

Она теряется, не находя, что сказать.

– Ну, вот видите, – всё так же спокойно и насмешливо замечает Роман, – вы так любите свои

моральные правила, что даже не можете сразу вспомнить ни одного из них.

– Причем здесь любите… – обиженно говорит она. – Ну хорошо, вот вам такое правило: человек

должен быть правдив.

– О-о! Да вы серьёзный противник! Что ж, тут я сразу проиграл. Один-ноль в вашу пользу. Вы

правы – человек должен быть правдив. И, проиграв, хочу попросить вас только об одном:

пожалуйста, будьте правдивы во всём нашем дальнейшем диспуте… То же самое обещаю и я.

Никаких фокусов и обмана. Давайте дальше. Ну, вот если взять такое представление (можно

теперь я предложу?): считаете ли вы, что девушка до замужества не должна иметь мужчины?

– Разумеется. Именно так я и считаю, – твёрдо отвечает она.

– О, как много я уже знаю о вас! Вы меня этим мнением, а так же фактом, даже интригуете

слегка. Что ж, и тут я почти согласен с вами. Но только ответьте, пожалуйста, чётко и ясно –

почему именно нельзя? Вы отвечайте, а я буду перебивать вас только двумя вопросами (я ведь

обещал простоту способа): зачем? и почему?

Девушка сбивчиво объясняет, но после нескольких «зачем?» и «почему?» оказывается в тупике.

Её принцип – упругий, ещё скрипящий новизной, но никогда до этого не попадавший в такой излом

– уже в трещинах, как старая штукатурка, скрывающая дранку истинной основы. А белокурый

злодей, сидящий на расстоянии вытянутой руки, задумчив, спокоен и, кажется, не только не

радуется своей победе, а больше грустит о ней, медленно произнося слова завораживающим

мягким басом.

– А вот стыд, стыдливость, – продолжает он, даже и глядя-то куда-то в сторону, чтобы быть

непричастным к этому почти что саморазрушению, – это всегда хорошо?

– Ну, а как же без стыда?! – снова с какой-то надеждой вскидывается девушка.

– Он нужен всегда?

– Ну, а как же? – уже не с той убеждённостью произносит она.

– Конечно, стыд необходим, – как с чем-то, к сожалению, неизбежным, соглашается Роман. – Но

даже и эта истина не абсолютна. Одна моя дальняя родственница умерла от стыда…

– Вы обманываете! Как это можно?! – испуганно удивляется девушка, глядя широко открытыми

глазами. От её недавней воинственности нет и следа.

– Давно это было. Тогда от села до села ещё на телегах ездили. Моя родственница (ей было

около двадцати лет) шла со станции, а это было, поверишь ли, около ста километров. Её догнал на

телеге один мужик, односельчанин и, конечно, подсадил. Хороший, в общем-то, умный мужик. А

вся дорога – сплошная степь. Ну, и что, дело житейское, захотелось ей по-маленькому… А стыдно.

Ехала она и всё терпела, не знала, как сказать, и дотерпела, в конце концов, до того, что у неё

48

лопнул мочевой пузырь. Ты только представь! Кругом степь на сотни километров, куда ни глянь, а

они в одной этой точке, на телеге. Рядом с ней мужик, который в жизни уже всё видел-перевидел. У

него и собственные взрослые дочери были. Да он бы даже не оглянулся, если бы она спрыгнула с

телеги да присела пописать. А ей стыдно! И она от этого умерла! Вот тебе и стыд! Вобьют в голову

молодым дурочкам какие-то принципы, а они потом даже не догадываются хотя бы просто

задуматься о них!

Прервавшись, Роман тяжело вздыхает. Уже не раз рассказывает он эту, слышанную от матери

историю, которая давным-давно произошла с одной из девушек по материной родове, и всякий

раз, рассказывая, всерьёз расстраивается от глупости той молодой родственницы.

– Сейчас-то, конечно, ни одна бы двадцатилетняя от такого не умерла, – продолжает он. –

Однако всякой нелепости у нас в головах и сейчас не меньше. Вот хочешь услышать моё

откровенное признание, как мужчины?

Она слушает его, почти испуганная таким неожиданным и для самого Романа напором, и лишь

согласно кивает головой.

– Всякий раз, видя обнажённую женщину, уже после близости с ней, я чувствую себя чуть-чуть

одураченным. Да-да, именно так. Почему? Да потому что не ощущаю уже к ней прежней сильной

тяги, «дури», как говорит мой деревенский отец. И тогда я думаю: «Ну, стоило ли мне убивать на

это, так сказать, достижение столько сил?» Думаю так, а сам уже в этот момент знаю, что пройдёт

немного времени и любая женская коленка снова затуманит мне мозги той же «дурью», и я, забыв

про всё на свете, снова ломанусь в том же направлении. А всё почему? Да потому что я вырос в

такой закрытой, такой девственной среде, что теперь меня шокирует всякая эротическая деталь.

Но если бы я жил в более откровенном мире, если бы женского и обнажённого я видел больше, то,

наверное, этой «дури», этой напряжённости было бы во мне поменьше. И тогда я свою энергию

тратил бы на какие-то благие дела и достижения, а не на ублажение своего физиологического

демона. Так почему же, спрашивается, мы живём по этому запретительному ханжескому правилу?

Ведь преодоление возможно не только через запрет чего-либо, но и через насыщение им. Вот,

кстати, одна из причин того, что ханжеские общества развитыми не бывают.

Пожалуй, в этот раз он увлекается слишком. Отпущенное ему время уже давно закончилось.

Однако девушке это уже всё равно. Она сидит грустная, задумчивая, почему-то почти несчастная.

Пора с ней прощаться. Первая встреча важна не продолжительностью, а яркостью. Затянутое

свидание утомляет, а краткое, но яркое заставляет думать, размышлять и помнить.

Некоторое время побыв с девушкой на «ты», Роман снова возвращается к «вы», словно на тот

же берег отчуждённости, с которого началось их общение.

– А давайте увидимся завтра на этом же месте, чтобы, собравшись с мыслями, вы дали мне

решительный отпор, – предлагает он.

– Хорошо, – отвечает девушка, но уже сейчас настолько нерешительно, что не понятно, придёт

ли она вообще.

Приходит. Более того, с робостью, но уже многое понимая наперёд, соглашается погостить в

общежитии. Если бы все её принципы были вроде глинянных горшков и находились в каком-нибудь

мешке, то сегодня она могла бы вытряхнуть из этого мешка лишь обломки и черепки. За двадцать

четыре часа примитивные, но ядовитые вопросы «зачем?» и «почему?» завершили свою

разрушительную работу.

Свою очередную победу Роман принимает равнодушно, несмотря на то, что у девушки он

первый мужчина. Ему даже хочется, чтобы, очнувшись, новая женщина возненавидела его за

кавардак, устроенный в её личности. Но этого нет. Есть лишь благодарность, от которой хочется

отвернуться. А её заявление об открывшейся широте взглядов ввергает в тоску. Закинув руки за

голову, Роман лежит, глядя в закопчённый, давно не белёный общежитский потолок. Ну, кто вот он

сейчас? Дьявол что ли? Может быть, объяснить ей теперь, что его вчерашние вопросы были

однобоки, с намеренным игнорированием духовного. Он это духовное просто взял и обогнул. Да,

конечно, какая-то прибавка свободы в её взглядах есть. Но это нечто вроде «нижней» свободы. А

если бы она поднялась к любви, испытав эту близость на духовной высоте, то обнаружила бы иную

свободу, не сравнимую ни по величине, ни по «качеству» с полученной. Однако, если она сейчас не

видит никакой разницы, то нужен ли ей этот «верх»? У кого в её возрасте есть верхняя, духовная

сфера? Что поделать, если жизнь так скудно и не сразу подпитывает нас духовным? Оно, это

духовное, слишком массивно, чтобы молоденькие девчонки успевали его осваивать. «О Господи, –

грустно думает Роман, – найдётся ли среди них хоть одна, у которой бы её нравственным

принципы были не штампованными, а осмысленными?»

Мир от недостатка истинного в нём видится не слишком прочным. Нехорошо, конечно,

разрушать его ещё больше. Однако в этом умножении греховности мира есть тонкое, тёмное, но

приятное наслаждение, такое же, как при вытаптывании ровного снежного наста в огороде. Только

детское удовольствие от разрушения было не прочувствованным, не прояснённым, а теперь оно

вполне очевидно. Этот уже отлаженный, отрепетированный поток женщин не оставишь просто так.

Белый снег валиот и валиот – женщинам не видно конца. А значит, надо вытаптывать и

49

вытаптывать… Ещё возвращаясь из армии, Роман думал, что женщина, недоступная, как ей и

полагается по природе, может до мужчины лишь царственно снисходить. Но как быть, если они

постоянно «снисходят» и «снисходят»? В воле женщины – воля природы. Игнорировать её

снисхождение противоестественно. Потому-то ты, мужчина, и владеешь женщинами. Хотя

владеешь ли? Не та ли природа владеет и тобой, подстёгивая тебя всякий раз, когда ты, раздувая

ноздри как лось, ломишься через кусты и преграды то к одной, то к другой, как бы победе. Можно

ли этот чёртов Большой Гон хотя бы как-то утишить? Чем разбавить горячую,

легковоспламеняющуюся кровь? Только бы лучше не водкой, старостью и болезнями, а рассудком.

Но что значит сейчас этот робкий рассудок? Да ничего: «суха теория, мой друг, а древо жизни

зеленеет». Ох, и зеленеет же оно, это древо! Так кучеряво зеленеет, что уже и не до обуздывающих

теорий. Хорошо бы вообще ненавидеть этих порабощающих женщин, да не выходит. Выходит

разве что иногда немного издеваться над ними. Купить с получки килограмм дорогих шоколадных

конфет (чаще всего «Весну» или «Буревестник») и по штучке раздавать знакомым и незнакомым

женщинам, внутренне насмехаясь над их светящимися улыбками, над их падкостью на словечки и

подарочки. Но, по сути-то, это вода всё на ту же мельницу. Женщин от такой насмешки над ними

лишь прибывает.

Этому помогает и ещё одно соблазняющее умение, открытое в себе Романом и

сногсшибательно действующее в ресторане. Это открытие – танцы. Всё начинается однажды с

лезгинки, заказанной компанией шумных горячих кавказцев. Музыка такая, что заставляет

непроизвольно подёргиваться руки и ноги. Роман сидит, наблюдая за движениями танцующих и

вдруг находит, что ничего сложного в этом танце нет, чувствует, что он может даже и лучше. И уже

не может утерпеть. Выходит чуть подвыпивший, разгорячённый, оказавшись, блондинчатый и

голубоглазый, на голову выше своих лихих черноглазых соперников, и показывает «как надо», не

уступая, а даже значительно опережая их в скорости и чёткости. В одном же месте делает и вовсе

невероятное – сдваивает ритм так, что за один такт успевает сделать два одинаковых движения. И

это сходу, с первого раза. Уж если что есть, так того не отнимешь. Танцуя, он вроде бы ничего и не

придумывает. Напротив, перестаёт думать и полностью отпускает, отдаёт себя музыке. Примерно

так же поступал он в спарринге при рукопашной схватке, отдавая себя своему внутреннему зверю,

как называл этот внутренний выплеск прапорщик Махонин. Не зря же и теперь, выходя в круг,

Роман старается найти самого быстрого, самого умелого танцора и «сделать» его. И его «Тающий

Кот» всегда выходит победителем.

После первой же лезгинки Романа восторженные кавказцы в качестве подарка посылают на его

столик бутылку водки. А потом, в каждый очередной его визит в «Пыльные сети», все завсегдатаи с

первыми же звуками любой быстрой мелодии начинают выжидательно поглядывать в его сторону.

Но ему-то интересны, конечно, не завсегдатаи. Даже самая красивая из женщин после его

быстрого танца уже не может отказать и в медленном…

Лёжа как-то на койке в общежитии и читая книгу модного писателя-деревенщика, который не

рассуждает даже, а художественно ноет о разлагающихся нравственных нормах, Роман вдруг

спохватывается про себя: а где же он-то свои нормы оставил? Он что, уже не деревенский? Ведь,

судя по рассуждениям этого писателя, он просто деградирует, потому что не вправе хотеть женщин

в такой степени, в какой он всё-таки почему-то хочет их. Но как можно не желать женщин, если они

есть? Причём как раз для того, чтобы их желали. Вот ведь в чём заковыка-то! А что же, сам-то этот

писатель никогда никого не хотел? Он что же, ненормальный какой? Больной, что ли? Или у него от

природы заужены эти физиологические потребности? Ну, тогда ему, конечно, легко учить и

монашеские проповеди петь. А при чём тут его кивки на народную нравственность? Народ всегда

был максимально раскован в тех общественных, политических и прочих рамках, которые имел. И

всегда станет ещё раскованней, если рамки будут шире. Народ, как умная вода, всегда займёт все

возможные границы того нравственного сосуда, в который он влит.

Ущербность своего образа жизни Роман хорошо осознаёт и без каких-либо кивков на высокую

нравственность народа, и без всякого писательского нравоучительства. Ведь, в сущности-то,

увлечение женщинами – это самый простой способ обращать свою жизнь в забвение, сливать её в

песок. Жизнь вообще обладает какой-то феерическо-развлекательной агрессией. Отдайся весь без

остатка ярким впечатлениям и наслаждениям, и от твоей личной жизни не останется ничего. Она

вся растворится в этом сладком сиропе. Очевидно же, что настоящее удовольствие и

удовлетворение жизнью состоит не в развлечениях, не в лёгких поверхностных приключениях, а в

духовной наполненности души.

В воскресенье не надо тащиться на работу. Можно поспать чуть подольше, а потом сходить в

магазин за продуктами. У прилавка небольшая очередь, позволяющая неспешно ворочать

мыслями. Состояние всё ещё какое-то полусонное: «поднять подняли, а разбудить не разбудили».

«А, кстати, с кем я сегодня ночевал? Ведь я же сегодня с кем-то спал… Но с кем?!» В

растерянности Роман даже прикрывает ладонью открывшийся рот. Вчерашняя или уже

сегодняшняя женщина ушла рано утром, но он не помнит ни лица её, ни фигуры, ни имени. Была

просто «какая-то женщина», и всё. Женщина вообще, в принципе. Тут впору протрясти головой,

50

окончательно проснуться и задуматься на один порядок сильнее. Пора либо бросать весь этот

разврат, либо научиться как-то оставлять его в памяти, потому что, как бы там ни было, но это тоже

жизнь.

У женщин, как и у снов, общее свойство легко забываться. Костик запоминает их с помощью

фантиков. Делая попытку хоть как-то самосохраниться, Роман вспоминает и записывает в книжку

имена женщин, а если имена сдваиваются или страиваются, подписывает характеристики: какие-то

особенности вроде цвета волос или глаз. А ещё для описания сути женщин находятся различные

цветовые определения, которые кажутся наиболее памятными. С самого детства, с момента, как

он попал в райцентре под автобус, этот «спектральный анализ» срабатывает сам собой. Поэтому в

его книжке появляются характеристики: «золотистая», «бледно-розовая», «с синевой»,

«малиновая»… Интимные детали фигур он не трогает, опасаясь возможной потери книжки.

Конечно, нашедший его досье, никогда не узнает автора, однако, как думает Роман, такое подлое

явление, каким является он, не вправе открываться миру даже анонимно. Впрочем, для

достоверности памяти таких заметок всё равно не хватает, а перенимать опыт Костика с его

фантиками, по выражению же Костика, западло. Пусть я почти такой же, как он, а всё равно в чём-

то лучше. Но – стоп, стоп, стоп! Да ведь тут-то его дырявой памяти поможет тот же дорогой,

бережно хранимый фотоаппарат «Смена-6», когда-то подаренный отцом!

Женщины и девушки фотографироваться любят больше, чем мужчины. Ну, так они и в зеркало

смотрятся чаще. Можно сделать просто портретный снимок. А можно и не портретный. Когда есть

отношения – женщинам и самим интересно сняться откровенней. А это уже коллекция. Коллекция

фотографий, но выходит, что и коллекция женщин. Она хранится отдельно в чёрном пакете, вместе

с пачками неиспользованной фотобумаги, который обычно боятся открывать. Теперь победы

обретают дополнительный смысл – уже само увеличение коллекции кажется не меньшей

ценностью, чем сама победа. Победы, полученные в результате возрастающего искусства

соблазнителя, вроде как дешевеют, а коллекция дорожает.

Однако, как ни уговаривай себя, как ни переводи этот пустой образ жизни в какие-то другие

формы, например, в форму того же коллекционирования, общее разочарование остаётся.

Любопытного в женщине обнаруживается куда меньше, чем ещё совсем недавно грезилось из

юношеского целомудрия. Теперь-то уж понятно, например, что женщина не может быть красивой

единственно от того, что она обнажена. Оказывается, красота – это не когда что-то обнажено, а

когда обнажено именно красивое. Но почему как раз именно сильно развитые женские формы и

отталкивают. Почему именно это впечатление кажется особенно грубым? Хотя, как это

отталкивают? Уже отталкивают? Опа-па! Так ведь это похоже на отрыжку! На пресыщение!

Приехали, дорогой! А что ж так быстро? Может быть, потому что женщин было уже слишком много

для тебя? Конечно, никакое это не пресыщение, но, кажется, Женщина, как одна из категорий

жизни, постигнута. Если только это заявление не слишком безответственно… Полностью постичь

такое явление, как «женщина», в двадцать лет?! А дальше, простите, что делать? Чем в этой

длинной жизни заниматься ещё? Уже не жить? Уже хватит? А может быть, это разочарование не от

пресыщения, а от опытности? От всё большей изощрённости вкуса? От понимания, что сильно

развитые женские формы не гарантируют страстность? Ведь тут, более того, наблюдается даже

нечто обратное – чем более женщина сексуальна внешне, тем меньше в ней страсти и огня. Как

будто её страсть растрачивается через саму внешнюю сексуальность. И напротив, внешне

неприметная женщина (серенькая мышка) может оказаться настоящей бомбой. Ну как тут не

сделать вывод, что крутые женские формы – это чаще всего обманка, излишность?

Так это или не так, но дух любовных приключений становится дряблым и вроде как

необязательным. Куда спокойней видеться с несколькими, особенно сильно привязавшимися

женщинами, установив некий распорядок встреч. Плотское удовлетворение есть, и ладно. Понятно,

что всё это неправильно. Понятно, что надо спасаться. И способ известен. Спасение твоё в такой

женщине, как Люба. Или ей ещё не время? Хотя почему не время? Да потому, что хоть душевной

грязи в установившейся жизни больше, чем надо («хорошо, что я вижу это сам»), из неё всё же не

хочется вылезать. Затянуло. Кажется, до нового витка духовного, до потребности любви нужно

снова дозреть. Только как дозреть на такой почве?

– А зачем вы хотите со мной познакомиться? – спрашивает его одна из очередных женщин,

мимо которой он просто не может пройти. – Для коллекции?

– Ну зачем же? – сбившись от такого точного, но банального попадания бормочет Роман. – Не

для коллекции, а для общения. Может быть, мы с вами подружимся. И вообще… Дайте вашу сумку,

я помогу.

Женщина удивлённо вскидывает брови и разжимает руку, отпуская сумку.

– Если вы не ищете лёгкого знакомства, – наставительно произносит она, – то надо быть очень

наивным, надеясь вот так на улице, в толпе, встретить единственного человека. Единственные не

находятся так просто. Это слишком несопоставимо: единственный и случайный…

Пожалуй, в её рассуждениях что-то есть. Но сейчас важней другое. Они ведь наверняка идут к

её дому и где-то обязательно остановятся: за квартал от дома, у подъезда или у дверей квартиры.

51

Этот момент нельзя проиграть. Окидывая женщину взглядом, Роман невольно пытается

представить эту, пока ещё незнакомку, без одежды, без этой красиво вязаной, наверное,

собственными руками, шапочки. Всё-таки как мило, когда у женщины есть вещи, сделанные её

руками. Это придаёт им особое обаяние.

Незнакомка продолжает воспитывать, он во всём соглашается с ней, словно не слыша

наставлений. Пройдя по улице Ленина, они сворачивают под арку во двор, потом так же резко под

очередным прямым углом в подъезд и поднимаются по лестнице. У дверей останавливаются, но

лишь для того, чтобы она, продолжая рассуждать, отыскала в сумочке ключ. То ли она не замечает

спутника, то ли не помнит, что идёт с чужим, пока что без имени, человеком. Кажется, ей и самой

удивительно всё, что происходит вопреки её установкам, правильным речам и чёткой логике.

В квартире женщина, скинув пальто, оказывается в дорогом светлом платье. Прихожая отделана

под раскалённую красную кожу – всюду приметы полноценного семейного гнезда. Замужних

женщин Роман избегает принципиально, но не из-за каких-то страхов, а из-за сочувствия к

собратьям (не надо во всём уподобляться Костику). И потом: глупо лезь к занятым, когда полно

свободных. Замужние обычно выделяются на улице озабоченностью, внутренним сосредоточием,

спокойным, даже равнодушным отношением к посторонним мужчинам. А тут осечка – печать

замужества на этой женщине бледноватая, словно с выветрившимися чернилами, и даже

хозяйственная лёгкая сумка не выдала её на улице. Но что уж теперь… Назад не

раззнакомишься…

Раздеться она не предлагает, словно он заметен ей лишь для наставлений. Сняв и повесив

куртку поверх чужого мужского пальто, Роман проходит за ней в комнату. Продолжая слушать и

поддакивать, он медленно приближается к ней, обнимает за талию и словно обжигается плотью.

Ошеломление от её тела многократно превосходит ожидание. Женщина мягка и податлива. Всё,

что она делает теперь, – это лишь замолкает. Но её молчание после длинных речей кажется

возбуждающим само по себе. С минуту, затаённо обвыкнув в тесных объятиях незнакомца и

словно напитавшись его желанием, она легонько, необидно отталкивает в грудь. Потом, отступив

на два шага, медленно наклоняется, берётся за подол платья и скрещенными руками поднимает

его над головой, вспыхнув тугими ногами в розовых колготках. Роман не может сдержаться, чтобы

не потянуться, позволяя истоме свободней разлиться по всему телу.

Потом, отдыхая под смятой простыней, вяло натянутой как попало, он думает, что, в общем-то,

как бы пошловато всё это ни выглядело, но и связи без всяких чувств – это одна из самых ярких

красок жизни. Конечно, не всегда у него выходит это так ошеломительно и быстро, как сейчас, но

эту розовую вспышку колготок он не забудет, даже имея когда-нибудь самую прекрасную, самую

любимую жену. И сможет ли он потом быть верным, зная о возможности таких внезапных,

случайных радостей?

С этой женщиной, которую зовут Марина (кажется, Марина четвёртая – надо уточнить по

записям) он встречается потом с неделю, до возвращения её мужа с курорта.

Окончательно прощаясь после пятой встречи, они стоят в красной, так и не потерявшей

раскалённости, прихожей.

– В первый раз ты так много тараторила, – с улыбкой вспоминает Роман, – я никак не мог

дождаться окончания лекции.

– Это от растерянности, – признаётся она. – Я на самом-то деле вроде бы и не хотела ничего,

да слишком уж долго отсутствовал Коля.

– Ты часто изменяешь ему?

– Не часто, но бывает, – потупившись, сознаётся она и в этом. – Конечно, дело тут не только в

разлуках. Любовь, какая бы она ни была, всё равно слабнет и проходит. Проходит. . И ничего тут не

попишешь. А без живого в душе нельзя. Только увлечения и спасают. .

– Скажи мне, – просит он Марину, – каким ты видишь меня как женщина?

– В тебе притягательно нечто противоречивое, – подумав, отвечает она, – ты мужественный, но

очень тонкий и нежный. Ох, наверное, многим ещё бабам попортишь ты жизнь…

Спасибо ей за искренность. Можно ли считать её развратной, если, по её словам, не надёжны

сами чувства, которые нам даны? Когда чувства теряют силу, они идут на костылях принципов.

Только кто-то мирится с этими костылями, а кто-то – нет. Неужели ж и природа самой любви

такова, что срок её означен? Выходит, чувство Любы и Витьки тоже обречено? Книги по психологии

и газетные статьи ничего не проясняют на этот счёт. Возможна ли любовь неисчезающая? Как

сберечь чувство, если оно возникнет? Не хочется обретать новое разочарование – разочарование

в вечности любви. Если нет таковой, то к чему тогда всё? Хрупки, оказывается, не только

представления других – не более прочны и свои собственные.

* * *

Факт, что Серёга живёт буквально в соседнем от общежития квартале, делает, наконец, вину за

затянувшийся визит совершенно непростительным. «Всё – сегодня после работы и пойду».

52

Найти его оказывается проще простого: вот он дом, вот подъезд. Серёга живёт на пятом этаже.

Странно, что дверь с привинченной серебристой табличкой «12» обита мягким, пухлым

дерматином, а ручка на ней красивая, бронзовая, в виде львиной головы. И это дверь друга

детства? Как-то не вяжется она с ним. Соседняя – простая деревянная дверь – подошла бы

больше. Только, может быть, и Серёга уже не тот? Что ж, пора сверить их взгляды на жизнь. Хотя

свои-то лучше бы и вовсе никак не выдавать. Надо звонить, а Роман не решается. Стоя перед

чистенькой квартирой Серёги, он чувствуется себя монстром, вылезшим из болота, с которого на

площадку натекает лужа грязи.

Нет, поистине в жизни всё рядом. Оказывается, для того, чтобы встретить лучшего и

единственного друга, надо было лишь пересечь небольшой квартал, по сути, один двор с детской

песочницей, подняться по лестнице и, немного помявшись, нажать кнопку звонка.

– И куда же ты, к чёрту, запропастился?! – совершенно нормально приветствует Серёга самым

лучшим для этого случая приветствием. – Проходи давай! Я слышал, что из Пылёвки-то ты уехал

ещё летом.

– Да некогда всё было, – виновато бормочет Роман, – пока осваивался: то да сё…

Принимая друга, Сергей широко разводит руками в своей однокомнатной, переполненной

книгами квартирке, прикидывая, куда его усадить. Конечно же, Серёга тоже изменился, но не

расширился и не омужичился, как Боря Калганов, а, напротив, вытянулся, высох, хотя понятно, что

ни армейских «физо», ни строевых он не видел, да, наверное, и не увидит. Взгляд его теперь

спокойный, пристальный и уже совсем по-взрослому умный. Интеллигент, одним словом. И никуда

тут не денешься. Приятно почему-то осознавать, что твой друг – интеллигент.

Серёга в эти дни немного прихварывает: его мелкие непредсказуемые несчастья остаются при

нём – надо ж умудриться простыть в самом начале пока ещё тёплой зимы. Вот и греется теперь в

тёмно-синем свитере с глухим до подбородка воротником, швыркая красным носом. И голова его

на этой цилиндрической подставке воротника кажется ещё более внушительным кочаном, чем

прежде. Как не улыбнуться тут уже от одного его вида? Ах ты, чудо-чудище!

Усевшись в кресла, они продолжают с приятным полуузнаванием рассматривать друг друга. На

лице Серёги всё большое: и нос, и губы. Но глаза у него непропорционально большие даже среди

всего большого. Таких громадных, беззащитных, с длиннющими ресницами глаз у людей не бывает

вообще. Это глаза коровы или какого-нибудь другого добрейшего существа. Их моргание похоже на

широкие яркие всплески. Пожалуй, женщины обязаны любить Серёгу лишь за одни эти

очаровывающие озёра, из чистоты которых не выплыть ни одной. Наверное, и мир через такие

приборы представляется другим: широкоформатным, выпуклым и с миллионами оттенков. Из-за

своих крупных черт лица Серёга всегда казался забавным. Когда они в детстве купались в

Ононской протоке, то вода через его ноздри-пещеры затекала в нос. Поэтому нырял и плавал он,

обычно зажав нос пальцами. Но это же умора: видеть человека, который плывёт, держа себя за

нос над водой! Однажды он прищемил нос длинной деревянной прищепкой для белья, и плывущий

Роман, увидев его, так глубоко хлебнул воды от внезапного хохота, что едва потом прокашлялся. И

как теперь, помня эти эпизоды, не смотреть на друга без улыбки? «Нет, дорогой мой, ты просто

обязан быть великим человеком. Я знаю, что ты куда умней и талантливей меня. Но я тебе не

завидую. Я с радостью принимаю твоё превосходство по части способностей и ума. Я не хочу ни в

чём тебя превосходить. Мне приятней лишь просто как-то присутствовать в твоей жизни. Мне

достаточно знать, что ты, такой умный, считаешься со мной. Мне нравится противоречить тебе,

перебивая какую-нибудь твою умную мысль, но, пожалуй, лишь затем, чтобы показать, что я тоже

что-то соображаю. Давай, Серёга, дуй вперёд! И я от всей души буду гордиться тобой».

– Слушай, – говорит Роман, обведя взглядом квартиру и почему-то снова вспомнив бронзовую

ручку на двери, – а ведь ты, кажется, нехило устроился.

– А-а, – вздохнув, отвечает друг. – Знаешь, как всё это неловко? Квартира-то бабушки жены.

Живу на всём готовеньком. Стыдно.

Ну, если так, то конечно. «А я вот так бы смог? Тоже, наверное, нет».

Разговор начинается медленно, а, набрав обороты, становится сумбурным, скачкообразным –

тому и другому не терпится рассказать о себе, причём как-то всё сразу. О родителях умалчивают

совсем, чтобы не заговорить о родителях Серёги.

– Да уж, все наши революционные Пылёвские планы оказались нереальными, – говорит

Серёга. – Я понял это раньше тебя, потому что больше видел, что там творится.

– Да планы-то, может быть, и ничего, – пожав плечами, отвечает Роман, – просто мы ещё сами

не те. Мы ещё до них не доросли.

– Так ты не отказался от всего, о чём мы переписывались?

– Когда уезжал, то думал, что отказался. А теперь – не знаю. А что ещё в жизни останется без

этих планов? Посмотрим, как всё дальше повернётся. О, да меня же там чуть не женили! –

вспоминает вдруг Роман и рассказывает всё сначала о Светлане Пугливой Птице, а потом и о

Бабочке Наташке.

Ну, а если уж пошла такая тема, то доходит очередь и до городских приключений, о которых

53

Роман, вдруг неожиданно для себя, рассказывает с какой-то бравадой, невольно перенятой у

Костика. (Лучше уж рассказывать лихо и с вызовом, чем виновато.) Серёга слушает, опустив голову

и неловко, будто стеснительно, улыбаясь. Нет, наверное, не стоило всё это вываливать ему. А с

другой стороны, он же друг, а не отец, от которого надо что-то скрывать. Может быть, как раз ему-

то и надо выложить начистоту всё о своих похождениях…

– Вот этим-то ты и был занят всё это время? – спрашивает Серёга.

– Этим, – неожиданно покраснев, признаётся теперь Роман.

– Ну-ну… Понятно…

– А ты как? Как твоя жена? Где она сейчас?

– На лекциях. Это я приболел да дома сижу.

– И как тебе, в общем и целом, женатая жизнь?

– Нормально. Можно даже сказать хорошо, – сдержанно после откровений Романа отвечает

Серёга.

Он протягивает руку и достаёт с полки чёрный пакет с фотографиями. Пакет точь-в-точь, как в

общежитии с коллекцией. И вдруг неожиданная фантазия – а что, если фотография его жены

хранится и в его пакете?! Город невелик, район у них один… Спасает здесь лишь его табу на

замужних. Хотя как он может так думать о ней? Что такое изнутри толкает его на подобные гадкие

предположения?! Вот взять бы и острым ногтём прищемить в себе эту мерзость! Пока не раскрыт

пакет, интересней загадать другое: чем же отличается девушка, ставшая женой лучшего друга, от

девушек из его коллекции?

Ах, вот она какая… Лицо её, конечно же, не знакомо. Пожалуй, она красавица: чёрные

вьющиеся волосы, тёмные глаза, носик с маленькой покатой горбинкой. Кажется, она и впрямь

какая-то особенная. Так что успокойся, пижон, для таких, как она, ты мелко плаваешь.

Серёга тоже смотрит на карточки. Лицо тлеет спокойной улыбкой. Понятно, как сильно и нежно

любит он свою жену.

– Не пойму, – говорит Роман, – она что, не русская?

– Еврейка, – отвечает Сергей, извинительно улыбнувшись. – Я, если честно, сначала даже

сомневался… Ты же знаешь, как у нас косятся на евреев, хотя и без конца долдонят об

интернационализме.

– А как её звать? Ты мне про это даже не написал…

– Элина.

– Элина? А что? Красиво.

– А тебе как они, евреи?

– Да никак. Я их, можно сказать, и не знаю. В Пылёвке их нет. На заставе тоже что-то не

встречал. Татары были, башкиры были, чеченцы были, а вот евреи – нет. Нет их и на заводе, где я

сейчас работаю. Они вообще какие-то редкие. Среди моих женщин евреек тоже не было.

Серёга вздыхает, успокоенный этой реакцией друга.

– А у нас в училище чего только о них ни болтают. Сначала меня это напрягало, а теперь я вижу

даже какое-то достоинство в том, что моя жена – еврейка. Всё-таки евреи – великий народ. За

ними культура, которая является осью всей мировой культуры…

– Да какая разница – осью или не осью, – говорит Роман. – Так и так все нации скоро

перемешаются. Меня на заставе заставили как-то лекцию по национальному вопросу подготовить,

так я столько литературы пропёр. И даже кое-какие свои выводы сделал. Замполит сказал, что

нигде такого не читал.

– И что же ты такое вывел? – удивлённо спрашивает Серёга.

– Я сказал, что если эволюционно каждая нация приспособилась лишь к какому-то

определённому климату, то теперь, когда мы можем жить где угодно, порода людей должна быть

универсальной. Так что, нам надо перемешаться хотя бы уже из-за этого. Ну, для увеличения

возможностей каждого человека… Так что, стоит ли переживать по таким пустякам, как

национальность?

Серёга, потупившись от его наивных выкладок, всё же рад и такой поддержке.

– Ну, а как у вас всё вышло-то? – спрашивает Роман.

– Да обыкновенно… Вроде бы даже случайно, – отвечает Серёга, отделяя целомудренной

улыбкой чистое от того нечистого, что может прийти сейчас в голову его слишком уж искушённого

друга. – А, может, и не случайно… Как судьба… Знаешь, я ведь поначалу-то и внимания на неё не

обращал. Да и она тоже. Но однажды после лекции… Вот именно: «однажды», потому что, как

рассказывала потом Элина, на неё просто что-то накатило… Так вот, подходит она ко мне уже в

раздевалке, как нам уже из института выходить, тянет за рукав в сторону и спрашивает: «Можно с

вами поговорить?» Смешно, но она и называла-то меня тогда на «вы». Вижу, она какая-то убитая.

Думаю, несчастье у неё какое-то, что ли… «Да нет, – говорит, – просто настроение мерзопакостное.

Почему-то грустно и одиноко…» А я до неё как-то ни с кем и познакомиться не мог. Я почему-то

боялся всех… А тут, вроде, ничего страшного. Решил её проводить… Ну, то есть, она сама

попросила… И только тут-то я к ней и присмотрелся. – Серёга кивает на фотографии, как на самое

54

веское доказательство. – Приехали домой, вошли, а в квартире никого… Только ты не воспринимай

всё это как-то… низко, что ли… По форме-то тут вроде всё просто, но на самом деле не так…

Роман внимательно слушает друга с высоты своего опыта. Конечно, ситуация Серёги банальна.

Странно даже, что после такого обычного визита к девушке можно сразу сделаться мужем. Уж его-

то главное знакомство будет необычным и неожиданным. Это будет не просто знакомство, а

потрясение, событие, великий случай, казус, в общем, всё, что угодно, но только что-то очень

отличное от того, что бывает у него сейчас.

– Ты не подумай ничего плохого, – снова просит Серёга, настороженный его нечаянной улыбкой.

– Сначала, когда мы к ней приехали, я и сам подумал не то, что надо. Так нет. . Ну, в общем, я у неё

первый. Был, как говорится, факт, удостоверяющий это.

Конечно, ему неловко сообщать такие детали о любимой женщине. «Стоп, стоп, стоп – не надо

воспринимать его каким-то тюфяком», – думает Роман, понимая, что Серёга и здесь значительно

превосходит его. Легко перешагнув через эту сладкую, притягательную грязь Большого Гона, он

свободно расхаживает в иных, недоступных высях. Серёга уже сейчас находится на такой

духовной высоте, о которой тут ещё мечтать да мечтать.

– Скажи честно, – всё же спрашивает Роман, – а у тебя-то был кто-нибудь до неё?

Покраснев, Серёга отрицательно качает своей большой опущенной головой.

– И что ты хочешь этим сказать? – спрашивает он, глядя исподлобья.

– Хочу сказать: счастливые вы люди. Я тоже мечтал о таком варианте, но у меня не вышло. Всё

сорвалось. А вы должны жить хорошо и дружно. Ты в ней не сомневайся. Она у тебя что надо.

Ведь вот так сходу влюбиться в такого, как ты – это просто ненормально.

Сергей польщено смеётся и дружески тычет его кулаком в плечо – совсем как делали они это в

детстве. И сейчас это означает простое: спасибо, друг.

– А я вот, видно, ещё не дозрел до такого, – искренне признаётся Роман. – Сейчас я даже не

понимаю, как это можно жить с одной женщиной? Без всей этой вертячки я себя уже не

представляю.

– Так увлекись каким-нибудь делом… – уже куда теплее советует Серёга.

– А разве это не дело?

– Да я же серьёзно, – почти строго настаивает друг. – Бог с ними, с этими пылёвскими

проблемами. Найди другую сферу приложения. Какую-нибудь профессию настоящую освой.

– Нет, – возражает Роман, – лучше копить не всякие там профессиональные знания, а самые

главные – жизненные. Те, с которыми понятней жить.

– Тогда начни с каких-то духовных категорий. Читай что-нибудь, занимайся, обогащайся…

– Я психологию изучаю.

– Правда?! – восхищённо восклицает Серёга.

– Конечно. Надо же знать многообразие подходов к женщинам.

– А-а, – разочарованно вздохнув, машет друг. – А мне всё времени не хватает. Давно уже

мечтаю по-настоящему почитать античную литературу. Ну, слышал, наверное, про Персея,

Андромеду, Геракла…

– Эти сказки? – удивляется Роман.

– Э, сказки тебе! Да на этих сказках вся европейская культура зиждется.

– Всё у тебя что-то на чём-то зиждется, – поддразнивая его, смеётся Роман. – А зачем она, эта

культура? В чем её смысл?

– Как это в чём?! – взрывается Серёга.

Говорят они ещё долго. Так вот, оказывается, чего не доставало в жизни – такого вот и бурного,

и вдумчивого дружеского разговора, который с полным основанием можно назвать общением.

Пожалуй, пора уже уходить, но что же не приходит его жена? Не терпится взглянуть на неё, как

говорится, в натуре. Конечно, ждёт её и Серёга, всё чаще и беспокойней поглядывая на часы. И

мелодично зазвеневший дверной звонок включает в нём какой-то ещё один уровень сияния.

– А у нас гость! – едва открыв дверь, тут же сообщает он жене.

Элина, не снимая пальто, нетерпеливо заглядывает в комнату.

– Здравствуйте! Ну, наконец-то, – говорит она, – а то мы вас уже заждались.

Это её «мы» просто опрокидывает Романа. Они ждали его оба! Наверное, одна из потрясающих

прелестей семейной жизни в том и состоит, что человек, живущий рядом с тобой, говорит не «я», а

«мы». И у Серёги это есть!

– Называй его на «ты», – поправляет Эллину муж, – а то ещё зазнается чего доброго.

– Хорошо, – отвечает она, легко принимая поправку.

Выходит, что их и представлять друг другу не надо. Заочно они уже знакомы. Роман невольно

любуется ей. Элина в строгом брючном костюме, высока, стройна, красива. А ведь внешне-то они с

Серёгой совсем не подходят друг другу. Иногда Роман развлекается тем, что, увидев на улице

какую-либо женщину, представляет мужчину, который ей соответствует. Или наоборот через

мужчину пытается увидеть его женщину. Обычно пара находится практически всем. Наверное,

трудно было бы только с какими-нибудь великими, которым пара, кажется, просто не дана.

55

Попробуй вообразить, что Лев Толстой или, например, Леонардо да Винчи шепчет какой-то

женщине «я тебя люблю». Ведь это ж какая женщина должна быть!? Бывают ли такие в принципе?

Конечно, Серёгу-то великим пока не назовёшь, но то, что он и Элина друг другу не подходят, видно

невооруженным взглядом. И потому в их союзе есть что-то странное, загадочное.

– Сергей! – выглянув из кухни, удивленно восклицает Элина. – Так вы что же, сюда даже не

заходили? Даже чай не пили?

– Нет, – растерянно отвечает Серёга, в разговорах забывший обо всём.

Элина быстро собирает на стол. На кухне, уже в полных её владениях, чисто и уютно. На столе

фиолетовые чашки и блюдечки с какими-то затейливыми вензелями. Порезано немного колбаски,

немного твёрдого сыра. Все это дефицит, так что данные студенты отчего-то неплохо обеспечены.

Находится и бутылка ликёрчика.

С этого дня Роман становится самым почётным гостем семейного гнезда Макаровых, свитого в

его восприятии из бронзовой ручки, на дверях обитой пухлой дерматином, комнаты, запруженной

книгами, уютной кухоньки со столиком и фиолетовыми чашками на нём, но главное из неизменного

душевного уюта и гостеприимства. Он забегает сюда при каждом удобном случае, всякий раз

удивляясь обходительности и предусмотрительности хозяйки. Элина сразу запомнила, что лучший

друг её мужа любит густой чай с молоком, и никогда не забывает им угостить. Во всём городе для

Романа нет другого такого же места, где его встречали бы так приветливо, куда можно приходить,

как на какой-то нравственный полюс. Особенно ощутимой эта очистительная полюсность бывает

тогда, когда он заходит к ним после какого-то очередного приключения, с новым «фантиком»,

пристёгнутым к душе. Хорошо, что эту «ордененоносную» душу нельзя увидеть, а то Макаровы и

на порог своего гнезда, наверное бы, не пустили…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Искренний день

В день рождения, в середине января, от родителей приходит перевод в пятьдесят рублей.

Вернувшись в общежитие с почты, Роман падает на кровать и, расслабившись, погружается в

зыбкую поверхностную дрёму. Открыв глаза минут через десять уже отдохнувшим и посвежевшим,

он, не поднимаясь, достаёт из кармана рубашки обе синих четвертных и квитанцию, заполненную

круглым почерком матери. Кто, интересно, придумал такое, что имениннику в день рождения дарят

подарки родители? Почему не наоборот? Что сделал именинник для того, чтобы родиться?

Напротив, это отца и мать надо постоянно благодарить за жизнь на этом белом свете. А в день

рождения – тем более. «Интересно, что внешне я почему-то не похож ни на маму, ни на отца, –

мелькает на мгновение в голове Романа неожиданная мысль и тут же гаснет, не успев

осмыслиться. – Как-то они, дорогие мои, поживают там без меня? Надо бы как-нибудь съездить к

ним или уж хотя бы письмо написать». Во время службы переписка с родными была нужна, как

воздух, а теперь, вроде, как не совсем обязательно. Почему так? Из армии его ждали, питали

надежду, а теперь уже не надеются, махнули рукой – отломанный ломоть. Как-то всё-таки неловко

перед ними…

День рождения… «Бог мой! – расстроенно думает Роман. – Мне уже двадцать один, а я ещё

никто и ничто…» Что это за событие такое – день рождения? Зачем праздновать факт, который

был, но уже никогда не повторится? Не умнее ли отмечать то, что ещё предстоит? Ну, день

неминуемой смерти, например? Жизнь всякого человека имеет начало и конец. Начало он

отмечает ежегодно, а о конце старается не помнить. Да и как этот конец отмечать, если не ясно,

когда он настанет? Точный год своей кончины не установишь – тут полная неопределённость. А вот

то, что датой станет один из 365-366 дней года, – это уж наверняка. Месяцем твоей смерти станет

один месяц из двенадцати, а числом – одно из тридцати одного. Вот и определи подходящие

координаты… Или последи за днями в течение года и выбери самый плохой. Зачем это нужно? Так

для того, чтобы облегчить день рождения. Ведь жизненные итоги, даже если они хороши, всегда

неприятны уже тем, что они итоги. Поэтому не лучше ли подбивать их в день смерти? То есть,

надо отделить одно от другого: день рождения праздновать как день планов и перспектив, а день

смерти – как день итогов. И тогда день рождения, освобождённый от лишней заботы, потеряет

печаль. А впрочем, как тут ни умничай, сколько ни рассуждай, что правильней, что не правильней,

а только дату смерти всё равно никто намечать себе не захочет. Праздником это быть не может.

Так что, вся нагрузка итогов как лежала, так и будет лежать на дне рождения, которому радуются

лишь в детстве – на подъёме, а на спуске, как всем известно, от него уже грустят…

По хорошему-то, день рождения надо бы вообще проживать вместе с близкими людьми. Пусть

они пособят пройти через него. Пусть поддержат в этот день, когда время обнажено и

воспринимается болезненно, остро, как в тот самый момент, когда из ствола жизни проклюнулся

новый росток. Именно в этот день человек был опущен откуда-то с вышних далей и лёгким

56

шлепком направлен по жизненным годовым виткам с неизвестным их количеством. Только связь

его с мистическими высями не прерывается, потому что на каждом витке он возвращается к этому

обнажённому, не изолированному от обыденности месту. Так что день рождения – это самый

мистический, самый искренний день любого человека…

Повернув голову, Роман смотрит в окно, а там уже смеркается. День практически позади, а ведь

именно сегодня, в этот промежуток обнажённого времени, как раз и могло бы прийти что-то

необычное. Именно сегодня любое событие способно напрямую прикипать к Судьбе. Так что, в

любой рядовой день можно было бы полежать ещё немного, поразмышлять, а потом взяться за

книжку и читать её, так же размышляя, но только не сегодня. Каким был этот день двадцать один

год назад? Как выглядели тогда родители? Конечно же, они были молодыми и счастливыми…

Расспросить бы их как-нибудь о разных мелочах главного этого дня …

Но как быть сегодня? На заводе он про день рождения умолчал, чтобы избежать предложения

поставить бутылку. Бутылки, положим, не жалко, да только что интересного в перспективе

банальной мужской выпивки? Сегодня хочется тепла. Навестить кого-нибудь из своих женщин, что

ли? Но все они – для будней. Для душевного события женщины нет.

Конечно, теплей, чем в гнезде Макаровых, его не встретят нигде. Они с Серёгой помнят дни

рождения друг друга и, скорее всего, Серёга поджидает его вечерком. Однако у друга всё своё. Как

пойти в чужой дом со своим днём рождения? Вот он я – за поздравлениями пришёл!? Как можно

постоянно с бравадой заявлять, что тебе на этом свете лучше всех, а в день рождения приползти к

старому другу, потому что нет ничего своего? Откровенно явиться к нему за теплом – значит

выглядеть уж и вовсе ничтожным. Понятно, что по большому-то счёту Серёга прав: жизнь и впрямь

надо налаживать поосновательней, да только не сегодня же демонстрировать свою слабость.

Важно и другое – тепла-то ведь хочется не такого, какое встретит он у Макаровых. Проверено уже,

что когда он бывает у этой счастливой пары, его одиночество уменьшается, но сегодня-то хочется

быть рядом с таким человеком, с которым оно исчезло бы совсем.

Где же та женщина, с которой возможно такое? Когда случится его главное знакомство?

Роман тянется к приёмничку на тумбочке, щёлкает выключателем. О, как удачно! Поёт Майя

Кристаллинская: «Опустела без тебя Земля. Как мне несколько часов прожить? …Если можешь,

прилетай скорей…» Никому из своих женщин не признался ещё Роман в том, что это его любимая

песня. Той, перед которой можно обнажить душу, пока что нет. Можно было бы признаться Любе,

да мало было времени – не успел. Эту песню он полюбил в армии, когда однажды,

вчувствовавшись, вдруг воспринял её слова как чьё-то, пока что не понятно чьё, искреннее

послание себе. И тогда нежный посыл песни растворил душу. Теперь же она и вовсе плавит его,

как мята. «Нежность» – так эта песня и называется, и уже само её название похоже на высшее

откровение. И верно: хочется жить уже не арифметикой чувств, а их высшей математикой. Не

просто чувствами, а чувствами-паутинками. Лишь они-то, наверное, единственные, и способны

сплетать друг с другом в эфире пугливые радужные души. Нежность – вот газовое наполнение той

сферы, в которой способны жить эти тонкие чувства. Вне её очень ранимые, а потому истинные

чувства, умирают. Только где эта сфера, где эти чувства? Есть лишь обыденные знакомства,

встречи, фотографии – коллекционирование, в общем. Лица являются и исчезают. Знакомства

тянутся по физиологическому подвалу, а тебе мечтается о верхнем, поднебесном этаже.

А, может быть, не случайно «Нежность» влилась в эту комнату и в его душу именно сейчас? И,

кстати, не для важных ли необычных встреч и событий существуют такие искренние дни?

И лежать уже нельзя. Нужно как-то куда-то двигаться. Причём, надо поторапливаться, день

уходит, можно не успеть. Но куда? Да хотя бы в тот же «Коралл» или, как его ещё называют,

«Пыльные сети» – из-за сетей, висящих над эстрадой для придания «морской атмосферы». Если

чему-то сегодня суждено быть, то оно найдёт его в любом месте. Главное – не лежать, а

выскрестись из затона общаги куда-нибудь на стремнину.

Однако в ресторане всё то же. Для прокуренного стабильного питейного заведения его

обнажённый, искренний день – обычное время, будний вечер, среда. Музыканты играют как из-под

палки. На эстраду к своим сетям они после частых затяжных перерывов выходят походкой ленивых

котов. А по выражению лиц – так это для них и вовсе каторга. Все уже знают, что в конце вечера

перерывы станут ещё длиннее, музыканты – ещё ленивее, а потом патлатый солист в потёртых

джинсах возьмёт микрофон: «Наша программа окончена», – объявит он. После этого хитро

усмехнётся и добавит: «Но вечер может быть и продолжен». Знают паразиты на что надавать.

Музыка в ресторане – это всё. Пока есть музыка, есть настроение, есть веселье. А как оборвалась,

так от ресторана лишь одни унылые стены и остались. И когда те, кто не хочет быстро уходить

домой, понесут к эстраде пятёрки, музыканты, заметно оживившись, поиграют ещё сверх

утверждённого репертуара.

Сегодняшняя тоска особенная. Такая же, как и в Новый Год, тоже встреченный здесь. Под утро

новогодней ночи Роман оказался под одеялом какой-то тридцатилетней тётки, которую сейчас без

записной книжки и не вспомнит. Для одинокой женщины её приключение, возможно, ещё как-то

связывалось с праздником, а для него и Новый год свёлся этим обычным эпизодом к будням.

57

Особенность сегодняшнего вечера позволяет видеть всё происходящее в зале отстранённо, со

стороны, спокойней и осмысленней, чем обычно. За соседним столиком, кстати, отмечается день

рождение пожилой представительной дамы. Все женщины там в длинных вечерних платьях,

мужчины – в пиджаках и при галстуках. А ведь он тоже мог бы пригласить в ресторан (только не в

этот) Серёгу с Элиной и вот так же уютно посидеть. Жаль, не догадался…

Сегодня в зале активней всего тройка мощных дам в облегающих шёлковых платьях, хорошо

показывающих цилиндрическую массивность зрелых тел. Время от времени они выходят размять

под музыку эти свои основательные туловища с талиями наоборот. К одному из столиков, где

восседают две женщины постройней и помоложе, подходит пара уже нелинейно двигающихся

кавалеров. Остановившись возле дам, они, тыча пальцами за их спинами, но на виду всего

ресторана, минуты две договариваются кому – какая. Когда решение оказывается принятым и

утверждённым, мужики наклоняются к избранницам и оказываются отшитыми сходу, даже без

оглядки простой отмашкой – отвалите! «Соискатели» сконфуженно возвращаются к своему месту,

пожимая плечами и на ходу обсуждая причины поражения. Их попытка «склеить» понятна всем, но

в ресторане уже та туманная атмосфера, когда большинство посетителей пьяны, и можно всё:

открыто материться, кричать, гоготать на весь зал и курить. Воздух уже сиз от сигаретного дыма, но

официантки, храня свои нервы, не замечают курящих.

Девушка, сидящая за столиком слева, пьяна настолько, что, усаживаясь на стул после

очередного танца, подпрыгивает на нём пять раз, чтобы правильно угнездиться. И уже от самого

счёта её подскоков Роману становится очевидно, что и сам-то он тоже уже хорош. Ну, а что на

сегодня ещё? Вот посидит он тут, полюбуется на всех этих грустных и весёлых, на пыльные сети со

штурвалом на эстраде и – спать в общагу? И это день рождения? Ждал чего-то необычного, чуть

ли не особого прилива Судьбы, а на деле в жизни тот же серый штиль. Видно, Судьбе, как

отдельной стихии, независимой от всего, наплевать на всякие там дни рождения.

– Лида! – окликает Роман проходящую мимо официантку и, когда та оглядывается, кивает на

пустой графинчик.

– А не много? – подойдя, спрашивает Лида с припудренным прыщеватым лицом. – Ты и так

выпил сегодня больше чем надо. А менты, между прочим, в вестибюле. Так что, лучше не проси…

– А я для Костика, – обманывает Роман, видя того за другим столиком, хотя с ним сегодня ещё

не здоровался.

– Не свисти, – говорит Лида, – ему пить нельзя.

– Сегодня можно.

Сзади на тугой юбке официантки там, где начинается разрез, пришита крупная пуговица, такая

же, как на коротких штанах клоуна Олега Попова. «Модная, ё-моё…» Роман вяло смеётся сам с

собой, представляя, как, наверное, неудобно официантке, вчерашней деревенской девчонке,

сидеть на этой нелепой пуговице.

Костик подходит вместе с Лидой, принёсшей очередной графинчик.

– Ну, коллега, – говорит Костик, подсаживаясь напротив, – я смотрю, мощно ты сегодня

веселишься, прямо гудишь. Чего это ты нахрюкался-то, а?

– А, так надо, – отмахнувшись, говорит Роман, – давай выпьем с тобой.

– Ты же знаешь мои правила…

– Знаю, но не пора ли тебе хотя бы раз сделать исключение?

– Это чего же ради?

– Праздник у меня…

– Оно и видно. Ты сегодня веселый и радостный, аж до соплей.

– Да день рождения у меня, – сообщает Роман и вдруг от этого, первого за весь день признания,

ему становится так обидно, что из глаз текут лёгкие пьяные слёзы.

Вытирать глаза и нос салфеткой – неудобно, она быстро размокает и прилипает кусочками на

лицо. Костик в растерянности. И, кажется, впервые за всё время видит его иначе: ходит сюда

какой-то человек, а кто он такой? У него ведь и день рождения может быть. И вот сидит он сегодня

в ресторане и в одиночку глушит водку. Костик берёт пустую прозрачную рюмку, дует в неё,

словновыдувая что-то, ставит рядом с рюмкой Романа:

– Плесни!

После второй рюмки, выпитой Костиком, уже сам пьяный, Роман догадывается, что, видимо, его

ресторанный товарищ не пьёт не только из-за из своих особых взглядов, но и от способности

мгновенно пьянеть. Эта скорость так велика, что он догоняет Романа уже на втором шаге.

Соответственно, и разговор у них идёт уже совсем иной.

– Значит, у тебя, мой друг, сегодня день рождения, – растроганно вспомнив, говорит Костик, – а

мне и подарить тебе нечего.

– Да ладно, чего ты, – почти счастливо отмахивается Роман, – главное, что мы сидим вот тут с

тобой и разговариваем, как человеки.

А что, вечер теперь и в самом деле не так уж плох. Вот всё и наладилось. Теперь уже уютно и

тепло. И Костик, по сути в какой-то степени его учитель, – очень даже неплохой человек. Главное

58

же то, что Костик сочувствует дню его рождения и пьёт вместе с ним, несмотря на то, что ему,

конечно, лучше бы не пить.

– Нет, – клинит окосевшего Костика, – всё равно это не по-людски. Подарок какой-то должен

присутствовать. Ну, хотя бы символический.

– Во-во, – обрадованно, сам не зная чему, подхватывает Роман, – это в точку. Пусть подарок

будет чисто сим-во-ли-чес-ким…

– Но что я могу тебе предложить? – рассуждает Костик. – Какую-нибудь из этих баб? Так ты и

раньше советов не любил, а теперь и сам любую снимешь. Ведь так же?

– Так, – соглашается Роман, – сниму. Но ведь подарок-то символический, и потому сегодня я

готов принять его от тебя. Хотя бы для того, чтобы ты успокоился насчёт подарка. Я должен

сегодня поступить деликатно…

– Молоток! – хвалит Костик. – Ты – человек, и я уважаю тебя за это.

Он подаёт руку через столик, и ресторанные побратимы уже в третий раз за вечер приветствуют

друг друга.

– Значит, так, – продолжает Костик, – сейчас мы выберем тебе кралю… А чего её выбирать –

бери вон ту, за столиком у стенки. Там их две. Видишь? Обеих Зойками зовут. Клей, которая

потолще. Подарок не должен быть хилым. Правильно я мыслю? Он должен быть достойным и

основательным.

– И символическим, – добавляет Роман.

Он смотрит туда, куда указывает Костик.

– Так она же ещё пьяней меня. У неё и глаза-то уже не смотрят. .

– Хэ! Зато она узбечка… – как-то значительно и торжественно произносит Костик. – У тебя

узбечки были? То-то и оно! А трезвая тебе сейчас и не к чему. Зато утром вместе опохмелитесь…

А что? Это остроумно и даже попахивает мудростью. Так что, друга надо уважить. Роман

приглашает Зойку танцевать, если это похоже на танец. У Зойки при её наверняка стопроцентном,

не испорченном газетами зрении, какие-то совершенно слепые глаза: не понятно, видит ли она

вообще, с кем нараскоряку идёт куда-то на месте? В её азиатской наружности почему-то слепо всё:

нос, губы, лоб, волосы, уши и даже тело. Она непредсказуемо валится то туда, то сюда, то,

оступаясь на каблуках, зависает на шее. Нет, пожалуй, даже с самой большой натяжкой танцем это

не назовёшь. Или всё же назовёшь? Ой, да какая разница?! Тут и самого уже впору подпирать.

Выходя потом из зала следом за Зойкой, Роман, как ему кажется, уже не идёт, а, находясь в каком-

то мерцающем состоянии, затяжно падает вперёд. Причём падает расчётливо боком,

развернувшись косоватыми плечами, чтобы с большим запасом пролететь в дверь. Мессершмит,

да и только! Никакой милиции в вестибюле, слава Богу, нет, а то сегодня бы уж точно вытрезвителя

не миновать.

Зойка живёт в однокомнатной коммунальной квартире, напоминающей кладовку для хранения

пустых бутылок, в которую вдвинули бельевой шкаф с диваном. Воздух спёрт и прокалён

единственной, но какой-то сумасшедшей батареей, на которой впору жарить яичницу. Форточка

заколочена большими, прямо зверскими гвоздями, так что в комнате не запах квартиры, а запах

логова. И как же это надо курить, потеть и не мыться, чтобы создать эту убойную атмосферу! А

тараканы! Тараканы – это отдельная песня. Трудно сказать, чья это квартира на самом деле: Зойки

или тараканов, которые с шелестом бегают наперегонки и просто ради променажа по сухим

обшарпанным стенам и по грамотам, регулярно вручаемым хозяйке на производстве. Хорошо ещё,

что насекомые как будто сыты и благодушны.

А здесь ведь надо ещё и спать. Плюнуть на всё и уйти? А плюнуть – это значит тащиться по

морозу в свою общагу, и – не дай Бог – где-нибудь завалиться в темноте. Ведь не найдут. Нет уж,

видели мы таких, найденных только утром…

Шагая сюда за Зойкой, Роман молчал всю дорогу, понимая, что в этом упрощённом знакомстве

слова излишни. Хозяйка, пуская его в квартиру, тоже молчит. Кажется, она и говорить-то уже не

может, потому что пьяна до беспамятства. Что ж, дарёному коню в зубы не смотрят. А раз

приглашён, значит отрабатывай. Сбросив полушубок и мысленно перекрестившись, Роман, не

обращая внимания на многочисленных свидетелей на стенах, обнимает их хозяйку. Ну, неужели ей

ещё чего-то надо? «Возьми и оттолкни меня легонько. И тогда я с чистой совестью завалюсь и

отключусь». Но Зойка вдруг – тоже, очевидно, из последних своих сил – изображает какую-то

кокетливую неприступность, подталкивая и провоцируя действовать.

Потом, уже не помня и не понимая, вышло ли у них что-то с так называемым интимом, Роман не

понимает и того, спит он или не спит: пьяная бредь, как мазутная плёнка на воде, колышется

поверх сна, и он никак не может пронырнуть сквозь неё в освобождающее бездонье. А какой

тошнотворной реальностью прорезается всё это время невозможная духота тараканьего

инкубатора и мягкое женское тело, которое тягуче притекает и мокрым облегающим пластырем

липнет к нему, куда бы он ни уполз. Человека в этом теле, кажется, нет, а есть лишь тело, лишь

одно слепое, почти бесформенное, как тесто, тело. До самого рассвета Зойка, не зная его имени,

тянется губами к лицу и шепчет божественное, по мнению поэтов, слово «люблю», отдающее в

59

данном случае перекисшим «Агдамом». Что ей мерещится? С кем она, интересно, в своих,

возможно даже романтических сновидениях?

Наконец сквозь весь этот бред становится заметно, что за окном бледнеет, и что эта бледность

проступает с каким-то оптимистическим посверкиванием. Судя по всему, с божьего всевидящего

неба сыплется лёгкий, всепрощающий, целомудренный снежок. Хоть попудрить вас немного,

грешники и паразиты!

Приподнявшись на колени, Роман всовывает руки в рукава рубахи. Потом встаёт и, натягивая

брюки, задевает несколько бутылок, которые медленно валятся в этом кислом глицериново-густом

воздухе и как-то протяжно звенят. Одеваясь и морщась от головной боли, Роман автоматически

смотрит в почётные грамоты на стене. Фамилия и отчество у Зойки и впрямь узбекские, хотя в том

обличье, в котором она была в ресторане, национальность читалась смутно. Узнав из одной

грамоты, что работает Зойка бригадиром швей-мотористок, Роман даже с неким уважением

оглядывается на неё, но это уважение тут же отлетает прочь: в очень уж неприглядной позе

отдыхает бригадир швей-мотористок. Остаётся жалость – да кому она нужна такая: вкалывает и

всё пропивает. И, конечно, уже никакой надежды ни на семью, ни на путного мужика. Отчего

припёрлась она в Сибирь и в Читу? Каким сквозняком родной страны занесло её в наше солнечное

Забайкалье из куда более солнечного Узбекистана?

Утренний, чуть потеплевший воздух – смесь робкого снежка с копотью печных труб, наносимой

от сектора частных домов, – кажется нектаром и спасением. Как хорошо, что весь остальной мир

не топят той же неистовой Зойкиной батареей. Удивительно, что в этой духоте Роман умудрился

ещё и проспать, так что на работу приходится ехать в чём есть – во всём чистом, только изрядно

помятом. Чувствительную, воспалённую голову, жаром гудящую в прохладном воздухе, тупо ломит

похмелье. Но что творится в душе! Упасть до уровня таких Зоек – это уже всё… Вот тебе и

необыкновенное знакомство, вот тебе и женщина для душевного праздника! Чувств-паутинок,

видите ли, мальчику захотелось в самый искренний день. И Костик, идиот, сунул подарочек… Он

что же, свою пассию уступил, что ли? Уж не под боком ли таких «дам» он чувствует себя белым

человеком? Да что же это я делаю-то, а?! Да ведь я же – Справедливый! Разве для такого я

рождён? Вспомнив своё истинное имя, хочется грудь пошире расправить, почувствовав скрип

чистой накрахмаленной рубашки на плечах, да как-то не выходит это испытать. Это снежок под

ногами скрипит, а на плечах только груз липкого стыда.

– Что это ты помятый такой? – здороваясь, замечает бригадир, пожилой мужчина с землистым

лицом и пористой кожей. – Да и опаздываешь к тому же…

– День рождения отмечал, – оправдывается Роман.

– А, ну тогда понятно, – понимающе соглашается бригадир – тоже из своих, деревенских. – А

чей день рождения-то? Свой што ли?

– Свой, – признаётся Роман, чтобы посочувствовали и легче простили.

– Ну, тада пузырь с тебя.

И Романа едва не выворачивает от слова «пузырь».

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Пасьянс

Если верить утверждению, что ко дню рождения у человека по всем его биологическим и

прочим параметрам наблюдается спад, то, конечно же, после такого унылого и даже стыдного

«торжества» следует ожидать некоторый подъём. Однако в продолжении нескольких последующих

дней у Романа тянется всё та же серость: он приходит с работы, валится на кровать, застеленную

серым армейско-общежитским покрывалом, и читает. Лишь чтение и скрашивает, балансирует

жизнь. Приятно не спеша и задумчиво перелистывать страницы. А иногда, остановившись,

повспоминать о чём-нибудь своём. Ну вот: в книжке такое зримое и предметное описание дождя,

что вода, кажется, шумит со страниц. Роман расфокусированно смотрит в угол комнаты с чёрной

паутиной и слышит свой дождь…

…Ах, в какой ливень попали они однажды с Серёгой… В тот необыкновенно грибной год они,

наверное, не меньше, чем по бочонку груздей перетаскали из березняков. Сборы в лес обычно

много времени не занимают – харчишки в мешок и пошли. С собой берут большую дворнягу

Мерцаловых – лохматого, кудлатого Чока. Ну, вроде бы для охраны, хотя кого там бояться – все

небольшие березняки насквозь знакомы. Чаще всего именно Чок-то и пугает в лесу: сначала

бегает, неизвестно где, а потом подкрадётся сзади да громко и влажно задышит в самое ухо. Ох,

как хочется огреть его первой попавшей палкой. Злым-то у Чока не выходит быть даже на цепи из-

за нескончаемого народа, идущего к Марусе. Здесь же и вовсе – стоит на него оглянуться, как он,

умиротворённый свободой и летом, улыбается всей своей собачьей мордой, с преданностью глядя

на рассерженных, но своих родных пацанов. С большого красного языка падают капельки слюны, а

60

в глазах как будто какие-то его собачьи чёртики.

Однажды ребят до самого леса подвозит на мотоцикле дядя Матвей, который в этот год как раз

живёт на свободе после очередной отсидки. Роман колотится на блестящем отшлифованном баке,

Серёга болтается сзади, держась за подковообразную ручку в резине, подкидываемый двумя

мощными пружинами сиденья. Мотя-Мотя нигде не сбрасывает газ своего Иж-49, чтобы не

утруждать потом мотоцикл набором скорости – как хотите, так и болтайтесь, если вас везут. Чок что

есть сил мчится за мотоциклом и всё равно отстаёт. Мотя-Мотя почти на ходу позволяет, наконец,

перетрухнувшим, но восторженным пассажирам свалиться с мотоцикла у кромки березняка. Ребята

садятся в высокую, но сухую, ломкую траву и ждут собаку. Для цепного, не привыкшего к бегу пса,

эта гонка что смерть. Нервно кусая травинки, друзья видят, как Чок напрямую, мимо дороги,

сбегает, будто падает в низину, но почему-то долго не появляется оттуда. Сбросив рюкзаки, они

уже отправляются его искать, как Чок появляется опять же не на дороге, а рядом, срезав путь по

влажному, с холодными ключиками оврагу. Он уже едва переставляет лапы, изо рта кусками

падает пышная, будто взбитая пена. Доковыляв до них, пёс валится у ног, но впадающие и

взбухающие бока не дают лежать. Он поднимается и тут же заваливается вновь. Раздуваясь,

кажется, сразу всем телом, Чок никак не может справиться с этим вздыманием боков. В его глазах

одновременно и физическая боль от разрывающихся лёгких, и радость, что его маленький хозяин

никуда не исчез. Неужели он вообразил, что ребят увозят навсегда? Трудно представить отчаяние,

которое пронзило его сердце, которое заставило выложиться до предела… И тут-то Ромка

вспоминает, что сегодня из-за подвернувшейся возможности подъехать на мотоцикле он не успел

Чока накормить. И в его сердце тоже становится больно. «Ох, прости, прости меня, моя собачка.

Ведь сытой-то тебе было бы легче бежать. На, вот, поешь хоть теперь». Ромка достаёт из рюкзака

кусок хлеба. Чок автоматически хватает, но хлеб выпадает изо рта. Ребята едва не плачут от

жалости и потом ещё долго сидят рядом, ожидая, пока собака придёт в себя. В этот день

обессиленный Чок не отстаёт от них ни на шаг, видимо, опасаясь, что они снова начнут исчезать.

На грибы этот день такой же удачный, как и все дни до этого, и по ведру груздей у каждого

набирается быстро. Решив, что сбор окончен, друзья достают из кармашков рюкзаков огурцы,

молоко в бутылках, кубики сала. Сало режут маленьким складишком, горьким от груздей. Чок во

время их трапезы лежит в сторонке, не теряя своего собачьего достоинства, сквозь которое всё же

пробиваются невольные просительные взгляды. Уж он-то знает, что самое вкусное – шкурки от

сала – всё равно достанется ему. Теперь уже основательно кормят и собаку. Еда занимает минут

пятнадцать, усталость проходит вместе с голодом, а сырые прелые листья, приподнятые

шляпками грибов, продолжают манить. А если пособирать ещё? Надо только вёдра освободить,

переложив хрупкие и мокрые, словно бы ещё более осклизлые грузди прямо в рюкзаки – может, не

сломаются? По тому, как быстро темнеет в березняке, понятно, что приближается дождь, ну и что

тут такого? Подумаешь – дождь!

Домой они поворачивают, лишь заслышав туканье первых капель по листьям. Вёдра полны уже

наполовину. Да ещё рюкзаки. Чего ещё надо? Хватит. Но гроза в этот день выходит знаменитой.

Это не просто гроза, а несколько гроз сразу (а кто им запретит встречаться?). Небо не потухает от

молний, гром, только что укатившийся по небу в сторону села, кувыркаясь, громыхает уже со

стороны райцентра, а то и с той стороны, где нет ни села, ни райцентра, да и вообще, кажется, нет

ничего. Гром то по-хромому гонится по всему небу за собственным хвостом, то с таким хрипом

рвётся над головой, что коленки подсекаются сами по себе. Вода падает не каплями, а потоком.

Ребята вмиг вымокают до нитки, их кирзачи хлюпают через край, рюкзаки, погрузнев, обвисают

ещё ниже. А Чок от дождя просто счастлив. Пышная, кудлатая шерсть прилипает на нём, и Роману

становится даже стыдно за то, что у них, оказывается, такая тощая собака. Чок, словно понимая

неловкость хозяина, постоянно встряхивается, разбрызгиваясь водой, пахнущей псиной, но

лохмаче под таким дождём не делается.

Со склонов несутся кипящие реки, кувыркая куски дерна, камни, коряги. Грибники подолгу идут

вдоль потоков, отыскивая самые узкие, а значит, самые глубокие промоины, через которые можно

перепрыгнуть. Густой, насыщенный дождь скрывает из виду дальние склоны, и мир становится как

комната.

Самое же трудное начинается на глинистом пологом склоне. В сушь дорога прикатана здесь

вроде яйца, но теперь эта горбушка похожа на большой кусок масла. Первым падает, конечно,

Серёга: сначала набок, но грузди перетягивают, и он плавно, как ванька-встанька, заваливается на

рюкзак с хрупким грузом. У Романа от его падения заходится дыхание. Мягкий хруст грибов в

рюкзаке друга, кажется, даже слышен. Ведро же, выпавшее из руки катится вниз, теряя и эти

последние грибы… Их все-таки кое-как собирают, обмывая под дождём.

– Давай посмотрим, что в рюкзаке, – предлагает Роман.

– Нет, – со страхом отказывается Серёга, – лучше и не смотреть…

Его ситуация грустна: вымазанные в глине грузди всё равно придётся выкинуть, а в рюкзаке уже

каша. Что ж, они сделают проще – перед самым селом разделят грибы Романа. Только бы Серёга

согласился… Как ему это предложить? Конечно, они никогда не признаются друг другу в дружбе.

61

Это слишком неловко. Чаще всего, напротив, маскируют её намеренной грубоватостью. А

предложение поделиться – это уже что-то вроде признания. К такой чувствительности они не

готовы. Кажется, Серёга уже догадывается о возможном предложении, и ему тоже не по себе. Что

же делать? Решение приходит само. Скользнув в очередной раз, Роман мгновенно понимает, что

тут не надо противиться падению. Эх, жаль, жаль вас, грузди и груздочки! А там ведь есть с

десяток и таких, какими можно было бы сегодня похвастаться перед отцом. Да уж ладно. Завтра у

них в березняках напреют новые грибы. Зато с Серёгой они теперь наравных. Серёга

ухохатывается до того, что падает на колени и целый круг проползает по грязи вокруг Романа, с

показным наслаждением лежащего спиной на том, что только что было удивительными грибами и

замечательной папкиной закуской на зиму. (Но как, однако, удивительно непонятное удовольствие

от этого разрушения…) Целым, правда, остаётся ведро, и Роман, поднявшись, пинает его вроде

как с досады. Ведро летит вниз по глинистой дороге, вызвав новый приступ Серёгиного хохота.

Потом, освобожденные от страха падать, они пробуют катиться со склона в сапогах, как на

лыжах. Ровно скользить не выходит, потому что в глине кое-где попадаются шероховатые камешки,

зато падать – одно удовольствие! Теперь они уже валятся смело, увозюкиваясь в глине, и вода

течёт по одежде жёлтыми полосами. Вёдра они просто спинывают вниз, а, находя их застрявшими

в каком-нибудь ручье, посылают дальше – как только не теряют вовсе? В рюкзаки не заглядывают

и о них не говорят. Главное же, что никогда им не было так весело, как теперь. И, конечно же, Чок

никогда так не веселился вместе с ними.

Дождь притихает, когда они уже подходят к огородам первых домов. Но, кажется, воздух уже

настолько напичкан влагой, что дождит сам по себе. Лишь теперь они вытряхивают из своих

мешков скользкую груздёвую окрошку и споласкивают их в большой чистой луже… С чем ушли, с

тем и пришли…

Да уж, а ведь другого-то друга, пожалуй, нет и не будет. И в свой день рождения надо было всё-

таки идти именно к нему. И вообще пора с ним поговорить. С кем ещё, как не с Серёгой, от

которого веет чистотой, можно откровенно обсудить и осудить свою непутёвую жизнь?

Вот, кстати, и о чистоте. Ведь именно Серёгина двоюродная сестра из Читы, приезжавшая

когда-то в Пылёвку на каникулы, – первая любовь Романа, первое его потрясающее душевное

событие. Удивительно то, что странным предвестием его явилась та фарфоровая статуэтка на

комоде, которой Ромка постоянно любовался, как самой красивой, самой изящной вещицей в

доме. Иногда, засыпая на диване, он видел эту изумительную фигурку и грустно думал, что,

конечно же, на самом-то деле таких девочек не бывает. У настоящих девчонок не может быть такой

белой кожи и таких ярко-синих глаз. Наверное, художник, который расписывал статуэтку, просто не

нашёл другой краски. Да, собственно, что там было расписывать – коснулся глаз синей кисточкой,

и вся роспись. Или это была какая-то другая краска, более подходящая для глаз, только,

оказавшись на фарфоре, она стала сионей. Но в жизни таких глаз не бывает. Они такие просто не

возможны.

И вот в один совсем обычный летний день, Ромка приходит к Макаровым и вдруг находит эту

статуэтку совсем живой, одетой в сарафанчик с ромашками и запросто сидящей на веранде. На

неё падает полуденный свет из окна, и Ромка вытаращенными от изумления глазами видит

совершенно белую, фарфоровую кожу чудесной странной девочки. Листая книжку, его статуэтка

как ни в чём не бывало пьёт из белой кружки молоко, такое же белое, как она сама, на её верхней

губке ободок молочной пенки, но эта пенка почти не заметна. У этого нездешнего создания

светленькие реснички, светлые бровки, льняные волосы. Но пока она ещё не смотрит на него,

увлечённая книжкой. А вот и взглянула! И перед плеснувшим синим-пресиним взглядом своей

воплощённой богини Ромка замирает, как замороженный, как онемевший и как чёрт знает ещё

какой! Он не в силах ни двинуться, ни слово сказать, чтобы хоть как-то поздороваться со всеми, кто

есть на веранде. В какое-то одно-единственное, как вздох, мгновение незнакомка становится для

Ромки всей, пока ещё маленькой, его жизнью. Обычного в незнакомке нет ничего – в ней

удивительно всё! Даже имя. Уж так случилось, что в селе почему-то нет ни одной девочки с именем

Ирина. А её именно так и зовут. Мама же её – Тамара Максимовна – называет свою девочку не

Ирина, а Ирэн, что уж и вовсе невероятно. Но это, если она говорит строго. А если ласково, то за

её синие глаза называет дочку Голубикой. Когда Ромка впервые слышит это другое, более

настоящее имя, он теряет не только дар речи, но и дар мысли, и дар чувства, и все возможные

дары, которые только возможны. Сколько раз он видел, как люди, принося подарки в их дом,

благодарили маму за хорошую, правильную ворожбу, но никогда до конца не верил в такие чудеса.

Не верил, наверное, потому, что там были чужие события и совпадения. Но как не поверить

теперь? Только тут-то его ласковая мама, кажется, не просто нагадала, а даже каким-то образом

сделала, слепила, что ли, эту Голубику (если уж она так ему поглянулась) и направила навстречу.

Голубика, их с Серёгой сверстница, удивляет и тем, как танцует на танцплощадке в колхозном

парке. Вообще-то такие маленькие там ещё не танцуют, побаиваются, а ей, смелой, на это

наплевать. Местные, даже те, кто постарше, выйдя на освещённый пятачок рассохшейся

деревянной площадки, лишь неловко топчутся, а она именно танцует, двигаясь как-то ловко и

62

грациозно. А ещё у неё забавный голосок – она не выговаривает букву «р», но у неё это выходит

очень мило и волнующе. Роман, ещё не знакомый с состоянием влюбленности, не понимает

происходящего с ним. Что его удивляет в себе, так это какая-то тяжеловатая, ласковая ноша,

растворяющая всё, что находится в груди за рёбрами. Его уже ничто не интересует. Говорить не

хочется ни с кем и ни о чём. Внутреннее тепло важнее всяких слов, разговоров, дел. Ромке просто

всё равно, видит кто его эту внезапную странность или нет. Скрыть её всё равно не получается. Он

не в силах быть другим, он может оставаться лишь таким, каким делает его эта душевная

растворяющая мята. У Макаровых он ошивается целыми днями, словно приписанный к их дому.

Конечно, не отстаёт от городских гостей и тогда, когда те идут купаться на берег Ононской протоки

с намытым шёлковым песочком и тихо шелестящим серебряным тальником. Он ловит буквально

каждое движение Голубики, каждый её жест. А глаза-то её, оказывается, не просто синие. В них

есть что-то необычное, притягивающее и кроме синевы. Они одновременно и открытые, и чуть

прищуренные. Как назвать такие глаза, он Ромка знает и, возможно, не узнает никогда, потому что

у всех остальных людей таких загадочных глаз просто нет.

В конце лета он, провожая Голубику с её мамой на остановку (был тогда ещё и один дневной

рейс), тащит на пару с Серёгой их громоздкий чемодан. Тамара Максимовна смотрит на него без

всякой насмешки и ещё, кажется, с надеждой, что его молчание всё же как-нибудь прорвётся.

Понимая Ромкины страдания, она всё лето невольно наблюдала за ним, постоянно находящимся в

своём замкнутом ошеломлении. Жаль этого белобрысого мальчишку с тонкой шеей и худыми

плечиками, с голым телом, шелушащимся от загара, в старых сандалиях, с закатанной штаниной,

чтобы её не зажёвывало велосипедной цепью. Мальчишка как мальчишка, обидно, что ростом чуть

ниже Ирэн – наверное, вырастет мелким. Видно, из-за роста-то её девочка-подросток и не

замечает его. А он, несчастный, смотрит на неё глазами, полными тихих слёз. Не замечать такого

внимания и не сочувствовать ему просто нельзя. Крупная и статная, как царица, но романтичная и

чувствительная, как прицесса, Тамара Максимовна не однажды сдерживает свой порыв просто

взять и прижать этого Ромку к своей груди. Вот ей Богу, был бы он ничей, так взяла бы и

усыновила…

Ещё и сейчас Роману своё детское горе не смешно и понятно – тогда на остановке он всё тем

же молчанием прощался с Голубикой навсегда. Именно навсегда, ведь Чита – областной город,

куда они уезжала с мамой – была где-то уже за пределами его мира. А прощание навсегда в том

обострённом, ещё ненадёжном возрасте – это полная трагедия. Самая чудовищная нелепость

прощальных минут состояла в абсолютной законченности того, что по всем законам не должно

было кончаться ни за что и никогда! Ведь их встреча с Голубикой была такой уверенной

закономерностью! Ведь он знает её столько, сколько помнит себя на этом белом свете, потому что

Голубика всегда привычно и спокойно жила на материном комоде в виде фарфоровой статуэтки. И

если их история так хорошо и сказочно началась, то она должна продолжаться, её концу ещё не

время. Это же просто несправедливо! Только, должно быть, трагедия этого мира как раз в том-то и

состоит, что многое в нём заканчивается быстро и несправедливо…

– Да ладно тебе, чего ты так? – утешает Ромку Серёга, когда тот, насупленный и ещё глубже

ушедший в себя, плетётся назад по обочине дороги. – Чего в ней такого особенного? Подумаешь,

глиста белая… Хоть мне она и сестренница, – он хочет добавить что-то ещё такое же утешающее,

но увидев блестящие голубизной и суженные до остроты бритвы глазёнки друга, поспешает

закончить: – Да ладно, это я так…

Они к тому времени уже давно не дрались и были хорошими друзьями, но Серёга-то помнит,

что за Ромкой при случае не заржавеет. Он хоть худой и маленький, а отдубасит будь здоров,

особенно если станет драться всерьёз, как сверстники почему-то ещё не умеют.

Никогда потом Роман не решался спросить про Голубику у Серёги, хотя первый год в армии ему

снилась лишь она. И это несмотря на то, что чуткий друг ещё в одном из первых писем легко и

будто невзначай сообщил: напился вчера, племянника обмывал – Иркиного сына. Молодец Серёга!

Всё сказал и не особенно разбередил. Значит, Голубика вышла замуж сразу после школы. Всё с

ней ясно. Бывает, конечно, что она и сейчас ещё нет-нет да мелькнёт в туманных снах, но это уж

так – от остроты и непосредственности детских впечатлений. Так что Люба-то, конечно, не

единственная в его душе. Ирэн будет постарше и вроде как даже основательней. Люба живёт

далеко, а Голубика – где-то рядом, в этом городе. «Возможно, мы с ней где-то и сталкиваемся, да

не узнаём друг друга. А хорошо бы узнать. Ну, так – из любопытства. Наверное, она стала

потрясающей женщиной…»

«Каким же был я глупым и наивным! – думает Роман, глядя в тот же угол своей комнаты. – То ли

дело теперь! Влез в грязь по самые уши и сижу в ней весь довольнёхонький. Что же это стало-то со

мной? Не пора ли выкарабкиваться? Ведь живёт же Серёга как-то иначе. Почему бы и мне так не

жить?» Роман садится на кровати, лишь переставив тот же задумчивый, остановившийся взгляд в

другой угол. Надо ещё раз поговорить с Серёгой, всё рассказать, но только уже без всякого

выпендрёжа. Гордиться здесь нечем. Может быть, покаяться перед ним в чём-то, что ли… И даже

не перед ним, а перед той чистой жизнью, которая была прежде. Не в церковь же, в конце концов,

63

идти… «И когда же поговорить? Завтра? А почему завтра? Не завтра, а сегодня, прямо сейчас!

Всё, вставай, пошагали…»


* * *

Серёги не оказывается дома: вчера утром он уехал в Пылёвку. Роман озадаченно, в уже

расстегнутой при подъёме по лестнице тонюсенькой, холодной куртке стоит у двери перед Элиной.

Она, видя его замешательство, привычно приглашает пройти и так же привычно ставит чайник на

плиту.

– Что, снова проблемы с родичами? – спрашивает Роман, приглаживая волосы по пути на

кухню.

– Да всё то же: спиваются, – грустно сообщает Элина. – Теперь уж и вещи продают. Серёжку

просто измучили. У тебя к нему какое-то дело или просто так?

– Да-а, есть один разговорчик… – отвечает Роман, кладя на тёплую батарею сразу обе ладони.

– Но это наши дела.

– Ваши дела? Ну-ка, ну-ка, – спрашивает Элина, – что ещё за секреты от меня?

– Ты не так поняла. Это касается меня одного, – оправдываясь, бормочет Роман.

– Ну, как знаешь, – уже с налётом обиды и чуть отстранённо говорит она.

– Серёга здесь ни при чём, – вынужденно добавляет Роман. – Это касается моей, так сказать,

беспутной жизни.

– Беспутной? – с удивлением спрашивает Элина. – И чём же она беспутная?

Конечно, этот вопрос ей не следовало задавать. Тут она откровенно нарушает границу рамок

общения, естественно установившуюся между ними в присутствии Серёги. Просто скучно ей

сейчас, дома одна – чего бы и не поболтать? Она полощет заварник шумной струёй воды из крана

и не смотрит на гостя. А у Романа на уме целая исповедь, приготовленная дорогой: есть даже

некоторые оправдательные доводы и фразы. Только всё это совсем не для женских ушей… А вот

другой темы, кроме этой наболевшей, просто нет. Роман смотрит в окно; надо пить чай да уходить.

– Какой хороший снежок выпал, – говорит он первое пришедшее на ум, – от него даже сумерки

светлые.

Элина заливает кипятком ароматный чай и, ожидая, когда он настоится, думает о чём-то, глядя

на ослепительно-белый фарфоровый чайничек. А хорошо сидеть у тёплой батареи в то время,

когда весь город за окном купается в белоснежной, чуть притушённой сумерками чистоте и в

бодром морозце. Неловко только от натянутого молчания Элины, словно не принимающей его

увёртки.

– Видишь ли, в чём тут дело, – как-то почти самопроизвольно произносит Роман, решив

объяснить проблему хотя бы как-то приблизительно, – тебе, как женщине, наверное, не понять… Я

ведь просто захлебываюсь во всём этом… Да если бы они были ещё более или менее, а тут. .

– Что «тут»?

– Да несколько дней назад попал к одной такой, что до сих пор тошнит. .

– Даже так? – ещё более удивлённо, со специальной усмешкой, замечает Элина.

Зря она, конечно, подначивает, но сегодня и впрямь хочется лишь одного – взять и вывалить

кому-то всё, что есть, если уж это заготовлено. Так что, чуть помявшись ещё, походив вокруг да

около, Роман всё-таки начинает рассказывать. Сначала – о последней Зойке с её тараканником,

затем – о других наиболее впечатляющих по душевной грязи приключениях. Ну, а потом: дальше-

больше. Никогда ещё ни перед кем, тем более перед женщиной, Роман не исповедовался и даже

не знает толком, в каком свете подавать своё откровение. Некоторые приключения невольно

волнуют его самого, но перед Элиной он раскрашивает их в самый непривлекательный цвет. А ведь

в исповеди Элине даже что-то есть. Перед Серёгой не вышло бы истязать себя вот так – на полную

катушку. Этот-то суд будет куда взыскательней и строже. Где-то на втором плане сознания, правда,

хочется одёрнуть себя: да что ж ты выбалтываешь-то всё? Она просто выставит тебя сейчас. И

чаёв её с молоком из фиолетовой чашки ты уж никогда больше не увидишь. Или просто выслушает

с показным сочувствием и промолчит. Но своё мнение составит. Но это её мнение – не дай Бог

никому.

Однако, тут выходит что-то другое. Все его истории Элина почему-то не слушает, а просто

впитывает своими ёмкими карими глазами. А если на минуту замолчишь, то даже осторожно, уже

без прежней усмешки подбадривает нарочито-невинными вопросами. Впрочем, теперь и само её

молчание похоже на просьбу не останавливаться. И как это понимать? Да так, что Элину его

похождения волнуют! Это ясно, как день. Никаким презрением, которое он пытается в ней создать,

нагнетая максимальное количество грязи, чтобы получить потом достойное осуждение, тут,

кажется, и не пахнет. Так что же он делает тогда? Всё-таки кается или постепенно, сам не желая

того, превращается в какого-то странного соблазнителя? Во всяком случае, никакого

самобичевания на глазах осуждающей толпы тут не получается. Ничего, кроме смущения и некой

мягкой гипнотической податливости на каждое его слово, он в своей чистейшей слушательнице не

64

видит. А может быть, ей и самой есть, что рассказать о себе?

Что ж, проверим. Пусть этому поможет пауза – великий психологический приём. Как будто всё

уже рассказав, Роман отворачивается и смотрит в окно на светящиеся разноцветные квадратики

противоположного дома. Сейчас, уже хотя бы для того, чтобы как-то смягчить его, теперь уже явно

мнимое самобичевание, слушательница должна ответить чем-то подобным. Логика беседы именно

такова.

Элина некоторое время выжидающе смотрит на гостя. Потом встаёт и подтягивает кран, из

которого, как она теперь замечает, нудными каплями сыплется вода.

Жаль Серёгу, жаль. Он счастлив и горд своим редким целомудренным браком, он надышаться

не может на жену. А тут всё иначе. Не может чистота совмещаться с таким порочным блеском глаз,

с дрожанием пальцев, закручивающих кран.

– Ну, ничего, ничего, – говорит Элина, садясь за стол напротив, – я в детстве тоже в кого только

ни влюблялась…

– В детстве? Влюблялась? – иронично хмыкнув, отвечает Роман, словно легонько отвергая её

явно неравноценный ответ.

– Да, конечно, – соглашается она, – у тебя совсем другое…

– А мужчины у тебя были? – вдруг совершенно неожиданно, но совсем спокойно и по-свойски,

как Бог или совесть, спрашивает Роман, понимая, что сейчас она всё ещё находится в настроении,

созданном его историями.

– Ну что ты… только Сережа, – растерянно бормочет она и, столкнувшись с его насмешливым,

отчего-то всезнающим взглядом, вдруг виновато роняет, – хотя…

А вот теперь лучше снова отвернуться. В одном окне противоположного дома, в глубине

комнаты женщина, сидя на диване, кормит грудью ребёнка, в другом – семейство ужинает за

самоваром: надо же, городская, вроде бы, квартира, четвёртый этаж и – деревенский самовар!

Чего не бывает на свете!

Элине сейчас помешает даже взгляд. Ну, что может значить какое-нибудь единственное слово,

особенно вот такое простое, как «хотя», которое мы произносим без конца? Да ничего. Элина же

этим, повисшим в воздухе «хотя», влипла так, что теперь ей потребуется очень много прочих слов

для того, чтобы как-то выплыть на внезапно потерянный берег. Но полностью выплыть уже не

получится. И, в общем, на целомудренном семейном счастье Серёги можно поставить крест. Что

верно то верно: психология – вещь великая, как утверждает этот Костик – идиот.

– Теперь это, наверное, уже не считается, – как-то отстранённо и монотонно произносит Элина,

– был у меня один спортсмен… лыжник. Как раз перед Серёжей. Не он, так мы с Серёжей,

наверное бы, и не жили. На близость с Мишкой я решилась, потому что собиралась за него замуж.

Мои родители были как раз в отпуске, я пригласила его домой. А он в первое же наше утро будто

белены объелся. Решил, видно, что теперь я у него в руках, и заговорил со мной уже как с какой-то

сообщницей о том, как квартиру у моих родителей оттяпать и сколько денег с них стянуть.

Естественно, я его тут же и выставила. Обидно было до слёз. Вроде, взяла и ни за что ни про что

испортила себя. А как потом перед настоящим мужем предстать? Сделать, как моя подруга: в

первую ночь бритвочкой чиркнуть по ноге, чтобы кровь была? Но я решила иначе. Я поняла, что

если у меня сейчас же появится другой мужчина, тот, который действительно станет моим мужем,

то он ничего не поймёт. Он и для меня будет как первый. А ещё, конечно, мне хотелось тут же

вытеснить из памяти этого дурака. Так и появился Серёжа…

– Это было вечером? – уточняет Роман.

– Вечером…

– Вечером того же дня после занятий, – добавляет он, вспомнив взволнованную историю друга

о таком его романтическом знакомстве.

– Да, так оно и было. Видно, Серёжа тебе рассказывал…

Что ж, теперь время очередной паузы. Можно молчать и наблюдать, как нарастает её

внутренняя суета и беспокойство.

– Да уж, ловко ты его сделала, – отвернувшись, грустно произносит Роман. – Ты, наверное,

даже простыней не сменила… Не менять их было даже выгодно… Для яркости фактов, так

сказать…

Некоторое время они оба молчат. Роман поворачивается к Элине и сталкивается с её

красивыми, расширенными от страха глазами. Теперь она видит перед собой не какого-то

случайного мужчину с его пошлыми историями, а лучшего друга мужа, на сочувствие и понимание

которого не стоит и рассчитывать.

– Господи, – испуганно шепчет она, постукивая кулачком по своей гладко причёсанной головке,

– да ведь об этом никто-никто не знал…

– Не волнуйся, не проболтаюсь… Ладно, спасибо за невероятно вкусный чай… А то у меня

скоро общагу закроют.

– Подожди, – рассеянно просит она, пытаясь прийти в себя. – Посиди немного…

– Я ж говорю: Серёга ничего не узнает. У него и так бед хоть отбавляй.

65

Элина обиженно прикусывает губу: вот уже и она причислена к бедам мужа.

– Ну посиди, – усилием воли успокаивая себя, говорит она, – куда спешишь…

Роман садится. Говорить уже неинтересно. Элина зачем-то расспрашивает о детстве. Она что,

пытается взвесить их дружбу с Серёгой? Похоже, она просто мечется в поисках выхода из этой

глупой ситуации. И что же, интересно, изобретёт? Только бы уж скорее. Роман снова смотрит на

часы – идти недалеко, но и времени уже немало.

– Да ладно уж, – говорит Элина, поймав его взгляд, – я постелю тебе здесь, на кухне. Поговорим

ещё.

– Хорошо, – чуть подумав, соглашается Роман, – теперь уж проще у вас ночевать.

Он тут же выходит в комнату, освобождая кухню, и садится в кресло. Этот поворот даже

нравится ему. Вместо того, чтобы тащиться по морозу, можно уже сейчас взять и расслабиться,

вытянув ноги. В тайне Элины нет ничего особенного. Нечто похожее встречается на каждом шагу.

Жаль только, что и у Серёги всё так же банально… Ох, права, права эта Марина в розовых

колготочках – любви без червоточины, видно, и вправду не бывает. Разве что у Ромео с Джульеттой

была, так и то, потому что они быстро с собой разобрались…

Телевизор не работает, да и не надо. Куда интересней наблюдать за тем, как Элина влажной

тряпкой протирает коричневый линолеум кухни, как стелет матрас, как наклоняется, поправляя

подушку. А ведь сложена-то она… Не сложена, а подобрана. Почему-то теперь эти мысли

становятся позволительны. Раньше она была защищена от них ореолом верной жены друга. А

теперь как будто не так уж абсолютно ему и принадлежит. Когда-нибудь Серёга и сам поймёт это:

тут всего лишь дело времени. Но вот зачем она подводит дело к ночёвке? Хочет самим этим

фактом замкнуть его зубы перед Серёгой? Ведь не станет же он рассказывать ему об этом. Глупо

ночевать здесь, если общежитие под боком. Засиделся? А чего это ты, друг, засиделся с моей

женой? Точно – об этом не расскажешь. Ох уж лиса, ох уж лиса-а… А он повёлся…

Роман ожидает, что, закончив с постелью, Элина предложит ему уйти на кухню, но она тут же

начинает стелить и на широко разложенном диване. Стелет красиво. Простынь вздымается высоко

и воздушно. Как бы там ни было, но в Элине бездна женственности и домашности. Роман почему-

то всегда стыдится чужих простыней как чего-то интимного, и теперь этот процесс видится неким

вызовом его стыдливости… (Хотя, где она теперь, его стыдливость – вспомнил тоже…) Конечно, во

всей этой ситуации масса недопустимого. Ведь при муже-то Элина бы так себя не вела, не была

бы так призывно привлекательной.

После простыни она так же вольно раскидывает тонкое одеяло в белом пододеяльнике с

маленькими цветочками-васильками, потом стягивает-роняет с высоких антресолей две подушки…

Две?! Это что, какой-то намёк, или подушки свалились сами? Опять же, словно не замечая его,

Элина снимает с плечиков шкафа ночную рубашку и, перевесив её на локте, уходит в ванную.

Кажется, её саму увлекает эта медленная интимно-бытовая сцена при непозволительном

присутствии чужого. Роман завороженно смотрит вслед на её красивые ноги. «А что? –

оценивающе думает он. – Ей есть на чём ходить…» И что же дальше? Конечно, можно просто уйти

на кухню. Но ведь представление-то ещё не окончено. Пытаясь успокоиться, он, не оглядываясь,

берёт с полки за спиной книгу и открывает наугад. Уж чего только у него ни случалось, но никогда

ещё его воспламенение не было таким внезапным и жарким. Наверное, это от самой странности

ситуации. А ещё от невероятной, предельной греховности её. Слишком уж резко смещаются здесь

полюса.

Когда минут через десять Элина с влажным, посвежевшим лицом возвращается из ванной, он,

изображая чтение, сидит, тупо уставясь в книгу, даже не понимая, что это за книга. Элина совсем

не удивлена, что он ещё здесь. Но мой Бог! Её рубашка тонкая, просвечивающая, а под ней уже

нет ничего. И это прекрасно видно. Смешно и предполагать, что, являясь перед ним такой, она не

осознаёт воздушности своего одеяния. И если уж является, то неспроста. Элина присаживается на

угол дивана и лишь потом с затягом поднимает глаза. Взгляд её такой спокойный и

продолжительный, что, кажется, у него даже заметно течение, как у тихой, но уверенной реки. От

этого послания невольно замедляешься и сам. Но только внешне.

– Ну, и что? – неопределённо и убийственно спрашивает она.

Воздух в комнате становится электрическим. Романа хватает лишь на то, чтобы так же

неопределённо пожать затекшими плечами.

– Хочешь, разложу пасьянс? – словно спасая его, вдруг предлагает Элина, взяв со столика

игральные карты.

Роман кивает, не зная толком, что такое пасьянс и для чего вообще существуют эти пасьянсы.

Она опускается на пол к его креслу и начинает раскладывать карты на паласе. Роман тихо

сползает вниз с книгой в руке, оставив палец вместо закладки.

Карты, оказывается, нужно раскладывать широко, и ей приходится ползать на коленях по

мягкому паласу, так что в глубоком вырезе рубашки уже без всякого просвечивания видны не

только обе её груди с яркими коричневыми сосками, но даже живот и ноги. Она как ни в чём не

бывало рассказывает что-то о картах, о том, что именно там должно сходиться, но в голове Романа

66

уже не сходится ничего. Ситуация кажется настолько нереальной, что он и сам-то как будто

находится вне её: висит где-то под потолком и наблюдает сразу за обоими действующими лицами

этой не то комедии, не то трагедии. И куда же это его несёт? Не должно его к ней тянуть! Не

должно, потому что ему ненавидеть её надо. Так он, вроде бы, и ненавидит. Ненавидит, но

оставаться равнодушным к ней как к женщине не может. Тем более, что она, кажется, и сама не

хочет его равнодушия. Конечно, тут продолжается всё тот же торг – покупка его молчания. А может

быть, торг задуман и вовсе с большим допуском – позволить всё, а потом резко оттолкнуть. Что ж…

Пусть. Хотя, конечно, поступает она подло. Ведь она же предает Серёгу. Конечно, предаёт. «А я? И

я предаю. Но меньше… Первой предаёт она, становясь этим предательством недостойной Серёги.

А уж я-то хочу её недостойную, уже вроде как не принадлежащую Серёге пред небесами. Да, к ней

можно относиться лишь вот так низко, как я к ней и отношусь… И потом она узнает об этом… Я ей

всё потом выскажу».

Конечно, в путаном клубке его мыслей сплошные натяжки, но в целом-то, в целом разве всё это

не убедительно? Сейчас, когда перед глазами качается голая, лишь условно прикрытая грудь,

главное – не трезветь. Все это дойдёт потом, потом, после. Пусть даже тогда будет поздно и

придётся раскаяться. Хорошо, он согласен на раскаяние и на ненависть себя самого. Да, он умеет

думать наперёд и наперёд согласен ненавидеть себя. Потому что таких, как Элина, у него ещё не

было. Серёга говорил, что за ней, за еврейкой, глубокая культура. Может быть. Наверное, потому-

то в «Пыльных сетях» он таких не встречал и на объявление «молодому, одинокому человеку

требуется квартира» такие не откликаются.

С трудом осмелившись, Роман, наконец, опускает свою ладонь на её пальцы, замечая, как его

трясёт: никогда ещё их дружеская отстранённость и разговоры за чаем, по-забайкальски белёным

молоком, не нарушались даже мимолетным, случайным прикосновением. А теперь он касается её.

Касается жены друга! Однако о друге сейчас лучше не помнить…

Элина не сразу, а медленно и сосредоточенно высвобождает кисть руки, покорно и беспомощно

смотрит тёмными глазами (так она что же, и ресницы в ванной подкрасила!?). Потом, поднявшись,

идёт к дивану и совсем беззвучно опускается под одеяло. Он всё ещё отстало сидит, а она уже

лежит, сосредоточенно глядя в пустоту потолка. Роман шагает прямо по её пасьянсу, топча дам и

королей, садится рядом. Какие чужие здесь простыни и подушки! К чужому, конечно, не привыкать,

но в доме друга оно вдвойне чужое. Следующее движение даётся с трудом – оно сжигает столько

энергии, что ей можно разгрузить вагон. Роман протягивает руку и подрагивающими пальцами

проводит по её блестящим, чёрным волосам. Элина неподвижна. Так же неподвижно, горячо и

длинно само мгновение. Потрясает уже само молчание, от которого звенит незаполненная, жадная

на звуки тишина. Пожалуй, слышно лишь, как надломленно стонет вездесущая, неугомонная душа

– что ж ты делаешь-то со мной, подлец?! Роман склоняется над женой друга с шумом в голове,

словно погружаясь глубоко под воду. И – холод… Она такая томная и влекущая, но от неё наносит

холодом! Откуда он? От неё или из него самого? Похоже, это спасительное оттолкновение создаёт

его испуганная, отчаявшаяся душа. Только он воспринимает его как холод от женщины.

– Ой, а чего это ты? – вдруг совершенно трезво и удивлённо спрашивает Элина, открыв глаза и

словно лишь сейчас заметив сразу все его действия.

Если бы Романа вдруг что-то тюкнуло сзади по затылку, то это было бы понятней. Мгновенно,

катастрофически трезвея, он так и замирает в полунаклоне. Элина не сопротивляется, не

отворачивает головы, даже не отклоняет её, хотя лицо его висит так низко, что неудобно глазам.

Она просто сказала то, что сказала. И всё. Или не сказала? Или это послышалось? Или это он

придумал сам? На друга своего мужа, отчего-то пребывающего в своей странной позе, она смотрит

своими расчётливо подкрашенными карими глазами как на какой-то доисторический экспонат. . И

тут Романа бьёт немым, замораживающим внутренним громом! Он наполовину отстраняется от

неё, чётко видя тоненькие волоски над верхней губой, что мило и отвратительно одновременно.

– Но ведь ты же сама… – лепечет он, словно в ней же пытаясь найти поддержку.

Но всё это уже ни к чему. Это от беспомощности. Оказывается, крайний стыд похож на ужас.

Покачиваясь от пережитого и переживаемого, Роман уходит на кухню и плюхается там на стул

перед своей постелью. У изголовья на полу светится настольная лампа: видимо, для того, чтобы он

почитал. Книга, взятая с полки, так и остаётся в левой руке, а палец всё ещё служит закладкой на

неувиденной странице. Книга называется «Теория музыки». Это Серёгин учебник, зацепившийся за

руку, как некий капкан. Здесь вообще всё Серёгино. И вся эта картина в целом может называться

«Иуда на кухне своего лучшего друга». Пусть ничего не произошло, но предательство свершилось.

«Как же легко и просто эта стерва, какой свет не видел, взяла и вывернула меня наизнанку. На,

мол, взгляни какой ты на самом деле, вот тебе пасьянс: видишь, на сколько карт не сходишься…

Вот тебе, дружок, и психология! Но, с другой стороны, не дай Бог, если б она уступила! Так что на

неё молиться надо». И что сказать теперь Серёге? То, что жена его обманула тем памятным

романтическим вечерком? А после о том, как эта информация добыта? Господи, шёл ведь для

того, чтобы покаяться, да ещё больше нагрешил, Хотел облегчить душу, да начудил ещё сильнее.

Не устояв перед соблазном, загрузил теперь себя ещё и грехом предательства!

67

Однако делать нечего – если он не ляжет, она не заснёт, боясь его. Хотя чего бояться таким, как

она? Теперь в её душе литавры звенят и визгливые инструменты торжественный марш играют.

Захохочи она вдруг сейчас каким-нибудь дьявольским хохотом и это не удивит. Ещё бы не

потешаться: грязная грязного в грязи искупала! Ох, как много узнал он о ней за этот вечер. Была

совсем далека и вдруг резко придвинулась, оказавшись такой… Впечатление о ней всегда было

гладким, как её причёсанные волосы с блестящим отливом, и вдруг провал, яма…

Роман раздевается, ложится, гасит лампу. Кладёт голову на подушку, нагретую лапочкой. Но

какой уж тут сон! Он насильно заставляет себя расслабиться, на чем-нибудь сосредоточиться: на

мягком урчании холодильника в ногах, на собственном дыхании. А в голове написаны какие-то

странные слова «на одном нотном стане можно записать две самостоятельных мелодии…» Что это

такое? Так это единственная строчка, которую он бесконечно читал в книге Серёги, пока его жена

плескалась в душе. Его взгляд, подпираемый тёмным ожиданием, так долго был упёрт в это

предложение, что отыщи его сейчас в книге и предложение окажется чёрным, обугленным…

Наконец Роман вроде бы забывается, но по телу начинается какое-то почёсывание. Это даже

злит: чего это ему именно теперь приспичило скрестись то в одном месте, то в другом!? Нервы что

ли? Но нервы нервами, а терпеть этот зуд уже просто нет сил. И тут Романа осеняет страшная

догадка. Он включает лампу, осматривает себя и просто столбенеет от обнаруженного на теле.

Беспутная жизнь и должна была когда-нибудь привести к чему-то подобному! До сих пор его

проносило, и он не воспринимал всерьёз всякие там разговоры о специфических болезнях казанов.

Собственно, тут-то ещё можно сказать, пустяки: маленькие, беленькие вошки, похожие на белые

чешуйки тела… Могло быть и что-нибудь похлеще. Ну, например, какой-нибудь сифилис или

триппер. Кажется, хуже их нет ничего. И всё равно – не меньший позор и вошки! «Почему это

происходит именно со мной и на мне? И почему именно здесь?» Да не здесь. Началось-то это, а у

Зойки, «которая узбечка», как торжественно и почётно представил её Костик. Видимо, сегодня-то

как раз и наступил так называемый инкубационный период. Медленно вникая в случившееся,

Роман осторожно, стараясь, ничего с себя не стряхнуть, поднимается с постели и аккуратно,

словно стеклянную, натягивает одежду. А если бы у них с Элиной что-нибудь вышло?! От этого

предположения он с полуодетыми брюками плюхается на стул, вспотев от внезапного жара. Она

сейчас спит и радуется тому, как ловко его обработала, как вывернула всё в нужную сторону. Не

тому ей надо радоваться, дурочке, не тому…

Надев рубашку и свитер, Роман стопкой складывает простыню и одеяло. Потом садится к окну,

подернутому снизу матовой ночной изморозью, похожей на красивый горный пейзаж и ждёт

рассвета. Чувствуя теперь себя прокажённым, он боится к чему-либо прикасаться. Хочется даже

поджать под себя ноги и сидеть на стуле, как заяц в ожидании лодки старого Мазая. В омерзении к

себе не находилось и песчинки самооправдания. По выражению всё того же Костика, он упал

теперь на три метра ниже уровня городской канализации. Кстати, не слишком ли часто

вспоминается сегодня этот Костик? Начистить бы ему морду. Подкинул подарочек… С сюрпризом!

Да ведь он и сам-то, наверное, вшивый-перевшивый… Ну и друзья, однако, у тебя! А тут снова

всплывает Зойка с её пьяной, кокетливой неприступностью. Запихиваешь её подальше в память,

трамбуешь там, а она настырно всплывает и всплывает. Роман чувствует, что его просто разрывает

и тошнит – от злости, ото лжи, от никчемности этой жизни. Это ж представить только, что на тебе,

как на какой-то навозной куче, ползают, живут, совокупляются и плодятся мерзкие твари! И это

сейчас, в любое из этих мгновений…

А милиция? Чёртова милиция! Почему её не оказалось тогда в вестибюле?! Лучше бы тогда в

вытрезвителе ночевать. Вот когда их не надо, они там торчат, а как надо – так и нет.

Ничего себе – хороши сегодняшние пилюли! Одной сцены с Элиной не хватило! Жизнь подошла

да ещё и в довесок назидательно щёлкнула по темечку. Да нет, не щёлкнула, и не по темечку, а

просто от души пнула в зад большим сапогом. Вот так-то тебе, дорогой! Ну, а если всерьёз и по

большому счёту, то для чего это? Для науки? Для того, чтобы он одумался? Так он и сам готов всё

изменить. А если готов, то чего ж пинать? Лучше дай возможность, и я воспользуюсь ей.

Рассвет сегодня слишком далёкий. Его невозможно дождаться. А как сидеть, терпя на себе эту

мерзость? А как увидеть утром глаза Элины?

Ещё в темноте Роман в одних носках, взяв ботинки в руки, выходит на лестничную площадку –

благо, что в двери английский замок, позволяющий и уйти по-английски. Потом, уже подойдя к

закрытому общежитию, он полтора часа бродит по разным мёрзлым его окрестностям нараспашку

расстегнув свою лёгкую курточку, чтобы как следует проморозить себя и всех этих тварей на себе.

Интересно, какое сегодня число? Надо его запомнить. Пожалуй, эта дата вполне сойдёт за дату

будущей смерти. Худшего дня в его жизни ещё, кажется, не было.

После работы он, переступая стыд, идёт в аптеку. Аптекарша за стойкой строгая, в белом

халате, похожая на нравственность или на богиню правосудия. Только у этой повязка закрывает не

глаза, а рот и нос (болеет что ли?). Роман каким-то шпионским шёпотом просит у неё самое

убийственное средство, какое только может найтись. И аптекарша выдаёт, глядя на него такими

же, как у Элины, карими глазами.

68

Гадость оказывается крепкой и трудноистребимой. Борьба с ней продолжается несколько дней.

Всё это время помнится оплошность, допущенная на кухне Макаровых. Он не осмотрел и не

встряхнул даже простыню и одеяло, под которым лежал, когда ворочался и не мог уснуть.

Мерзость-то слишком уж живучая… А если там что-нибудь осталось? Что ж, если это так, то ему об

этом, вероятней всего, придёт и поведает Серёга… Он может прийти и отыскать его уже через

неделю. *3

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Расплата

И Серёга находит его. Только не через неделю, а через две, когда уже, как будто, можно было

бы и успокоиться.

Роман, отоспавшийся после ночной смены, лежит под покрывалом с книжкой в руке. Соседа по

койке, молодого токаря, в комнате нет – он работает только в день. В желудке сосёт от голода, но

вставать и идти на кухню, чтобы что-то готовить, не хочется.

– Да-да, войдите, – кричит Роман, услышав стук в дверь.

Однако, дверь не открывается: видимо, его не слышат. Откинув покрывало, Роман тянется к

спинке кровати за брюками, и в этот момент в комнату как-то робко и проверяющее заглядывает

большая Серёгина голова. И Роман медленно, растерянно садится туда, откуда вставал. Что ж, всё

идёт как по-написанному. Конечно, стесняться Серёгу нечего, но быть перед ним в трусах сегодня

почему-то стыдно. Роман медленно натягивает брюки и лишь потом с опаской подаёт руку. Ответит

ли он? Пожав руку, Серёга вытаскивает из-под мышки трёхчекушечную («бронебойную») бутылку

«Агдама» и молча ставит на стол.

– Понял, не дурак, – коротко соглашается Роман.

Он берёт со стола стаканы и по длинному коридору идёт на кухню, чувствуя, что его едва не

тошнит от этой вынужденной, беспомощной бравады. Стаканы на самом деле чистые, но тут нужно

прийти в себя и настроиться. На кухне знакомый токарь из соседней комнаты запекает на

сковородке омлет. Пахнет вкусно, но аппетита уже как ни бывало. Протирая скрипящее толстое

стекло надёжных гранёных стаканов под шипучей струей холодной воды, Роман невольно ловит

себя на желании тереть эти стаканы и тереть. Идут последние минуты, пока они с Серёгой ещё

вроде как друзья. Вот именно, «вроде как». А может быть, Серёга пришёл с чем-то другим? Хотя к

чему уж теперь эти увёртыши? Нашкодил – отвечай. На что тут ещё надеяться? Ситуация есть и,

значит, должна как-то разрешиться. В таких случаях объяснение неизбежно: это не тот груз, что

просто забывается или как-то незаметно сам собой сваливается с души. Пожалуй, это даже

хорошо, что друг пришёл сам. Но заговорить, наверное, надо первым. Так будет честнее. И всю

вину взять на себя, чтобы не развалить его семью.

Серёга уже без пальто, в одном свитере сидит за столом, бездумно гипнотизируя

распечатанную бутылку. Роман стряхивает на пол капельки со стаканов, решительно

припечатывает их к столешнице. Серёга, очнувшись, слегка вздрагивает, а потом выше ободков

наливает в них красную, чем-то нездоровую на вид жидкость. Значит так: сейчас они выпьют, и

надо сразу говорить. Но Серёга не даёт и выпить.

– Что же это ты перестал к нам забегать? – спрашивает он, поднимая стакан внимательно и

осторожно, чтобы чокнуться и не расплескать.

У Романа прилипает язык. Он физически ощущает, как внутри него всё спекается тяжёлым,

неповоротливым куском, похожим на тот безвкусный омлет, который он только что видел на кухне.

– Да так как-то всё… – мямлит он, сам не зная что, – то одно, то другое.

– Жена, правда, рассказывала мне, что ты приходил о чём-то поговорить…

– Да ничего особенного, – продолжает Роман, думая, что пока ещё это не главная ложь, и вдруг,

сам не зная для чего, врёт откровенно, – хотел своим в Пылёвку кое-что передать: думал, вдруг ты

поедешь.

Всё это настолько глупо и несуразно, что не лезет ни в какие ворота.

– Ну надо же, – огорчённо говорит Серёга, или играя с ним, как кошка с мышкой, или не замечая

этой явной подтасовки, – не мог заехать днём раньше? Я ведь как раз к родичам ездил… Эх, знал

бы ты, что там творится… Пьют теперь уже просто по-чёрному. Ну, выпьем давай!

Кажется, не замечая и явной накладки своего «выпьем» на пьянство родителей, он так же

аккуратно, но тупо тюкает сверху стаканом о стакан Романа и тут же, громко глыкая, пьёт. Это уже

что-то новое: Серёга всегда сторонился вина, опасаясь дурной отцовской наследственности.

– Ох, и тяжело же мне сейчас, – говорит он, с облегчённым вздохом опуская пустой стакан.

Роман тоже пьёт до дна – вино, согретое под мышкой Серёги и откровенно отдающее спиртом,

мерзко. Стакан выпит, и выхода не остаётся: пора объясняться. Похоже, Серёга выжидает

специально. Если молчать дальше, то он может сказать: «Ну ладно, с моими-то всё понятно. А ты

69

чего молчишь? Сказать нечего?» Похоже, тяжёлое состояние друга не только из-за родичей… Что

ж, пора и начинать. Или ещё немного потянуть?

– А я вот теперь и сам пришёл с тобой поговорить, – сообщает вдруг Серёга и замолкает,

сглатывая комок в горле. – Меня ведь отец чуть не убил.

– Как это: «не убил»?! – ошарашенно спрашивает Роман. – За что?!

– Да я попросил, чтобы они вещи не пропивали. А он кричит: «А, так ты за наследством

приехал! Да ведь ты мне с этого наследства и на бутылку не дашь. Вот я и пропиваю то, что есть».

Я говорю: «Да не надо мне ничего, это вам надо-то». А он кинулся меня душить. Кричит: «Я тебя

породил, я тебя и убью». Какого-то Тараса Бульбу изображает. Озверел совсем. Ну и, в общем,

чуть на тот свет меня не отправил.

– Ну, а ты-то что? Не мог справиться с ним?

– А я как-то не особенно и сопротивлялся. Отец всё-таки. Мне даже интересно стало: неужели и

вправду задушит? Но ведь так не бывает. Тем более, ни за что. А потом у меня всё туманом

задёрнулось, и я отключился… Очнулся уже в доме бабки Тани. Ой, мне надо было с самого

сначала рассказывать… Короче, всё это происходило у нас в ограде. В первый же день. Я даже в

дом войти не успел. Только с остановки пришёл. Встретились с отцом у ворот. Он как раз кому-то

швейную машинку продал, и эту машинку выносили. А бабке Тане воду в бочку из водовозки

налили, она её вёдрами в дом перетаскивала. Ну, в общем, она всё это увидела из-за забора,

прибежала да моему батяне банным дюралевым ковшиком по башке раза два врезала. А потом

они меня с тёткой Наташей к себе перетащили. Бабка Таня говорит, мол, едва отводились с тобой.

Кинься он на меня в доме, то уж точно бы прикончил… Никто бы не помог. Ну что, посидел я в

соседях, очухался, да ладно, думаю, домой-то всё равно идти надо. Прихожу, а отец спит на

кровати. На голове такая шишка – смотреть жалко. А на диване в коридоре мама: тоже вдрызг. . А

ведь это он, гад, её споил. Помню, как зажимал за печкой да силой водку вливал… Сволочь!

Сначала силой, а потом она уже сама.

Серёга никогда не был красавцем, но теперь со своим большим красным носом, с толстыми

детскими губами и вовсе некрасив.

– Вот так-то, – тускло произносит он, – родной папанька чуть на тот свет не спровадил.

Встретил, называется…

– Ну ладно, Серёга, что уж теперь… – бормочет Роман, понимая, что говорит что-то не то,

чувствуя, что невысказанное раскаяние не позволяет сочувствовать искренне, – хорошо, хоть всё

обошлось. Надо как-то пережить…

Однако и этого сдержанного сочувствия хватает, чтобы Серёга пьяно захлюпал носом и стал

размазывать слёзы. Платка у него нет, и Роман, отвернувшись, суёт другу полотенце. Неловко и

больно всё это: никогда ещё их отношения не знали таких исповедей.

– А ведь он мне когда-то баян купил, – еле выговаривает Серёга. – Пятирядный баян!

Представляешь? И где он только его урвал? Да, главное, дорогой! Он в этот баян не одну свою

зарплату вложил, не поскупился. А тут пошёл и уснул. Как же он уснуть-то мог, а? Вот что до меня

не доходит. Он же видел, что соседки меня таском уволокли… Я стою над ним и думаю, что он

сейчас даже не знает – живой я или нет. А может быть, перед ним уже не я, а дух мой стоит? Да он,

наверное, и тогда бы дрыхнул…

Выпивают ещё. Роман подходит к окну. Серёга пришёл к нему совсем с другим. Ему тоже нужен

разговор по душам. Надо как-то успокоить его, утешить, понять. Понять-то его просто, а вот как это

понимание и сочувствие показать? Как возможно: сегодня быть предателем, а завтра –

утешителем? Ведь это же такая чудовищная ложь! Ну, притворится он сейчас, поговорит будто по

душам, но как вспомнит Серёга эти иудины утешения потом, когда всё выяснится?! Так что же

делать? Признаться во всём прямо сейчас? Признаться и добить его окончательно?

– Ты уж прости, что я тут разнюнился, – бормочет Серёга. – Только это ещё не всё. Это только

цветочки… Есть и ещё одна новость…

Роман чувствует себя влипшим в пространство около окна. Но Серёга не может говорить.

Роман, стоя к нему спиной, слышит, как снова булькает бутылка. Роману кажется, что у него

слабеют ноги, а тело всё до последней клетки напитано тяжёлым жаром. Говорил бы уж тогда

Серёга, не тянул.

– Чего ты там стоишь? – зовёт тот, – садись, выпьем ещё… Тут осталось немного…

Набравшись мужества, Роман подходит и садится за стол прямо перед другом – пусть удар его

будет прямым.

– Сегодня Боря Калганов за каким-то грузом для совхоза приезжал, – продолжает Серёга, – он

знает, где я живу, заезжает иногда. Кстати, если тебе надо что-то своим передать, – можно через

него. Так вот, сегодня он мне такую новость сообщил, что отец, оказывается, дом продаёт,

объявление у магазина висит. Вроде как уезжать куда-то собираются. Но куда им ехать? На пропой

денег не хватает, вот и всё… А что потом будет – одному чёрту известно.

– Может, обойдется ещё, – мямлит Роман, чувствуя, что всё в нём дребезжит разладом – Серёга

снова говорит не о том, что казалось самым страшным, но тут и не разберёшь, что страшнее…

70

– Ты что, не понимаешь?! – восклицает Серёга. – Это всё! Это ведь не только их дом, но и

мой… Знал бы ты, как мне тяжело. Я бы к тебе не пришёл, да Элинка с подругами на лыжную базу

уехала… А я один не могу. Под моими ногами земля качается. Хорошо ещё, что у меня Элинка есть

да ты…

Роману кажется, что с него от такого признания Серёги сейчас посыплется окалина.

– Тебе это надо как-то пережить, – тупо повторяет он, – не сломаться. Главное, у тебя есть то,

чего никто кроме тебя самого не пропьёт. Это твой талант. Сосредоточься сейчас на этом. Тебе

ведь прославиться – раз плюнуть!

– Вы с Элинкой будто сговорились, – грустно усмехается Серёга. – Она мне то же самое

талдычит… А что в этой славе хорошего? Знаешь, что для меня главное? Знаешь, а?

Его вопрос, конечно, риторический, но Серёга тем не менее пытливо смотрит в глаза. Пауза

выходит слишком затянутой, и лишь сейчас становится понятным, что Серёга и пришёл-то уже под

изрядным градусом. А теперь и вовсе пьян.

– Ну откуда я знаю, – говорит Роман.

– Для меня главное – не быть одиноким. Вот так. Может быть, ты болеешь чем-то другим, а я –

этим. А слава, поверь мне, – это путь к одиночеству. Раньше я думал, что чем выше у кого-то

слава, тем больше у него круг знакомых, тем больше он смыкается с ними. Но это не правда.

Слава только разрушает дружбу и искренность.

– Как же может она разрушать? – спрашивает Роман, хотя об этом можно догадаться и самому.

– Во всяком случае, она ничего не даёт, – говорит Серёга. – Ну вот, например, занял я в

прошлом году первое место на конкурсе баянистов. Мою фамилию напечатали в газете. Я её

прочитал. Ну и что? Ответь: ну и что? Конечно, мне это интересно, потому что я знаю, что за

фамилией – я. А другим? Ведь другие-то фамилии, которые там есть, мне до лампочки. Так же, как

и моя фамилия – для других. Ну, было бы там вместо «Макарова» напечатано «Морозов»,

«Баранов» или «Козлопупов», и что изменилось бы для других? Им-то что: не один, так другой. Вот

тебе разве не всё равно, какие в газетах фамилии и фотографии? Или какая, например, фамилия у

какого-нибудь премьер-министра Англии? Ты же его всё равно не знаешь. Ведь реального-то

человека для тебя за этой фамилией нет. Ну, прославься ты до такой степени, что вклеят тебя в

энциклопедию, и что тогда? Вот читаем мы слово «Пушкин» и понимаем, что за этим словом

судьба, стихи и всё такое. А где человек? Слово «Пушкин» для нас лишь символ, бирка… Так чего

же, спрашивается, рваться в эту историю? Чего там делать? Ведь история – это уже мертвечина.

Лишь жизнь есть жизнь, и в ней все соки. Вот как это вино.

Красиво он говорит. И про вино красиво, только уж, конечно, не про этот «Агдам». Наверное, у

всех прославившихся людей вино другое, и в этом тоже смысл славы. Впрочем, это уже другая

тема.

– Но как же в слове «Пушкин» нет человека? – возражает Роман, даже довольный, что они ушли

на какую-то нейтральную тему. – А разве через стихи, музыку, книги не передаются чувства,

переживания человека и, значит, в какой-то степени и он сам?

– Чушь! Классическое заблуждение! Каждый переживает лишь своё. Сами чувства не

передаются, а возбуждаются в нас на основе нашего же опыта. Чувств без собственного опыта нет.

И если ты чего-то сам не испытал, то никакая музыка тебе этого не даст. Так что, каждый всё равно

живёт сам по себе, а поэт или композитор, возбудивший его чувства, остаётся лишь чем-то вроде

детонатора или раздражителя.

– Выходит, одному человеку вообще не дано понять другого, так что ли, по-твоему?

– Вот именно, что так. Одному человеку принципиально не дано до конца понять другого.

Человек одинок уже по своей сути. Только с самим собой он находится постоянно. И жизнь

проживает только сам за себя, и умирает сам за себя, тоже в одиночку, «индивидуально». А в

смерти он и вовсе остаётся навечно один. Собственно, смерть – это как раз самое большое,

абсолютное одиночество и есть. Тем-то она и страшна.

Роман слушает его с изумлением, хотя что удивительного в том, что они размышляют об одном

и том же? Но почему Серёга не знает пути из одиночества? Разве его чувство к жене – это не

выход? Впрочем, он сам только что сказал, как плохо ему сегодня без Элины. Вот об этом-то и

надо бы напомнить ему сейчас. И о своей дружбе не забыть. Подойти, похлопать по плечу и

сказать: «Да ладно тебе, не мудри. Мы же вместе росли. Нам ли не понимать и не чувствовать друг

друга? Какие же мы одинокие? Ну ладно, мне с предками больше повезло, чем тебе. Но ведь

теперь-то мы уже и сами не дети. Надо держаться». Наверное, за такими-то словами и пришёл

Серёга. И слова эти есть, они готовы. Но как их вынуть из себя? Может быть, допить эту бутылку,

сбегать за другой, в общем, напиться вхлам и вдрызг, а потом и сказать? Конечно, сказать-то

можно, наверное, всё, да только как стереть со своей ладони ощущение тонких пальцев его жены?

– Человеку не дано быть искренним до конца, – продолжает Серёга, видимо, давно

осмысленное. – Человек состоит из двух «я», как из двух матрёшек. В глубине – «я» лично для

себя, а сверху нахлобучено «я», под которым он преподносит себя другими. А каким «я» живёт он

больше? Да внешним, конечно. Внутреннее же, истинное «я», проглядывает иногда наружу и

71

узнать себя не может: да я ли это? Ведь я же другой человек. Почему же тогда я такой недостойной

поверхностной жизнью живу? А та ли у меня жена? Она ведь и сама вся внешняя и соприкасается

со мной внешним, хоть и заявляет, будто живём мы с ней душа в душу. Да какое там душа в душу,

если её настоящее «я» в глубине её, а моё – в глубине меня. Оба мы с ней одинокие…

– Я тут недавно прочитал такую фантастическую притчу, – вспоминает Роман. – Однажды

одного путника остановили вдруг на перекрёстке и сообщили, что для него открыта дверь в

бессмертие. Пожалуйста, входи. Но есть условия. Бессмертие это будет не здесь, а где-то в другом

измерении, где другие люди, города, страны и даже планеты. Уйти нужно в одиночку, никого и

ничего отсюда не захватив и даже ни слова никому не сказав. Для всех, кто его знает, он должен

необъяснимо исчезнуть, и всё. Никакой возможности подать оттуда хоть какую-нибудь весточку у

него не будет, и о нашем мире он больше никогда ничего не услышит. Согласиться или отказаться

от предложения требуется тут же, не сходя с места. Ему даже сказали так: «Сейчас ты стоишь на

точке бессмертия. Если простоишь на ней три минуты, то окажешься в ином бессмертном

измерении. Если сделаешь шаг, то это будет очередной шаг к твоей неминуемой смерти в этом

мире». Так вот, этот человек и минуты не простоял. Взял и спокойно отправился дальше, решив,

что такое бессмертие ничем не отличается для него от внезапной смерти…

– Потрясающий сюжет, – произносит Серёга после длинной задумчивой паузы. – Этот путник не

захотел одиночества. Оторвавшись от всего своего, он в другом мире стал бы ничем, потому что

каждый человек живёт не только в себе, но одновременно и в других людях. Терять других – терять

и себя. В том-то, наверное, и есть суть одиночества. Когда один человек теряет всех – он одинок, а

когда все теряют одного, то ощущают нехватку, дыру. Потому и жалеют…

– Ну вот видишь, – даже обрадованно подхватывает Роман, не ожидая такого его вывода (сам-

то он осмыслил эту историю иначе), – до тех пор, пока ты с другими – ты не одинок…

– Хорошая притча, – ещё раз повторяет Серёга, кажется, расставаясь с некоторой частью

своего пессимизма.

И разговор постепенно переходит на какие-то общие философские темы, облекающие в

туманные пленки всё, что мучит обоих.

– Ну всё, – говорит, наконец, Серёга, – надо домой. Хорошо мы, однако, поговорили…

– Давай я тебя провожу, – предлагает Роман.

– Не надо, – пьяным жестом с растопыренными пальцами останавливает его Серёга и начинает

натягивать пальто. – А ты завтра работаешь?

– Нет. Сегодня у меня был отсыпной, а завтра выходной.

– Давай съездим к Элине на базу. Сейчас в лесу красотища. На лыжах покатаемся. Лыжи

найдём, не беспокойся. У Элины там какие-то знакомые есть. Костерок в лесу на снегу разведём…

Сало на палочках поджарим – помнишь, как в детстве? Да с чёрным хлебом! Вкуснотища…

Роман готов сделать для него всё, что угодно, поехать, хоть куда, но только не туда, где его

жена. Кроме того, эта её странная страсть к лыжам… А может быть, не к лыжам, а всё к тому же

тренеру по лыжам? Хорошо бы предложить Серёге какой-нибудь другой вариант, но как объяснить

своё нежелание ехать к Элине?

– Работать-то я не работаю, – на ходу придумывает Роман, – но завтра у меня тут свидание

одно…

– Ну, так и её возьмём! Она, небось, такого сала отродясь не пробовала.

– Да у нас с ней не те отношения, чтобы вместе разъезжать… Ну, ты понимаешь…

Серёга грустно соглашается, надевая в дверях большую шапку на свою большую умную голову.

– У тебя всё то же… Всё несерьёзно… Ну ладно, извини, – насупленно бормочет он, – покеда

тогда…

Роман ещё долго стоит у окна и окаменело смотрит сквозь голые ветки, достающие четвёртого

этажа, на холодную улицу, где должен пройти его единственный друг. Но Серёга, видимо, свернув

сразу у крылечка, пошёл вдоль общежития под самыми окнами. И оттого, что его сейчас не видно,

Серёга кажется исчезнувшим в другой мир, как тот путник из притчи. Придя сюда за сочувствием,

он нашёл лишь жалкое подобие его. Но что с этим жгучим невысказанным сочувствием делать

самому? Куда его деть, чтобы оно не корёжило и не выжигало душу?!

Если одиночество человека убивает, значит, убивает и каждый из шагов, который к этому

одиночеству ведёт. Главное для друга, как он сегодня сказал, не быть одиноким. И если это так, то

Серёгу убивает его жена, поскольку искренность с тем, кто обманывает тебя, невозможна. А без

искренности нет и единства. Теперь же его убивает и лучший друг, который что из-за своей

подлости не способен даже на простое сочувствие.

«Сначала друзья бывают у всех, – рассуждает Роман, глядя на дорожку, по которой никто не

идёт, – а потом они вот так и уходят. . Но что делаю я! Я разрушаю и чужую жизнь, и свою…

Великий грех порождать неискренность, потому что это как раз то, что подобно кислоте, разъедает

нашу жизнь…»

Почему-то пустая дорожка внизу пугающе холодна…

72

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Прилив Судьбы

Сегодня просто хочется спать. Когда в общагу возвращаешься поздно вечером после второй

смены, то день кажется вычерпанным до дна. В конце зимы Роман уже не ученик, а

самостоятельный электромонтёр, хотя работа его состоит из той же замены ламп и переборке

электромоторов. Мазутную грязь с рук ещё как-то удаётся отдраивать мочалкой в заводском душе,

разделённом на кабинки металлическими перегородками, но запах солярки, когда едешь в

троллейбусе, засунув руки в карманы, слышно, кажется, даже из карманов. Хотя душ после смены

– это, конечно, здоорово, в общежитие приходишь потом чистым и свежим, уже подготовленным к

покою, уже засыпающим на ходу.

На улице, за окном троллейбуса, сегодня пробирает. Волосы под плотно надвинутой шапкой

слегка влажные, и тёплая комната общежития с фанерными стульями, с шатким, выброшенным из

какой-то конторы письменным столом, с панцирными кроватями представляется очень уютным

уголком. Добраться – и в постель. Только бы Вовчик, слесарь и сосед по койке, не накурил… В

последние дни он приводит к себе женщину: «бабу», как просто называет он её, выпроводив,

наконец, домой. А перед тем, как улечься на узкую односпальную кровать, они двойной тягой

накуривают так, что воздух превращается в синий студень. «Чего вы глотаете этот дым?

Волнуетесь что ли? – обычно усмехается Роман. – Кончайте свою дымную прелюдию!

Заваливайтесь, да и всё. Или от меня маскируетесь? Так не нужны вы мне: я сплю мёртвым сном и

лицом к стенке». Конечно, лучше бы сегодня Вовчик отдохнул от своей «бабы».

Усталость радует, спасает от неуюта одинокости и недовольства собой. Если усталости нет, то

возвращение в промёрзшем троллейбусе с белёсыми, шершавыми от дыхания стёклами и

тусклыми, будто приглушёнными холодом плафонами, тоскливо. Молодости и силы – хоть

отбавляй, а жить получается лишь вполовину. Знакомства зимой уже не столь притягательны.

Иногда они происходят по инерции, вроде как сами собой. Идёт Роман утром на работу, а тут –

девушка из соседнего дома, пути с которой совпадают, кажется, второй или третий раз.

– Привет, соседка, – с привычной, но уже естественной, лёгкой усмешкой говорит он ей, –

далеко направилась?

– Да нет, близко, – отвечает она так или как-то вроде того на его совершенно нелепый вопрос,

потому что на самом-то деле все в такое время спешат на учёбу или на работу, и кому какая

разница близко это или далеко.

Завязывается скоротечный разговор, спонтанно, как-то сама собой назначается встреча, и

только потом Роман вспоминает, что лишь несколько минут назад, застёгивая пуговицы на куртке,

он обещал себе прожить сегодняшний день как все порядочные, неразвратные люди… Хорошо

ещё, что теперь знакомства удаётся сортировать, отсекая подозрительные и совсем уж

легкомысленные. Нет уже и привычки быть постоянно подключенным ко всему женскому

измерению мира. В общем, Великий Гон зимой несколько подморожен. Теперь, напротив, бывает

даже приятно, замкнувшись в собственную непробиваемую оболочку, не замечать людей с их

лицами и разговорами. Впрочем, таково большинство городских людей. Может быть, и он

становится немного городским?

Сегодня в троллейбусе Роману даже удаётся коротко, освежающе вздремнуть, уронив голову к

мёрзлому стеклу и до прозрачности подтаяв дыханием белый лёд в этом месте. Потом, даже во

сне почувствовав свою остановку, он, сонно спотыкаясь, идёт к двери, где стоит девушка в

песцовой шапке, пытаясь своими красивыми длинными ногтями отскрести ворсистую скрипучую

изморозь на узком окошечке складной двери. Что ж, пусть скребёт, если лака не жаль, но он-то и

так знает, что это остановка его. Только чего это вдруг она начинает поглядывать на него с каким-то

пробивающимся смешком? Роман недоумённо оглядывается: «Над кем она смеётся?» Но за

спиной пусто. Она или обозналась, или какая-то не от мира сего: вечер, холодно, добрые люди

возвращаются с работы, а то и просто с пьянки (вечерами в троллейбусе пьяные-то, в основном, и

возвращаются домой), и чего тут весёлого? На всякий случай он принимает независимый (как под

пристальным взглядом милиционера) вид, хотя в душе уже чувствует какую-то запальную искру,

лёгкое тёплое дуновение, смахивающее верхний пепел. Вообще-то, такие яркие девушки: со

специальным макияжем, с чересчур аккуратно подведёнными глазами и безупречно одетые – не

его. В их облике заметна какая-то агрессивная эстетическая отстранённость – сунешься к ней, и

она высокомерно и презрительно отвернётся. А тебе это надо? Ещё не отойдя от дрёмы, Роман

пытается вспомнить, что, кажется, уже когда-то видел её. Нет, точней даже не так. Вот такой, какая

она есть, он её не видел. Но она ему знакома. Были уже когда-то эти жесты, поворот головы. Все

эти, как будто знакомые туманные детальки, похожи на мягкое, неотчётливое касание к

поверхности памяти. Вот задела, тронула память какая-то из них, вспыхнула на поверхности

разрастающаяся пружина кругов, но ничего не обнажилось, не всплыло. Успокоилась память,

73

растаяли круги, а потом снова пошли уже от чего-то другого или даже от того же самого. Ждёшь:

вот-вот что-то возникнет, вспомнится, а не выходит.

Троллейбус притормаживает, скользнув всей своей толстой тушей чуть вбок на прикатанной

остановке, и тут Роман с каким-то удивлённым страхом чувствует, что стойка, за которую он и

девушка держатся, уходит в пустоту и они куда-то улетают… Мгновенно окончательно очнувшись,

он ищет что-нибудь поосновательней и хватается второй рукой за …настоящую стойку. А то, за что

он держался вначале, – это лишь трубка от гардины, которую везёт девушка! Оказывается,

неловкость и конфуз тоже могут быть беспредельными. Держась за настоящую опору, Роман стоит,

огорчённо покачивая головой; от неловкости, кажется, покраснела и спина. Хорош, однако, он был

со своим независимым видом! Девушка же от смеха едва не складывается вдвое. Но как она

смеётся! Смех девушки проникает в душу и отдаётся в ней так, будто, где-то в глубине её, он уже

хранится. Роман ещё раз смотрит на незнакомку и снова понимает странное: она незнакома, но он

её знает… Да тут впору ещё раз улететь… Хочется даже протрясти свою сонную, чумную голову,

чтобы освободиться от этой раздвоенности и чертовщины.

Но вот уже и остановка. На выходе девушка мешкает с неудобной ношей, которая длиннее

двери. Роман, взявшись помочь, теперь уже и вовсе забирает трубку.

– Вы извините меня за мой дурацкий смех, – говорит она на остановке, – но это же правда

смешно.

– Вам куда? Туда или сюда? – специально не реагируя на её извинение, спрашивает он,

показывая в разные стороны.

– Туда, – кивает она в другую сторону от общежития.

– Нам по дороге, я провожу.

– Проводите, – соглашается она, – честно сказать, боюсь ходить одна. Задержалась у подруги.

Болтаюсь с этой трубкой по всему городу, как ненормальная.

– А зачем она вам?

– Чтобы папу моего спасти.

– Трубкой?!

– Ну да. От мамы спасти. Он у нас инженер, изобретатель. Ему в голову пришла какая-то идея,

а он человек азартный: посидел, посмотрел по сторонам, потом сбросил штору, снял трубку и

распилил её на куски. А теперь мама пилит его уже целую неделю. У подруги нашлась одна такая

лишняя, вот я и ездила за ней после работы. Да заболтались немного.

Без волнения, конечно же, не обходится ни одно знакомство. Обычно это волнение-азарт,

волнение от предощущения удачи или провала. Но тут оно с каким-то иным, более тонким, словно

душевным привкусом. Уж не примета ли это его главного знакомства? Не даёт покоя ощущение

знакомости её взгляда. И ещё голос. Она чуть-чуть картавит и это тоже кажется знакомым. Хотя…

Хотя на самом-то деле у него, вроде бы, не было ещё ни одной девушки или женщины с

картавинкой. Этот странный момент полуузнавания вызывает даже невольную улыбку – ну прямо

как в кино или в книжке, когда встретившиеся говорят: кажется, мы знакомы с тобой уже тысячу

лет. Но ведь тут-то так оно и есть. Ведь тут-то какая-то совершенно очевидная реальность…

– Как вас звать? – спрашивает Роман.

– Ирина, – отвечает она.

И в имени её слышится узнавание. Ирин-то у него, наверное, уже с десяток, но почему-то

именно ей это имя подходит больше всех. Однако думать уже некогда.

– Мы уже пришли, – сообщает девушка, когда они сворачивают во двор, – а вас как зовут?

– А меня… – отвечает он и не успевает досказать даже так мало.

– Ну, Ирэн, ты совсем совесть потеряла! – строго выговаривает ей статная дородная женщина в

расстёгнутом пальто, шагнувшая навстречу от ближайшего подъезда. – Почему так поздно?

Ирэн?! И всё! Водоворотом разверзаются, расступаются воды памяти. Ирэн! Голубика! Да как

же не догадался он в глаза-то ей внимательней взглянуть?! Роман стоит, ослеплённый памятью, а

в голове, как в калейдоскопе, – одна картина за другой: Пылёвка, детство, солнечная веранда

Макаровых, велосипед, шелушащиеся от загара ноги, тёплая вода Онона, тальниковый берег и

Голубика – эта хрупкая фарфоровая девочка с синими-пресиними глазам, двоюродная сестра

Серёги, забавно не выговаривающая букву «р». Помнятся ещё свои детские отчаянные страдания,

помнится, что маму её зовут Тамара Максимовна. В доме Макаровых тогда лишь дядю Володю

звали по имени, а всех женщин – по имени отчеству: Надежда Максимовна, Тамара Максимовна, а

уж Ирина была Ирэн или Голубика. А букву «р» она так до сих пор и не выговаривает, но эта

картавость придаёт ей особый шарм. Всё это надо как-то за одно мгновение пережить и не

задохнуться.

– Мы уж с отцом переволновались, – продолжает такая знакомая-презнакомая, кажется, почти

не изменившаяся Тамара Максимовна. – Я уже третий раз выхожу. А это кто?

Чтобы не пугать её, Роман намеренно выходит в свет, падающий из подъезда – всё равно она

его не узнает. Ирэн теряется, пытаясь придумать, как назвать человека, с которым подошла.

– Меня зовут Роман, – с каким-то страхом, словно саморазоблачаясь, называется он теперь уже

74

сразу обеим.

Ирэн, словно примеривая к нему это имя, смотрит с интересом и улыбкой. Роман же и вовсе

пожирает её взглядом – нет, пожалуй, на улице он никогда бы её не узнал. Она так сильно

изменилась. Узнал, если б только увидел глаза. Но в свете фонаря у подъезда он не видит их и

сейчас.

– Постой-постой, – вдруг уже с ласковыми нотками и с каким-то подозрением произносит

Тамара Максимовна, – а не тот ли это молодой человек, которого ты всё скрываешь от нас?

– Да, мама, это он, – вдруг со смехом подтверждает Ирэн.

– Ну-ну, значит, попался всё-таки, голубчик, – говорит Тамара Максимовна и вовсе

оторопевшему Роману, хотя по её тону понятно, что провинность того, за кого его принимают, не

столь и велика. – Ну ладно, – продолжает она, взглянув на свою голую ногу в комнатном тапочке, –

я ведь совсем околела, пойдёмте в дом.

Роман идёт за ними как привязанный. И по пути в квартиру он не успевает собраться с

мыслями, потому что дверь оказывается тут же, на первом этаже.

– Ну, ты меня спасла, – принимая трубку из рук Романа, говорит Ирине в прихожей её отец. – А

что? Нормальная, хорошая трубка.

– Ну-ну, – теперь уже намеренно строго выговаривает ему Тамара Максимовна, – ещё возьми

да эту испили.

Отец тут же, без всяких вопросов протягивает руку Роману:

– Иван Степанович.

Всё ещё немой нечаянный гость лишь кивает головой. А вот отца Ирэн он никогда не встречал –

в Пылёвке Иван Степанович не был.

Сбросив шубу, Голубика остаётся в клетчатой юбке и в толстом свитере домашней вязки. А у

Романа – новый душевный паралич – хрупкая фарфоровая девочка превратилась в роскошнейшую

фарфоровую женщину, в даму. Эта шикарная высокая грудь, эта белая кожа, эти волосы,

крашенные под тёмную яркую медь, эти синие глаза! Белое, медное и синее – какое-то просто

невозможное, убийственное сочетание. И тут-то, находясь в состоянии воскового остолбенения,

Роман совершенно отчётливо осознаёт, что именно происходит с ним сейчас. Сейчас у него

свершается, реализуется Судьба. Судьба всегда была неосознанной, туманной, абстрактной и

отдалённой категорией, но в эти пронзительные, обострённые минуты происходит какой-то

своеобразный её прилив. Приблизившись, она захлёстывает, заполняет все возможные

пространства: и всю его душу, и весь объём этой квартиры. От её прямого, непосредственного

присутствия звенит в ушах, как от провода высокого напряжения. Сейчас как раз тот решающий

момент жизни, когда Судьба не позволит тебе своевольничать. Даже на сантиметр она не отпустит

тебя куда-нибудь вкось, а спокойно и уверенно направит так, как надо, как знает только она. И ты

уже никуда не денешься – пойдёшь как миленький. Это она подготовила такую, казалось бы,

невероятную встречу и теперь-то ты уж не отвертишься от того, что суждено, даже если и сильно

захочешь. В мыслях Романа успевает мелькнуть, что ведь люди, оказывается, правы, когда

говорят, что если о чём-то сильно мечтать, то это обязательно сбудется. Вот оно и сбывается. Хотя,

если честно, то мечтал ли он о Голубике всё время? Нет, не мечтал. Просто не смел этого делать.

Он словно оставил её в детстве, как нереальную, несбывшуюся сказку. Но, видимо, ещё тогда он

своим первым ярким чувством так зарядил Судьбу, что она просто не могла, набрав свою мощь, не

прилить, когда пришёл её срок.

В ярком свете хрустального бра у вешалки Ирэн с любопытством оглядывается на него, словно

проверяя, кого это она вот так, с бухты-барахты, привела в свой дом, и Роман, с головой ухнув в её

глаза, уже совершенно безвольно отдаётся течению сумасшедших событий. Глаза её большие,

чистые и настолько синие, что кажется, будто эта синева переливается прямо в его душу.

Оказывается сегодняшний прилив Судьбы имеет и свой цвет. Он синий. И лишь теперь, через

много лет, Роману становится понятна загадка глаз Голубики. Её глаза с поволокой. Выражение

«глаза с поволокой» он слышал давно, но, кажется, никогда не видел. Разве только у Светланы

Светличной, этой загадочной, необыкновенно красивой актрисы. Всю же реальную убийственность

таких глаз Роман постигает лишь теперь. Это же невозможно представить, чтобы одни глаза

заменяли сразу всего человека вместе с его душой. Если бы существовал какой-нибудь

специальный музей Красоты Человека, то такие глаза, как глаза Голубики, могли бы стать в нём

одним из главных экспонатов. Это даже удивительно, что многие женщины и сами не понимают

изысканности своей красоты. Такая женщина обыденно поднимается утром, умывается, не

задумываясь красит ресницы, почти механически подкрашивает губы и уже этим минимумом

создает то, что вдребезги разносит мужские сердца. Вот лишь перед такими-то, естественными,

самодостаточными женщинами и пасует Роман, зная, что никакое его обаяние, никакие приёмы

здесь не работают. Из категории таких женщин, без всякого сомнения, и Голубика.

Они проходят в зал с искристой висюльчатой люстрой, с ласковым коричневым паласом на весь

пол, кажется, с самодельной, но уж как-то очень изящно и хитроумно сработанной стенкой под

красное дерево, с пышными креслами и диваном. Провалившись в одно из кресел, Роман пытается

75

прийти в себя, передохнуть напряжение. Ему дают время, чтобы освоиться. Но как тут избавишься

от ощущения нереальности происходящего? Ведь ничего иного, кроме привычной общаги, на

сегодня уже не предполагалось. И вдруг вместо всей этой, казалось бы, неминуемой обыденности

– чудо! Да ведь будь все эти люди совсем незнакомы, то и это было бы уже чудом. Но тут-то чудо в

квадрате! Он сейчас в доме той гордой девочки, первой своей любви, о которой даже и мечтать не

догадывался! Вот где, оказывается, она живёт. И это так просто… Хоть и чудо.

Но что делать дальше? Наверное, если он не откроется, то они его не узнают. А если откроется,

то, очевидно, тут же превратится для них в того пацана с велосипедом, на которого Голубика

смотрела сверху вниз. Пожалуй, уж лучше держаться закрытым сколько получится, а там –

поглядим.

Почему-то окончательно, уже самим своим обликом, успокаивает его Иван Степанович. Он

приземистый, ниже дочери и жены, с круглым носом, с толстыми губами, с глубокой вертикальной

бороздой над верхней губой. Его большая лысина почему-то не даёт лбу впечатления высоты: лоб

низкий, с напряженными морщинами, словно говорящий о каком-то упругом концентрированном

уме. Теперь, когда он сидит на диване, Роман видит его пальцы – жёсткие, словно небрежно

гранёные, несоразмерно длинные для невысокого человека. Наверняка он из рабочих. На заводе

обычно ценят таких начальников, начинавших с низов, которые если чего-то и требуют, то требуют

по-умному, со знанием дела.

В комнате на паласе играет мальчик примерно двух лет. Пристроившись к креслу Голубики, он с

робостью смотрит на гостя.

– А вот и Серёнька, мой сын, – говорит Ирэн, подхватывая его на колени, – помнишь, я

рассказывала?

Роман видит взгляд его больших синих глаз, замечает внимательный голубой взгляд Ивана

Степановича. А из кухни на эту реплику выглядывает и напряжённо смотрит Тамара Максимовна.

Кажется, его реакция на «Серёньку» интересует всех.

– Да, конечно, конечно, помню, – подыгрывает Роман, стараясь держаться как можно

уверенней.

Нагнувшись к мальчишке, Роман как взрослому жмёт ему ручку, отчего тот смущённо краснеет.

Успокоенная Тамара Максимовна делает движение, чтобы вернуться на кухню, но, не выдержав

внезапной растроганности, выходит в комнату.

– А ведь я-то ещё не представилась, – говорит она, – меня зовут Тамарой Максимовной.

Роману остаётся только улыбнуться. «А я знаю», – так и хочется ответить ему, но, сдержавшись,

он, кивнув ей, выходит, знакомится вторично. Видя теперь её вблизи, он не без интереса пытается

рассмотреть цвет и её глаз. Её глаза тоже синие. В этой семье синеглазые все. Роман пытается

вспомнить свои глаза и вдруг обнаруживает, что не помнит их цвета. Он, кажется, никогда и не

задумывался об этом.

Тамара Максимовна уходит на кухню, беседа снова не клеится, так что говорить приходится на

классическую тему о погоде, о том, как холодно и грязно сейчас на улицах зимнего города. Наконец

Тамара Максимовна вносит на подносе чашки с чаем, домашние шаньги и малиновое варенье с

целыми ягодками. Роман надеется, что вдруг в честь знакомства будет предложена бутылочка

какого-нибудь винца, которое сейчас было бы кстати, чтобы чуть расслабиться. Но о вине никто

даже не вспоминает. Кажется, в этой семье культ трезвости. В их квартире вообще какая-то особая

атмосфера. С самого начала от очень приятного, свежего чуть ли не до скрипа запаха хвои,

Романа не покидает ощущение, что у них где-то тут рядом спрятана новогодняя ёлка. Не

удержавшись, он спрашивает об этом необычном аромате.

– Так мы же Лесниковы, – смеясь, отвечает Голубика, – у нас полагается лесом пахнуть.

– Как Лесниковы? – не поняв, переспрашивает Роман.

– Хорош жених, – с усмешкой замечает Ирэн, будто выгораживая его, – он мою фамилию не

помнит.

– А-а… – сконфуженно бормочет Роман, – фамилия…

Оказывается, их фамилию он не знал никогда. Иван Степанович, с приятным недоумением

услышавший слово «жених», приходит на выручку, пояснив, что всё это выдумки дочери, которая

обожает запах хвои. Сам он установил на окне кондиционер собственного изобретения, чтобы в

квартире был постоянно свежий воздух, а она пристроила к нему какую-то хитрушку с хвойным

экстрактом. Сами-то они, привыкнув, уже не чувствуют необычной атмосферы в квартире, но все,

кто бывает в гостях, удивляются.

– А вас, значит, Романом зовут, – говорит Тамара Максимовна, всё так же пристально

приглядываясь к гостю. – Ох уж эта Ирэн! Тоже мне конспиратор… Даже это утаила. А я, как сыщик,

испытывала её. Назову, бывало, вроде как невзначай какое-нибудь имя и смотрю, не дрогнет ли

что у неё в лице.

– Ты так делала? – рассмеявшись, спрашивает Голубика. – Вот это класс! А я и не замечала.

– Я уж даже всех Эдуардов и Виталиев перебрала, – тоже добродушно смеясь над собой,

продолжает Тамара Максимовна, выдавая свой приём, который теперь, как ей кажется уже не

76

понадобится, – только почему-то до Романа не додумалась. А ведь обыкновенное, только, к

сожалению, несколько забытое русское имя. Вы ведь русский, да?

Романа удивляет акцентированная пристрастность этого вопроса.

– Конечно русский, – отвечает он, усмехнувшись, – разве не заметно?

– А где вы работаете? – осведомляется Иван Степанович.

– Ну, если уж ты сегодня влип, то расскажи, пожалуйста, о себе сам, – видя его заминку, говорит

Ирэн, – теперь-то они уж точно меня в покое не оставят. А я ещё чего-нибудь перевру.

Её дерзость и уверенность потрясают – уж не узнала ли она его? Уж не продолжает ли

посмеиваться над ним, как в детстве? Конечно, исполнять роль какого-то её действующего

кавалера не особенно приятно, но и разоблачаться пока что не хочется. Причём разоблачение его

тоже будет не простым, а в квадрате. Во-первых, это станет разоблачением перед родителями в

якобы долгих отношениях с их дочерью, а во-вторых, разоблачением сразу перед всеми в том, что

он, оказывается, их давний знакомец. Хотя так ли важно теперь их прежнее знакомство? Эта

встреча могла произойти и сама по себе. Как бы там ни было, но вопрос о работе, где не надо

ничего придумывать – это как палочка выручалочка. Выложив всё о своих делах на заводе, Роман

рассказывает о службе в армии, никак не понимая, почему даже его рассказ про армию, обычно

скучный для посторонних, воспринимается здесь с таким вниманием. В этой пристальности

внимания видится даже подвох: ведь он же совсем для них чужой. Трудно поверить в то, что тебя

тут как будто ждали давным-давно.

– А родители твои кто? – интересуется Иван Степанович.

– Можно сказать, крестьяне, – уже чуть напряжённей отвечает Роман, чуя приближение

возможной развязки.

– Живут в селе?

– Ага, в селе.

– А как оно называется?

У Романа перехватывает дыхание – вот и всё! Но назвать какое-нибудь другое село нельзя – это

похоже на предательство. Он вздыхает, обречённо качает головой и, вздохнув, сообщает:

– Пылёвка…

– О! – обрадованно восклицает Иван Степанович, оглянувшись на жену. – Так это там, где

сестра твоя живёт.

– Из Пылёвки… Роман… – произносит Тамара Максимовна.

Теперь она вглядывается, просто впившись в него взглядом. И Роман, уже словно открываясь,

смотрит на неё с улыбкой – да я это, Тамара Максимовна, я. Ну, изобличили, что поделаешь… Она

всматривается в него, наверное, целую минуту, не замечая, что её рот открывается от удивления

всё шире. Кажется, она видит, как в этом незнакомом молодом человеке, сидящем напротив,

медленно проявляются знакомые черты.

– Тот самый мальчик? Ромка? – спрашивает Тамара Максимовна, но больше, кажется, сама

себя. – Ого-го, смотри-ка, в какого гренадёра вымахал… Ваня, – тут же дрогнувшим голосом

продолжает она, повернувшись к мужу, – ты скажешь, что такого не бывает… Что такое

показывают лишь в кино. Но ведь они познакомились ещё детьми. Так же, как и мы с тобой… А

теперь, оказывается, снова вместе…

– Ну и что тут такого? – говорит Иван Степанович, но, пожалуй, лишь для того, чтобы тоже

скрыть своё удивление.

– А-а…, – обиженно машет на него Тамара Максимовна, – тебе, сухарю, этого не понять!

Роман даже в этой волнующей ситуации не может сдержать улыбки. Сильно уж напоминает это

перепалку его родителей, только мать даже в такой трогательный момент припечатала бы тут ещё

что-нибудь и непечатное. Но по-своему тоже трогательно.

– Ирэн, – повернув голову к дочери, но не отпуская взглядом Романа, чуть строже продолжает

Тамара Максимовна, – тебя точно нужно прибить. Как ты могла скрывать от меня такое… Устроили

тут, понимаешь, представление. – Теперь в её голосе неподдельная обида уже на дочь. – Ведь я

же была, можно сказать, у истоков вашей дружбы, уж я-то помню, как неумело этот мальчик

пытался ухаживать за тобой, а ты?

Хорошо, однако, то, что Тамара Максимовна смотрит при этом не на дочь, потому что Ирэн и

сама сидит открыв рот, в состоянии полного потрясения. Вот так сюрприз она домой привела –

сюрприз с сюрпризом!

От нервного озноба уже потряхивает и Романа. А если сказать родителям Голубики, что их

новому знакомству нет и часа?

Требуется ещё минута молчания для переваривания каждым этой ситуации. Зато уж всякой

неловкости потом как не бывало. Свои, оказывается, люди! Общих тем находится так много, что

эмоциональная Тамара Максимовна, не способная быстро принимать подобные ситуации,

перескакивает с одного на другое.

– Как там сестрица-то моя? Совсем, говорят, запилась? Мне и ехать к ним страшно. И чем ей

помочь, не знаю. Споил её этот идиот. А как мне Серёжку жаль. Такой способный мальчишка был.

77

Редко стал забегать: видно, за родителей стыдно. Как бы тоже не спился.

– Мама, – одёргивает её дочь, – ну чего ты? С чего это Серёжка должен спиться?

– Да это я так. Всяко же бывает. Ох, не дай-то Бог.

Однако, о чём бы ни говорили, Роман чувствует себя здесь как дома.

Но если бы потрясения закончились на этом! Когда все темы разговоров оказываются

исчерпанными, начинается вдруг принципиально иная, неожиданная тема и одновременно новая

волна синего прилива Судьбы.

– Ну, в общем, я не знаю, как вот ему, – говорит Тамара Максимовна, строго кивнув на мужа, –

но мне всё с вами ясно. Мы видим, Роман, что ты человек серьёзный. В общем, уж позвольте, как

говорится, сразу быка за рога…

На мгновение она сосредоточенно смолкает. Иван Степанович, уловив, о чём она сейчас

заговорит, со вздохом поднимается и ходит вдоль своей красной изысканной стенки.

– Так вот, – продолжает Тамара Максимовна, – встречаетесь вы, по моим агентурным данным, –

тут она снова не может сдержаться от невольной, но нервной улыбки, – уже около года. Я уж не

говорю о вашем давнем знакомстве. Так что, о какой-либо случайности отношений тут и речи не

идёт. Однако ж, ваши встречи – как бы это выразиться? – не совсем целомудренны. И потому, если

вы действительно, как говорит Ирэн (да что там «говорит», я и сама вижу её терзания), любите

друг друга, то мы, можно сказать, не возражаем, что ли… если вы станете жить вместе. Открыто и

по-человечески. Короче, ставлю вопрос ребром: женитесь вы, наконец, или нет? По-моему, люди

без семьи всё-таки портятся. Решайте… Ну, а первое слово – мужчине. В нашей семье принято так.

Несмотря на то, что первое слово в семье Лесниковых принадлежит мужчине, это непростое

решение озвучено женщиной. Однако, судя по напряжённому взгляду Ивана Степановича, и он

тоже полностью на стороне «своего слова», высказанного женой.

Роман боится, что, заговорив, станет заикаться. Он полностью во всём запутался. А ведь

Голубика-то, вопреки страхам, не смотрит на него снисходительно, как в детстве. Хочется даже

самому глянуть на себя как-нибудь в этот момент со стороны – может быть, и впрямь в нём

появилось теперь что-то особенное? Но надо же что-то говорить, от него ждут серьёзного,

взвешенного ответа. Только откуда эту взвешенность взять? Роман сдвигается на краешек кресла,

готовый для любого движения. Сказать «да»? А если Ирэн, эта прекрасная ведьма, безупречно

сыгравшая свою роль, засмеётся и раскроет розыгрыш, признавшись, что её мужчина совсем

другой, хоть она и поражена такой невероятной встречей. И тогда он со всей своей серьёзностью, с

рассказами о работе, службе, родителях, окажется ещё более жалким, чем когда-то в детстве.

Почему, кстати, они сами-то ничего не заметят? Ведь год этого якобы его жениховства никуда не

укладывается. В прошлом году он в это время ещё в наряды на границе ходил. Не засмеяться ли

сейчас первому, раскрывая эту нелепую игру? А что она? А она… И как это понимать?! Голубика,

едва дождавшись его взгляда, незаметно, почти одними глазами кивает: говори «да». Это что,

продолжение розыгрыша? Или она согласна замуж за него? А если согласна, то что же он? Видно,

как родители уже нервничают от его заминки. Особенно неловко Ивану Степановичу. Да нет,

никакой это не розыгрыш: разве может Ирэн так смеяться над родными?

– Да я, в общем-то, ничего, – почти шепчет Роман, – как вот. . – он вдруг (что уж совсем не лезет

ни в какие рамки) начисто забывает имя той, которая до сих пор снится иногда ночами, и лишь

растерянно кивает в её сторону. – Как вот она…

– Вы только посмотрите на него! – вдруг с усмешкой выдаёт Голубика, отчего душа Романа

уходит в пятки, – он, видите ли, согласен! Вот всегда ты так: ничего да ничего, – повернувшись уже

к нему, ласково и капризно передразнивает она. – А где мы будем жить? У тебя в общежитии?

Роман готов со стыда провалиться за свою вдруг обнаружившуюся легкомысленность –

Господи, да когда же было подумать ещё и об этом!?

– Ай-я-яй! – восклицает Тамара Максимовна. – Так вы встречаетесь в общежитии!? Как всё это

нехорошо… Ваня, ты слышишь, – жалуется она, – наша дочь ходит в общежитие!

– А ты ко мне не ходила? – спрашивает Иван Степанович и поправляется, – то есть, не бегала?

– Ваня, да как ты можешь?! При детях… – обижается она.

– Ну, в общем, ладно, не в том дело, – говорит Иван Степанович. – Конечно, жить с нами вы не

захотите. Теперь это не модно. Теперь уже, видишь ли, и в общежитие ходить неприлично. Да и

верно: не для мужчины это – жить с родителями. Что ж, разменяемся. В крайнем случае, доплатим.

У нас будет двухкомнатная, у вас – однокомнатная. А уж дальше сами разворачивайтесь – вы

молодые.

Судя по всему, этот вопрос уже не раз обсуждался между ними, правда, за спиной дочери. И,

судя по всему, в связи с тем неизвестным мужчиной, с которым она то ли встречается, то ли

встречалась.

– Папка! – кричит Голубика, захлопав в ладоши, и бросается на шею своего низкорослого отца.

– Какие же вы замечательные у меня! Спасибо вам, спасибо! Видишь, Рома, как всё здорово!

Наконец-то у нас будет свой угол.

– Ну ладно, давайте уж тогда всё сразу. Уж переволноваться, так за один раз, – наконец

78

успокоившись, говорит Тамара Максимовна, промокая платочком глаза. – Что наши молодые

думают насчёт свадьбы?

– Мам, ну какая у меня свадьба?! – даже с упрёком возражает Голубика. – Это с Серёнькой-то?

Прошлое Ирэн, оставившее ей сына, видимо, уже достаточно обговорено в семье, и все

относятся к нему спокойно.

– Ну, а ты, Роман, как? – спрашивает, как уже ни верти, а его будущая тёща.

– Лучше уж как-нибудь попроще, – мямлит он, ещё никак не видя себя в образе жениха.

– Ну что ж… – произносит Тамара Максимовна. – Может быть, оно и правильно. Излишняя

напыщенность ни к чему… Но только обязательно пригласи своих родителей. Надо же нам

познакомиться…

– Я им потом напишу, – обещает Роман.

– Но ты как будто чем-то недоволен, – тут же замечает Тамара Максимовна. – Может, что-то не

так?

– Да, есть немного, – признаётся Роман. – Ведь я, выходит, буду у вас в примаках?

– В каких ещё примаках? – удивляется Голубика.

– Раньше примаком называли того, кто приходил в семью жены и жил на всём готовеньком. Я

бы предпочёл заработать квартиру сам. А пока можно было бы и в общаге пожить. Отдельную

комнату там дадут.

Тамара Максимовна огорчённо всплёскивает руками, и, словно ища поддержки, смотрит на

мужа.

– Ах, вот оно что! – обрадовано восклицает Иван Степанович и солидарно жмёт Роману руку, –

я-то думаю, чего это он сник? Что ж, я рад за свою дочь. Кажется, она встретила настоящего

мужчину. Значит, ты говоришь, раньше так было? Что ж, разговор вполне мужской. И я объясню

тебе по-мужски. Дело тут не только в тебе и в твоих принципах. Ты же видишь, что у Ирины

имеется, можно сказать, существенный довесок, – Иван Степанович кивает в сторону внука.

– Папа, – уязвленно встревает Ирэн, – ну как ты можешь так говорить!

– Молчать! – прикрикивает вдруг Иван Степанович. – Отец знает, как надо говорить! – Он

смотрит сначала на одну, а потом на всякий случай и на другую женщину, и они опускают свои

синие глаза. – Так вот, – продолжает он, – мы как родители хотим, чтобы всё у вас было хорошо. И

именно поэтому, уважая твоё мужское самолюбие, предлагаем за дочерью ещё и квартиру. И ты

должен это принять.

– Ничего себе! – снова вмешивается Голубика, но с нотками сдерживаемой радости. – Прямо

домострой какой-то.

– А ты как хотела?! – снова повышает голос взволнованный Иван Степанович. – И нечего отцу

перечить!

Роман теряется вконец. Сказать ему больше нечего, и получается, что он согласен по всем

статьям.

Когда после длинного чаёвничания с такими разговорами и фантастическими решениями Роман

собирается уходить, Тамара Максимовна придерживает его в прихожей.

– Так ты, может быть, и переночуешь у нас? А то, гляди, снова на нелегальное положение

перейдёшь…

– Да нет, мне нужно сегодня обязательно в общежитии быть, – теперь уже легко обманывает

Роман, – мастер наказывал ребятам кое-что передать…

– Я провожу, – говорит Голубика, вытесняя мать из прихожей.

Она накидывает пальто и выходит с Романом в подъезд. Уже оказавшись за дверью, они стоят и

смотрят в глаза друг другу.

– Ну, ни фига себе! – только и произносит Роман. – Что это было такое?

– Я видела, как ты боялся, – отвечает она, – только шутки тут нет. Для меня всё это тоже было

шоком, но я сказала себе: «Не бойся и хотя бы раз в жизни прими решение сразу. Иногда именно

так и надо поступать». И приняла. Вот.

Она стоит, покорно опустив свой синий взгляд. И Роман чувствует, как по всему его телу бегут

мурашки.

– Ты придёшь? – спрашивает она.

– Приду.

– Тогда ступай. Поздно уже. Все остальные вопросы – потом. А с другой стороны, подумай. Ты

можешь просто не прийти, и всё.

Из подъезда Роман вылетает, как на крыльях. Вот это да! Ждал чуда?! Вот и дождался! Пусть ни

у кого в жизни такого не бывает, а в твоей – всё возможно. И ты в это поверь! В голове всё

постепенно приходит в порядок. Судьба, свершившая своё дело, откатывается волной, оседает и

превращается в обыденный жизненный наст. Однако, куда свернёшь теперь с того пути, который

она задала? Никогда раньше Роман не задумывался над тем, что ведь, по сути-то, приход всякого

большого чувства – это и есть прилив Судьбы: первый, последний или очередной – уж как кому

повезёт.

79

Постояв немного в раздумьях, он возвращается в подъезд, чтобы запомнить номер квартиры. А

потом на остановке, где они с Голубикой два с половиной часа назад очутились с какой-то нелепой

трубкой, замедляется снова. А ведь тут как будто есть ещё одно фантастическое совпадение.

Когда-то, расставшись с Ирэн на остановке, они на остановке и встретились. Только одна

остановка была в Пылёвке, другая – в Чите. Конечно, по сути-то это совпадение совершенно

натянуто, однако в горячем воображении Романа действительность уже гнётся, плавится,

изменяется: жаркий летний пылёвский день перетекает в серый зимний вечер, автобус

трансформируется в троллейбус, село – в город. Просто между той и этой остановками

выстрижено время, как случалось иногда с плёнкой напившегося в кинобудке дяди Володи

Макарова. И Романа потрясает новое осознание чуда! Это же невероятно: вот так сходу, в два с

половиной часа жениться на той, с которой однажды без всякой надежды простился навсегда!

Может быть, это один из снов, в который заглянула его синеглазая принцесса Голубика? Задремал

в троллейбусе, ещё не доехав до остановки, вот и пронеслась в голове эта нереальная фантазия,

эта странная двухчасовая петля, как нить, случайно выдернутая из свитера… А теперь, когда

троллейбуса нет, пора бы и проснуться. Но дальше-то просыпаться некуда: это уже и есть

реальность! Случившееся событие столь велико и невероятно, что даже страшно – а вдруг теперь

по всем законам суконной обыденности произойдёт нечто такое, что всё сломает и уничтожит? Ну,

например, какие-нибудь бандиты вывернутся сейчас из-за угла (человек десять, не меньше) и

уделают его как грушу, или сосулька с крыши упадёт, или метеорит с неба, или уже завтра Ирэн

встретит кого-нибудь другого… Чем ценней становится жизнь, тем больше страхов за неё. А у него

ведь даже не счастье, а нечто такое, чему и названия-то нет.

Странно, что нарастание сегодняшней синей волны началось вот с этого заплёванного

притоптанного пятачка остановки… Словно воссоздавая уже минувший исторический момент,

Роман делает несколько шагов в ту сторону, куда они потом отправились с Голубикой. Почему-то

сейчас все события вспоминаются отдельными фрагментами, и в точности уже нельзя вспомнить

ни одной законченной фразы. Да это и не важно. Главное, что теперь у него будет жена. Встречу

более исключительную, чем эта, и вообразить нельзя. «Мою жену зовут Голубика», – говорит себе

Роман, чувствуя, «как лепесток его души яростно трепещет в потоке солнечного счастья», как

могли бы спеть в каком-нибудь «жестоком романсе».

Весь следующий день на работе он вроде как и не на работе. Ни о чём рабочем просто не

думается. Мелькает идея: поехать к Серёге. Тот будет в ауте! Может быть, рвануть к нему сразу

после работы? Нет уж, удивлять так удивлять. Они нагрянут к нему вместе с Голубикой. И выложат

приглашение на свадьбу! Только бы удар с ним не случился! Вот потом-то с Серёгой и можно будет

объясниться, потому что такое событие начисто смоет любые грехи. «Я был у тебя в доме, в твоё

отсутствие, и у меня были нечистые мысли по отношению к твоей жене. Каюсь – были… Но Элина

оказалась на высоте», – вот, собственно, всё, что требуется сказать. И этого хватит – в этом уже

вся правда. Так что, к Серёге ещё не время – никуда он не денется. А вечером – только к Ирэн! Он

не заставит её ждать. Нельзя допустить даже возможности сомнений в себя. Вопрос – такая ли

жена ему нужна? – даже неуместен. У кого об этом спросить? У образа Любы? Но образ Голубики

«старше» образа Любы. Про Ирэн нельзя даже сказать, что она легко легла на душу, потому что

она там и была.

И снова уже забытое ощущение цельности и определённости: никого ему не нужно, кроме

одной. Кроме Голубки. Все остальные образы растаяли. Есть лишь одна желанная женщина с её

таинственными глазами, приятным голосом, гибкой, грациозной походкой.

Наверное, всякий мужик, который долго ходит, бродит, куролесит, никак не решаясь с кем-либо

связать свою жизнь, женится в конце концов лишь потому, что попадает примерно в такой оборот, в

каком оказался Роман. Иначе его не возьмёшь. Похождения такого мужчины завершаются тогда,

когда он встречает ту, которая его переворачивает, когда он спокойно и без всякого сожаления

жертвует всеми ради неё. Общее правило всех донжуанов, перестающих быть донжуанами,

состоит, пожалуй, в том, что они женятся на тех, кто их потрясает, они женятся лишь на

потрясающих женщинах.

А какой родной кажется Роману вся семья Лесниковых: серьёзный, даже чуть пугающий

строгостью и правильностью Иван Степанович, очаровательная и совсем ещё молодая Тамара

Максимовна с её обаянием и эмоциональностью. А Серёнька, как называет его Ирэн? Да что

может быть против него!? Вырастет – своим будет.

Вечером, подходя к уже знакомому подъезду, Роман сомневается во всём. Позвонит сейчас в

квартиру, а там совсем чужие люди. На всякий случай он даже просматривает список жильцов на

двери подъезда и с облегчением находит строчку «Лесников И.С.».

Дверь открывает взволнованная ожиданием Голубика. Ей сегодня тоже нелегко. «Ну вот,

доигралась…» – не однажды за день говорила она себе, вспоминая вчерашний вечер. А сердце

при этом всякий раз заливалось мягкими теплом. Зеркало прихожей – свидетель всех её

сегодняшних эмоций. Ожидая Романа, особенно тщательно колдовала она над своими медными

волосами. Выглядеть хотелось и красиво, и по-домашнему непосредственно. Одним из своих

80

внешних изъянов Ирэн считает низкий лоб, доставшийся от отца. Однако она не делает ничего,

чтобы лоб казался выше. Оригинальность Голубика считает выше красоты, полагая, что если у

красоты – сотня лиц, то у оригинальности – миллионы. Поэтому косметика и прочие средства

служат, по её мнению, не для сокрытия особенного, пусть даже не совсем привлекательного, а для

его подчёркивания. Тут можно рассуждать даже так, что твой недостаток – это твоё главное

достоинство. Подчини этому достоинству всю свою внешность, сделай его стержнем своего образа

и уверенно, без всяких сомнений, настаивай на нём. И тогда ты будешь оригинальной. Конечно,

сама по себе эта теория не плоха, но Голубике, на самом-то деле имеющей всё совершенно

нормальное (и лоб у неё как лоб, а вовсе не такой низкий, как у отца, и уши как уши, и всё

остальное), придерживаться её легко.

Столкнувшись на пороге со светящимися, радостными глазами будущей жены, Роман даже

замирает, не зная как с ней здороваться.

– Привет! – запросто, стараясь не выдать своего нетерпеливого ожидания, бросает Ирэн и,

приподнявшись на цыпочках, чмокает в щёку.

Она убегает, а он где стоял, там и стоит остолбенело, будто зафиксированный в пространстве,

будто сфотографированный щелчком её поцелуя. Ведь это же, собственно, первый их поцелуй.

Надо хотя бы как-то отметить для себя такой факт.

– Ну, снимай куртку-то, снимай, – тормошит его уже вернувшаяся Голубика. – Есть хочешь?

– Очень! Как волк! – говорит Роман.

– Здорово! Как хорошо, как по-мужски голодно ты это сказал! Тогда марш в ванную мыть руки!

Пока Роман моется, плеснув прохладной водой и в пылающее лицо, Голубика с полотенцем

стоит рядом. Сегодня она в клетчатом переднике: от неё так и веет домашним уютом. Господи, так

ведь именно этого-то ему и не хватало всегда для полноценной жизни.

– Помыл, а теперь что?

– А теперь заруливай на кухню! – говорит Ирэн и первая направляется туда.

Ещё входя в ванную, Роман краем глаза видел Серёньку, сидящего на кухне, и теперь,

воспользовавшись случайной подсказкой Голубики, гудит грузовиком, а, заворачивая, крутит

воображаемую баранку. Но, окинув взглядом Ирэн, делающую четыре шага до кухни, едва не

роняет эту баранку. Голубика совершенна! У неё прямая элегантная спина, узкая, с крутым

отбивом талия, ноги… А, да что там говорить! И она, вот эта женщина, станет его женой, его

собственной женой!? Да за что же ему такое!? За какие особые заслуги Судьба теперь потакает

ему?! Ну, мечтал он, конечно, о своей женщине, мечтал. Мечтал о той, что будет похожа на

Голубику (теперь кажется, будто и Люба была чуть-чуть такой) – не мечтал только о самой

Голубике.

Серёнька его «заезд» воспринимает с восторгом.

– Здорово, мужик, – говорит Роман, пожимая его ручку, – здесь остановка разрешается?

– Лазлешается, – серьёзно отвечает он.

А родителей-то, оказывается, дома нет. Предупредительно уйдя на двухсерийное кино, они

оставили внука. Ну, это уж они хитрят, пытаясь сживить их всех троих.

Роман продолжает наблюдать за Голубикой на кухне, невольно размышляя о том, что человек

бывает привлекателен не только лицом или фигурой, но и всяким своим жестом и движением. И,

оказывается, может быть не только пластика балерины на сцене, выработанная немалой работой

над телом, но и пластика женщины на кухне.

– Слышь, Ирэн, – впервые, даже с какой-то неловкостью произнося вслух её имя, говорит он, –

мы что, выходит, поженимся, да?

– Ну разумеется, – с чуть наигранным недоумением, словно для неё это обыденно, отвечает

она. – И у нас будет своя квартира. Или ты не согласен?

– Насчёт тебя нет никаких сомнений. Насчёт квартиры – не знаю. Вчера меня твой отец как

будто убедил, но всё равно что-то тут не то. Кстати, что мне ещё не по нутру, так это роль какого-то

дублёра. Скажи хоть, чьё место я тут вдруг занял?

Грустно вздохнув, Ирэн садится напротив.

– Да, я ещё вчера поняла, что с тобой лучше не вертеть и не шутить. Лучше сразу рассказать…

Понимаешь, был у меня один. Просто встречались… Ты покушал? – спохватившись, спрашивает

она сынишку. – Ну, беги тогда, поиграй… Он женатый, дети есть. Только вот не знаю, поверишь ли

ты мне – встречались мы без интима. Всё сводилось к тому, что он уламывал меня, да уломать не

мог. Меня его семейная ситуация угнетала. От того-то и вся моя конспирация дома. Мои бы меня

не поняли. Я ни слова о нём не говорила. Маме-то ведь только зацепочку дай, всё потом вытянет.

Ну, а для моих теперь – это был ты. Договорились? Если хочешь, будем считать, что и для меня –

это был ты. А того не было вовсе. Мне и самой приятней так считать. Правда, не так уж я по нему

и страдала, как мама тут вчера высказалась. Это уж она тебе подыграла. Меня тяготило глупое

положение, из которого я не могла выпутаться. Но ты мне помог. Сегодня я позвонила ему, и ничего

не объясняя, сказала лишь одно слово: «прощай». Так что, ответственно тебе заявляю: его уже и в

самом деле нет. И вообще отбрось все мысли, что ты вроде вместо кого-то. Давай решим так: ты

81

есть сам по себе, и никого другого не было. Если хочешь знать о нём подробнее – я расскажу. Но

если можешь, то не спрашивай, потому что ценности он для меня не представляет, и, не

рассказывая о нём, я забуду его ещё быстрей.

– Хорошо, – соглашается Роман, – пусть всё так и будет.

Некоторое время они сидят молча, словно осваиваясь в своих новых волнующих жизненных

ролях.

– А знаешь, что удивило меня больше всего? – говорит Ирен. – То, что мои так легко поверили

нам. Но их, конечно, потрясло то, что ты оказался таким… ну, давним знакомым.

– А тебя не потрясло?

– Скажешь тоже! Я ж говорю, что в шоке была! Я это совпадение восприняла как некий знак. Ну,

не может такое быть случайным.

– Да, наверное… А ты Пылёвку помнишь? Ведь когда-то ты меня просто не замечала.

– Нашел, что вспомнить… Тогда я была девочкой с претензией, глупой, в общем. Ты же был

таким… неброским, что ли. А в этот раз… Ведь на самом-то деле, ты понравился мне ещё там, в

троллейбусе, ещё до того, как всё выяснилось. Когда ты подошёл к двери, то был хоть и сонным,

но всё равно таким важным, самодостаточным, неприступным. А потом растерялся и будто

обнажился. В таких нелепых ситуациях с людей обычно слетает всё лишнее. И я увидела тебя

таким, какой ты, наверное, и есть. На какой-то миг ты мне таким своим, таким беспомощным

показался. Я поняла, что этому впечатлению нельзя не верить.

– А я в этот момент просто улетел, – говорит Роман.

– Но кстати, как ты понравился моим… Они тут вчера сидели, обсуждали тебя так и сяк.

Решили, что ты очень серьёзный молодой человек, что в тебе есть что-то основательное,

«крестьянское», как сказал папа. Знал бы ты, сколько уже я намекала им про этот размен. Мне

ведь тоже хочется жить самостоятельно. А тут сразу, как на блюдечке – пожалуйста… Всё: молчу,

молчу. Про эту нашу несчастную будущую квартиру – ни слова… Хотя, надеюсь, она станет

счастливой.

Разговор о квартире Роману и впрямь, как яма на ровной дороге, но сияющие и волнующие

глаза Ирэн сравнивают все ямы и ухабы.

На ужин сегодня очень вкусный суп с косточкой и котлетка с картофельным пюре. Поужинав,

они выходят в комнату. Сынишка, очень похожий на Голубику, сидя на диване, пытается собрать

конструктор: там всякие планки с дырочками, уголки, маленькие гаечки и винтики. Роман садится

рядом, заговорщицки подмигивает ему – ребёнок стеснительно прячет глаза.

– Тебе ведь надо ещё и про Серёньку рассказать, – говорит Ирэн. – Я, как ты знаешь, уже и

замужем успела побывать… Он был студентом – будущий физрук, такой мускулистый квадрат.

– Не лыжник?

– Нет. А почему он лыжником должен быть?

– Ой, прости. Это я так… Почему-то всем красивым женщинам нравятся спортсмены, особенно

лыжники.

– Вот и я сейчас этому удивляюсь. И как он мне, дуре, мог приглянуться! Я убежала в его

комнатушку в общежитие… Ну, ты понимаешь теперь, почему мама так на общежитие реагирует.

Но, кстати, вот тогда-то мои родичи про размен даже не заикались: не верили ему. Отец так его

вообще пустоцветом называл. Потом-то я и сама поняла, что в голове у него не больше двух

извилин. В общем, стукнулись мы с ним задницами и, как горшки, разлетелись в разные стороны:

кто дальше. А Серёнька вот остался, как осколочек.

Голубика ласково треплет сынишку по голове. Сын – это оправдание всей её нескладной

истории, и потому о своём замужестве она говорит без всякого сожаления. Подразумевается, что и

Роман должен так же это принять. А ему это совсем несложно.

О том, что Ирэн работает продавцом в магазине игрушек, Роман узнал ещё вчера, а теперь с

удивлением слышит о том, что она, оказывается, закончила французское отделение пединститута

и раньше, как она говорит, была просто помешана на французском языке. Наверное, французский

с её прикартавленным говорком для неё не случаен. Роман слушает её завороженно. Да уж, что

там ни говори, а жизнь – штука потрясающая!

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Душевный примак

Огарыш и Маруся, нагруженные мясом и кругами мороженого молока, приезжают из Пылёвки

накануне регистрации. Лесниковы старшие, с некоторым волнением ожидавшие их, надеялись, что

новые родственники позвонят с вокзала, чтобы их можно было встретить, но стеснительные

Мерцаловы добираются сами. Кое-как отыскав в этом большом городе нужную квартиру, они

устало, но шумно вваливаются в прихожую со своими мешками и сумками. Маруся в подшитых,

82

негнущихся валенках, Огарыш – в суконных ботинках на толстой резиновой подошве. На резине

желтеют пятна от навоза. Уже перед самым автобусом пошёл бросить корове лишний навильник

сена (на эти дни хозяйство оставлено на Мотю-Мотю) да, видно, нечаянно наступил в темноте не

туда. Разувшись у дверей, Михаил и Маруся проходят на кухню. Роман, пришедший с работы минут

через пять после их приезда, видит у порога бедную обувку своих родителей, и сердце его щемит

от неловкости за них. Он пытается пристроить валенки и ботинки как-нибудь незаметней под

вешалку, а что толку? Завтра отцу и матери во всём этом придётся стоять на регистрации в

торжественном, сверкающем месте. Надо попросить у Ирэн тряпку и щётку да почистить и ботинки,

и валенки. Хорошо ещё, что Тамара Максимовна знает, что такое Пылёвка, а Иван Степанович сам

родом из деревни – откровенно убогий вид гостей никого тут особенно не смутил. А впрочем,

почему их вид убогий? Не убогий, а просто деревенский – в туфельках-то по дворам да огородам

там шибко не погуляешь. Так что сильно-то тоже не надо в угол забиваться. Просто у каждого –

своё.

Лесниковы суетятся вокруг ещё незнакомых родственников, как могут: поят чаем (уж тут-то

вполне допустима и бутылочка), помогают поскорее освоиться, дают возможность понежиться в

горячей ванне, да ещё с таким чисто городским баловством, как пена. Мерцаловы, кажется, уже из-

за одного появления здесь чувствуют себя во всём обязанными и весь вечер сокрушаются, что не

смогли в свои четыре руки привезти молока и мяса ещё больше, чем привезли (да и трудно уж

везти-то – тает всё, март на дворе, хорошо ещё, что не сильно тёплый).

Приглашение на свадьбу (уже просто ради проформы) было выслано в Пылёвку и Макаровым,

но те, кажется, толком даже не разобрались, куда и зачем их зовут.

С Серёгой же разыграно настоящее представление, сценарий которого с распределением всех

ролей и мизансцен сочинён невестой. Сначала к нему в дверь звонит Ирэн. Серёга радостно

встречает свою двоюродную сестру (Элины дома нет), проводит на кухню. А минут через пять в

квартиру заявляется Роман. (Ох, как здорово, что Элины нет дома.)

– Надо же, какое совпадение, – озадаченно бормочет Серёга, открывая ему дверь, – ну, проходи

давай… А у меня для тебя сюрприз. Не знаю только, узнаешь ли ты её теперь…

Роман проходит, намеренно холодно и натянуто здоровается с Ирэн.

– Узнал, – грустно вздохнув, сообщает он другу.

Голубика на него даже и не смотрит: в детстве было так же. Сидят, разговаривают, но разговор

совсем не клеится. Серёга, зная прежние чувства Романа к сестреннице, не знает, как себя вести.

– Да, Серёжа, – вдруг словно спохватившись, говорит Ирэн, – я ведь чего пришла-то? Надо же,

сижу тут и забыла, дурочка, чего сказать хотела. Я ведь снова замуж выхожу. И вот: вам с Элиной

приглашение принесла…

Она вынимает из сумочки открытку и протягивает её Серёге. Роман снова вздыхает и,

отвернувшись, смотрит в окно. И в это мгновение он вдруг, явно переигрывая, верит на какое-то

мгновение, что никакой это не розыгрыш, и что Голубика на самом деле выходит замуж за кого-то

другого. Конечно, эту игру они придумали с Ирэн, но Серёга, ничего не играющий в этой сцене куда

достоверней, и Роман на какое-то время оказывается на стороне той ситуации, которую видит

сочувствующий друг. И сердце потрясённое известием, что Голубика не его, распадается тяжёлыми

кусками, так что эту боль и играть не приходится.

– Хорошо, спасибо, – говорит Серёга, осторожно откладывая приглашение в сторону, – если

такое дело, то мы придём, конечно.

– Ну, а что же ты открытку-то убрал? Прочитай.

– Да ладно, потом прочитаю.

– Нет, сейчас. Ты что, меня совсем не уважаешь?!

Серёга берёт вторично протянутое приглашение, виновато, сочувственно покосившись на

Романа, смотрит в написанное.

– Вслух прочитай, – просит Голубика.

– Да ничего, я и так всё пойму, – бормочет тот, даже чуть отвернувшись от друга.

Голубика бросает быстрый лукавый взгляд на Романа и даже пугается – тот от чего-то сидит

совершенно помертвевший, слушающий то, что читает Серёга, как что-то новое…

«Дорогие наши Серёжа и Элина, – с отступлением от принятой формы написано там

безупречным почерком Ирэн, – приглашаем вас порадоваться вместе с нами факту нашего

бракосочетания, которое состоится (такого-то числа, такого-то месяца) в доме бракосочетания.

Ваши Ирина Лесникова и Роман Мерцалов».

Чтение идёт ровно до слов «Роман Мерцалов». Но тут Серёга замирает, как пришибленный.

Потом беспомощно, словно ища поддержки, смотрит то на Ирэн, то на Романа, прямо на глазах,

оживающего вновь. Смотрит и не может сразу их соединить, не может быстро достроить в голове

неизвестные события и обстоятельства, стягивающие этих дорогих ему людей, не может, в конце

концов, раскусить их игру в холодность и непричастность друг к другу. Ох, какое, наверное,

мгновенное кино проносится сейчас в его воображении, где мелькают заиндевевшие окна

троллейбуса, блеск металлической трубки от гардин, остановка, скрип снега под каблуками… Хотя

83

откуда возьмутся в его голове такие детали? Это кино существует только для них. А для Серёги все

эти кадры заполнены туманом и кашей из предположений, из-за которой он на какое-то мгновение

зависает в прострации. Того и смотри, тронет он сейчас своего друга за плечо и спросит, показывая

открытку: а что, Роман Мерцалов – это ты или тут какое-то совпадение? Они, с трудом сохраняя

остаток непричастности на лицах, позволяют некоторое время побыть Серёге в этом подвешенном,

глупом состоянии, а потом, не сдержавшись, с восторженным криком, словно стосковавшиеся даже

в этой вымышленной разлуке, бросаются со своих мест в объятия друг друга, завершая свой

сценарий совершенно не предусмотренной сценой. И Серёга, едва не своротив стол на своём пути,

с радостным не то визгом, не то писком, кидается в их объятия третьим. И непонятно, кто в этот

момент счастливей – они или их дорогой родственник.

Ух, ну какими же замечательными и добрыми бывают иногда розыгрыши!

На свадебную вечеринку Серёга с Элиной (они же выступили свидетелями при регистрации)

привозят знаменитый пятирядный баян, так что не петь при таком инструменте и таком баянисте –

просто преступление. Обе семьи знают одни и те же песни. И когда поют их, то сцепляются таким

единым чувством, что уже становится совсем-совсем неважно, кто за пределами этого душевного

застолья ходит в подшитых валенках, а кто – в начищенных сапожках. Хотя в песнях-то перевес,

конечно, за деревенскими. Всё вытягивает голосистая Маруся, кажется, знающая любую из песен,

какие только есть. Серёга же просто в ударе.

– Тётя Маруся, ох, тётя Маша, – почти со стоном говорит он, – да такого голоса, как у тебя, во

всей Чите и Читинской области не найти! Его бы тебе поставить немного. Тебе же петь надо! Петь!

Жалко, что теперь в Пылёвке хора нет.

– Вот ты бы приехал да и организовал, – отвечает Маруся и на этом осекается – куда он там

приедет? – А кстати, – вдруг меняя тему, обращается она ко всем, – молодым от нас подарок!

Михаил многозначительно роется во внутреннем кармане пиджака, висящего на спинке его

стула, и вынимает конверт, купленный ещё дома на почте. Понятно, что это деньги – что они могут

из деревни подарить?

– Ну, в общем, как говорится, совет вам да любов, – поднимаясь, провозглашает Огарыш, не

умеющий правильно говорить слово «любовь». – На что потратить деньги – сами кумекайте. А

вообще-то, ты, сына, если чо надо, то спрашивай, не стесняйся. Подсобим. Но внук, само собой, с

тебя, конечно дело, причитается. Хотя если и внучка, так тоже ничо. А может, ещё и лучше. Короче,

кого хошь, того и делай. А как? Да чо тут тебя учить? Ты и сам всё знашь – не маленький поди.

– Да сядь ты! – одёргивает его Маруся, довольная сутью сказанного, но не довольная формой,

съехавшей куда-то вкось. – Чо болташь-то? Вот помело так помело! – и тут же делает очередной

поворот, обращаясь теперь уже к настоящей, не придуманной сватье. – А ну-ка, сватьюшка

дорогая, выпьем давай. Да ладно, ладно тебе, губки-то не криви, не криви! Мне, вон, тоже, может

быть, нельзя…

Время от времени Серёга скидывает с плеч ремни баяна, и они с Огарышем идут курить на

лестничную площадку, где в основном говорят о родителях. С дядей Мишей можно быть

откровенным. Каждое возвращение за стол Серёга завершает внеочередной стопкой. Всё это как-

то незаметно, под общий шум, пока не обнаруживается вдруг, что он уже в стельку пьян. И

вырубается в какую-то минуту – только что играл, и вдруг пальцы начинают непослушно путаться

на кнопках, а сам он, оказывается, уже из-за стола подняться не в состоянии – от баяна надо

освобождать.

– Ну вот, – накидывается Маруся на мужа, сидящего рядом с Серёгой, – напоил парня!

Огарыш лишь беспомощно и виновато пожимает плечами: да вроде особенно и не поил…

– Ох, Серёжка, Серёжка, – укладывая племянника на матрас на полу в другой комнате,

приговаривает Тамара Максимовна, – тебе ж поосторожней надо с этим делом. Не хватало ещё и

тебе той же дорожкой пойти …

Но Серёга уже ничего не слышит и не понимает – он просто спит. Элина уходит домой одна.

Родители уезжают на второй день после свадьбы.

– Ну что, мама, ты хоть не обижаешься на меня? – спрашивает Роман, провожая их на поезд и

явно имея в виду несбывшуюся надежду матери на его союз со Светланой Овчинниковой –

Пугливой Птицей.

– Да жалко мне, конечно, Светку, – вздохнув, отвечает Маруся, – така девка хороша, а всё-то

одна. Там ей просто пары нет. Но на тебя я уже не сержусь – эта твоя не хуже. А даже как-то

повеселей да посинеглазей… И семья у них вроде бы ничо, дружная.

– Слышь, Ромка, – говорит отец, шагающий рядом с чуть больной от похмелья головой, я чо-то

запамятовал, как фамилия-то у нашей новой родни?

– Лесниковы, – подсказывает Роман.

– Хе, Лесниковы, – хитро усмехается отец, – и в каком же, интересно, лесу эти Лесниковы такую

Голубику сорвали?

– Тьфу ты! – сердится Маруся, – Видно, не протрезвился ещё!

84

* * *


Свадебный наказ Огарыша молодые исполняют лишь с небольшой отсрочкой – Голубика

тяжелеет в пору цветения черёмухи. Как раз к этому времени удаётся, наконец, разменять

счастливую, уютную квартиру родителей, где прошла нешумная, но голосистая и душевная

свадьба. В ожидании удачного размена Роману и Ирэн, несмотря на грустные вздохи Тамары

Максимовны, пришлось пожить в общежитии. Зато уж всеобщее ожидание и суета достойно

вознаграждены: обе квартиры оказываются в пределах одного квартала, с телефонами там и там.

Заимев отдельное однокомнатное жилище, молодые принимаются энергично, с энтузиазмом

обживаться в нём. Диван и стулья покупают на деньги из конверта, преподнесенного на свадьбе.

Роман с трудом и неловкостью тратит эти мятые, аккуратно («по кепке») разложенные и

приглаженные ладонью мамы денежки на необходимые, в общем-то, вещи. Выбором вещей

занимается Ирэн. Ей это просто легче, потому что она не знает, что сами-то родители Романа

покупали бы на свои деревенские денежки что-нибудь попроще.

Беременность она переживает воодушевленно, проявляя бурную активность и в размене

квартиры, и в переезде, и в покупке мебели, и в небольшом ремонте. Её вкусу, чувству

соразмерности и умению создавать уют нельзя не поражаться. Новые представления о чистоте и

порядке после жизни в общежитии впитываются Романом с готовностью и радостью. Оказывается,

достоинства женатой жизни куда значительней, чем предполагалось. Приятно ходить в

простиранных и отглаженных рубашках, вкусно ужинать и спать на чистых простынях, дыша

ароматом волос любимой женщины. Период Большого Гона, казалось бы такой откровенный,

циничный и потому надёжный, запросто поглощается лёгкой и воздушной Эпохой Голубики.

Именно «Эпохой» – по-другому это не назовёшь. Новая эпоха приходит, кажется, навсегда, потому

что происходящий внутренний переворот грандиозен. Изучать одну женщину, оказывается, куда

интересней, чем всех, потому что постижение одной женщины куда душевней – здесь тепло не

рассеивается вовне, не уносится уходящими и исчезающими ночью или утром.

Расставаясь с прошлым, Роман делает ревизию записных книжек и фотографий. Книжки с

телефонными номерами и наиболее откровенными пометками рвёт в мелкие кусочки и – в мусор, а

вот фотографии из чёрного пакета жалко. В конце концов, это ведь всего лишь карточки, никаких

ниточек к реальным женщинам от них уже не тянется. И потом – каким бы беспутным ни было

прошлое, но оно было… Выбрось снимки, и останется дыра. Для верности Роман укладывает

чёрный пакет в обычный, белый, и заклеивает его, так что коллекция становится неотличимой от

пачки новой фотобумаги. Надёжней такого сейфа нет ничего, потому что самое важное знание,

которое ещё в детстве привил дочери Иван Степанович, тоже увлекающийся фотографией, – это

то, что фотобумагу открывать нельзя – она испортится.

А сколько разных любопытных деталей открывается женатому мужчине ещё. Оказывается,

например, что сборы женщины куда-либо – это принципиально иное, чем сборы мужчины. Если

вечером выходного дня им предстоит идти в театр, так обожаемый женой, то голову она «заводит»

(её словцо) ещё с утра, прикрыв бигуди газовой косынкой, и со своими синими глазами становится

при этом совершенно инопланетным существом. Длинные, красивые ресницы красит чуть

подстриженной зубной щёткой; впервые увидев эту щётку, Роман с новой силой осознаёт всю

роскошность её ресниц. А какие у неё потом получаются глаза: взглядом таких оптических

аппаратов только сердца клинить на всём ходу. И, кажется, для того, чтобы моргать этими веерами,

требуется специальное, дополнительное усилие. Когда Голубика занимается собой, Роману не

сидится: в квартире слоисто колышатся волны трепетных ароматов. Даже на улице от одного

такого касательного дуновения мозги набекрень и голову вкось, этак инстинктивно по дуге, чтобы

непременно оглянуться, а куда от этих запахов деваться в четырёх стенах? В то время, как

большинство людей, которых знает Роман (уж не говоря о родителях), несколько экономят себя в

стремлении к яркому, Ирэн, можно сказать, «по-капиталистически» прожигает жизнь всем самым

ослепительным и сильным. Ничего не оставляя на завтра и про запас, она всем самым лучшим

живёт прямо сегодня.

Очень редко, лишь в просветы между бодрствованием и сном – утром и вечером – Роман видит

её неподкрашенной. Во всё остальное время Ирэн в «готовом» виде. Косметика в её жизни – это

столь фундаментальная категория, что естественным она считает лицо в макияже, а не наоборот.

Роману понятна её страсть к раскраске. Голубика недовольна своими светлыми бровями и

ресницами, несмотря на их шикарную длину. Однако он-то любит её всякой. Накрасившись, когда

они куда-нибудь идут, Ирэн становится королевой. Дома же перед сном, во сне и утром она такая,

какой её не видит никто: светленькая, милая, отчего-то более беспомощная, более интимная и

совсем-совсем своя, родная. Ирэн сильно комплексует от своей, как она однажды нечаянно

оговорилась, блёклости, но Роман именно в этой естественности видит её особую

привлекательность. Потому-то, кстати, и не узнал он её тогда в троллейбусе, что с детства помнил

светленькой.

– А вот если бы тебя на необитаемый остров, да без косметики? – посмеиваясь, спрашивает

85

однажды Роман.

– Я бы там умерла, – всерьёз отвечает Ирэн и грустит, видимо, уже представляя такое

несчастье.

– Но там никто бы тебя не видел…

– А разве это важно?

Наблюдать за тем, как она одевается, раздевается и красится Роману строго-настрого

запрещено. Как истинный художник, Голубика не допускает зрителя до «черновика».

Запреты жены забавляют. Подглядывая за ней, Роман не раз замечает, как иногда, красясь

перед зеркалом, она изображает из себя какую-то красавицу с томным взглядом. Девиц с таким

выражением он видел лишь на упаковке из-под колготок, где им, как будто, неловко оттого, что

вместе с колготками приходится показывать и себя. И зачем этой умнице такое глупое выражение?

Ничто другое не успокаивает Романа так надёжно, как та отмеченная им деталь, что если они

идут куда-то вдвоём, то свой «фасад», как сама же с иронией называет Голубика своё лицо, она

готовит куда тщательней, чем если бы уходила одна. Пожалуй, мужчинам этот факт мог бы

служить верным тестом для испытания жён. Надо лишь заметить, для чего красится дражайшая

половина – для того, чтобы нравиться другим без тебя, или чтобы нравится другим, когда ты

рядом. Женщина, украшающая собой мужа, и женщина, украшающая лишь себя саму – это, по

сути, две разные женщины, потому что они имеют различные амбиции.

В чём Ирэн уж точно похожа на отца, так это в том, что всюду пытается что-нибудь придумать и

изобрести. Теперь её новаторство направлено на создание семейной теории. Как увлечённая

театралка, она утверждает, что в прочной семье, как и в хорошей пьесе, очень важна драматургия

– драматургия семейной жизни. «В семье без драматургии неизбежна драма», – вот её личный

афоризм. Практически же это означает, например, что обыденно в интимных отношениях следует

постоянно держаться на некотором прохладном удалении друг от друга, чтобы избежать

пресыщения и, стало быть, отчуждения. Главное, постоянно выстраивать друг в друге взаимную

тягу. Потому-то мужу нагота жены не должна быть привычной, чтобы не притуплялся его интерес.

Ведь тяга к обнажённости сильнее самой обнажённости. Ну, это бы ещё ладно, но уж с чем совсем

не может смириться Роман, так это с тем, что в постели Ирэн считает себя главной, пытаясь им

руководить. Её, видите ли, унижает, когда ею откровенно владеют.

– Да ты что, белены объелась! Ты ничего в этом не понимаешь! – возмущается Роман. – Мне

наплевать на твоего придурка-спортсмена, который не смог тебя обломать! Запомни: мужчина –

это я. Это я должен владеть тобой, а не ты мной! А тебе, как женщине, надо просто меня

принимать.

– Фу, как всё это грубо и поошло, – отвечает Голубика.

«Ну вот, – думает Роман, – нашлась всё-таки женщина, для которой близость унизительна. Как

будто я наворожил её себе».

Собственная внешность – это стержень всей жизни Ирэн и залог её счастья. Спокойно понимая,

что желание поглядывать на сторону таится в любом мужчине, она считает, что этого следует не

бояться, а заранее подрывать основу всяких «косяков». Если её мужчину привлекает что-то новое

из одежды, значит, в первую очередь самое модное должно быть на жене – пусть к новому он

привыкнет на ней. Верное средство обезвредить боковые отклонения мужа – это способность не

отставать от общего уровня всех мыслимых и немыслимых конкуренток. Это, кроме того, и тебя

саму держит в постоянном тонусе. Не для чужих же мужиков стараться, в конце концов.

У Романа и у самого теорий хоть отбавляй, но всё это – теории лёгких соблазнений. Для

семейной жизни они непригодны. С самого начала ему хочется устроить всё по-настоящему, и как

только они забивают в квартире все необходимые гвозди, ему начинает казаться неестественным,

что Серёжка остаётся у бабушки с дедушкой. Разговаривая с ним по телефону, он улавливает в

Серёжкином насупленном голосе затаённую ревность и уже не может оставаться спокойным. Под

каким-нибудь предлогом он заходит потом к Лесниковым и забирает мальчишку. У Голубики же

портится настроение, если сын ночует у них (она, оказывается, вообще относится к нему

холодновато). Роман, привязываясь к Серёжке всё крепче, время от времени заговаривает о том,

чтобы он вообще перешёл к ним. Добрейшую Тамару Максимовну это и огорчает (без внука и

дочери их жизнь кажется теперь слишком тихой и унылой), но и радует – значит, у Ирэн

складывается семья, а у Серёжки есть отец.

Мировосприятие Романа постепенно меняется с бездомно-собачьего на домашне-уютное. Как

приятно, оказывается, выйдя за последнюю шестерёнку завода – вертушку проходной, знать, что

тебя в твоём доме ждёт красивая жена. Уже одна эта душевная определённость становится

радостным событием каждого дня. Жизнь, вошедшая в устойчивое состояние, содержит мало

случайного. Эта определённость даёт и другую свободу – свободу от похоти. Теперь воспоминание

о рыскающем, ищущем взгляде вызывает лишь усмешку. Всё – он вышел из толпы женщин, выведя

оттуда лишь одну Голубику. И вот она рядом, близко, где-то под мышкой, а все остальные как за

стеклом или на сцене. Пошлый, легкомысленный спектакль продолжается, а они с Ирэн уже вне

его. На всех актрис, остающихся в действии, Роман смотрит грустно и снисходительно – ни одна из

86

них и отдалённо не сравнима с Голубикой. Уже не опасаясь своих каких-либо предательских

реакций, на них можно смотреть как угодно: и мимолётно, и пристально. Никто из них не сможет

ему понравиться. Очевидно же, что ни у кого из женщин нет такой красивой груди, как у его жены,

таких красивых ног, красивой попы, а уж про глаза и говорить нечего! Так что, успокойтесь и не

мельтешите передо мной. Моя жена – совершенство, она богиня, и всё тут!

Сколько же времени и энергии отнимала у него похоть! Как глупо было тратиться на то, чтобы

кого-то зачем-то удивлять и волновать. Однажды, читая книгу в тишине и вдруг залюбовавшись

этой осмысленной минутой, Роман думает, что, вероятно, именно такое-то состояние с ощущением

свободы, глубины жизни и полной власти над собой и можно считать счастьем.

Теперь у него и волнения иные. Ожидая жену с работы (если их выходные не совпадают), он в

последний час уже просто мучительно плавится на огне нетерпения. От постоянного

прислушивания к стуку дверей в подъезде и звукам на лестнице не выходит отвлечься. Помня ритм

и тембр шагов Голубики, он намеренно истязает себя последними мгновеньями до её появления.

Вот она поднимается всё выше и выше по ступенькам, потом три или четыре шага по лестничной

площадке, отсчитанные металлическими набойками каблуков по звонкому кафелю, вот сейчас

раздастся звонок – его, кажется, ждёт само сердце. Вот сейчас, сейчас… Звонок мягко дзенькает,

будто срывая внутреннюю струну, и отпущенное, наконец, сердце вздрагивает, как от

неожиданности, или, напротив, как от космического ожидания. Пытаясь успокоить его, как ребёнка

или как сумасшедшую от радости собаку, Роман, бросившись к двери, растворяет её сразу для

всего: для солнца, радуги и счастья! Его Голубика тоже не может не улыбаться. Присев в прихожей,

Роман с мягким хрустом расстёгивает замки на её сапогах. Ни с кого он не смог бы снять обувь –

только с неё, со своей фарфоровой девочки. Уж не заблуждался ли он раньше относительно своей

натуры? Да никакой он не коллекционер, а уверенный, матёрый однолюб. Давно уже, пожалуй, со

времени Любы, не чувствовал он в своей душе такого крепкого, надёжного дубового дна.

Оказывается для него важно уже само присутствие Голубики, создающей какую-то особую

искристую атмосферу, в которой живётся взволнованно, будто на какой-то более высокой, более

чувствительной амплитуде.

В один холодный зимний день, выйдя за хлебом в ближайший магазин, Роман оглядывается на

два своих окна на самом высоком пятом этаже и вдруг на этом небольшом отдалении чувствует

своё состояние ещё острее. От мысли какая замечательная, необыкновенная женщина ждёт его

дома, сердце делается вдруг большим и горячим, пытающимся раздвинуть свои границы в груди.

Такое ощущение бывает лишь весной, но откуда этой весне взяться сейчас? Всюду холодно и

серо. А сердце всё равно горячее и зелёное.

Раньше, предполагая будущую семейную жизнь, Роман заранее изобретал приёмы для

обуздания своих вероятных левых поползновений. Чтобы не заводиться от вида каких-либо

посторонних красивых ножек или груди, он предполагал всякий раз останавливать себя спокойным,

отрезвляющим вопросом: ну и что? Что есть особенного в этой чужой женщине, что способно меня

удивить? Разве может она быть интересна лишь одной непохожестью с женой? Так ведь их,

непохожих, невероятно много – это всё количество женщин за вычетом жены. Вот и оставь их в

покое – сразу всех. Твоя жена в сравнении с ними – тоже другая. Это очень правильно, что ты

имеешь эту другую, но свою женщину. А твой друг или сосед, например, имеет свою. И на женщину

этого мужчины ты претендовать не должен, а он не должен претендовать на твою. И в этом

гармония.

Такие рассуждения казались ему очень умными и надёжными. А они, выходит, вовсе не нужны.

Оказывается, любовь способна так основательно перепахивать все взгляды и представления, что у

тебя, мучительно блаженствующего в оболочке настоящего чувства, никакие посторонние амбиции

не возникают вовсе.

Вечером, уже перед тем, как заснуть, они лежат, наблюдая на потолке блики от фар редких

машин. Роману уютно и хорошо. Окно во двор чуть приоткрыто – слышен летний тёмный шелест

деревьев. И как хочется сказать жене что-нибудь ласковое. Только говорить о чувствах у них не

принято. Это как раз один из пунктов, разработанной Голубикой теории семейной драматургии.

Хотя, чтобы женщине да не хотелось слышать ласкающие слова… Трудно в это поверить…

– А знаешь, – тихо произносит Роман, осторожно подступая издалека, – когда я впервые увидел

тебя в Пылёвке, ещё девочкой, ты меня потрясла. Особенно синими глазами и белой кожей. На

твоё плечо в тот момент падал солнечный свет, но он словно огибал тебя, не оставляя никаких

следов, никакого загара. Ты в это время пила молоко, и мне показалось, что ты вся такая и есть –

молочная или фарфоровая, как статуэтка. Говорят, что Афродита вышла из морской пены, а ты

будто вышла из молока.

– Ну прям сплошная поэзия, – с еле заметной, снисходительной улыбкой отвечает Голубика. – А

ты что, уже тогда, в детстве, слышал про Афродиту?

– Нет, конечно. Это уж я потом додумал, когда вспоминал о тебе. А вспоминалась ты часто.

– А я вот забыла момент этой нашей первой встречи.

– Ты тогда ещё книжку листала, такую большую, красочную.

87

– В тот год я в деревню две книжки брала: «Волшебник изумрудного города» и «Чёрная курица».

Значит, какая-то из них. Книжки я помню, а тебя – нет.

Некоторое время они лежат молча.

– Удивительно, – начинает Роман второй заход, – вот живём мы с тобой вместе, лежим сейчас

рядом. А намного ли ощущаем друг друга как часть самих себя? Можем ли мы думать, переживать

за другого?

– Ну, ведь такое бывает лишь в любви, – не то вздохнув, не то зевнув, сонно отвечает Ирэн.

– Вот так-так! – удивляется Роман. – А у нас что?

– А у нас? А у нас… Ой, Мерцалов, я не знаю. Давай лучше спать, а?

Да уж, высказал хорошие слова! И, кстати, не могла бы она хоть в постели-то не звать его по

фамилии! Не на собрании же они… После свадьбы Голубика почему-то словно забыла его имя.

При знакомстве он был для неё Ромой, а теперь просто Мерцалов. И тут уж он срывается –

пожалуй, отношения следует прояснить! Только ответы её то вбок, то вкось и ни одного прямо. И

вместо приятного разговора, которого просило сердце, у них выходит такая длинная полуночная

разборка с выяснением, кто как к кому относится, кто кого больше любит, что они уже оба не рады.

– Да успокойся ты, успокойся, – наконец в изнеможении говорит Ирэн. – Ну, нет у нас любви.

Нет. Нет – и не надо. Зато у нас с тобой вполне здоровая взаимная нелюбовь… Крепкая дружба,

можно сказать. Думаешь, так не живут?

Роман убито лежит навзничь. Тихие слёзы катятся не только по вискам – внутрь они глотаются

скользкими кусками. Кусками горькой, как хина, обиды. Не хочется, чтобы его слабость видела

жена. Роман просто расплющен – ещё ныряя под это уютное одеяло, знал, что Голубика – его

судьба, а теперь как у разбитого корыта. Выходит, утверждение, что первые годы молодые живут в

согласии и любви, не правильно? (О чём-то похожем говорила ему и та женщина в розовых

колготках, имя которой уже забыто.) Нелюбовь начинается потом. А у них, точнее у Голубики,

любви нет уже с начала. А как же та жирная линия судьбы, что их свела? Что же, линия судьбы и

линия любви не есть одно и то же? Возможно и так. Почему он считает Ирэн своим идеалом и

судьбой? Да лишь потому, что когда-то в детстве он, глупый и ничего ещё не понимающий в жизни,

влюбился в неё. А влюбился от того, что она оказалась копией той удивительной фарфоровой

статуэтки, которая каким-то таинственным образом очутилась в их доме. Но Голубика-то на самом

деле такая, какая есть, совершенно безотносительно и к его детской влюблённости, и к фигурке на

комоде. Он придумал её, как мечту, а она реальная и другая. Сейчас расклад их отношений прост:

он любит её, а она лишь позволяет себя любить. И не более того. Причём, позволяет так это по-

царски, снисходительно, принижающе.

– Всё понятно, – тихо и обречённо произносит Роман, – значит, я всё-таки примак. Причём

примак не только материальный, но и душевный. Я должен довольствоваться тем, что мне

достаётся…

– Ой, Мерцалов, ну чего ты так прибедняешься-то, а? Тебе это совсем не подходит…

– А ты посмотри, что выходит, посмотри. Я люблю тебя, а для тебя, этакой цацы, моё чувство

вроде какого-то мусора. Ну, вот разверни эту ситуацию на себя. Представь, что в ней оказалась ты.

– Ну, Мерцалов, – слегка усмехнувшись, говорит она, – ты эту ситуацию создал сам. Уж я-то в

таком положении никогда не окажусь. Я такое даже примерять на себя не хочу.

Вот это да! Роман в шоке от её наглости. Он её любит, любовь делает его зависимым, потому

что кто любит, тот и слаб, а она вместо того, чтобы дорожить его чувством, цинично возносится,

заявляя, что он из-за этого никто. Ай да Справедливый! И впрямь, поставил себя в ситуацию… Не

поставил даже, а просто влепил, вклеил! Для неё он, оказывается, как все. Как её бывший муж,

спортсмен-увалень, как прочие неудачливые кавалеры, о которых она рассказывала со смехом.

Натыкаясь на холодность Ирэн, они готовы были в лепёшку расшибиться, лишь бы заполучить её

расположение. Они угождали, заискивали, стлались перед ней, а она уверенно помыкая ими,

смотрела свысока и с насмешкой. И вот теперь, избалованная ухажёрами, она решила, что и он

такой же. «А вот и нет, моя дорогая Голубика, – мысленно говорит он ей, – тут ты очень сильно

ошибаешься. Я не из отряда пресмыкающихся и стелющихся».

Только что, получасом раньше, он признался ей в любви, а теперь от обиды уже не разберёт,

есть ли она у него вообще. От наполненной жизни остаётся пустой, выветренный каркас, очевидно

похожий на её «драматургию» – некую умственную конструкцию их семейной жизни, места для

чувств в которой не очень много… Вот, кстати, в чём смысл этой теории для Ирэн – она у неё

вместо любви. Было б чувство – стало бы не до умственных построений. Кажется, Голубика

относится к той категории женщин, которых чем больше любишь, тем они холодней и заносчивей.

Первая их встреча в городе потрясла её, взволновала (как трогательно и душевно, ещё на этой

волне, разыграли они тогда Серёгу!), но постепенно Ирэн успокоилась, вернувшись в образ той

холодной фарфоровой девочки, а он в её глазах съехал к пацану со старым велосипедом без

крыльев и со штаниной, закатанной до колена. Вот причина её постоянной взыскательности.

Любой свой вопрос, любую фразу она произносит так, словно он ей что-то заведомо должен, будто

он её несомненная карманная собственность. Её самолюбие не знает предела. А тот, кто слишком

88

любит себя, уже не способен любить других.

Конечно, жизнь ломать из-за этого пока что не стоит. Ведь Ирэн просто и близко не с кем

сравнить. Таких синих глаз, как у неё, ему уже не встретить никогда. Но сапоги или туфли снимать

с неё теперь тоже не стоит. «Самолюбие есть и у меня».

– А знаешь, – говорит Роман, продолжая лежать навзничь, – читая литературу по психологии, я

наткнулся на такую мысль, что причин любви всего две. Мы любим того, кто постоянно несёт нам

добро и кто постоянно нам интересен… Ну, что касается моего добра, то ты сама видишь, как я к

тебе отношусь. А вот что касается интереса… Видимо, я тебе не интересен… Тут-то, видимо, и

вопрос. Да… Но специально я ничего делать не буду. Не мил, так не мил…

Ирэн лежит, раздумывая над его словами. А ведь формула чувства, о которой он говорит, и в

самом деле верна. Если вспоминать все свои прошлые отношения, то в них и впрямь не хватало

или того, или другого. А как с Романом? Конечно, большего добра, чем от него, она не видела ни от

одного мужчины. Дай-то Бог, чтобы все мужчины так относились ко всем женщинам. А вот

интересен ли он? И тут, пожалуй, больше да, чем нет. Он пытливый, неожиданный, «сюрпризный».

Так в чём же тогда дело? Почему она любит его не так глубоко, как хотелось бы? Если бы в его

формулу какой-то ещё третий пункт… Конечно, Роман добрый, заботливый, внимательный, но

чего-то в нём всё-таки не хватает. Перца что ли, какого-то… Беспомощный он… Переживает, что не

может ничего стоящего сделать для семьи, что живёт на готовеньком, но ведь и в самом деле,

сделать-то не может. Конечно, ей надо сказать: «Да ладно, не забивай голову, я и сама на всём

готовеньком родительском живу. Всё со временем получится…» А вот почему-то не говорит. Как ни

странно, но он своим настроением, что способен на большее и её заразил…

На этой неопределённой подвешенности и заканчивается их ночной разговор.

От внезапного открытия нелюбви любимой женщины душа Романа со стоном проседает, как

скрипнувший надорванный мост, однако самолюбие, ущемлённое ещё боольшим самолюбием

жены, через какое-то время привыкает и к жизни на первом этаже. Любовь способна укротить ещё

и не такую гордыню. Да, Голубика холодна, да, она зовёт его лишь по фамилии, но она всё равно

остаётся лучшей, богиней. Тем более, что иногда её заносчивость и высокомерие кажутся не

более, чем маской. Ведь у тела-то её никакой маски нет. Под одеялом Ирэн прижимается ласково и

мягко. Там она настоящая. И, пожалуй, это стоит того, чтобы снисходительно не замечать её

дневной отстранённости. Конечно, ничего привлекательного в этой искусственности нет, однако тут

хватает и того, что за день их души не разлетаются дальше, чем сближаются по ночам.

И всё же, как ни уговаривай себя, но признание Голубики в нелюбви похоже на ядовитое семя,

брошеное в душу и болезненно разбухающее там. Подавленность и чувство униженности

становится с каждым днём всё тяжелее. «У неё ко мне всего лишь дружба, – ущемлённо думает

Роман, – а я, дурак, привязался к ней, как телок, и уже просто не могу без неё. Но это совсем не по

мне. Она сильнее меня своей холодностью. Что ж, если слабым и зависимым меня делает чувство,

то пусть оно исчезнет совсем или хотя бы уменьшится. Надо просто уровняться с Ирэн,

приглушить свои душевные порывы…» Задача эта, конечно, не из простых. Тем более, что решать-

то её ой как не хочется… Но если надо – значит, надо. Во-первых, следует перестать ежеминутно

думать о жене. Сразу, как только она вспомнится, тут же переключаться на что-нибудь

постороннее. Всякую мысль о ней обрывать, любому тёплому, чувственному воспоминанию не

позволять разрастаться. Кроме того, хорошо бы увидеть Голубику как-то иначе, в другом облике, в

другом образе. Вот взять и придумать ей какое-нибудь обидное прозвище. Только какое? Оно

должно быть таким, чтобы подавляло, нейтрализовало самую сильную черту её внешности – синие

глаза. Пусть в прозвище эта деталь будет как-нибудь обидно, высмеивающе повёрнута.

Уже сама по себе задача посмеяться над самым красивым для него кажется Роману

кощунственной. Но надо же что-то делать, надо же как-то справиться с собой. Через три дня

прозвище находится. И поначалу Роману от него не по себе. «Курица Синеглазая» – так оно звучит.

«Вот тебе! – мысленно говорит он жене, даже чуть злорадствуя. – Теперь ты для меня просто

Курица Синеглазая!» Однако ж, чуть привыкнув к этому новому образу, Роман теряется: чёрт

возьми, так ведь даже эта фантастическая синеглазая курица кажется привлекательной! Так и

хочется сказать не «курица», а «курочка». А это уже и вовсе не обидно.

И всё-таки придуманный ход хотя бы немного, да работает на понижение Ирэн. Прозвище

вызывает усмешку, что уже хорошо. «Никуда ты, жёнушка, не денешься, – несколько принужденно

злорадствуя, думает Роман, – я заставлю тебя спуститься в моей душе на несколько ступенек

вниз». Конечно, быстрей всего чувство можно было бы уменьшить переключением на другую

женщину (когда в период Большого Гона с Романом случались небольшие, локальные, так сказать,

увлечения, то он этим приёмом легко уходил в отрыв), однако здесь всё иначе. Он не отказывается

от Голубики, а хочет стать сильнее её…

В программу обустройства самостоятельной жизни у Ирэн входит и возвращение прежней

дружбы с друзьями по институту.

– Вот здесь-то я и училась, – говорит она однажды, кивнув на низенькое крылечко пединститута,

мимо которого они идут.

89

По этой улице они ходят постоянно, но в этот день, не такой жаркий, как обычно, с множеством

мелких облачков, будто нащипанных из крупного облака, Голубика в минорном настроении.

– Это корпус факультета иностранных языков, – поясняет она, – именно здесь собрана вся

элита института… Не усмехайся – так считают сами преподаватели. На этом факультете самый

высокий уровень интеллекта. На физкультурном, к примеру, он практически нулевой. Ну, это я,

можно сказать, изучила очень даже непосредственно, – добавляет она самопрощающе и с

иронией, намекая на своё неудачное замужество. – А наши мальчики работают теперь

переводчиками в разных управлениях, в подлиннике читают иностранную литературу, слушают

радиопередачи на иностранных языках…

Все это произносится с таким значением, что кажется Роману назидательным намёком на его

серость. Он едва удерживается, чтобы не передразнить её или не спросить, почему она сама-то

лишь продавец?

– Элита, интеллект, – усмехаясь, отвечает он. – Скажи ещё «сливки общества»! Да плевал я на

них! Элита общества – это такие люди, как твой отец. Это те, кто движет мир. А что умеют эти твои

петушки?

Говорит и понимает, что, конечно же, он не прав – нужны все, в том числе и переводчики. Ну так

не выпячивай их так сильно, и я не трону.

Ирэн, даже остановившись от возмущения, дышит раздувающимися тонкими ноздрями и

смотрит куда-то в сторону, словно не желая идти дальше рядом с ним. Хотя полноценно

разозлиться у неё не получается, ведь он так хорошо отозвался об отце, поставив тем самым её

раздражение на раскоряку: толи злиться, толи нет? И потому, переведя дух, Голубика ничего не

отвечает, не опускается до ссоры, а просто шагает дальше, но уже вся в себе.

А дней через пять она приводит с собой гостей: двух девушек и парня. Уже с порога они с очень

большим значением рассуждают об иностранной литературе. Причём беседует вся эта четвёрка,

вцепившись друг в друга таким судорожным вниманием, что, войдя в квартиру, не замечает ни

вешалки, на которую, тем не менее, аккуратно вывешиваются их лёгкие модные ветровки, ни

прочей мебели, ни встретившего их Романа. Казалось, вот катился по улице их общий колобок в

оболочке слов, въехал в прихожую и будь эта квартира безразмерна, так он укатился бы и куда-

нибудь дальше. Роман, озадаченно склонив голову набок, наблюдает за пришедшими как за каким-

то чудныом явлением. И тут-то ему открывается, что его Голубика, продавщица детских игрушек,

говорит с умными гостями совершенно на равных. В том-то её умысел и есть – она хочет показать

мужу разницу своего уровня и его. «Вот что мне нужно, – словно говорит ему Ирэн, – а с тобой я не

могу реализоваться даже в общении». И нужный эффект достигается. Роман, как и задумано

Голубикой, чувствует себя полным дураком. Он не знает и двух процентов того, о чём они болтают.

Правда, сама тема их разговора вызывает недоумение: с преумным видом они обсуждают

отдельные, пикантные, на их взгляд, фрагменты из разных иностранных произведений, более

всего восхищаясь дерзостью натурализма. Они даже и некоторых рискованных словечек не

стесняются, произнося их, к удивлению Романа, с каким-то интеллигентским шармом. Но всё равно

– со стороны послушать, так разврат да разврат. Чудныое… Да он-то мог бы и без всякого чтения

навыдёргивать из своей практики кучу историй с более выразительным, так сказать, натурализмом

и приключениями, что их писатели-иностранцы затосковали бы от зависти. А может, взять да

ввернуть в этот плотный разговор какой-нибудь из своих случаев от имени любого придуманного

писателя? Не могут же они знать всех. Разумеется, имена героям соответствующие дать. Или

поведать хотя бы про того же Костика, только в роли какого-нибудь Майкла, живущего в штате

Калифорния, который, выйдя из тюрьмы, соблазнил красотку Долли – жену шерифа Джона,

упрятавшего того в своё время за решётку. А если расписать об этом во всех деталях, вспомнив,

например, тот же красный бантик-заколку, взятый Майклом как трофей у Долли, то они (а в первую

очередь его аристократическая фарфоровая Ирэн) уж точно выпадут в мелкий осадок. Ведь

получится, что он читал то, о чём эти умники и краем уха не слышали. Можно бы попробовать, да

страшновато. А если раскусят? Засмеют…

И всё же история-то уже есть, как удержать её в себе? «А, будь, что будет, – думает Роман, –

прорвёмся! Не зря же прапорщик Махонин считал меня авантюристом. Пора его характеристику

оправдывать…»

– А вот я, – произносит он, потрясая в первую очередь свою жену, уже самим вклиниванием в

разговор, – читал как-то в «Иностранной литературе» вещицу одного, по-моему, американского

писателя. Боба Блэка, кажется. Да, точно, Боба Блэка. А называется она… Называется она «Не

говори «Гоп!»

– Странно, – тут же с сомнением произносит один из гостей в очках и в рубашке с тонким белым

галстуком, – название какое-то уж слишком русское.

– Так это ж, само собой, в переводе, – говорит Роман, недоумевая, как это может быть им не

понятно и чувствуя всё большую свою уверенность. – В общем, там рассказывается про одного

Майкла, который очень хитро соблазнил жену шерифа… А началось всё с того, что…

Слушают его не перебивая. У Романа по ходу рассказа возникает множество деталей, которые,

90

как говорится, придумать нельзя, потому что он и в самом деле не придумывает. И если всё, что

гости обсуждали раньше, было хоть немного известно каждому, то в эта история для них нова

совершенно. Его даже и перебивать не на чём.

– Ну, по тому, как выстроен сюжет, если, конечно, сюжет, в данном случае, воспроизведён

достаточно точно, – оценивающе говорит другой слушатель с большими глазами и оттопыренной

губой, когда Роман, наконец, замолкает, – то мне эта вещь напоминает чем-то одну из ранних

вещей Джона Фаулза.

– Всё может быть, – снисходительно соглашается Роман, – Фаулза я, к сожалению, знаю

меньше. Всё-таки я в этой области не специалист.

– А в каком, простите, номере и за какой год была опубликована эта повесть? – интересуется

гость в тонком галстуке.

– Кажется, в третьем, а вот за какой год, извините, не помню…

Часа через два, напоив гостей кофе и проводив их, Голубика возвращается в комнату. По её

задумке, после ухода сокурсников, от мужа должны были остаться только угли, дымящиеся от

облучения потоком эрудиции. Роман же сидит на диване, улыбаясь, как хитрый лис.

– Ну, и как они тебе? – спрашивает, тем не менее, Ирэн.

– Сопляки, – отвечает муж, пожав плечами и снисходительно улыбнувшись. – Не сливки это –

нет. Как я помню из своего деревенского неотёсанного детства, при сепарировании молока

получаются не только сливки, но и обрат, или проще – обезжиренное молоко. Так вот твоя элита –

это даже и не обрат, а так себе, пена на обрате… Белая, пышная пена.

Некоторое время Голубика молчит, как-то странно вытянув губы трубочкой. Конечно, нервничать

ей сейчас нельзя. Роман это понимает и всё же взрыва её ожидает с удовольствием.

– Ты сама-то хоть знаешь, что такое обрат? – ещё более подзадоривает он. – Или знаешь

примерно так же, как я знаю вашего Габриэля Маркеса?

– Но ты ведь тоже, оказывается, кое-что читал… Не знаю только откуда ты выкопал этого

Блэка?

– Да вот из этой головы, – простодушно признаётся Роман, постучав себе по лбу.

– То есть?

– Ну, я просто придумал его. И его интересное произведение «Не говори «Гоп!» тоже… Я так

думаю, что у него, наверное, и другие произведения есть… Ну, что ты так смотришь на меня? Мне

же надо было как-то поучаствовать в разговоре. Не сидеть же твоему мужу тюфяком…

– Потрясающе! – вдруг обезоружено произносит Ирэн, словно что-то вспомнив. – И откуда ты

такой взялся, а?

– Я-то? Так из Пылёвки я. Из села, из деревни, можно сказать. Помнишь, катался там на

велосипеде в раме, потому что на раму ещё влезть не мог – ноги было коротковаты.

– Да, но не все же там такие… Смешно, но ведь если мне что-то и нравится в тебе, так вот

именно это. Меня просто подкупает твоё необъяснимое и, главное, вроде бы ничем не

обоснованное превосходство над всеми. Даже над теми, кто пообразованней и, можно сказать,

поинтересней тебя. И вот этим-то непонятным ты вдруг становишься интересней других. Может

быть, в тебе есть потенциал какой-то, агромадный, как ты говоришь, но скрытый очень глубоко, а?

Может быть, в тебе какой-то великий человек дремлет? Я не знаю. Но я просто ненавижу свою

бабскую суть за то, что она тянется к таким самоуверенным, дерзким и даже наглым. Защита мне

там чудится, что ли… Но откуда в тебе всё это? Что там такое железное в твоей натуре, а?

Роман даже озадачен. И как всё это понимать? То ли обидеться, то ли принять как

своеобразное признание?

…И все же Ирэн пытается настоять на своём. Уже в конце по-зимнему холодной осени она

объявляет Роману, что он должен пойти с ней в ресторан, чтобы отметить день рождения кого-то из

её бывших сокурсников. Не чувствуя почему-то в себе никакой ресторанной ностальгии, Роман

сначала вяло уточняет, в какой ресторан намечена вылазка. Если в «Коралл», то лучше не ходить

– не хватало ещё встретить там старых знакомых (даже просто официанток), а уж совсем плохо –

Костика. Но столик, оказывается, заказан в «Самородке», или в простонародье, «Булыжнике». Ну

что ж, давай сходим, если тебе это надо.

Голубика, как обычно, собирается два часа. Роман, надевший на себя первое, что

подвернулось в шкафу, сидит последний час на кухне с книжкой. Несколько раз он всё-таки

выглядывает в комнату, в которой огромной пчелой гудит фен, разнося тёплым ветром по квартире

запахи всемирной косметики. А ведь хочешь – не хочешь, но настроение праздника всё равно

возникает. И вспоминается многое. Ресторанное прошлое, оказывается, не исчезло, а сидит где-то

очень глубоко. Вроде бы, чего хорошего в этой пьяной атмосфере, в пошловатых песенках, в

воздухе, волнистом от дыма, а всё-таки, чёрт возьми, и приятное что-то там есть!

Потом, когда Ирэн в своей шикарной шубе, в пушистой шапке и с ослепительным, но

совершенно чужим сегодня лицом торжественно является на кухню за первым комплиментом, его

«ах!» вырывается непроизвольно. «А что? – невольно, под впечатлением воспоминаний о

ресторане, мелькает в голове, – смог бы я там «склеить» вот такую?» И этот вопрос словно

91

прибивает его к стулу! Вот так мысль! Да за такую мыслишку разорвать себя надо! Так поошло

подумать о любимой, родной жене! Да ещё к тому же так сильно беременной…

В ресторане пред глазами высокоинтеллектуальных друзей Голубики Роман специально делает

всё не так. Приносят салат под майонезом в маленькой пиалке, и он съедает его тут же, не копаясь

в нём и не растягивая на час, как делают другие. Потом наступает очередь какой-то пикантной

котлеты (так она значится в меню), запечённой с картофельным пюре. Однако пикантного в ней

столько, что котлета просто несъедобна. Роман уминает это блюдо ложкой, аппетитно закусывая

хлебом, как в обед на каком-нибудь полевом стане. А видя, что жена осилить свою котлету не в

силах, просит отдать её ему. Голубика, видя его выпендрёж, вздыхает и, напротив, отодвигает свою

тарелку подальше. Что ж, Роман демонстрирует огорчение, облизывает ложку и лениво, не

скрывая скуки, глазеет по сторонам. Всё – наелся, а чего домой не идём? Сокурсники Ирэн смотрят

на него как на дикаря – сближению с ним не помогает даже выпивка. Хотя как может сблизить лишь

чоканье рюмками через стол? Громкая музыка не позволяет и слова сказать. Общения нет совсем.

Даже именинника удаётся определить лишь по той примете, что ему чаще улыбаются. Им, кажется,

является, тот большеглазый с оттопыренный губой, имя которого Роман не запомнил. Здесь же и

друг большеглазого, в том же узеньком белом галстуке. Имя его тоже позабыто за ненадобностью.

«Вы меня пригласили, – мысленно говорит Роман своей компании, – и я пришёл. А уж как мне

сидеть – это дело моё. Как хочу, так и буду…» И тут-то, как по заказу, а точнее, в противовес заказу,

объявление в микрофон: «А теперь по просьбе наших друзей из гордого кавказского Гудермеса –

лезгинка!» И первые же ноты этого зажигательного танца автоматически выпрямляют позвоночник

Романа. Роман поверх голов смотрит в сторону эстрады. «А что, – думает он, будто тестируя себя,

– выпил нормально, кровь горячая, дури хоть отбавляй… Надо, однако, идти…» Он поднимается,

скидывает пиджак и весит его на спинку стула. Голубика и её друзья смотрят с удивлением.

– Ты куда? – спрашивает жена.

– Погоди я сейчас.

Гостей из гордого Гудермеса четверо. Ну, и кто же из вас самый искусный и крутой? Пожалуй,

вот этот – подтянутый, тонкий и дерзкий. На других и внимания не будем обращать. А этот уже и

сам чувствует своё превосходство. Ну что ж, давай спляшем по-кавказки! Ничего не скажешь –

быстр! А вот так можешь? Ну-ка, ну-ка! Нет, дорогой мой, отстаёшь, ох, как отстаёшь… А этот финт,

пожалуй, и ты не знаешь. Ну, и как? Так это ваш танец, чего тут удивляться? А давай-ка ещё

поскорее. А как тебе мой коронный номер – сдвоенный темп? Но что ж ты остановился-то? Да не

надо мне хлопать в ладоши – сам танцуй! Говоришь, выпил много и потому задохнулся… Ну, так

это все говорят. А на самом-то деле, сам знаешь, что плохому танцору мешает…

К своему столику сияющий Роман возвращается под аплодисменты ресторана, но чем ближе

подходит, тем больше усилием воли принимает прежний тусклый вид, хотя его уже как-то и не

хочется. Ирэн демонстративно сидит спиной к эстраде, делая вид, что ничего не видела. Роман на

ходу забирает её тарелку с пикантной котлетой.

– Да ладно не жадничай, – говорит он ей, – видишь, муж проголодался…

С невольными остатками грации «Тающего Кота» опускается на своё место и принимается по-

крестьянски орудовать ложкой. Теперь Голубика уже никак на это не реагирует и Роману понятно,

что за его выходом, она конечно же, пронаблюдала.

Сокурсник Голубики в очках и всё том же узком галстуке всё пытается докричаться до Романа,

чтобы сообщить, что он просмотрел третьи номера журнала «Иностранная литература» за все

годы, но никакого Боба Блэка с его повестью «Не говори «Гоп!», так и не нашёл.

– И не найдёшь! – с сочувственным выражением лица кричит ему Роман и обречённо махнув

рукой, делает вид, что больше ничего не слышит.

По дороге домой Ирэн просто шипит от возмущения, хотя в её-то положении лучше бы, конечно,

не шипеть. Но она сдерживается, чтобы не ругаться на улице, подобно какой-нибудь склочнице-

бабе. Впрочем, сдерживание даётся легко. Эта лезгинка сбила её с толку. Это, и впрямь, было что-

то! Вот попробуй-ка, изучи его всего. Хотя вечер-то он ей, конечно, испортил. Так что дома она, всё

равно, выложит ему всё!

Однако как хорошо на воздухе после прокуренного ресторана! С неба сыплются частицы

мягкого снега. Он и на земле лежит пуховым тонким одеялом. Хочется зачерпнуть его ладошками и

подкинуть, чтобы пушинки-пёрышки ещё немного попарили в воздухе. Всюду снежок лежит хоть и

рыхло, но ровно, а там, где под асфальтом проходит трасса отопления от него остаются лишь

тёмные влажные дорожки. И пахнет здесь уже не снегом, а весенним дождём с пылью. И Голубика

с некоторым даже неудовольствием чувствует, как её нервный огонь уходит под пепел, тем более

что Роман ведёт себя как ни в чём не бывало, то есть как всегда внимательно и заботливо. Его

надёжная рука всегда настороже. Так что, вскоре поведение мужа в ресторане, особенно с этими

котлетами, начинает представляться Ирэн даже смешным и забавным – вот клоун так клоун! Но

успокаиваться ей, конечно, нельзя. Не на ту напал, дорогой! Ты ещё схлопочешь сегодня от меня!

Дома, переодевшись в просторный халат, Голубика на ночь глядя принимается перемывать

чашки, специально ими звеня. Она ждёт, что Роман всё же как-нибудь ковырнёт в её пепле, потому

92

что сам по себе огонь уже вроде и не пробивается.

Роман, чувствуя это ожидание, подходит к тут же напрягшейся жене и молча смотрит не её руки.

Ну, ждёт же она, ждёт – надо что-то и сказать.

– А знаешь что, Ирэн? – опять же совершенно спокойно произносит он. – Ты остриги,

пожалуйста, свои когти. Всё равно с ними придётся расстаться, когда появится ребёнок. Они же

мешают. Ты ведь сейчас не моешь, а мучаешься. Тоже, понимаешь ли, красоту нашла…

– Что-о?! – возмущённо вскидывается жена и так неловко суёт блюдце под сердитую струю, что

вода веером летит на пол.

– Остриги, остриги. И вообще, не спорь со мной лишний раз. Конечно, спасибо твоим родичам

за эту квартиру, только ни перед ними, ни перед тобой я заискивать не собираюсь. Если я тебе

муж, так прислушивайся ко мне. И эту манеру – каждое своё слово ставить поперек моего –

пожалуйста, забудь. А когти остриги, иначе я сам их тебе обсажу…

– Как это?! – уже совсем оторопев, спрашивает она. – Как это обсажу?

– Ножницами. Как ещё? Свалю тебя и обсажу…

Ирэн хлопает своими прекрасными глазами и плюхается на табуретку, уронив мокрые руки на

колени. Она представляет, как он, такой сильный, заваливает её, как какую-то корову, на диван и

стрижёт ногти. Но вдруг почему-то не находит в этом ничего обидного.

– Ничего себе деспот, – бормочет она, – вот это да-а…

– Деспот, деспот, – соглашается Роман. – А ты папе пожалуйся. Только он меня же и поддержит.

– Ну ты и дура-ак! – с восхищением шепчет Голубика.

Она поднимается и вдруг обнимает за шею мокрыми руками. Такого, пожалуй, ещё не было

никогда. От растерянности хочется даже сесть. «Женщина, что с неё возьмёшь…» – обрёченно

думает Роман.

В раковине шумит вода, рассыпая мелкие брызги. Роман обнимает жену крепче и ласковей.

– Ах ты мой волшебный! – неожиданно произносит она.

Волшебный?! Роман даже отстраняется от неё и вдруг чувствует, что вот сейчас он вместе с ней

в едином мире чувств-паутинок. Никогда ещё не была она такой душевно близкой.

– Почему ты сказала «волшебный», почему?! – восторженно и тихо спрашивает он.

– Потому что мне хорошо с тобой, как в сказке. Потому, что ты не такой, как все. Ты как будто не

из этого мира… А ещё ты так классно танцуешь…

Господи! Она говорит ему такое! Впервые произносит это, ничего не боясь и не стесняясь!

– А ведь я ещё не рассказывал тебе о своей детской мечте, – вспоминает Роман, обнаруживая в

себе готовность рассказать ей сейчас о чём угодно…

А какой прекрасной Францией пахнет от роскошных медных волос его беременной жены! И

даже не любя его (а может быть, всё-таки любя?), она прекрасна. Наверное, такой-то непростой и

бывает женатая жизнь. «Ах ты Голубика моя Голубика, Курочка ты моя Синеглазая…»

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Каверзные вопросы

Суббота и воскресенье – вот лучшие дни, чтобы молодым Мерцаловым навещать родителей.

Встречают их там неизменно приветливо. С тестем Роман сходится вполне. Большую часть

свободного времени Иван Степанович отдаёт книгам: запоем, как художественную литературу,

читает технические журналы. С наслаждением, прищурившись для меткости, вычерчивает на

больших листах ватмана и собственные изобретения, более всего ценя простоту и лаконичность

задумки. Именно в простоте, как он считает, проявляется не только мощь, но и элегантность

изобретательского ума. Его конёк – придумывание новых инструментов для обычной работы и

усовершенствование старых – ну, где ещё проявить способность к простоте, если не здесь?

Изделия тестя – какие-то хитроумные ключи, отвёртки, молотки и просто выдерги для гвоздей.

Увлечённый Иван Степанович бурно радуется не только своим находкам, но и чужим,

расстраиваясь, если его восторгов никто не разделяет. И тут-то зять становится его отдушиной.

Некоторые изменения в привычных инструментах, предлагаемые тестем, кажутся Роману

странными, но отдельные просто восхищают, вызывая недоумение: как же я сам-то не догадался?

Иван Степанович пытается и Романа зажечь своей страстью, убеждая в каких-то его

конструкторских задатках, но вскоре машет рукой: нежелание зятя превосходит все эти

предполагаемые задатки. Ивану Степановичу хватает и того, что новый член их семьи становится

его постоянным шахматным противником. Выигрывает Роман, конечно, не часто: силы тут явно не

равны, зато тестя заводит своеобразие противника. За шахматами они постоянно сталкиваются в

одном: Иван Степанович считает, что играть красиво – значит играть по теории; Роман же, как

наивный новичок, как раз тут-то и пытается изобретать, утверждая, что красиво – это, напротив,

когда без теории. И в доказательство этого нагораживает на клетчатой доске такое, что тесть-

93

теоретик иногда по полчаса «зависает» над его просто нелепыми абсурдными комбинациями.

Роман входит во вкус таких выходных. Обычно они располагаются в новой тихой комнате,

обставленной всё той же красноватой мебелью. Иван Степанович сидит в своём хозяйском кресле,

Роман – на диване. Тепло, мягко, уютно. Кажется, хвоёй пахнет здесь само по себе, уже без всяких

«хитрушек» Голубики, и над шахматными заморочками думается с удовольствием. Иной раз в

праздники они всё-таки выпивают по рюмке водочки (иное спиртное и иные дозы тут не

признаются), после чего у Лесниковых становится ещё уютней и камерней. Тамара Максимовна с

Ирэн занимаются в это время своими делами в спальне или на кухне. Серёжка вертится то там, то

здесь, но чаще всего, конечно, около мужчин, застыло сидящих, как две зеркальные статуи

мыслителей. Женщины к тому же и сами норовят выпроводить его от себя, особенно когда говорят

об ожидающейся «покупке» маленького братика или сестрёнки. С мужчинами Серёжке спокойней,

потому что они-то, напротив, от ожидания предстоящей «покупки» делаются всё более спокойными

и степенными. Видно, мужики понимают в этом куда больше, чем женщины.

Если Роман не занят с Иваном Степановичем, то сидит, разглядывая фотографические

журналы с нижней полочки столика. Как и всякому своему увлечению, тесть отдаётся фотографии

со всей страстью: в шкафу рядами стоят папки с его работами, журналы у него и советские, и

зарубежные, непонятно где добываемые. И как только его энергии хватает на всё? Библиотека же

у Лесниковых просто шикарная. Разглядывая корешки книг, Роман наталкивается на «Мифологию»

и, вспомнив речь Серёги во славу античной культуры, с любопытством открывает книгу. И это

становится обычаем: в гостях у родителей он либо играет в шахматы, либо читает «Мифологию»,

ещё более интересную, чем журналы.

– Удивительная книга, – замечает однажды Иван Степанович, обратив внимание на интерес

Романа. – Языческая культура – это что-то!

– Языческая? – удивлённо спрашивает Роман, потому что ещё со школьных времён

определение «язычества» связывалось у него только с Древней Русью.

– Разумеется, – говорит тесть. – Античность – это, безусловно, вершина языческой культуры, но

поскольку сейчас мы превозносим христианство, победившее язычество, то будто специально

забываем об этом. Ну, видимо, для того, чтобы христианство не проигрывало в сравнении. Однако

взгляни хотя бы на архитектуру античности. Многие из сооружений, относящихся к так называемым

чудесам света, были построены именно тогда.

– Но почему же тогда язычество проиграло?

– Да потому, что было естественным, не амбициозным, не предполагало даже, что нужно

защищаться. А христианство оказалось нахрапистым, наглым, воинственным. Оно превратило

религию, существовавшую ранее именно для души, в большой коммерческий проект и в

инструмент управления.

Что ж, мифология после этого комментария Ивана Степановича становится ещё

притягательней. Однако, как ни интересна жизнь древних Богов и героев, но очень скоро их имена

и разнообразные отношения друг с другом начинают путаться в голове. А почему бы не изобразить

всё это в виде схемы на большом листе бумаги? Иван Степанович, наверное, сделал бы именно

так. Приходится выпросить «Мифологию» у тестя, а на другой день купить в книжном магазине

яркий плакат с портретом Леонида Ильича Брежнева и со словами «Хлеб – всему голова», чистая

лощёная сторона которого вполне пригодна для хорошего дела.

Ирэн вначале посмеивается над «мифическо-мифологическим», как она едко определяет,

увлечением мужа и даже подсказывает кое-что: из детства ещё помнятся некоторые детали этих

сказок, но скоро в ответ на уточняющие вопросы мужа лишь отмахивается: не помню, отстань.

Роман же уходит всё дальше и дальше, провожаемый её недоумением и уже не столь откровенной

иронией.

Не зная, как уместить на листе своих персонажей, Роман начинает схему с центра, расширяя

потом её во все стороны, так что скоро вся мифология превращается у него в некий

переплетённый клубок: красными нитями изображены связи страсти и любовь, чёрными – козни

или смерть от чьей-либо руки, зелёной – обман. Самые густые узлы в этом клубке вокруг имён

Зевса, Афродиты, Артемиды, Аполлона, Геракла, Тесея, Ясона.

– А знаешь, что я здесь обнаружил? – однажды совершенно спокойно произносит Роман,

задумчиво разглядывая свой ребус. – То, что в характерах этих персонажей нет ни малейшей

психологической недостоверности. Вспомни-ка, например, каков Эрот. Помнишь? По описаниям,

это курчавый, весёлый мальчик, стрелок, родила которого, заметь, богиня любви Афродита, но

вскормили, опять же заметь, две свирепые львицы. А стреляет он непременно золотыми

стрелами… Вот и задумайся: почему именно львицы и почему стрелы золотые… Здорово, да? За

каждой деталью – особый смысл. Или вот ещё: нимфа Дриопа, родив уродливого Пана, бежала от

него. Зато Гефест – отец Пана – не испугался уродливости своего ребёнка. А почему? Да потому

что и сам он родился хромым, а мать – богиня Гера – бросила его в море. Так мог ли кто-то другой

из этих ослепительных Богов признать урода своим сыном? А характер того же Пана? У кого, как

не у кузнеца, трудяги Гефеста, мог быть такой же трудолюбивый, скрытный, но и весёлый сын? И

94

опять-таки тут очень достоверно то, что Пан хоть и сердитый, но не мстительный. Он же ни на кого

не поднимает руки. Его оружие – лишь «панический» страх, который он может напускать на целые

армии. Вот так-то… Психологии тут бездна… Потрясающе!

Голубика подходит и внимательно, склонив голову набок, смотрит на него. Примерно так же

смотрел Роман на неё и её сокурсников, когда они пришли в квартиру, рассуждая об иностранной

литературе.

– Ты что, всё это наизусть откуда-то выучил? – растерянно спрашивает она.

– Нет, просто лежу, рассуждаю.

– Но ты же откуда-то это взял?

– Да говорю же: просто лежу и думаю, – отвечает Роман, не понимая, чего она хочет от него.

Он продолжает свои рассуждения дальше, и Голубика оказывается просто сокрушённой его

мини-лекцией. Роман так свободно оперирует всей уже известной ему информацией, что Ирэн не

успевает за ним: пока вспомнишь, кто там какой-то один из героев, он говорит уже о другом. Она и

предполагать не могла, что Роман дойдёт до такого изящного, самостоятельного анализа

мифологии! Бездна психологии обнаруживается для неё не в мифологии, а в собственном,

казалось бы, уже диванном муже. Её друзья и сокурсники онемели бы сейчас… Хотя однажды, нет

дважды (второй-то раз своей внезапной лезгинкой) Роман уже заставлял её изысканных друзей

сидеть с открытыми ртами. Вот и сейчас хоть приглашай их, да снова показывай мужа в новом

репертуаре. Когда в детстве она читала эту большую красочную книгу, то ей, конечно, было

интересно, но Роман-то идёт значительно дальше. Он, кроме того, рассуждает и анализирует. Того,

о чём он говорит, в книге нет. Это и впрямь рождается в его голове. Он из прочитанного извлекает

какое-то именно своё особенное знание.

Издали глядя на схему, укреплённую на стене, Роман лежит, закинув руки за голову. Голубика,

придерживая живот, осторожно присаживается рядом на краешек дивана.

– Странно, – произносит она с беспомощной улыбкой, – зачем тебе всё это? Ты же электрик…

Она едва не говорит «простой электрик», но в последний момент успевает поправиться.

– Да это я так, от нечего делать, – отвечает всё же слегка задетый Роман.

«А в самом деле, зачем? – задумывается он. – Может быть, для некой гармонизации жизни?»

Во всём, что относится к древности, обнаруживается хоть какая-то системность и порядок. Это как

раз то, чего не совсем хватает в его жизни. Увлечение мифологией подсказывает и следующий его

интерес. Потом он возьмётся за историю. Как основу схемы по истории он прочертит длинную

временную ось с насечками дат так, что прошлое предстанет на листе как последовательность и

взаимосвязь всех событий. Даже не имея возможности изучать историю цельно, можно будет

строить систему из любой случайной информации, сразу прицепляя её к тому или иному позвонку

этого скелета, не позволяя пропадать и забываться.

Самообразование увлекает Романа так, что теперь он и спит меньше, обнаружив свою

способность к лёгким ранним подъёмам. Пяти-шести часов сна хватает иной раз для того, чтобы

проснуться совершенно свежим. Пробуждения похожи на случайные, лёгкие выпадения из

забытья. Так вот, оказывается, в чём секрет краткого сна великих (конечно, без всякого сравнения с

собой): им не даёт спать их забота – великих подзаряжает сама энергия дел. Хорошо бы

пребывать в таких увлечениях всю жизнь.

Самое пустое, разряженное время – на заводе. Работа там незначительна и ленива, а

свободные минуты съедает пустой трёп. В обед электрики играют в домино, выпиленное из

алюминиевых пластинок, лупя по столу из листового железа так, что и при отключенных станках

грохоту под высокими сводами цеха, пожалуй, ничуть не меньше. Игроков, кажется, радует не

только домино, но и этот стон металла, не позволяющий даже чуть-чуть подремать тем, кто не

играет. Удивительно только, как такими мощными ударами они не отбивают пальцы – практика,

однако.

* * *

Что шахматные тупики, в которые ставит Роман своего тестя, по сравнению с той, часто

многодневной озадаченностью, в которой оказывается он сам после бесед с тестем, а иногда –

даже после отдельных, случайных фраз, сказанных тем мимоходом. От Лесниковых он уходит

потом молчаливым и сосредоточенным.

– Э-э, ну что ты хочешь? – говорит однажды тесть в ответ на какую-то реплику Романа. – Да

разве такое возможно в нашей загипнотизированной стране?

– Почему загипнотизированной? – удивляется Роман.

– Ну а как же? Мы ведь обычно верим не самим себе, а радио и газетам. Видим одно, но нам

сообщают, что мы видим другое, и мы тут же начинаем видеть именно так, как нам говорят. Чем

тебе не гипноз? Видим, к примеру, какую-нибудь гадость или нелепость, а нам возьмут да

растолкуют её как-нибудь, сославшись на высшие материи, и вот гадости уже и нет. Ты сам

рассказывал: сделали у вас в совхозе этот самый кормоцех, продукцию которого коровы не

95

переваривают. Нелепость эта, видимо, очевидна с любой точки зрения, в том числе и с

экономической. А нам говорят: так это же политика Партии! И вот мы уже думаем: «Ну и дуры же

наши коровы, что их желудки молотую траву не переносят, ну совсем в политике не

разбираются…»

Поначалу в Романе как в коммунисте, вооруженном базой армейских политзанятий, вспыхивает

настороженность на уровне некого привитого пограничного инстинкта, да тут же и гаснет. Ведь

тесть-то прав.

– Наверное, зря я пытался во все эти дела вникать, – говорит он, вспомнив свои пылёвские

амбиции, – надо просто жить самому по себе, да и всё.

– Жаль, конечно, что ты скис, – грустно констатирует Иван Степанович, – а лучшего, как

говорится, предложить не могу. Пословица про русского, который долго запрягает, да быстро ездит

– ерунда. Он вообще уже не ездит. Он только и делает, что запрягает и запрягает. Да скоро и

запрягать разучится. Мыслимо ли: иметь такие богатые культурные традиции, такой потенциал

талантливейших людей, – тут Иван Степанович возводит руки вверх, чтоб выразить высоту и не

выдерживает, поднимается с кресла перед этой высотой, – иметь всё это и увязнуть в такой

чудовищной ничтожности! Это ли не национальная трагедия?! Наша страна как река с чугунными

берегами. Всё новые и новые люди текут меж них, но берега не подмываются – остаются

неизменными…

И этого краткого разговора хватает Роману не на один вечер осмысления.

– Наша страна – это детский сад, – говорит тесть в другой раз и, отвечая на новое недоумение

Романа, поясняет, – а ты посмотри, как по-детски мы забавляемся. Ну вот присвоили, например,

человеку звание «герой». Хорошо, тут всё понятно. Геройство – это свойство личности, и в

награждённом человеке оно присутствует. Пусть, герой так герой. Но возможно ли быть дважды,

трижды, четырежды героем? Если ты второй раз сходишь в баню, то разве можно тебе присвоить

звание «дважды чистый»?

Иногда же Иван Степанович выдаёт такое, что и вовсе выходит за всякие рамки.

– Удивительно, как это один мерзавец мог столько наворотить! – однажды в сердцах бросает он,

прочитав что-то в газете.

– Какой мерзавец? – спрашивает Роман.

– Да Ленин – кто же еще!?

– Ленин!? – почти со страхом восклицает Роман.

Иван Степанович невольно смеётся.

– Ты прямо как печник из поэмы Твардовского. Помнишь: «Ленин, – просто отвечает. – Ленин!? –

тут и сел старик». Не помнишь? В школе же изучали…

Но Роману уже не до печника.

– А почему вы Ленина-то не любите?!

– Так а за что же его любить?

– Ну как за что? Он же вождь… Вождь мирового пролетариата…

– М-да, – со скорбной иронией произносит тесть, поднимается и, раздумывая, проходит по

комнате. – Эх, зря я, наверное, об этом начал, – продолжает он, – тут столько всего… Ну ладно,

тогда, как говорится, от печки. От той же печки, – добавляет он, снова улыбнувшись. – Ну, которую

печник для Ленина склал. Как ты думаешь: что, по-твоему, личность? – он даёт Роману чуть

подумать и продолжает. – Тут можно ответить так, что личность – это человек, ощущающий за

плечами тысячелетнюю историю своего народа и историю всего Человечества. Это человек,

который осознаёт свою малую родину, родителей, соседей, родственников, своих покойников в том

числе, свой национальный язык, свой образ мышления, свой веками формировавшийся

национальный быт. И по-настоящему духовен именно тот человек, который осознает всё это

глубоко, который живёт этим и которому всё это даёт добрый, самодостаточный, светлый взгляд на

жизнь… Согласен с таким определением?

– Вполне, – отвечает Роман, пытаясь понять, при чём здесь Ленин.

– А если так, то из всего сказанного следует, что всякий человек тем более личность, чем более

он национален. Вообще, заметь, чем старше человек, тем более он тяготеет к национальному.

Молодого человека – интернационалиста, не знающего ни рода, ни племени, ты встретишь на

каждом шагу, а старик интернационалист – это уже диковинка. Понимание своей национальной

принадлежности – это тоже составляющая духовности. А для государства подобная

«национальная» духовность граждан всё равно что цемент. И чем выше марка этого цемента, тем

крепче государство. Ты, конечно, можешь сказать, что мол, национальности-то всё равно

перемешиваются. Одни женятся на других, и к чему это может привести? Да ни к чему плохому не

приведёт. В нормальном многонациональном обществе такой процесс закономерен и не страшен.

Между нациями, вроде как на их границах, совершается закономерное и естественное обновление

крови. Как правило, это происходит через те личности, которые не слишком отчётливо ощущают и

ценят свою национальную культуру. В нормальном государстве межнациональные дети не создают

какой-либо особой прослойки, а постепенно «причаливают» потом к тому или иному берегу. Это

96

понятно. Так вот, теперь вопрос: что следует делать врагам, чтобы развалить такое общество? Да,

конечно же, всячески растворять национальные культуры, постоянно твердя о неизбежности

тотального смешения рас и народов, провозглашая приоритет некой межнациональной массовой

культуры: дешёвой и примитивной. То есть, добиваться как раз того, что сейчас и происходит!

Говоря всё это, Иван Степанович ходит по комнате, как некий восклицательный знак нося над

головой свой гранёный рабочий палец. Помня Ленина по нескольким фильмам, Роман находит, что

маленький энергичный Иван Степанович и сам чем-то похож на него, только он-то уж, конечно, не

Ленин, а если можно так сказать, анти-Ленин: без бородки и не картавит, как в кино.

– Ну, а Ленин-то здесь при чём? – уже почти наверняка зная, что сейчас в его представлениях

рассыплется что-то значительное и устоявшееся, с невольным страхом спрашивает Роман.

– А разве ты не читал его работы по национальному вопросу?

Как раз их-то Роман и штудировал однажды в армии по указанию замполита для одной из

лекций, даже сделав какие-то свои выводы, о которых однажды с гордостью рассказывал Серёге.

Но тесть, видимо, подразумевает какое-то более глубокое изучение этих работ, и потому тут

остаётся лишь пожать плечами.

– Так вот, – продолжает Иван Степанович, – в своих работах по национальному вопросу Ленин

прямо или косвенно призывает к смешению наций, заявляя, что социализм должен полностью

интернационализировать все национальные культуры, что ассимилирование наций составляет

один из «величайших двигателей, превращающих капитализм в социализм». Вот и суди: кто таков

Ленин и какой социализм мы сейчас так упорно строим. Кроме того, он заявлял, что смешение

наций обещает богатство и разнообразие духовной культуры! Но как, скажите, это может

происходить?! Ведь каждая нация обладает своим самосознанием. Это же как отдельная личность.

Ну, вот взяли бы мы сейчас четыре личности: твою, мою, моей жены и дочери, да и перемешали,

чтобы получить одну, но мощную. Но ведь тогда в этой общей личности что-то нужно сократить,

урезать, что-то признать неправильным. И кто же пойдёт на то, чтобы отказаться от чего-то своего?

Никто! И результат тут очевиден. Как бы мы ни уважали и ни любили друг друга, но, оказавшись в

этой смеси, мы обязательно возненавидим друг друга и раздерёмся. Такие структуры, как мир,

общество, нации и личности нельзя упрощать ни слиянием, ни приведением к среднему

арифметическому, ни чем-то ещё. Их это разрушает… Скажи, вот то, что я сейчас говорю, тебе

понятно?

– Вполне, – отвечает Роман.

– Как ты думаешь, я сейчас очень большую мудрость изрекаю?

Роман лишь пожимает плечами.

– Правильно! – горячо продолжает Иван Степанович. – Всё это просто! Всё лежит на

поверхности! Ничего мудрёного тут нет. Так ответь тогда, пожалуйста, на вопрос: почему это

понимаю я, Иван Степанович Лесников, обычный советский инженер, а вот великий Ленин,

написавший столько томов сочинений, что они перекосили на один бок даже мой самодельный

шкаф, такой элементарной мысли понять не мог? В чём же, спрашивается, суть его ленинской

гениальности? А?! Ну ладно, фиг с ним, с Лениным! Он своё дело сделал, и его теперь за это

демонстрируют за это в Мавзолее. Но понимаешь ли ты, что наша страна находится накануне

развала!? Никакого обещанного коммунизма не будет – это простая обманка! Впереди конфликты,

вражда и война наций! Всё это неминуемо как обратная реакция на насильственное, авантюрное

слияние и перемешивание. Это станет логичным шагом в стремлении наций к самосохранению,

способом спасительно обособиться! Так что, мы уже сейчас живём в потерянной стране! Её уже не

спасти!

Роман поневоле смотрит на окна, словно всё, о чем глаголет Иван Степанович, похоже на грозу,

которая вот-вот разразится. У него перевёрнуто всё представление о мире. Неужели всё, о чём

говорит тесть, возможно? Но это же абсурд! Советский Союз – самая великая держава на Земле, и

чтобы она – развалилась?!

Слова Ивана Степановича убедительны ещё и потому, что, делая обзор ленинских статей, он по

памяти цитирует длиннейшие куски из его работ.

– Нет, – возражает Роман в одном, особенно резком месте, – Ленин не мог так говорить.

Тесть подходит к шкафу, открывает стеклянную дверцу, достаёт один из томов и, протянув его,

называет номер страницы. Потом, задумавшись, садится в кресло и, ожидая, пока Роман отыщет

цитату на чистой, без всяких пометок странице, уточняет:

– Там в самом низу… Предпоследний абзац.

Всё оказывается точным слово в слово.

Продолжая рассуждать, Иван Степанович говорит, что главными категориями в рассуждениях

Ленина о тонких вещах были «масса» и «экономика». Он был экономистом, но не психологом, не

«инженером человеческих душ», и ломка, трагедии этих душ его не трогали вовсе. Даже в музыке и

литературе (принято считать, будто Ленин любил музыку и литературу), он черпал не

художественные, а, если так можно выразиться, политические эмоции. Как можно было не

понимать того, что уже самой природой в каждую нацию закладывается чувство здорового

97

отталкивания друг от друга? Исключение составляет лишь одна, более развращённая в этом

смысле нация – евреи, которых Ленин и приветствовал за её способность к перемешиванию. Так

на них, на этих бедных евреев, потому-то всю жизнь и сыплются шишки со всех сторон. Связать

свою жизнь (жениться или выйти замуж) с человеком иной национальности может лишь

безличностный человек. Личности же идут на это лишь в силу какой-то особенной, выходящей за

всякие рамки сильнейшей любви или плотской страсти.

Тамара Максимовна приносит им на подносе чай, который они выпивают, не замечая, что

выпили. Несколько раз входит Ирэн и снова скрывается на кухне, слыша, что разговор идёт всё о

том же.

Роман просто обескуражен слабостью своих взглядов и убеждений, которые, оказывается,

можно опрокинуть без всякого труда. Ему кажется, что этой своей неустойчивостью он ничем не

отличается от девочек, когда-то легко соблазнённых им. Сидя всё в той же уютной красноватой

комнате, он, по сути, находится уже в другом мире. Ещё со времён службы в армии Роман знает,

что, самоопределяясь, всякий человек должен отточить себя в первую очередь оселками таких

понятий, как жизнь, смерть, счастье, смысл жизни. Пожалуй, это-то и есть главная задача любого

человека. Теперь же, после политического выступления тестя, у него смещаются и эти понятия.

– А известна ли тебе какая-нибудь историческая личность, которая могла бы быть выше

Христа? – не давая ему опомниться, вдруг спрашивает Иван Степанович, остановившись прямо

перед диваном.

– Выше Христа? – удивляется Роман. – Бог, наверное. Ну, Бог Отец, как его называют. Правда,

какая же это историческая личность? Да и Христос тоже…

– Ну, пусть хотя бы и не историческая. А выше Бога?

– Да как это возможно?

– А по-моему, возможно. Для нас, русских, выше Бога – древнерусский князь Владимир.

– Но как может простой князь быть выше Бога? Таких князей были десятки.

– Ну а как же не выше, если он выбрал для своего народа христианство, то есть Христа и,

соответственно, Бога отца? Выбрал, понимаешь? Смог выбрать! Церемония выбора расписана во

всех школьных учебниках истории. Понятно же, что выбирающий Богов должен быть выше их всех.

А как иначе? Так вот представь, явились Боги к князю, как на конкурс, а он оказался способен по

достоинству их оценить. Так что, князя-то Владимира нам следовало бы почитать на порядок

выше, чем Бога. А почему мы держим такую величину за кулисами? Да потому что тогда вся эта

историческая комедия станет слишком наглядной. Тогда многим станет очевидно, что на самом-то

деле слишком жалок любой князь, чтобы иметь право выбрать Бога на века. А если такого права

он не имел, так, значит, Бог, установленный его выбором, и не Бог вовсе, а ложь! Или, по меньшей

мере, очень сомнителен. Ну, вот подумай: это что же выходит? Выбери в тот момент князь другого

Бога, и весь народ со всей своей культурой по-овечьи тянулся бы сейчас за ним? А если так, то,

выходит, и почитая нынешнего, «действующего» избранника мы всё равно те же овцы. Но мне,

лично мне, стыдно быть такой овцой. Сам факт, что Бог был выбран или назначен, говорит лишь о

его неестественности, чуждости, неорганичности. Богу свойственно приходить самому, как это

происходило с языческими богами, которые присутствовали в культуре народа естественно!

Более того, язычество и религией-то трудно назвать. Это было, скорее, неким красивым, в чем-то

даже поэтическим оформлением естественных отношений между полами. Но все последующие

религии, почти повсеместно сменившие язычество, принесли с собой политику, коммерцию, ложь,

двойные стандарты. Язычество было системой взглядов, соединяющих с природой, с

естественным течением жизни. А Христианство – это система противопоставления себя

естественному. Язычество было рождено потребностью души человека, а христианство –

амбицией управления другими. Язычество – религия местных богов, это выражение местной

культуры, местного уклада, это религия национальная. А христианство – это религия «верхняя»,

наднациональная, удобная для завоевателей. Язычник был свободен, а христианин – раб, слуга,

овца. Язычник подчинялся богу, или идеалу, которого выбрал сам. Христианство же предполагает

подчинение навязанному идеалу. Так что, никакого великого прогресса в переходе от язычества к

христианству в духовном смысле не было. А был простой наглый обман.

Роман сидит сжавшийся и притихший.

– Знаешь ли ты, что означает слово «православие», «православная вера»? – снова спрашивает

Иван Степанович.

– Ну, наверное, правильная вера, – чуть подумав, отвечает Роман. – Там звучит «право».

– А вот согласно независимым лингвистическим исследованиям, это читается не как

«правильная» а как «правящая» вера. То есть, православная вера – эта та вера, которая служит

интересам государства и помогает управлять народом. Православными ещё до христианства

считалось княжеские боги, помогающие управлять. Вот и оцени: хороши же мы сейчас, радостно

подставляя шею тому, что нами управляет! Именно поэтому на каждого, кто бездумно носит

крестик, этот символ покорности, объявляя себя христианином, я смотрю как на недоумка,

которому лень, прежде чем во что-либо верить, хоть чуть-чуть напрячь мозги, непредвзято

98

оглянуться в историю и понять, чему же, собственно, он кланяется. Крест или крестик на шее – для

меня признак глупости и недалёкости того, кто его носит.

– Но я читал где-то, что христианство дало народу нравственность, – вставляет Роман.

– Нравственность? При язычестве взгляд на отношения мужчины с женщиной был прост и

естественен. А христианство эту естественность извратило. Нравственность язычества была

радостной, солнечной. А нравственность христианства похожа на серый день. Она несёт в себе

излишние страдания.

– Страдания?

– Конечно. Ну, вот возьмём, к примеру, такое понятие, как «прелюбодеяние», которое мы

понимаем как тягу из семьи на сторону. Задумаемся: в каких случаях такое происходит? Да лишь в

одном – когда чувств в семье не осталось или, скажем так, когда их уже недостаточно.

Христианство же провозгласило это грехом. И что это дало? Супруги тут же перестали бегать на

сторону? Э-э, да если по принципу, что запретный плод сладок, так стали бегать ещё больше.

Короче, скажем так, в лучшую сторону тут не изменилось ничего. Как бегали, так и бегают. Только

страдать от этого стали. Причём, тут страдает и тот, кто бегает, и тот, кто из-за страха греха бегать

не может. Более того, страдать стали и те, от кого бегают, ведь раньше-то они не знали, что это

грех…

– Кто это тут у вас куда бегает? – входя в комнату, строго спрашивает Тамара Максимовна.

– Так на работу, Томик, – понимая, что жена слышала край их разговора, с лукавой улыбкой

отвечает Иван Степанович. – Исключительно на работу, куда же ещё…

– Смотри тут у меня, Динамо! Не порть молодого человека своими вольнодумными

разглагольствованиями.

Иван Степанович смиренно замолкает, ожидая, пока жена польёт цветы на окне. Роман же

задумывается над этим «Динамо», как иногда называет его Тамара Максимовна. А что? Это второе

имя ему очень даже подходит. Удивительный мужик – его тесть.

– Она слишком женщина, – поясняет Иван Степанович, когда жена уходит, – не хочет в такие

дебри лезть. Ей они не нужны. Ей и обыденной жизни хватает. С дочерью я ещё могу немного по

душам поговорить, а с ней на такие темы лучше не заикаться… Однако при всём том, что я тут

сказал, знаешь ли ты, в чем главная сила нашей нации? – продолжая, задаёт Иван Степанович

очередной непростой вопрос.

Роман теперь лишь беспомощно пожимает плечами.

– А в том, что нам по большому-то счёту наплевать на все эти уже вековые традиции

христианской морали. Осколки язычества, вбитые в нас на генном уровне, торчат из нашей

личности как шипы у ежа, и потому нас никто никогда не съест. Мы этими языческими шипами

принципиально отличаемся от всякого другого народа. Именно от того, что нам всё, грубо говоря,

похер, мы выживем в любых условиях! Адаптируемся и приспособимся хоть к соляной кислоте. Эта

внутренняя, неосознаваемая вера сидит даже в тех, кто носит крестик. И эта вера сильнее любой

другой.

Роман невольно улыбается – вот это ему уже по душе.

…Когда они с Ирэн бредут домой по вечерней улице, ведя за руки Серёжку, Роман чувствует

себя в каком-то вывернутом, теперь уж не поймёшь – не то в истинном, не то в ложном измерении.

Не выходит из головы утверждение тестя, что живём мы вроде как в потерянной стране. Да какая

же она потерянная? Вот она, вокруг нас. Вот дома одного из её городов. Не картонные же они, а

настоящие: кирпичные и панельные… А вот жена теперь куда понятней. Конечно же, её колючий

ум от отца. Чтобы быть на равных с ней, тоже требуется колкость, острота ума, ироничность,

знания.

– Почему ты не говорила мне ничего подобного? – спрашивает Роман. – Ведь ты, наверное,

слышала обо всём этом с детства.

– Конечно слышала, – отвечает она, – для меня это даже привычно. Но папа всегда запрещал

болтать на такие темы. И даже просил не поддаваться на провокации, если кто-то об этом

заговорит. . Просто он боится за меня…

– Боится!? Значит, он искренне верит во всё?

– Ты удивляешь меня, Мерцалов, – усмехнувшись, произносит Голубика. – А что же он, по-

твоему, весь вечер комедию ломал?

– Да, конечно… Я просто не могу переварить… Потрясающе, как он подкован…Он мне столько

каверзных вопросов назадавал… Только у него всё как-то врозь… Он то об одном, то о другом.

– Папа всё это объединит в своей книге, – говорит Ирэн.

– В книге? – переспрашивает Роман. – Он что, ещё и книгу пишет?!

– Вообще-то, это секрет, – спохватывается Голубика. – Он даже маму в это не особо посвящает,

хотя она, конечно, и так всё знает. Так вот, на самом-то деле он пишет даже не одну, а сразу три

книги.

– Сразу три?! – даже остановившись, громким шёпотом переспрашивает Роман.

– Да. Первая называется «Великие преступления христианства», вторая – «Вторая трагедия

99

России» и третья – «Будущее без христианства и революции».

– Да он просто титан какой-то! Вот уж точно – Динамо. А если подробнее, то о чём они?

– Первая книга на самом-то деле больше не о христианстве, а о язычестве. Папа анализирует,

какие достижения человечества были уничтожены христианством. Ну, например, что мне ярче

запомнилось – это то, что христианство в своё время запретило Олимпийские игры. До запрета эти

игры проводились больше тысячи лет, а христианство посчитало их языческими обрядами и

закрестило. Они же возобновились-то потом лишь в нашем столетии. И отец считает, что, конечно

же, тут была определённая потеря в общественном развитии. Ну и много там ещё разных фактов.

В общем, отец считает, что христианство на самом-то деле – палка в колесе развития

человечества.

– Да, сегодня он как раз об этом и говорил.

– «Вторая трагедия России» – это книга о социалистической революции, которую он по своей

трагедийности для нашей страны сравнивает с введением христианства, то есть вроде как с

первой трагедией.

– Ну он, однако, даёт!

– А третья книга – это книга-фантазия или прогноз того, как может развиваться Россия и весь

мир, если освободиться от последствий социалистической революции и христианства. Вообще-то,

я зря об этом болтаю – это его тайна. Хотя, если уж папа заговорил с тобой на такие темы, то,

думаю, он тебе доверяет. Когда-нибудь он и сам тебе всё расскажет. *4

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Эхо Большого Гона

Их сын является на свет в середине февраля, за месяц до годовщины свадьбы. Тамара

Максимовна делает несколько попыток дозвониться Роману в цех, а потом просит, чтобы ему эту

новость передали. Событие становится известно бригаде. Новому отцу пожимают руку, хлопают по

плечу: мол, с тебя причитается. Что ж, причитается так причитается. Получая поздравления, Роман

расплывается в растерянной улыбке, не зная, как на них отвечать: таких событий в его жизни ещё

не бывало. Хотя, конечно, само чувство отцовства каким-то краешком его уже коснулось. Оно

знакомо по отношению к Серёжке, искренне принимаемого за своего. Так что теперь это чувство

всего лишь возрастает на «величину» собственного, как говорится, единокровного сына.

После работы Роман приглашает бригаду домой, покупает три бутылки «Столичной»,

выставляет закуску, какая есть. За выпивкой торжественные поздравления становятся ещё теплей,

но в них добавляются иронические ноты. Двое из бригады «парятся» в общежитии уже семь лет, а

Роман, отметившись там «в одно касание», ловко обзавёлся своим углом. Видя теперь уютную

квартирку с фотографией его красивейшей жены между стёклами шкафа, эти двое с

недвусмысленной насмешкой покачивают головами: ай да молодец, ай да ловкач…

И Романа их усмешечки задевают за самое больное. Ощущение зависимости перед Голубикой и

её родными не только не проходит, на что он надеялся вначале, а давит всё свинцовей. Читая как-

то книгу афоризмов, он натыкается на изречение Пифагора, которое просто плющит его: «Не

почитай себя свободным до тех пор, пока пропитание твоё не будет зависеть от самого тебя». Вот

так-с… Есть о чём задуматься. Как неловко и стыдно вспоминать теперь свои самонадеянные

заявления о том, что квартиру им лучше бы заработать самим. Вроде, как корчил чего-то из себя.

Это с его-то зарплатой – квартира? Так её, кстати, можно купить только через кооператив. А как в

этот кооператив втиснуться? Вот и получается, что сам он – полный ноль, а тёпленькое местечко

отыскал. Впору подойти к зеркалу, глянуть в свои глаза, да так же, как его общежитские товарищи,

покачать головой: ай да ловкач…. Тут и Витька Муму с его желанием вступить в партию, чтобы

квартирой поскорей обзавестись, позавидовал бы. А он ещё Витьке этот хитрый финт с партией

зарубил вступление в партию зарубил. А ведь Витька-то, выходит, просто знает жизнь лучше, чем

он. «Справедливый…» – ничего не скажешь. Ему, как нормальному мужику, полагается самому

создать всё для себя и для своей семьи, а он живёт, как приспособленец. В общем, примак,

иждивенец и есть. Вот когда в детстве он провожал Тамару Максимовну и её дочь на автобус, то

могла ли Тамара Максимовна думать, что и она, и её муж уже работают на этого босоногого

сопливого пацана, создавая его будущее? Что превратится со временем этот пацан в долговязого

оболтуса, заблондиненного и оголубоглазенного, вытрет сопли и явится к ним вместе с дочерью: а

я ведь теперь ваш, отломите-ка кусочек. Стыдно… Поднесённое на блюдечке не может по-

настоящему стать своим. Вообще всё, чем ты владеешь, чем распоряжаешься, делится всего лишь

на две категории: либо это твоё, либо чужое. И тут следует быть принципиальным, потому что

спокойно и свободно можно жить лишь в своём: созданном, заработанном, заслуженном. Другое

дело, куда и как вломить свои силы, чтобы движение к своему хоть как-то началось? Сколько ни

вкалывай на заводе – больше положенного не получишь. Там свои мелкие ступеньки, растянутые

100

на долгое время: десятилетия терпеливой работы, откладывание копеечки, накопление трудового

стажа и положительных общественных характеристик. И если нигде не оступишься, то лет через

десять-пятнадцать ты, наконец-то, заслужишь право на свой угол. Находясь же в процессе

«заслуживания», живя в аванс, нужно все эти долгие годы льститься к заводу, посещая все

субботники и никогда не переча начальству, партии и профсоюзу. Вот она правда. А между делом

постоянно заверять родителей: не сомневайтесь – я хороший, я лояльный и покладистый, я всё

заслужу. Собственные же силы и желания здесь ни при чём. Ты не лучше и не хуже других – все

ждут, подождёшь и ты. И вперёд в этой очереди не перепрыгнешь – не честно. Добивайся чего

угодно, зарабатывай сколько угодно, но жилищная очередь свята. И тут ты совершенно

беспомощен. В ведь тебе при этом ещё хочется быть и свободной личностью, к чему призывали

твои школьные, очевидно, такие же не свободные, учителя.

Когда бригада уходит, Роман, немного пьяненький, прибирается в квартире, моет пол и

протирает пыль, как если бы Голубику выписывали завтра. Серёжка, пока его мама занята

«покупкой» братика, живёт у бабушки с дедушкой. Конечно, сегодня Лесниковы непременно как-

нибудь отмечают прибавление в семье. Тамара Максимовна так теперь лишь этим и живёт. В

последний месяц беременности дочери ей, этой интеллигентной женщине-царице, доставляло

удовольствие вваливаться к ним упаренной, увешанной сумками с продуктами. Роман готов был

сгореть со стыда от её приношений, но с её стороны не находилось и намёка на укор – зять тут ни

при чём, это её личные забота и счастье. И даже стирая пот со лба, она выглядела гордой и

независимой. Голубика же, принимая помощь матери как должное, подбрасывала ей без всякого

смущения специальные заказы, нередко граничащие с капризами. И тогда Роман чувствовал себя

совершенно отстранённым, потому что к нему-то Ирэн с такими просьбами не обращалась.

Следовало бы, конечно, появиться сейчас у них, но настроение уже не то. Несмотря на всё

уважение к Лесниковым, идти туда не хочется. Увы, но он, к сожалению, уже не тот.

Всё началось с того, что, как-то вернувшись с работы и застав Ирэн за мытьём посуды, он

заметил на столе лишнюю кружку.

– У нас кто-то был? – спросил он, усаживаясь за стол и предвкушая вкусный ужин. – Ох и

голоден же я!

– Папа заходил, – сообщает жена. – У него сегодня выходной. Собрался карточки печатать,

ходил по магазинам, искал фотобумагу и какие-то там химикаты, а в магазинах шаром покати. Я

разрешила ему взять у тебя то, что есть…

Услышав это, Роман едва не падает со стула: среди пачек с фотобумагой – его тайная

коллекция! Трудно даже вообразить состояние тестя, вскрывшего эту пачку… Роман бросает

взгляд в окно – там уже смеркается. Самое время задёрнуть шторы и печатать. Впрочем, Иван

Степанович печатает фотографии и днём, запершись в ванной, в которой достаточно лишь

завесить маленькое окошечко вверху. Хотя изобретательный тесть приспособился и тут, закрывая

его каким-то красным фильтром. Это называется у него «дневным фонарём». Вот сидит он сейчас

в ванной и потрясённо перебирает его «карты». А потом показывает жене. «Да уж, Томик, –

возможно, говорит он при этом, – полюбуйся на хобби нашего зятька. А он, оказывается, ещё тот

гусь…» «Ну и ну-у, – отвечает сражённая тёща, мелко тряся над стаканом пузырёк с валерьянкой,

– вот кого мы, оказывается, пригрели… А ведь таким мальчиком был. На велосипеде катался… Вот

что стало из него… Уж не ты ли, Ванечка, испортил его своим вольнодумством?» Хотя нет, не

должен Иван Степанович показать ей эти карточки – просто пощадит, потому что без лекарства там

тогда точно не обойтись.

Осторожно переведя дух, чтобы не выдать шока, Роман опускает ложку, идёт в коридор и

снимает с антресолей коробку. Кажется, в основном не хватает фиксажа и проявителя, а вот

относительно фотобумаги голову будто клинит: сколько же пачек было всего?! Очевидно лишь то,

что чуть больше, чем сейчас. Разбросав по полу всё оставшееся, Роман лихорадочно ищет на них

еле различимую метку. Тайной пачки нет! Перебирает ещё раз. Метки нет ни на одной! О чёрт! Его

коллекция у тестя!

– Ты что это? – изумленно спрашивает из-за плеча Голубика. – Пожалел, что ли?

Роман охватывает внезапная злость: «пожалел!» Будет он это жалеть! Как она может так

думать!?

– Просто смотрю: то ли он взял, – сдержанно и деревянно отвечает он и вдруг находится. – У

меня тут просроченная бумага лежала, всё выбросить хотел. Из неё всё равно ничего не выйдет.

Вот её-то он и взял, а хорошую бумагу оставил. Надо отнести…

– Поужинай сначала, – предлагает Ирэн, кладя ладонь его на плечо.

– Да ладно уж, – стараясь сбросить напряжение голоса и чувствуя припечатывающее жжение её

руки, отвечает Роман, – схожу сначала.

– Так позвони ему, пусть он немного подождёт.

– Да ладно, чего там, – шаблонно продолжает он, раздражаясь сейчас от заботы жены,

стараясь выглядеть как можно добродушней, – тут быстрее сбегать, чем звонить. Я сейчас

вернусь.

101

Собрав всю бумагу одним движением, как меха гармошки, он выскакивает в прихожую. Ирэн

идёт на кухню за сумкой для пакетов, но, приковыляв со своим большим животом к двери, уже не

находит его там. Она не знает, что мужа уже нет даже в подъезде.

Бежать недалеко, но будь у подъезда такси, Роман помчался бы на нём, платя по червонцу за

каждую сокращённую минуту. Ох, как давно он так не бегал! Возможно, никогда. Наверное, и в

армии быстрей не получалось. Уже перед самой дверью Лесниковых (теперь их квартира на

четвёртом этаже) останавливается и с полминуты буквально давит, плющит дыхание. Всё должно

выглядеть спокойно и естественно, если, конечно, пакет ещё не вскрыт. А если вскрыт, то его

показное спокойствие будет смешным. Тогда, пожалуй, останется лишь одно – тихо и по-мужски

объясниться с тестем. Может быть, он и поймёт. Хотя, конечно, такого позора переживать ещё не

приходилось …

Дверь открывает приветливая Тамара Максимовна.

– Ой, Рома пришёл! – восклицает она. – Проходи, проходи. Давай сразу на кухню. Мы как раз с

Серёжкой сидим, чаи гоняем.

– А Иван Степанович где?

– А, – машет она рукой и, тут же указав на дверь в ванную, шепчет: – забаррикадировался.

Карточки делает. Теперь это надолго. Динамо…

Роману кажется, что ему становится жарче на целый десяток градусов.

– Так я затем и пришёл, – говорит он, одним толчком плеч скидывая куртку. – Он был сегодня у

нас, да не ту бумагу взял, – и тут же, забыв о тёще, стучит в ванную: – Иван Степаныч, можно к

вам?

– Одну минуту, – откликается тот, кажется, совершенно спокойно. – Сейчас уберу тут кое-что, а

то засветишь.

Роман стоит у двери, обессилено приклеившись плечом к стенке, закрыв от напряжения глаза,

слыша и почти видя за дверью шелест чего-то убираемого в пакет. Но, с другой стороны, что же

ещё тестю делать, если не прятать фотобумагу? Это продолжается не более полминуты. Тамара

Максимовна, закончив недоумённое наблюдение за странным волнением зятя, уходит на кухню.

– Так-так-так, всё убрал? – спрашивает Иван Степанович сам себя, видимо, осматриваясь по

сторонам, и щёлкает шпингалетом. – Входи.

Роман протискивает в чуть приоткрытую дверь. Там можно лишь стоять. Всё место занимает

стул, на котором сидит тесть. Фотоувеличитель установлен на широкой доске над ванной. Внизу в

прозрачной, красной от фонаря воде, плавают готовые карточки. Роман в этой тесной комнатушке

пытается дышать ровнее, майка от пота прилипла к спине, лицо блестит испариной. Изображая

любопытство, он, подтянув рукав свитера, достаёт из воды несколько фотографий – все они

чёткие, ясные. Тесть любит снимать и пейзажи, и даже какие-нибудь уличные сценки, но сегодня

все фотографии семейные. На одной из них Роман видит себя и Голубику. Иван Степанович ждёт

оценки, но зятю не до того.

– Тебя что, черти гнали? – смеясь, спрашивает тесть.

– Да-а так. Решил что-то пробежаться, так, ради разминки, давно уже не бегал, – брякает Роман

первое попавшееся.

– Так ты говоришь, я не ту бумагу взял? – спрашивает тесть, как слышится Роману, с каким-то

значением. Впрочем, сейчас ему во всём видится определённое значение. – А по маркировке

вроде бы нормально. Я специально посмотрел – срок хранения не вышел.

– Э-э, да что срок хранения… Сколько раз бывало, что срок не вышел, а чувствительность –

ноль. Взяли бы лучше вот эту – «Унибром», прекрасная бумага. Срок тот же, а фотки выходят

отлично.

– О, да ты, оказывается, специалист, – одобрительно говорит Иван Степанович.

«Только не по той специализации», – успевает кисло усмехнуться Роман. Но расслабляться тут

ещё рано: не ему учить этого технаря, какая фотобумага лучше. А пока что все принесённые

пакеты Роман кладёт поверх пакетов, взятых у него тестем. Они лежат на другой широкой доске,

устроенной поверх раковины. Теперь надо как-то умудриться забрать нужное. Иван Степанович

настраивает новый кадр.

– Неплохо получается, – говорит Роман, снова разглядывая одну из мокрых фотографий, – а это

что за бумага?

– Тонкая, глянцевая, контрастная, – отвечает тесть, пристально наводя резкость, – это моя.

Остатки былой роскоши, как говорят. Осталась, кажется, всего два листа. За твою ещё и не брался.

Роман и рад бы с облегчением вздохнуть, но вздох это тоже улика. Было бы куда сесть, так

плюхнулся бы, как мешок. Конечно, тестю он сейчас мешает: печать фотографий всегда дело почти

интимное и любой посторонний – помеха.

– Но ты-то куда столько бумаги припёр? – говорит Иван Степанович, неожиданно вспомнив

совершенно «деревенское» словцо. – У меня две плёнки всего. Если считаешь, что эта бумага

лучше, то забери остальную.

А вот этого повторять уже не надо. Роман вытаскивает нижние пачки и для порядка торчит в

102

ванной ещё несколько минут.

– Ну ладно, – говорит он наконец, – пойду, а то я с работы, ещё не ужинал.

– Добро, – с удовольствием соглашается Иван Степанович, – не простынь смотри: мокрый весь.

Тогда уж и обратно бегом…

Из подъезда Роман вырывается, как из клетки, хотя некоторый червь сомнения остаётся: не

схитрил ли Иван Степанович? Ведь, наткнувшись на злополучную пачку, он мог её снова заклеить,

сделав вид, что ничего не знает. Нетрудно ему было догадаться о том, что за этой злополучной

пачкой вот-вот взмыленно примчится один известный гражданин. Так что надо скорее добежать до

дома и проверить свежесть клея. Пожалуй, с этим компроматом надо кончать. Сегодня же его в

мелкие кусочки! Чтобы не попадаться на таком, лучше ничего такого не иметь. Надо ж – так ловко

придумать и так глупо пролететь! Опасался жену, а попался на тесте. Как хорошо, что этот лишний

стакан на столе попался на глаза. Ирэн могла и не сказать о приходе отца или сообщить об этом

поздно вечером или ночью. И что тогда? С ума сходить? Нет уж, хватит: всё в клочки! Спокойствие

дороже. Зачем ему это теперь? У него замечательная красавица жена. Жена – судьба. Мужики от

зависти дохнут. Ребёнок скоро будет. Чего ещё? Прошлое пора замуровать бетоном забвения. Так

что – всё, срок хранения этой пачки вышел!

Снова забыв про ужин, Роман тут же запаковывает коробку с фотопринадлежностями, отложив

в сторону пачку с еле приметной «птичкой», рискованно побывавшую в руках тестя. Теперь уже

можно ничего не опасаться, но, услышав сзади шарканье тапочек жены, Роман автоматически суёт

эту пачку под свитер. Ну, это уже от нервов…

– Ты у наших не поужинал? – интересуется Голубика.

– Ты же видишь, как быстро я вернулся.

– А нервничаешь чего? Иди тогда на кухню. Ужин на столе.

– Нет, я, пожалуй, сначала искупаюсь.

– Странный ты сегодня… Ты же говорил, что голодный.

– Да нет, я грязный весь…

– У вас в цехе что, душ сломался?

– Да не успел я…

Мимоходом приобняв одной рукой ничего не понимающую жену, чмокнув её куда-то в душистую

макушку, он с удовольствием растворяет в себе и запах её, и, кажется, её саму. И в самом деле, ну

чего тебе, козлу, ещё может не хватать?

Запершись в ванной, совмещённой с туалетом, он вскрывает, наконец, коллекцию. Кажется,

клей на ней старый. Значит, надо успокоиться окончательно. Судьба снова потворствует ему. Страх

недавнего, казалось бы, уже неминуемого позора, сменяется эйфорией. Итак, что же мог увидеть

здесь Иван Степанович? Взглянуть ещё разок, и всё. В унитаз! Итак… Вот его прошлое, вот его

эпоха Большого Гона, запаянная в чёрный пакет. Да уж… Да уж, удивительная вещь фотография.

Одно время Роман хотел даже оформить свою коллекцию в виде колоды карт, только боольшего

формата, чем карты. Не всё же женщины там одинаковы. Есть такие, которых можно было бы

пометить, как тузов, а есть и простенькие, как шестёрки. Однако идея эта показалась слишком уж

циничной и пошлой. И вот все они перед ним. Пожалуй, некоторых женщин он без фотографий уже

бы и не вспомнил. Но карточки будто оживляют их. Вспоминаются голоса, жесты, улыбки,

интимные моменты. А вот уничтожь сейчас эти картонные квадратики, и у памяти не станет опоры.

Но ведь это – его жизнь. Какая-никакая, а жизнь. Впрочем, она была не совсем уж и плохой. Нет,

даже не так. Она была по-своему замечательна! Разве плохо, когда ты абсолютно свободен, ничем

не обременён, когда у тебя нет унижающего ощущения слабости и задолженности? То есть, в

сущности-то, это было здорово!

И откуда-то изнутри, кажется, из самой своей основы, Роман ощущает вдруг такой мощный

потяг к прошлому, что несколько минут сидит озадаченный. Да, да, да! Ему, без всякого сомнения,

хочется отступить в это своё прошлое, не смотря на то, что оно такое грязное и позорное!

Давно уже Роман инстинктивно отгораживается от прошлого. По возможности старается даже

заменить свои старые ботинки, рубашки, куртку. Особенно надёжной заменой кажется ему всё,

покупаемое женой. Но чёрный пакет – это категория отдельная, не заменяемая ничем. И

выбрасывать пакет уже не хочется. Ведь это теперь и не скроешь: женский мир вокруг – контурный,

неопределённый и туманный, каким сделала его встреча с Голубикой – медленно, день ото дня,

вновь набирает прежнюю плоть, цвет, голоса, осязаемость. Тускнеющее свечение холодноватой

Ирэн уже не мешает этому миру назойливо и соблазняющее дотрагиваться до души. Как много

оберегающего света потеряла жена в момент своего ночного признания в нелюбви! Да и он тоже

немало уменьшил его, всячески приглушая своё чувство, уравнивая его с чувством Ирэн. А тот его

внезапный спонтанный вопрос: «смог ли бы я «склеить» такую, как она, в ресторане» и вовсе на

какое-то мгновение отбросил Голубику в общую толпу. Но это мгновение отпечаталось в душе, как

древний след на камне. Королеву нельзя свергать с пьедестала даже на мгновение. Она после

этого уже не совсем королева. Теперь же, когда свечения жены остаётся всё меньше и меньше,

верность Романа держится уже не на любви, а на конструкции убеждений, что смотреть на сторону

103

нельзя, что это грязно и непорядочно. Однако конструкция есть конструкция, она ненадёжна и

зыобка. Вопреки закономерности, что со временем Судьбой начинает представляться и совершенно

случайный человек, Голубика, напротив, несмотря на их ещё «доисторическое» детское

знакомство, постепенно перемещается из категории «Судьба» в необязательную категорию

«случайность». Поэтому не раз уже, взглянув на Ирэн словно со стороны, Роман ловит себя на

странном недоумении: почему именно с этой женщиной, в этой квартире и этом городе, с этой

нудной работой на заводе, ему суждено прожить все свои дни до последнего? Разве это уже всё?

«Успокойся, это Судьба, ты же помнишь её замечательный синий прилив…», – говорит он себе,

пытаясь вернуться в налаженное русло, а глубинное «я» (второе, истинное «я», по определению

Серёги) провоцирует: «Да быть того не может, чтобы у тебя уже не было больше никого и

ничего…». Яд этого шипучего шёпота с пузырьками, как в шампанском, щекочет, подзуживает

кровь. «Конечно, – вкрадчиво наговаривает глубинное «я», – и в целомудренной семейной жизни

заключена вселенная, если погрузиться в неё полностью, да только дано ли тебе это? Твоё ли это?

Не заблуждаешься ли ты? Все люди живут по-разному. Мыслящий человек не довольствуется

лишь одной истиной, а идёт от истины к истине. А ты? Неужели тебе уже не надо ничего?»

В какой-то момент Романа удивляет то банальное открытие, что, живя новой жизнью, он ведь на

самом-то деле никуда не уехал, а остаётся всё в том же, покорённом им городе. И женщины,

которые его привлекали, находятся тут же, рядом. В конце концов, каждый мужчина имеет право

любоваться ими уже хотя бы потому, что они существуют. Разве не так? Эта небольшая внутренняя

сдвижка вроде бы невинна, но она поднимает первую волну мути в бутылке с дремлющим джином.

И тогда обнаруживается, что вся его размеренная жизнь с несколько церемонными визитами к

Лесниковым и с чтением умных книг – это лишь жизнь верхнего, внешнего благопристойного «я».

Пора, собственно, спросить себя и о том, на что нацелено его вроде как невольное, незаметное

и естественное самообразование? Однажды Голубика просто ставит его в тупик этим «зачем?» А

ему, чтобы не саморазоблачиться, не хочется отвечать на этот вопрос даже себе. Да понятно для

чего. Ведь это то же «намагничивание», с тайной глубинной надеждой на завоевательный реванш

по всему «женскому» фронту. Читая в пустыне литературу о сельском хозяйстве, когда все мысли

связывались с работой на земле, ему было бы даже смешно подумать об эффекте, производимом

такими знаниями на женщин. Всё это познавалось из естественного интереса. Нынешнее же

самообразование вдобавок ко всему необходимо и для создания внешнего эффекта, для того,

чтобы хвост пошире распушать.

Вот и выходит, что жена его расцветает всё краше, а фантазия соблазняет теми, кто по уму и

внешности даже рядом с ней не стоял. Иногда в постели в самый неподходящий момент она,

словно хулиганя, вдруг передёргивает колоду женских карт, подсовывая воображению кого-нибудь

из бывших, а то и вовсе из тех, кого он просто видел на работе или на улице. И тяга к жене

оказывается словно подкошенной.

Сейчас же, в ванной, напряжённой гулом воды в трубах, Роман обнаруживает, наконец, что это

уже предел! Свечение Голубики истощилось, прошлое прорвало плотину. Ирэн не спустилась в его

душе, как он того хотел, на несколько ступенек вниз – она рухнула на самый пол. Игры с чувствами

чреваты – случилось то, чего он не ожидал. «Курица Синеглазая», – невольно произносит Роман и

вдруг впервые обнаруживает, как это обидное прозвище, наконец, по-настоящему отдаляет её. И

ничего особенно привлекательного в ней уже нет. И даже синие глаза, эти драгоценные камни её

души, уже не волнуют. Ну и что, что синие? Чем хуже зелёные или какие-то ещё? Да это вообще,

можно сказать, несправедливо считать один цвет красивым, а другой нет. «Что я делаю? Как я могу

думать о ней так?! – с ужасом восклицает Роман, словно пытаясь вернуть невозвратимое. – Да

ведь она же беременная, в её животе мой ребёнок! Как я могу говорить о ней – Курица! Это же

мерзость, низость, преступление!» И обнаруживает вновь, что, оказывается, можно. Ситуация и

отношения, наконец-то, изменились не просто так, как он хотел, а и впрямь даже с перехлёстом, с

перевыполнением плана, как сказали бы на заводе. Да, он умеет собой управлять, и он добился

необходимого. «Что я наделал с собой! Что натворил!» – ужасается Роман. Жена и сейчас ходит в

мягких тапочках за этой голубой картонной дверью, закрытой блестящим шпингалетиком, но там

уже другой, прежний мир. Здесь же, в тесном пространстве ванной, где он сидит с карточным

веером фотографий бывших женщин в руках, – абсолютная власть прошлого, дух эпохи Большого

Гона, которая, оказывается, не так далеко и отошла, чтобы ей уже нельзя было вернуться.

Голубика и догадываться не может об этом чуждом ей мире внутри своей квартиры…Почему

только именно в этот момент она на кухне роняет не то чашку, не то блюдце? Что можно сделать с

разбитым? Лишь замести осколки и выбросить…

Очнувшись от приглушённого звона разлетевшейся посудины, Роман прикрывает воду, для виду

шумевшую из крана, осматривается. На ворсистом коврике – резиновые шлёпанцы жены, на

стенке – её цветастый фартук, тюбик зубной пасты, щётки – в одном стакане перед зеркалом. Да,

всё это – уже без всякого сомнения – прошлое, останки налаженной, но ушедшей жизни. А сам он,

сидящий здесь, на самом-то деле уже находится в будущем, которое очень похоже на прошлое.

Прошлое, вырвавшееся из чёрного конверта, окончательно выносит душу из его, казалось бы,

104

благополучной жизни. Плоть разбужена окончательно и откровенно. Он тоскует, он снова хочет

всех этих и всех других женщин. Надо незаметно принести клей и заклеить пакет. Эпоха Голубики

завершена.

Однако теперь у них родился сын…

* * *

Идти к Лесниковым сегодня не хочется (оправдаться потом можно будет застольем с бригадой),

но и дома, в одиночестве, тоже не сидится. А не навестить ли Серёгу? Со дня свадьбы они

виделись лишь однажды, случайно столкнувшись на улице. В тот стылый день у Серёги замёрзли

руки, его большая, как кочан, голова была втянута в плечи. Он стоял, сжав кулаки внутри перчаток,

так что пустые пальцы торчали в стороны, как какие-то ласты или коровьи титьки. На холоде было

не до разговоров, и Роман не успел обмолвиться даже о беременности жены. Хотя, впрочем, тогда

об этом не следовало и говорить, чтобы не сглазить. Но теперь-то, когда этим событием хочется

поделиться в первую очередь именно с кем-то близким, когда выпитое отдаляет стыд и позор

перед другом, надо появиться у него обязательно. Вот это уж новость так новость для него! Как он

сам-то хоть живёт? Может быть, снова как-нибудь его разыграть? Ну да видно будет по ходу

пьесы… Хотя, хотя… Ведь радость-то от рождения сына совсем не такая, какой могла бы быть,

какой должна бы быть…

Серёга сам открывает дверь. Точнее, даже не открывает: кажется, это дверь вытягивает его

наружу, так что он едва удерживается за колоду, повиснув на растянутых руках. Можно сказать, что

он уже никакой. На нём лишь майка и спортивное трико с обвисшими коленями – ну, прям копия

дяди Володи: пупсик номер два. Но сегодня его вид даже умиляет: надо ж им так подгадать друг

под друга! На кухонном столе только что начатая бутылка вина, но рядом с ножкой стола есть и

одна уже пустая.

– Ты что, один? – спрашивает Роман.

– Один! – отважно отзывается сияющий Серёга. – Элина на курорте.

– А что с ней?

– Лечится… По женской части. – Серёга говорит, выставляя на стол вторую кружку. – Садись

давай. Замучилась уже лечиться. Хочет ребёнка, а оно никак…

И приподнятого настроения как не бывало. Ситуация почти такая же, как тогда в общежитии:

есть что сказать, а не скажешь. Но ведь и не утаишь. Тьфу ты! Не надо было тянуть. Лучше бы

сразу с порога.

– Ну ладно, – воодушевленный встречей, говорит Серёга, поднимая фарфоровую кружку, –

давай-ка, выпьем за то, чтобы она вернулась здоровенькой! И чтобы ребёнка мы всё-таки родили!

Они молча, почти сосредоточенно и, как им кажется, со смыслом выпивают.

– А что, Серёга, сыграй на баяне, – просит Роман, решив повременить с новостью так, чтобы

отдалить её от сообщения об Элине.

Серёге хочется показать что-то виртуозное, но ватные пальцы уже не разогнать, бегать по

кнопкам они не хотят. Разозлившись, Серёга давит кнопки сразу всеми пальцами, громко

многоголосо гасит меха и аккуратно ставит баян на шифоньер, словно оберегая его от себя

пьяного. Но короткий момент живой музыки всё же успевает ёкнуть в душе. Ай да Серёга! Ну и

талантище! Что может ждать его впереди!? Вино бы вот только не помешало… Глушит уже вторую

бутылку, причём начав в одиночку…

– Ты часто так? – спрашивает Роман, кивнув на стакан.

– Да ладно, чего ты! – отмахивается тот, слыша в его голосе укор. – Скучно, знаешь. К тебе бы

съездил, да у нас с тобой какие-то отношения чудныое. То ли есть друг, то ли нет. С тобой можно

вообще начистоту поговорить?

– Конечно…

– Ну, скажи тогда, почему ты меня сторонишься? Потому, что у меня жена еврейка, да?

– Ой, да при чём здесь это? Не городи ерунду. Нормально отношусь я к евреям. Помню, Иван

Степанович отзывался о них как о самой несчастной нации.

– Почему несчастной-то?

– Так они всюду лезут и им всюду достаётся. У меня другое. Тут, видишь, какое дело… Ведь я же

очень, очень виноват перед тобой…

– Да в чём ты можешь быть виноват?!

– Погоди, сейчас… Так просто об этом не скажешь…

– И не говори. Не знаю, в чём ты там виноват, но если виноват, то я тебя прощаю. Надо же, в

конце концов, начинать как-то по-человечески жить. Ты бы про себя хоть что-нибудь рассказал.

– Да что рассказывать? – задумчиво говорит Роман, сбитый с толку. – Вот я и хотел…

Или вправду сейчас снова не тот момент? Там и сказать-то надо всего одну, давно

заготовленную фразу. Только на сегодня есть другая, первоочередная новость. Может быть, лучше

не портить её ничем?

105

– Ну, в общем так: сын у меня родился, – вздохнув, сообщает Роман.

– Сын?! Ничего себе! – восклицает Серёга. – Ирка, что ли, родила? Она разве беременной

была?

– А зачем ей быть беременной? – смеётся Роман. – Просто так родила, да и всё.

– Ну и дела-а-а! Поздравляю! – Серёга вскакивает и, в волнении почти на месте пробежавшись

по маленькой комнате, подскакивает к столу, неловко жмёт руку. – Держи! А давай-ка выпьем за то,

чтобы всё у вас было хорошо! Нет, а кстати, почему вы мне-то сразу об этом не сообщили? Я что,

не родственник, или как?

– А я что сейчас делаю, не сообщаю?

– А раньше-то не мог?

– Не мог. Даже вчера ещё не мог.

– Конечно, – обиженно говорит Серёга, – ты пришёл, потому что тебе тоскливо стало. А это

событие для тебя, видно, как-то так…

Выпивают ещё.

– Сына-то как хоть назвали?

– Да не знаю я пока.

Серёга от удивления икает три раза подряд.

– Как не знаешь?

– Не решили ещё. Он же родился-то, – Роман смотрит на часы, – двенадцать часов назад… А

мы договорились, что, пока не родится, имя не обсуждать.

Серёга, покачиваясь, поднимается.

– Ну всё, – говорит он, – подставляй морду, сейчас я буду тебя очень больно бить! Какого ж

хрена ты молчишь? Мы уже час сидим, время теряем, а магазин скоро закроют! Почему ты такой

спокойный-то, а? Нет, души-то в тебе точно нету. Да я бы на твоём месте сейчас без крыльев под

потолком летал. Всё, собирайся… Ну, чо уставился-то? Вон твоя шапка! Без ещё одной бутылки

нам теперь уж точно не обойтись.

– А может, хватит тебе? – говорит Роман, вдруг ловя себя на том, что, кажется, Серёга хоть и

пьяный, а радуется этой новости больше него самого.

– Как это хватит?! Да как ты можешь такое говорить?!

– Но, может, сначала имя сыну подберём? – находится Роман.

– А-а, – машет Серёга рукой, – да мы его и на ходу придумаем.

– Как это на ходу?! – с укором произносит Роман. – Такое дело и на ходу? Ну ты даёшь…

– Так, может, потом?

– Как это «потом»? Его племянник, понимаешь ли, уже двенадцать часов без имени мается, а он

– «потом»… Ты ему, вообще-то, дядя или кто? К тому же, у тебя, кажется, есть книга об именах.

– Эх! – отчаянно восклицает Серёга, взглянув на часы, и бросается, насколько уже выходит у

него броситься, к полке с книгами, – мигом сейчас подберём. И в магазин!

Но «мигом» не получается. Они просто вязнут, перебирая по книге все возможные имена.

Сходятся на «Юрке». Непонятно, правда, почему. Может, потому что про Гагарина отчего-то

вспомнили… И звучит хорошо – «Юрий Романович». Но магазин к этому времени уже закрыт –

бежать некуда. Впрочем, Серёгу развозит и на старом. Подождав, когда он уснёт, Роман уходит,

защёлкнув дверь на уже знакомый английский замок.

«И то верно, – думает он по дороге домой, – и почему это я такой спокойный…»

* * *

Все эти внутренние блуждания и терзания мужа Голубике не видны. Ей просто сейчас не до них.

Рождение второго сына словно переключает её жизнь на какой-то мягкий камерный регистр. После

естественных и малоболезненных родов, какие и полагаются здоровой женщине, она становится

собранней, серьёзней, и в то же время озорней и языкастей. Да и как не стать такой после общей

палаты, наполненной не больными, а счастливыми, уже пережившими все опасения, мамками? В

первый день после выписки она, набравшаяся в роддоме и хорошего и нехорошего, несколько раз

даже слегка, со смехом матюгается, так что у Романа от изумления падает челюсть. Чувства

переполняют её. Она снова дома, теперь уже с малышом. И всё у неё прекрасно. При лёгкой,

мягкой картавости неприличные слова выходят у неё совсем не грубо, а как-то забавно и даже

интимно. Первые роды, связанные когда-то с всевозможными страхами и даже раздражением на

беременность, были для неё душевно пустыми, и только эти, оттого что теперь её жизнь заполнена

всем набором душевных компонентов, переживаются полноценно. Теперь, словно раскрывшись,

она становится женственней, мягче и теплее, и не будь Роман постоянно подавленным чем-то, что

заставляет заподозрить (без особой, правда, ревности) его измену, то она покаялась бы ему в

своей глупости. Зря она болтала о какой-то «здоровой, взаимной нелюбви». Больше она

рисоваться не станет, потому что теперь-то уж точно без ума влюблена в своего мужа, обожая все

его чёрточки, которые словно ещё более узаконивают его и обостряют её чувство, аукнувшись в

106

ребёнке. И не будет она его больше звать по фамилии. Она и сама знает, что это не очень-то

красиво. Ей уже не надо ничего особенного от него. Был бы рядом какой есть, да и всё.

Роману от потепления Ирэн не по себе. Теперь ему не нужна никакая душевность жены, и хотя

его впервые, несмотря на новые хлопоты и проблемы, будто лёгким крылом обдаёт полноценным

семейным уютом, он старается его не чувствовать. В Голубике обнаруживается, наконец, как раз та

податливость на его внимание, которой он всё время ждал, только теперь он уже сам не способен

это внимание давать. В то время, когда Ирэн вторично и уже основательно переплавляется

материнством, Роман возвращается к состоянию вольного самца.

Главное для него уже очевидно: из семьи он уйдет. Хотя, конечно, это подло. И он знает это. Но

всё равно уйдёт. Семья не для него. Его судьба – быть свободным и одиноким. Его не удержит

здесь ни тепло, ни обязанности. Крепче всего Романа привязывает даже не свой, ещё крохотный

ребёнок, рождение которого тонет в заботах о кроватке, коляске, пелёнках и всем прочем, а

неродной Серёжка. Конечно, лучше бы этой привязанности не было. Где найти потом силы на

разрыв и хотя бы какое-то минимальное оправдание себя? Хотя, оправдываться здесь будет

нечем. Это станет совершенно очевидной подлостью. Главному принципу (всегда честно

относиться к себе – всё есть так, как есть) изменять не стоит и сейчас. Но что делать? Конечно,

обманывать никого не хочется. Куда приятней быть чистым и порядочным. А если остаться в семье

уже нельзя? Если влечение души к этой красивой женщине и детской мечте отошло на задний,

спокойный и словно отработанный план? Если хочется уже другой жизни? Наверное, изначально

все люди хорошие и не бессовестные. Бессовестными-то они становятся после того, когда по

каким-то причинам совершают что-то подлое, переступая через совесть. Всё банально и просто.

Что ж, если совесть, удерживая его, говорит, что уходить он не вправе, значит, он шагнёт и через

совесть. И, взяв на себя всю ответственность за этот шаг, ни на какой рай уж потом, конечно,

претендовать не станет. Сознательно греша, будь последовательным и после. И, сорвавшись в

пропасть, не хватайся ни за чью протянутую руку, потому что ты её недостоин. Это будет честно.

Всё чаще и чаще их мелкие, но едкие и всё более резкие семейные стычки заканчиваются

темой ухода. «В нашей жизни всё ложно», – вот главный довод Романа. И Голубике понятно, о чём

это он. Она сама создала слишком много всякой лжи. Только как отказаться от этой горькой

плесени сейчас? Как перевести своё показное снисходительное отношение к тому, что у неё на

самом деле в душе? Прямое признание и раскаяние во всём похоже на унижение. Она, конечно же,

любит мужа, но на унижение не способна.

– Не стану говорить тебе сейчас о своих чувствах, Мерцалов, – всё так же гордо говорит Ирэн. –

Теперь ты мне не поверишь. Решишь, что всё это просто для того, чтобы удержать тебя. Спрошу

только об одном: а как же твой ребёнок? Нельзя же быть таким эгоистом…

– Нельзя, – соглашается Роман, крупными кусками глотая вязкую горечь. – Но, оставив всё так,

как есть, я ничего не смогу ему дать. Счастье не изобразишь. Дети не должны расти в атмосфере

лицемерия и впитывать его в себя…

– Теоретик, – презрительно и горько усмехается Голубика, уже не помня собственных теорий. –

Что, какую-то книжку по педагогике прочитал? Прочитал, да, видно, главного не понял.

Ах, как жалки его нелепые доводы, но он готов говорить что угодно, лишь бы не согласиться с

ней, не позволить себя уговорить.

Голубика отворачивается, кусая свои уже давно коротко остриженные ноготки, но сказать

главного не в силах. И даже называть мужа по имени не выходит. Она знает, что это обижает его,

но для кого из нас чужая обида сильнее своей?

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Девятка крестей

Ирэн чувствует себя уже совершенно раздёрганной постоянной мелочной раздражительностью

мужа. Во всём, но по-своему, запутывается и она. С одной стороны, Голубике как никогда хочется

спокойной, размеренной жизни и она готова пойти ради неё на всё; с другой стороны, чувствует

себя виноватой в таком внезапном и неприятном преображении мужа. С третьей же стороны,

именно теперь, из-за ребёнка, она видит себя виноватой меньше всего.

– Послушай, Мерцалов, – почти взмолившись, просит она однажды, – ты думаешь между нами

уже ничего нельзя изменить?

– Можно.

– Что же? – с надеждой спрашивает Ирэн.

«Ты не должна называть меня по фамилии, как на работе», – хочется сказать Роману, но слова

будто прилипают к языку – это было бы слишком откровенным признанием, не принятым для

обоих. Да и вряд ли что-либо уже повлияет на него. Ведь есть и другая причина, которую ей не

объяснишь…

107

– Тебе надо было самой догадаться об этом, – отвечает он. – По подсказке – всё теряет смысл.

– Уж резал бы ты прямо, – устало замечает Голубика в другой раз, когда муж отстраняет её

ласковое касание к плечу, – мало тебе меня одной, вот и всё. Ты просто ещё не догулял. Отловили

тебя, дикого мустанга, прямо в троллейбусе и оженили. Да, видно, слишком рано. Ну, если не

догулял, так взял бы, да блуданул, или как это у вас, таких, называется. Добрал до необходимого.

И лучше бы, конечно, так, чтоб я не знала… Я же видела, как маялся ты летом, пока я ходила

беременной. Трудно представить, как ты и пережил это жуткое время.

Пожалуй, на его мимолётную измену она бы просто махнула рукой. И даже унижения не

испытала. С чего это ей, знающей себе цену женщине, испытывать его? Кто из жён не проходит

через такое? Лишь те, кто остаётся в неведении. А уж ей-то с таким «выпуклым», неусреднённым

мужским экземпляром избежать измен просто нереально. Это уж слишком многого хотеть. Через

мужские измены не могут пройти и потому разрушают семьи только дуры, а она не из их числа.

В Романе её предложение вызывает горькую усмешку. На семью у него, конечно, не без влияния

примера Лесниковых, самые серьёзные, строгие взгляды. Семья – это такая базисная категория,

которую нельзя пачкать, даже если в ней не осталась чувства. Семья – не проходной двор.

– Ты слышишь, что я говорю, – с глазами, блестящими от слёз, совершенно не накрашенная,

«блёклая» и родная, окликает его Голубика, – если тебе уж так невмоготу, то измени, погуляй, но

только не уходи, а?

Роман подавлен: до чего же он её, гордую, довёл!

– Нет, предавать я не могу, – отвечает он.

– Не можешь? – неожиданно улыбнувшись, с надеждой спрашивает она. – В чём же тогда дело?

– Но и так продолжать тоже не могу…

– Ничего не понимаю. Не можешь, так измени…

– Однажды я уже был предателем, хватит. . Да не смотри ты так… Это совсем другое… И до

тебя. Но даже это жуткое, как ты говоришь, лето я пережил, не изменяя. Пока я нахожусь в семье –

это для меня предательство.

– И потому для того, чтобы остаться чистеньким, тебе надо сначала оставить семью. Это так же,

как с совестью – если она мучит, то лучше её не иметь. Ну, а как ты можешь остаться чистеньким,

бросив нас? Ведь это ещё большее предательство.

– Не бросить, а оставить… – говорит Роман, нервно расхаживая по комнате. – Бросают в беде.

А здесь всё устроено…

– Ух ты, мой крестьянчик… Какую невероятную тонкость мышления проявляешь ты в последнее

время… Ты хотя бы сказал, к кому уходишь? Уже приметил кого-нибудь? Как зовут твою

принцессу?

– Свобода…

– Ах, какой же вы, право, романтик Роман Михайлович, – с жёлтой издёвкой произносит

Голубика и вдруг взрывается. – Ну всё, хватит! Мне уже невмоготу видеть это томление голодного

самца! Избавь меня от такого мерзкого зрелища! Расхаживаешь тут сытый, здоровый. С жиру

бесишься! Убирайся! Сию же минуту убирайся! Вон! Твоя Свобода там! За дверью!

От неожиданности Роман даже останавливается, словно само его расхаживание здесь

становится неприличным. Собственно, крыть слова жены нечем. Да и не надо. Столько было

мучений, мысленных попыток понять себя, а всё оказывается просто: «томление голодного самца».

Проще и правдивей не скажешь. Хоть это и не вся правда. Но вся правда показалась бы Голубике

нелепостью. Попробуй, объясни ей, что дело здесь ещё и в том, что ему уже в тягость и этот

уютный дом, и эта большая машина – завод, перспективы на котором далеки и туманны. Насчёт

завода она, конечно же, промолчала бы, а вот что касается квартиры, наверняка бы бросила:

«Тварь ты неблагодарная». И была бы отчасти права. Только он-то всё равно не может чужое

принять за своё.

А как сказать ей о самом главном? О том, что он хотел бы жить в мире чувств-паутинок,

связывающих души, а не среди арматуры холодной конструкции «семейной драматургии», лишь

нагнетающей чувство одиночества? Жене почему-то хватает неодиночества на уровне обыденного

сосуществования, а ему хочется, чтобы одиночества не было на уровне души.

Готовясь к сцене позорного изгнания, Роман ожидал, что обличительная речь Голубики будет

звенеть, как некий высший глагол. И этого даже хотелось. Но, увы, слова жены буднично гаснут в

мебели, в паласе, в уютных шторах на окне. А заоконное осеннее пространство легко и свободно

плотнеет вечерней темнотой. Стоит пронзительно ясная холодная осень. Юрке девять месяцев, а

это значит, что с Ирэн прожито чуть более полутора лет. И только-то! Всё их время ушло на

обживание, и не будь этого разговора, то вечер был бы тихим и уютным. В этом году с очень

большой задержкой в дом дали горячую воду и подключили отопление (так что пришлось немного

помёрзнуть). И к этому заботливому теплу до сих пор ещё привыкается с особым удовольствием. А

тут надо уходить…

Сегодня Ирэн уже не шутит. На пике раздражения, даже немного любуясь своей показной

сдержанностью, она выволакивает из ниши старый чемодан Романа, освежает его влажной

108

тряпкой, собирает мужа в смутный путь. Тяжело вздохнув, Роман присаживается перед ней,

укладывающей стопку проглаженных маек и трусов – вчера стирала и когда только погладить

успела? Как ни странно, но своими он не ощущает ни эти тряпки, ни расчёску, ни электробритву, ни

станок с лезвиями. (Хорошо бы, кстати, сейчас, когда в доме появилась горячая вода, побриться

станком и освежиться хорошим одеколоном, испытав нечто похожее на просветление. Последние

дни зябли в стылой квартире и как-то уж совсем нелепо становиться бездомным, когда в доме

ласково потеплело.) Все эти предметы, упорядочено размещаемые заботливыми руками жены в

отходной чемодан, как будто не из его жизни.

– Да ведь мне ребятишек жалко, – говорит он, не то жалуясь, не то ища сочувствия у неё.

– Ох, ну какой же вы благородный да чувствительный, Роман Михайлович. Предаёте, бросаете,

да ещё и понимания желаете.

– Не предаю… Я ж говорил…

– Всё! Ни слова больше! Придумал какую-то нелепицу и трындишь её без конца. Застегни-ка

замок, что-то заедает… Ах, майка попала. А куртку надевай ту, что поновей. Теперь тебе нельзя

выглядеть потёртым… Женишок…

Роман покорно, как во сне, подходит к вешалке, натягивает старую куртку и останавливается,

застегиваясь и размышляя, что когда жене потребуются деньги, то новую дефицитную куртку

можно сходу продать на толкучке. Голубика ставит чемодан к двери. Роман взвешивает его в руке,

словно прикидывая на вес саму вероятность ухода.

– Ничего, Мерцалов, он лёгонький, – успокаивает жена, – можно вприпрыжку бежать.

Она опускается на диван в комнате и замкнуто смолкает. Роман видит её из прихожей,

терзаемый уже не столько сомнениями, сколько самой тягостной ситуацией. Надо что-то сказать –

не покойник же он, чтобы молча себя уносить. Слышно, как в ванной плещется Серёжка. Несколько

дней назад Роман купил ему три лодочки с парусами и пока они ему, как видно, не надоели –

особенно теперь, когда их можно гонять по тёплой воде в ванне.

Голубика со вздохом поднимает глаза, собираясь что-то сказать, но тут кричит Юрка. Сынишка

недавно научился сидеть в кроватке, только в этот раз его тяжёлая голова перевешивает набок, и

он заваливается, слегка ударившись о рейку кроватки. Роман делает инстинктивное движение к

нему, но Ирэн ближе. Подхватив ребёнка на руки, она привычно улыбается ему и, расстегнув

байковый халат, успокаивает грудью. Наблюдая за ней, Роман вдруг удивляется, что она всё ещё

не стесняется его, как чужого. Жена рассержена, красива и жалкой её не назовёшь. Это хоть как-то

облегчает вину. Остаётся даже тайная надежда, что, может быть, по большому-то счёту, его уход

для Ирэн и в самом деле не горечь, а облегчение. Хорошо, если б так. Жалко только ребенка,

который сосёт молоко из её большой мраморной груди, потому что сейчас это молоко, наверное,

горькое. Не однажды ещё оно будет теперь таким. «Ох, и пожалею же я обо всём», – раскаиваясь

уже в эту минуту, думает Роман.

– Ну так что? – напоминает жена. – Уйдёшь ты, в конце концов? Или будешь торчать там, как

сыч? Но только знай: если уйдёшь, то уйдёшь навсегда. Я слов на ветер не бросаю.

Дрогнувший голос выдаёт, что и всё её напускное спокойствие, и нервная упаковка чемодана

лишь игра: не верит она в его уход. А вот невозможностью вернуться его пугать не надо. Он и сам

уйдёт не для того, чтобы вернуться. В душе Романа прострельно пусто и свободно: неужели он

куда-то уходит и, кажется, действительно уйдёт!? Освободиться бы только от этой ваты

нерешительности…

Юрку, отвалившегося от груди, Голубика укладывает в кроватку, где он, как-то по-взрослому

вздохнув, принимается ровно и освобождённо сопеть… Ирэн снова опускается на диван, накрыв

ладонями тяжёлую от раздражения голову. Сережка выходит из ванной и, почуяв напряжение

между ними, приникает к матери. Голубика ещё плотнее прижимает его к себе. С интересом и с

каким-то необычным вниманием оглядывая одетого отца, Серёжка почему-то ничего не

спрашивает. Майка на его груди прилипла от воды (наверняка на полу ванной после него и сегодня

осталась лужа, за что вчера ему влетело от матери). Пауза затягивается. Ирэн уже долго и

однообразно гладит по голове своего «Серёньку», а Роман не может отвести взгляда от его хрупких

плечиков и ключиц под узенькими лямками маечки. Он пытается оттолкнуться мыслью, что это всё

же не его сын, но от низости такого довода его даже передёргивает – неродным Серёжка не был

для него никогда. Серёжке-то отец сейчас даже важнее, чем тому, своему, в кроватке. Неужели у

него будет и третий отец? *5


* * *


Неизвестно, сколько перегорал бы ещё у дверей Роман, если бы Серёжка не сделал робкое

движение что-то сказать. Опережая его вопрос, Роман рвёт за ручку и выскакивает, наконец, на

лестничную площадку. Тут же он спохватывается о забытом чемодане, но понимает, что сейчас за

ним уже не вернёшься: страшно даже на мгновение напрасно обнадёживать Ирэн. Сейчас она ещё

сидит, так же застыло обняв сынишку. А через минуту, конечно, заплачет.

109

Ухватившись за перила, как моряк во время качки, Роман переводит дух. Сердце беспорядочно

трепещет на нервном взлёте, но тут, на нейтральной территории, уже нет синих глаз Серёжки и

Голубики. Сейчас надо просто спокойно и неслышно уйти. Роман почти на цыпочках по-воровски

спускается по ступенькам: ведь сейчас за дверью наверняка прислушиваются к его шагам. Только

что он ворует? Себя самого из своей неплохо устроенной жизни? Однако же, самое трудное

преодолено. Да, да, да, черт возьми! – всё это тысячу раз подло, но где взять силы против этой

низости, против древнего зова самца, мощным корнем проросшего через тонюсенький пласт

личности? «Да неужели я всё-таки ухожу? Ухожу от женщины-судьбы, от той, кого встретил ещё в

детстве?! Как мне это удаётся? Как удаётся уйти от детей? Как удаётся обмануть своих родителей

и добрейших родителей жены? Как получается обмануть Серёгу, который бросился к нам в

объятия, узнав, что мы всё-таки встретились? Что со мной происходит? Ведь я же добрый и

порядочный! Или уже нет? Да, конечно, нет. Я всего лишь привык считать себя таким. Но как не

измениться от того, что я делаю? Ведь я просто обязан уравняться со своими поступками. А если

так, то, значит, я уже подлец…»

Странно, что в этом тотальном дерзком разгроме собственной жизни обнаруживаются восторг и

наслаждение. Разрушение пьянит так, будто в жилы вливается какое-то дурманящее тёмное вино

(«тёмное» не от цвета, а от тьмы), позволяющее видеть реальность как на изломе или над

бездной. Испытывая это ощущение, Роман не задумывается о нём – до анализа ли тут сейчас?

Однако, задумавшись, он обнаружил бы, что со вкусом этого вина он знаком уже давно. Он знает

его ещё по вытаптыванию свежего снега в огороде, с момента, когда, поскользнувшись под дождём

на глинистой дороге, счастливый лежал спиной на хрупких сломанных груздях. А однажды было

так, что, купаясь на Ононе с Серёгой, они выстроили у воды целый дворец из песка. Тогда им

хотелось, чтобы их творение обязательно кто-нибудь оценил, но, придя на другой день, они

увидели, что их песчаный дворец кем-то растоптан. И тогда они построили его заново. Новое

творение оказалось ещё лучше вчерашнего. Закончив его, они несколько минут постояли,

полюбовались им, а потом с криком бросились и сами всё разрушили. Теперь им уже не хотелось

отдавать радость разрушения никому. А как быть с такой забавой Романа, когда он уходил на

окраину Пылёвки, к старой скале, и разбирал её, бросая камни вниз? Он делал это часами,

самозабвенно, как будто что-то созидая, в то время как это было откровенным разрушением. Тогда

ему было отчего-то неловко, стыдно и даже страшно перед кем-то невидимым то ли в себе, то ли

над собой за эту странную работу, дающую незнакомое удовольствие, пьянящую тёмным вином, от

которого нельзя было отказаться.

На крылечке у подъезда Роман останавливается, чтоб хотя бы на одну ступеньку утишить

сердце. Всё, что он видит: скамейка у подъезда, аллея голых акаций, низкорослый дом напротив –

кажется отчётливым и пронзительным. Пронзителен и колок даже вдыхаемый воздух, видимо, чем-

то похожий на саму разверзающуюся перед ним свободу, всасывающую, как вакуум, прямо с

крыльца. Но как, каким способом в неё войти? Куда теперь, в эту «сию минуту», как выразилась

Голубика, направить свои блудливые стопы? Вначале требуется переболеть уходом: вылежаться

где-нибудь, окрепнуть в новом состоянии, позволить обнажённой вырванной душе покрыться

известковой корочкой. А потом снять небольшую квартирку – своеобразный плацдарм для

дальнейшего завоевания женского мира и построения нового образа жизни. Для передышки же

вполне сойдёт и прежнее общежитие, где его, возможно, помнят вахтёрши, где живут люди из

бригады: пусть порадуются, что теперь он такой же, как они (особенно те двое, самые

завистливые). Вопросов там, конечно, не миновать, да уж он найдёт, что наплести в ответ.

Поразительно: лишь мгновение назад у него была семья, был дом, как средоточие всей жизни, а

теперь уже нет ничего, и сам он полное ничто. Немало требовалось отваги, чтобы отправить себя в

такое моральное (а по сути, конечно, аморальное) путешествие. Только что-то уж много дрожи

внутри. Нет, не тянет он на великого завоевателя, далеко отставая от примера знаменитых

исторических личностей, которые ради своих амбиций не только бросали жён и детей, но и кроваво

расправлялись с теми, кто преграждал их путь. Ему-то, жалкому, лишь бы совесть свою одолеть,

да не столь большую вину чувствовать.

Кажется, что душа уже не привязана ни к чему – всё отсечено мгновенно. И эту несчастную

душу, как слепого котёнка тянет скорее ткнуться куда-нибудь в другое место, чтобы обрести новую

привязанность. «Ну, что ты пищишь и пищишь? – мог бы сказать ей сейчас Роман. – При чём здесь

какая-то привязанность? А если я хочу, чтобы какой-либо привязанности не было вовсе? Не лучше

ли жить без неё, ни к чему не цепляясь?» Только вряд ли душа бы его поняла. Это был бы

разговор на разных языках. У них сегодня полный разлад.

Двигаясь по двору, а потом по улице, Роман слышит, кажется, один и тот же телевизор,

прыгающий из квартиры в квартиру и лишь по-особому приглушаемый разными окнами: всюду

продолжается отечественный сериал. Его смотрит весь город и, очевидно, весь Советский Союз.

Места, откуда доносится реплики длинного диалога, кажутся фрагментами единого общества,

стянутого одинаковыми переживаниями, а вот он в этот момент очевидный отщепенец.

Через две механически преодолённые остановки Роман сворачивает в сторону своей прежней

110

общаги. На подходе к другому общежитию – общежитию пединститута – видит вышедшую откуда-

то сбоку девушку в узких брючках, с волосами, волной плещущимися на плечах. Роман ускоряет

шаги, подтягивается, идёт следом: фигурка девушки тоненькая, стройная, с точёной талией. Ох,

сколько раз когда-то в прошлом его приключения начинались именно с такого настороженного

охотничьего подхода. И что же, надо понимать это как первую возможность нового витка жизни?

Былая уверенность, однако, подрастеряна, да и девушка, похоже, относится к тому типу женщин,

которому он раньше вроде как не соответствовал: некая разница между людьми ощущается сразу.

Но, собственно, что ему терять? Примериваясь с первой фразой, как к прыжку на борт другой

лодки, Роман то ускоряет, то замедляет шаги. Да, судя по всему, полный отлуп ему тут обеспечен.

И это хорошо. Поражение ему сейчас даже необходимо. Нельзя, чтобы всё выходило легко и сразу.

Это было бы неправильно. Ведь надо ещё уход пережить. Самое удивительное, что девушка идёт

как раз туда, куда ему и надо. А может, не знакомиться, а просто идти, смакуя это сладкое

мгновение колебаний и сомнений до тех пор, пока совпадают их пути? Однако, когда с очередной

развилки девушка поворачивает в другую сторону, он, не задумываясь, как привязанный, идёт

следом. Его случайная жертва между тем уже едва не бежит, и, чтобы не пугать её совсем, Роман

поравнявшись, идёт рядом.

– Вам, наверное, страшно, – мямлит он деревянным языком первое попавшееся, вспомнив,

кстати, что при знакомствах надо именно это первое попавшееся и выдавать, как наиболее

естественное.

– Нет, не страшно, – испуганно отвечает она.

Её чёрные волосы закрывают лицо элегантным крылом, лежащим на толстой дужке каких-то

излишне «учёных» очков.

– А меня вы не боитесь?

– Боюсь, – признаётся она.

– Правильно, бойтесь. Я страшный, плохой и вообще я чудовище.

Мотнув головой и откачнув волну волос, она смотрит открыто.

– Ну, если так, то не боюсь.

Роман теряется: как это возможно, чтобы в эти невыносимо тягостные минуты, да ещё поздно

вечером, взять и вот так запросто встретить роскошную черноволосую красавицу, которая легко

заговорит с тобой? Глаза девушки раскосые и чёрные, будто без зрачков. Конечно же, имя у неё

какое-нибудь восточное, замысловатое и необычное. Меньше, чем на Гульнару или Земфиру, её

внешность не тянет. Но, оказывается, Нина.

– Нина? – даже чуть разочарованно переспрашивает он: как-то уж слишком блёкло это имя для

неё. – Но вы же не русская.

– Татарка. Родители так назвали, – словно извиняясь за них, сообщает она и чуть натянуто

смеётся, – они у меня интернационалисты, можно сказать, обрусевшие совсем. А вот в Казани у

меня тётка живёт, так у них семья конкретно татарская, даже язык сохранён. Если появится когда-

нибудь возможность, то съезжу к ним, напитаюсь своим национальным духом.

– И тогда ты, наверное, станешь ещё интересней и ярче, – говорит Роман, тут же

спохватываясь, что, должно быть, обижает её таким замечанием, ведь выходит, что сейчас-то она

ещё недостаточно интересна и ярка («эх, потеряна квалификация»!), но сказанного не вернёшь.

А, кстати, кто она по «спектральному анализу»? Пожалуй, она бледно-зелёная, салатного цвета,

что даёт впечатление «никакая», «неопределившаяся», «на распутье».

Нина никуда не спешит. Они садятся на скамейку недалеко от общежития. Как помнится, для

такого знакомства требуется лёгкий, необязательный трёп, но первое волнение проходит, и перед

глазами снова Голубика и дети. Для лёгкого, беззаботного разговора требуется почти насилие над

собой. А главное, несмотря на все свои завоевательные, захватнические амбиции, Роману сейчас

ничего от неё не надо. И ей, такой экзотически-восточной, созданной, казалось бы, исключительно

для всего изысканного и прекрасного, он рассказывает о только что пережитом: о жене, о детях, о

своей невыносимой боли. Рассказывая же, он вдруг неожиданно для себя объясняет свой уход

лишь тем, что они с Голубикой разные люди и что с ней, к сожалению, невозможна такая вот

полная открытость, как у них с Ниной на этой лавочке. И доля правды насчёт открытости тут,

конечно, есть: новая знакомая слушает его исповедь с потрясающим сострадательным вниманием.

Единственное, что сразу же запрещает себе Роман – это плохо, неуважительно отзываться о жене.

Исповедь его заключается, главным образом, в самобичевании, хотя главную причину ухода он так

и не может назвать. Она оказывается слишком сложной, можно сказать, комбинированной.

Нина выслушивает его душевные излияния не перебивая, так что, когда, наконец, рассказано

всё, на улице уже совсем зябко и темным-темно. Некоторое время они сидят молча, не зная, как

быть дальше. Обоим очевидно лишь одно: странно и неправильно было бы сразу после этой

исповеди, перелившейся из одной души в другую, взять и разойтись по сторонам. И у разговора, и

у встречи, и у знакомства – явная незавершённость. Может ли Нина скрыться сейчас в своё

общежитие и спокойно там заснуть, зная, что её новому, искренне доверившемуся ей человеку,

некуда податься? Нину даже удивляет его странное безразличие к себе. Он что же, собирается так

111

здесь и сидеть? А может быть, сделать проще: пока ещё ходят троллейбусы, поехать на

железнодорожный вокзал и там на скамейке скоротать ночь?

В ярко освещённом троллейбусе разговор уже не получается. Доверительность, возникшая в

полумраке скамейки, убийственно засвечивается фонарями. Нина, сидящая у окна, ёжится от

сквозняка. Роман слегка приобнимает её, и это движение они оба пытаются воспринять как вполне

естественное.

– А кстати, ты откуда? – вдруг спрашивает он. – В смысле, откуда шла, когда мы встретились?

– Я? – даже теряется Нина, потому он ещё ни о чем не спрашивал её. – Из читального зала…

Засиделась сегодня…

На самом деле в читальном зале она была днём, а потом у неё была встреча с мужчиной, с

которым она познакомилась в середине лета. Отношения их не просты – мужчина почему-то

пытается всячески, внешне вежливо, отказаться от встреч, и сегодня это было очевидным как

никогда. Обычно отталкивание мужчины провоцировало Нину на ещё большее цепляние, хотя,

конечно, это унизительно, но сегодня ещё там, на скамейке, слушая Романа и проникаясь его

исповедью, Нина вдруг поняла: первой от встреч с мужчиной откажется она сама. Теперь это

совсем не трудно. Решив так, Нина даже слегка романтически восхитилась этой неслучайной

встречей двух людей, оказавшихся одновременно на перепутье. В ответ на признания Романа её

тоже тянет на искренность, но чувство осторожности удерживает – лучше уж ей на всякий случай

просидеть сегодня допоздна в библиотеке…

Ночь в душном, насыщенном человеческом тепле вокзала среди подремывающих людей не

кажется длинной. Они проводят её в разговорах шепотком, успевают и немного забыться,

приникнув друг к другу головами, что теперь уже и впрямь кажется естественным. Роман,

постепенно отходя от потрясения, старается поменьше говорить о своём, чтобы не выглядеть

нытиком и не разрушать некое подобие их взаимного притяжения.

Первый день какой-то новой эпохи (после «Эпохи Голубики»), ещё не имеющей точного

названия, к сожалению, – воскресенье. Рабочий, занятый событиями день, вероятно, позволил бы

мягче войти в очередной жизненный этап, хотя, с другой стороны, какая тут работа, если веки

залипают, как магнитные. Так что, стоит всё-таки покинуть на время свою ночную знакомую, чтобы

отоспаться в общаге. Однако Нина подсказывает другой путь. Зачем идти в какое-то «чужое»

общежитие, где наверняка уже многое изменилось, если есть «своё»? Днём вахта не столь

бдительна, а в общежитии пусто: студентов увезли в колхоз на картошку. Это её освободили из-за

простуды, которая, впрочем, уже прошла.

Роман представляет пустое общежитие, тихую комнату, постель… Всё понятно: перспективу

Нина определяет сама. Лишь теперь он с запозданием отмечает то особое внимание, с каким его

новая знакомая всё время смотрит на него. А ведь он, кажется, нравится ей… Нравится, даже

ничего не сделав для того, чтобы нравиться, потому что ему просто не до того.

Прежде чем ехать в общежитие, они заходят в буфет взбодриться кофе. И уже тут, открывая

перед ней стеклянную дверь, Роман ловит себя на невольном втягивании в ухаживание, в

незаметном подталкивании набегающих событий. «Уж не накручиваю ли я что-то себе про неё? –

думает он. – Есть же такие сочувствующие романтические барышни, к которым на самом-то деле и

пальцем не прикоснись: мол, мы друзья, и только».

В общежитии на вахте никого: плотная вахтёрша, заслонив спиной дверь, дует чай в небольшой

комнатушке. Они проскальзывают на лестницу, а потом – и в комнату на третьем этаже. Роман

раздевается, смутив этим стыдливо отвернувшуюся хозяйку комнаты, ложится на её кровать. Сама

Нина, немного поколебавшись и запретив смотреть в её сторону, скидывает платье, кладёт на

тумбочку очки и укладывается на постель подруги у окна. Уже лёжа, Роман ещё раз осматривается:

кровати в этом современном общежитии пединститута старые, с блестящими никелированными

спинками, на стенах ещё довольно свежие голубоватые обои. «Странная смена обстановки», –

приходит в голову нечто ироничное, но уже совершенно несвязное. Желание, кажется, остаётся

лишь одно: выключиться, откинуть от себя всё. Случай с подвернувшейся девушкой вроде бы и

перспективный, но, может быть, для затравки дальнейшей, ещё большей удачи, стоит его

пропустить? А что хочется его спасительнице? Чтобы он заснул или чтобы подошёл к ней? Всё

время Нина была так податлива на каждое его слово, на каждое движение… Теперь она лежит,

притихнув, как мышка, не решаясь даже говорить. Но, кажется, её ожидание сквозит уже в этой

старательной тишине. Или он всё-таки придумывает это ожидание? В любом случае, сильного

отпора тут не будет: характер не тот. . Если что не так, то простое извинение всё сгладит.

Роман молча поднимается, подходит, садится на краешек её кровати. Нина лежит на спине, но

её закрытые веки не скрывают испуганной настороженности. Её подбородок смотрит вверх, он

мягкий, округлый, нежный, «как жёлудь» – думает Роман и сам удивляется этому сравнению:

никогда же не видел жёлудя, разве что в книжках. Роман берёт с одеяла её тонкую смуглую руку.

Нина слегка вздрагивает, открывает глаза, покорно смотрит на него. И этого взгляда вполне

хватает для того, чтобы уже без всяких сомнений прилечь рядом с ней, сначала поверх тоненького

пикейного покрывала…

112

Увы, никакого фонтана неведомых телесных наслаждений эта близость не приносит. Всё

заканчивается слишком быстро. Роман продолжает гладить свою новую женщину усталыми, уже

совершенно сонными руками. Нина пытается завязать разговор. Но в отключающемся сознании

Романа одна мысль: хорошо бы вернуться на свою кровать. Никакого её отклика не надо. Странно,

что чисто физически эта близость далась с трудом. Оказывается, он очень сильно привязан к жене.

Вожделенная новизна почему-то не заводит его плоть. Одно дело было «напластовывать» лёгкие

знакомства, другое – когда этот «пласт» – женщина, с которой ты сжился душой и телом. Не так-то

просто через такой «пласт» перевалить. Перед глазами стоит обиженная Голубика, насупленный

Серёжка в маечке… Горечь не отключить, не отодвинуть. Что же, и вся его боль, и боль семьи лишь

ради такого только что полученного им удовольствия (можно даже сказать не удовольствия, а

результата)? Ради того, чтобы побывать в этой кроватке, а потом ещё во многих других чужих,

которые подвернутся? Именно чужих. Бр-р…

В этой скорой, слишком уж случайной, но пресной удаче с Ниной чудится отрезвляющая

усмешка Судьбы: «Получил, чего хотел? Ну, и что? Очень сладко?» На эту усмешку и ответить

нечем. А, кстати, кого же подставила ему Судьба?

Глядя Нине куда-то в макушку с жёсткими чёрными волосами, Роман невольно усмехается той

преданности, с которой эта чужая женщина прижимается к нему после близости. Разве

преданность и любовь возникают так легко? Преданность Голубики понятна – Голубика своя. Но

чьей ещё вчера утром была Нина? То-то и оно… Нет, не выходит что-то наслаждаться этой, можно

сказать, выстраданной свободой… Или уже не с той стороны смотрит он на Нину? Да, конечно, не

с той. Сначала он её хотел, а теперь уже нет. . Теперь у него взгляд мужчины, освобождённого от

желания. Вдуматься, так человек вообще всю жизнь лишь тем и занят, что освобождается от

проблем природы, которые она ему навязывает. То ему хочется полового удовлетворения, то

хочется иметь ребёнка, то хочется просто спать, то хочется пищи или воды. И лишь в редкие

просветы между этими «хочется», находясь вроде как в моменте истины, человек принадлежит сам

себе. И если этот человек никчемный, то у него в такие моменты начинается скука. Тем-то его и

можно проверить…

Но что же делать теперь, когда внутренний «самец» успокоен? Каково решение трезвой,

«пристойной» части себя? Вернуться домой к прежней жизни? И тут-то, как раз в этот момент

истины, Роман ещё раз даёт себе ясный отчёт, что из семьи-то он всё-таки ушёл не из-за одной

похоти. Ну, предположим, вернётся он сейчас к тому, что было, и уладит отношения с Голубикой

(хотя это уже вопрос). А как смириться со своим халявным благосостоянием, с постоянным

ощущением собственного ничтожества? Вернуться – значит снова перенести центр своей жизни на

завод, в пешечный ряд. Прояви себя там как угодно – и всё равно будешь никем. Даже став на

заводе каким-нибудь винтиком с более крупной резьбой, ты всё равно останешься в той же

монотонной машине. И так всю жизнь! А жизнь эта так коротка! Хотя, например, его яростный

тесть, пылающий огнём изобретательства и новых ошеломительных идей, живёт такими же

внешними событиями… Но Ивану Степановичу повезло: он нашёл своё место в этой

производственно-регламентированной жизни. Для себя же Роман не видит там никаких зацепок.

Теперь Роман кажется сам себе и вовсе стоящим нараскоряку. С одной стороны, перекроенный

семейной жизнью, он уже не тот, чтобы жить подобными похождениями, а с другой стороны, и

домой возвращаться боязно. Голубика теперь, чего доброго, может и не пустить. Выставит из-за

принципа, от обиды и гордости. И если она прогонит, то потом уже не сможет вернуться он – своей

гордости тоже хоть отбавляй! Поэтому для того, чтобы возвращение вышло гладким, надо с ним

немного потянуть. Разлука пойдёт на пользу и жене. В последнее время она очень сильно

потеплела – вот и пусть её изменения углубятся. Так что, запас времени есть. Что ж, поживи

немного другой жизнью, побудь как в командировке в своём прошлом, в эпохе Большого Гона.

Воспользуйся случаем, который ты, собственно, сам же и создал. Выжми из него всё возможное. А

чтобы не скучать, порасспроси-ка сейчас о чём-нибудь эту Нину. Женщины в такие моменты не

только любят ласку и внимание, но и редкостно открыты.

– А вот скажи: мечта у тебя есть? – спрашивает Роман первое попавшееся.

– В детстве мне хотелось научиться играть на горне, – немного подумав, отвечает она. – Я

мечтала принести его из школы домой и каждое утро трубить с крыльца, чтобы просыпалось всё

село. И самой каждый день начинать какую-то красивую, хорошую жизнь…

– Наверное, ты была отличницей.

– Конечно. Родители же учителя…

– Ты умная, ты всё знаешь. А вот когда мы шли с тобой сюда, ты уже знала, что у нас всё так

получится?

– Да что ты… Я думала, ты просто отдохнёшь. А когда ты стал меня ласкать, у меня

закружилась голова. Я даже не помню, как всё и вышло…

Ну, хорошо, хорошо, потрепись немножко. Позвать и даже не подумать… Надо уж совсем

наивной быть… А ты ведь далеко, далеко не такая.

– А сколько у тебя было мужчин?

113

Ещё полчаса назад Нина совершенно искренне обиделась бы на этот вопрос, но теперь ей

кажется, что он (как тоже её мужчина) уже имеет право кое-что знать. Почти невинно вздохнув, она

начинает рассказывать гнусавым, плоским голоском. Мужчин у неё было… Ой, да каких там

мужчин! Конечно, всего один. (Как хорошо, что невинность лишь одна. Будь их несколько, то

объяснения были бы труднее.) Этого мужчину звали Леонид. Нина решает, что для доказательства

единственности мужчины следует назвать его по имени. А остальные пусть останутся

безымянными и словно несуществующими. Леонид у неё появился тогда, когда она наивной

девчонкой приехала из района и поступила в институт. А тот был уже старшекурсником. Нина как

будто даже присела перед его ростом, изысканностью, а главное – перед тем фактом, что он

учился на художника. Женщины западают на разных мужчин: кто на военных, кто на врачей, кто на

лётчиков или милиционеров, кто-то даже на заключённых, а кто – на художников. И это в чём-то

характеризует самих женщин. Её художник постоянно куда-то исчезал, а, появившись, уводил Нину

в свою комнату, откуда тут же, при ней, на час-полтора выпроваживал своих товарищей.

Единственное, что сразу не понравилось Нине, воспитанной сельскими учителями, так это

страстная мечта Леонида разбогатеть. Как это поошло! Подобное нравственное извращение

испугало её больше, чем мгновенная и лёгкая потеря своей целомудренности, которая в отрыве от

родителей – строгих надзирателей – не показалась ей какой-то значительной ценностью. В общем-

то, Нина, конечно, не против того, чтобы жить хорошо и всё иметь, но если бы всё это было как-то

без специальных меркантильных усилий… Многое ей, конечно, очень льстило. Леонид часто

рисовал её фигурку в альбоме, иногда специально наряжая в такое, что и ей и голой было менее

стыдно. Но как было согласиться с тем, что в будущем ей, по планам Леонида, предстояло сидеть

дома, растить детей и встречать гостей? Понятно, что в глазах других, а в первую очередь в глазах

родителей, она тогда совершенно опустилась бы, как «буржуйка». Родители готовили её для каких-

то великих дел, а не для того, чтобы стать лишь домохозяйкой, красивой игрушкой, предметом

престижа мужа, пусть даже и художника…

Заснув, они спят почти до самого вечера, а, проснувшись, долго лежат молча. Собственно,

говорить им как-то уже и не о чём. Увидев шевельнувшееся смуглое плечо Нины и вновь

удивившись продолжающейся незнакомости женщины, Роман вспоминает вдруг проповедь Ивана

Степановича о том, что нации смешиваются друг с другом лишь через посредство незрелых

личностей. Что ж, наверное, он прав, и потому никакого смешения в данном случае не будет.

Только вот интересно: какой же смысл имеет для него эта встреча? Можно ли было бы принять её

за новый (очевидно смуглый) прилив Судьбы? Откликнись, Судьба! Твоё это событие или нет?

Поддерживаешь ли ты его своей уверенной мощью? Где напряжённое гудение пространства? Где

внутренняя дрожь и сумасшедшее волнение, то есть, то что было испытанно в прихожей

Лесниковых, куда его как щепку захлестнул твой синий прилив?! Однако тихо и обыденно в этой

простенькой комнатушке. И в парке души тоже хоть бы один листик шелохнулся… Судьба, как и

море, где-то далеко. Не слышно шума волн, нет ощущения его волнующей свежести. На какой-

либо даже малый прилив нет и намёка. Значит, выкарабкивайся-ка ты из этой провисшей кровати,

как из какого-то случайного гнезда, натягивай штаны и чеши себе дальше…

– Вставать пора, – сладко потягиваясь, произносит и Нина, – будь я твоей женой, я бы сейчас

встала и сварила кофе.

И как тут не присвистнуть про себя – ну, однако, и намёк. «Кабы я была царица», – говорит одна

девица. Но это, пожалуй, стоит оценить. Голубика никогда бы не сказала так, а тем более не

сделала. В таких мелочах они блюли самостоятельность, что, в общем-то, ничуть не напрягало их.

А кофе как вредный напиток не пили вообще. Очевидно, за фразой Нины кроется представление о

каком-то ином семейном укладе, который, наверное, тоже неплох.

Нина, так и не дождавшись его реакции, поднимается: откидывает одеяло и не без умысла ещё

раз демонстрирует свою фигурку, не раз запечатленную карандашом художника. «Э-э, – поневоле

усмехнувшись, думает Роман, – да напротив моей-то ты просто козявка». Понятно, что если бы

Нина хоть раз увидела Голубику, то не решилась бы показываться с этой уверенностью Клеопатры.

Для того, чтобы сделать такое заключение, Роману не мешает сейчас и тот факт, что жена, в

отличие от этой хрупкой фифы, ему привычна. Привычна? Ну и что? «Да уж от моей-то, если

объективно, мужики вообще штабелями лежат».

– Послушай, – приподнявшись на локте, спрашивает Роман, – а как тебя звали в детстве? Ну,

вот, например, мама? Как-нибудь ласково…

– Мама звала меня Смугляной.

– Смуглянкой, ты хочешь сказать?

– Нет, именно Смугляной.

Роман смотрит на неё прикидывающим взглядом: и впрямь, это необычное имя ей подходит.

Тем более, что оно легко связывается с её появлением вчера: с тем, как она возникла из темноты,

как робко выглянула из-за крыла тёмных волос. Она именно Смугляна, а не Смуглянка. В Смугляне

есть что-то от постоянного смущения, от опущенных глаз, от тайны и скрытности. Такая она,

кажется, и есть.

114

– Я тоже буду звать тебя Смугляной, – говорит Роман.

– Хорошо, – соглашается она, больше всего радуясь слову «буду». – Ты полежи ещё, –

предлагает Нина-Смугляна, тягуче, как на медленной плёнке, облачаясь в халатик, – я схожу в

душ. Тут недалеко по этажу.

Чувствуя его ироничный, но откровенно нагловатый взгляд, она робко и скованно, как японка в

кимоно, подходит к двери, и, уже взявшись обеими руками за ручку и ключ, оглядывается. На её

лице, оказывается, есть улыбка, но оттого, что очки остались на тумбочке, улыбка выходит какой-

то недостигающей, направленной, может быть, лишь в середину расстояния между ними. Да и

само выражение лица какое-то странное: она улыбается, растягивая губы, намеренно не открывая

рта. И от этой её зажатой улыбки, от скромного халатика с какими-то коричневыми разводами

Романа вдруг оглоушивает таким презрением и к себе, и к ней, и ко всей этой ситуации, что просто

вздохнуть нельзя. И эта «горнистка», скромница, Смугляна ещё совсем недавно взяла и податливо

подвинулась на кровати, когда он прилёг. И не в чувствах тут дело, как показалось ему вначале, а

просто она, по выражению мужиков, слаба на передок. И всё. Эта Смугляна относится к категории

тех робких пластилиновых женщин-игрушек, которых нужно просто брать, у которых даже

сопротивление и то помогающее податливо. Да ведь на этой постели мог оказаться кто угодно, а

вовсе не какой-то особенный мужчина, каким он едва не возомнил себя. «Хотя чего это я, можно

сказать, привередничаю-то? – обрывает себя Роман. – Я что, жениться собрался? Да не к таким ли

лёгким и доступным я и сбежал?»

Минут через двадцать Нина так же робко возвращается. Роман, уже одетый, расчесывается

большой женской расческой, найденной на тумбочке.

– А ты в душ не хочешь? – робко спрашивает Смугляна.

Роман невольно улыбается. Всё-таки странно всё это… Почему так просто, почти по-семейному

может она спрашивать его о душе? «Впрочем, стоп, стоп, опять рулю не туда».

– Нет, не хочу.

– А кофе всё-таки выпьешь?

– Можно…

Нина открывает свою тумбочку, копается в банках и коробках.

– Кофе нет, – сообщает она, – заварим чай?

– Хорошо.

Снова шебаршит в тумбочке. Заглядывает в тумбочку подруги.

– Чая тоже нет.

– А что есть?

– Кисель и полбулки хлеба. Может, в буфет сходить?

– Сходи, если хочешь, но мне и киселя хватит.

– Тогда и мне тоже.

Смугляна кипятит воду в алюминиевом чайнике, заваривает кисель, который получается

немощным и бледным, с крупными скользкими кусками. Этот неловкий кисель и полбулки хлеба

становятся потом и ужином. Роман, слыша недовольное урчание желудка, невольно вспоминает

домашние ужины. Вот так выгадал – смех один!

Утреннее расставание на следующий день оказывается вдруг непростым – откуда ни возьмись

появляются неловкость и грусть. Как могли связать двух случайных людей эти, какие-то считанные

часы? Может быть, из-за предельной откровенности общения (конечно, не во всём) каждый их час

шёл за десять? Нина отправляется в читальный зал, Роману нужно в первую смену на завод.

– Что ты сегодня будешь делать после работы? – нерешительно спрашивает она.

Казалось бы, такой обыденный вопрос, а ведь день-то сегодня будет непростой. И дела совсем

не просты.

– Не знаю ещё, не решил, – неохотно отвечает Роман, – квартиру, наверное, искать. А может

быть, вообще заявление подам да уеду куда-нибудь… Чего мне теперь прозябать в этом городе…

Хорошо бы куда-нибудь на Крайний Север – там места много. Есть где развернуться…

– А я? – спрашивает вдруг Смугляна, своевольно устанавливая себя на какое-то значительное

место в его жизни.

– Ты? – удивляется Роман, взглянув на неё, как на новость. – А ты продолжишь обучение в

педагогическом институте на своём географическом факультете.

И это объяснение без всяких сомнений разводит их по сторонам. Только ощущение

незавершённости снова есть. Некоторое время они молча стоят на улице, не зная, как разойтись.

– Мы что же, больше не увидимся? – обиженно и смущённо спрашивает Смугляна.

– Конечно. А что, разве нужно ещё?

Она насуплено, как ребёнок, смотрит вниз, и эта её обида вдруг заставляет Романа снова

усомниться: не насочинял ли он про неё и в самом деле лишнего? Может быть, она потому и

решилась на близость, что сразу всей душой почувствовала его и приникла? Но опять же, стоп,

стоп – ему-то что до того? Или он должен с каждой женщиной во все эти тонкости вникать? Его

курс должен быть прямой, без лишних изгибов. Разве он что-то ей обещал? Жалко её, конечно.

115

Или всё же согласиться на ещё одну, «утешительную» встречу? Чтобы хоть как-то загладить перед

ней свою непонятную вину. Тем более что на следующий подвиг у него вот так сразу и сил не

хватит. Неплохо бы, кстати, и сфотографировать её для продолжения коллекции. Интересно, кем

она могла бы стать в его карточной колоде? Пожалуй, девяткой крестей. На десятку, а тем более

на даму, не тянет. Коллекция осталась дома в той же коробке с фотопринадлежностями, но,

собирая его вчера, жена забросила в чемодан и фотоаппарат. Надо сегодня же сходить за

чемоданом и как-то незаметно прихватить коллекцию. Мало ли какие фокусы может выкинуть

Ирэн…

– Ну ладно, – тихо соглашается Роман, – встретимся вечером. Попозже только. У меня сегодня

куча дел…

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Ласковый капкан

Зная по слухам, что найти квартиру в городе не так-то легко, Роман, не тратя времени на

изучение объявлений, действует проще. Сойдя после работы на своей остановке, он принимается

обходить ближайшие дворы (правда, с другой стороны улицы) и спрашивать о квартире бабушек на

скамейках.

Эмоций сегодня никаких – всё, как на автопилоте. На заводе, в обеденный перерыв, ему

удалось несколько минут вздремнуть, положив руки на обитый жестью верстак. Подремывая под

артиллерийские доминошные удары, он вспомнил Смугляну и лишь устало, искушённо усмехнулся:

будь он сейчас наивен, как раньше, то, поддавшись на сладкие речи, наверное, быстро привязался

бы к этой смазливенькой девочке. Но уж теперь-то его, стреляного воробья, на мякине не

проведёшь.

В шестом или седьмом дворе старушки, перемолвившись между собой и усмехнувшись чему-то,

направляют его в квартиру на четвёртом этаже дома, перед которым они сидят. Звонок на двери с

подозрительной цифрой тринадцать не работает. Роман стучит костяшками пальцев, и дверь тут

же, кажется, уже от прикосновения к ней, медленно, с тонким писком открывается. В щели

показывается маленькая, как мышка, старушонка в белом платочке, с дряблой, вроде как лишней,

кожей на лице. Опасаясь, что, увидев такого большого, в сравнении с ней, незнакомца, хозяйка

захлопнет дверь, Роман сбивчиво объясняет ей своё дело. Судя по чрезмерно настороженному

виду хозяйки, послан он был сюда явно с каким-то подвохом. Это становится ещё очевидней, когда

старуха вдруг, не дослушав объяснений, пропускает его внутрь, выглядывает на площадку, словно

проверяя, нет ли хвоста, и плотно придёргивает дверь. О, так у неё и квартира к тому же

однокомнатная…

– Тебя не бабульки направили? – спрашивает эта бабулька, глядя искоса и снизу, как будто

вошедший находится в некоей чешуе, под которую она пытается заглянуть.

– Нет, я просто хожу по квартирам и спрашиваю, – автоматически врёт Роман.

Ясно, что делать здесь нечего, но хозяйка принимается для чего-то показывать свои владения,

по-музейному детально знакомя с каждой вещью. Роман осматривает их, сам не зная для чего. В

квартире царит фантастически-санитарная чистота, порядок обветшалых вещей и безделушек.

Показывая ванную, старуха объясняет, что вот это полотенце, поменьше, для вытирания рук, эта

простиранная тряпица – для правой ноги, а эта, соответственно, для левой. А это большое

махровое полотенце – для всего тела. Почему-то словно очнувшись от слов «для всего тела»,

которые хозяйка произносит особым поглаживающим тоном, Роман представляет её тело и делает

невольное глотательное движение, подавляя в себе смутный позыв на тошноту.

Во время подробнейшей экскурсии по квартире, когда растерянному гостю показываются не

только все вещи, но и повествуются истории некоторых из них, хозяйка успевает как-то

ненавязчиво и ловко выведать возраст Романа, место его работы, кто его родители и где они живут.

Впрочем, эта информация не секретна – Роман мог бы выложить её и без уловок. Механически

переступая за ней по крохотной площади квартиры и всё так же бездумно отвечая на вопросы, он

вдруг останавливается перед самым лицом старухи, которое делается вдруг таким же ясным и

протёртым, как её старое волнистое зеркало в деревянной раме, повешенное с наклоном в

комнату. Очнувшись, Роман спохватывается, что он, оказывается, только что проболтался о

вчерашнем уходе из семьи. Судя по внезапно возникшей паузе, по тому, как усилился блеск в

глазах хозяйки, для неё это известие кажется чем-то значительным. А в общем-то, всё тут понятно.

Старухи обычно не жалуют мужчин, бросающих семью, и потому от ворот поворот ему здесь

обеспечен. Ну и ладно. Не так уж этот вариант и хорош. Однако старуха, словно услышав его

вывод, прерывает дознание и вдруг сообщает, что готова предоставить постояльцу койку. Койка эта

за лёгкой занавесочкой в синий горошек. На койке несколько ватных матрасов, создающих

дугообразное ложе. Сама хозяйка будет спать на диване. Роман задумывается. А что? Может,

116

сгодится на первый случай? Шариться по дворам уже просто надоело.

– Только ни с кем из соседей ты здесь не разговаривай, – ставит условие хозяйка. – Ох, какие

тут люди, какие люди…

Она кратко излагает Роману, уже немного освоившемуся и потому чуть «по-домашнему»

присевшему на стул, кто тут есть кто: кто с кем живёт (картина возникает какая-то чудовищно

развратная) и кто чего ворует (тут вообще полный атас и по сорок лет тюрьмы каждому). Бабка,

совершенно очевидно, обладает какой-то мозговой морально-антикриминальной укосиной. В

одном, уже просто невозможно перевитом месте её рассказа о соседях, Роман не выдерживает:

– Ну, не может этого быть! – невольно восклицает он.

Хозяйка, вскинувшись, как-то по-кошачьи выгибает спину.

– Э-э, меня не обманешь, – приблизившись к его уху и озираясь на дверь, шепчет она, – я всё

вижу, я всё слышу. Я тридцать два преступления раскрыла.

– Тридцать два?! – изумляется Роман. – Но как!?

– А я в милиции работала…

– В милиции? – переспрашивает Роман, чувствуя жгучее любопытство, даже несмотря на своё

подавленное настроение. – Кем вы там работали?

– Уборщицей.

– Уборщицей?!

– Да уборщицей-то не в самой милиции, а там, где скажут. Да и не только уборщицей.

– Как это – «скажут»? – удивляется Роман, тоже невольно переходя на шёпот. – Кто скажет?

– Ну, устроят меня к кому-нибудь домработницей или уборщицей в учреждение, а там от

уборщицы-то не особенно таятся, а уж я-то всё слышу, всё примечаю… Так-то! Я всегда в почёте

была. Вот мне потом и квартиру дали.

В легендарное милицейское прошлое хозяйки чтой-то не верится: чтобы такие старушонки, да в

милиции служили! Ну, положим, когда-то она старушонкой не была. А всё равно врёт. Так по-

шпионски работают лишь за границей. Наши не станут – это нечестно, не порядочно, не по-

советски. Просто у неё с головой что-то не то. Но это, видимо, придётся потерпеть.

Хозяйку зовут Марией Иосифовной. Договорившись с ней об оплате, Роман некоторое время

сидит, обвыкая на определённой ему кровати, в очередной раз удивляясь неожиданности нового:

какая-то странная квартира, полученная бабушкой за странную работу, какая-то старомодная

кровать… Почему-то теперь ему суждено обживаться в этой ситцевой старушечьей обстановке…

Но надо идти за чемоданом. Сам бы чёрт шёл за ним.

Свой привычный дом кажется теперь заряженным какой-то нервной энергией, которая по мере

приближения к нему всё сильнее гудит в голове. На лестнице в подъезде масса других мелких

звуков, но гул в голове не заглушает их, а, напротив, кажется, даже усиливает.

Через дверь, собственноручно красиво и старательно обтянутую дерматином, Роман слышит,

как в квартире работает стиральная машинка. Гул в голове и гул этой машинки совмещаются.

Теперь слышно лишь машинку. Так, может быть, этот-то звук своего дома и доносился за целый

квартал? Роман поворачивает ключ в скважине и будто щелчком замка выключает шум в квартире.

Неподвижно пристынув от этого совпадения к уже освобождённой двери, он слышит, как где-то

этажами ниже кто-то выходит из квартиры, звеня ключами и звонко лязгая пустыми бутылками. Эти

звуки весело раскатываются по всей полости дома, перегороженной лестничными пролётами и

площадками. Минуты три Роман стоит в полунаклоне, держась за ключ и ручку, моля Бога

случайности (может быть, есть и такой?), чтобы на его площадке не появились соседи. Всего в

полутора метрах, только уже за этой мягкой глухой дверью, Голубика, видимо, выглянув из ванной

в прихожую, кричит что-то Серёжке, и машинка тут же снова принимается гудеть.

Роман тихо входит. В приоткрытую дверь ванной видно, как Ирэн, склонившись над ванной так,

что видны ямочки под коленками её ног с икрами, точёными под веретено, полощет бельё.

Чемодан, к счастью, тут и стоит, лишь чуть сдвинутый под вешалку. Осторожно приподняв его,

Роман всё же заглядывает в комнату: Серёжка строит дворец из кубиков, а Юрка сидит рядом на

полу, прислонённый к дивану и обложенный подушками. Он пытается дотянуться и сбить

построенное, да не тут-то было – братец так упаковал его, что до кубиков не достать. Обычно,

когда жена стирала, Роман занимал чем-нибудь Юрку, разговаривал с ним или носил на руках, но

тут, оказывается, запросто обходятся и без него. Та же жизнь, только в сокращённом варианте.

Приходить вот так скрытно Роман не собирался – скрытность получается сама собой. Теперь он

стоит, как невидимка, как дух и вдруг обнаруживает, что его видит лишь Юрка. Однако, не умеющий

говорить и от этого, кажется, ничего ещё не способный понимать, сынишка может только одно – с

интересом и живым наивным восторгом смотреть прямо в глаза. Наверное, ничего ещё на свете не

гасило душу Романа так, как этот молчаливый взгляд. Тайный гость готов метнуться из квартиры

уже без всякого соблюдения своей невольной конспирации, но взгляд ребёнка не отпускает. И

тогда, словно проигрывая ему, Роман опускает глаза, будто выкручивая свой взгляд из взгляда

сынишки, поворачивается, заслонившись собственной спиной, и выходит за дверь, закрыв её на

ключ. Тут же, не останавливаясь, идёт вниз, чутко ступая, чтобы даже соседям не было слышно

117

его ни на одной из ступенек. Уже около самых дверей подъезда Роман вдруг замирает от

Серёжкиного отчётливого голоса сверху.

– Мама, ты куда? – тревожно спрашивает он.

Судя по лёгким шагам в тапочках, Голубика тоже на лестничной площадке.

– Что-то не соображу, – растерянно произносит она, взглянув вниз, как можно догадаться по

изменённому направлению голоса. – Сегодня папка не приходил, пока я в магазин ходила?

– Не-к, не приходил… – отвечает Серёжка.

– Ничего не пойму, – говорит Ирэн уже больше себе, чем сыну, – мне что уже мерещится? А ты

чего босиком-то выскочил? Ну-ка, марш домой!

Роман выстаивает эту минуту ни жив ни мертв, с дрожью в коленках. Если бы Голубика

догадалась спуститься, то у дверей подъезда она нашла бы восковую фигуру своего мужа с

украденным собственным чемоданом. Пожалуй, он не смог бы даже двинуться. «А ну-ка, марш

домой!» – автоматически повторяет Роман последнюю фразу жены и отправляется в

противоположном направлении.

В своё логово он вместе с чемоданом приносит и себя, находящегося в состоянии полного

душевного паралича. Задвинув чемодан под кровать, позволяет себе чуть расслабиться, поставив

локти на колени и спрятав лицо в ладони. Много раз по телевизору и в кино Роман видел кадры

военной хроники, на которой громадные дома рушились и осыпались, как песочные. Похожее

осыпание у него сейчас в душе. Планы о предстоящем уходе, намеченные на фоне устроенной

жизни, казались лёгкими, реальность же – невыносима. Оказывается, заранее просчитывается не

всё. Он и не предполагал, что бегство из семьи обернётся таким тотальным внутренним

разрушением. В душевном хаосе остаётся целой лишь некая базисная тяга к детям. Золотыми

корешками привязанности пронизана вся его душа, и каждая из этих обнажённых веточек болит. «А

может быть, моё влияние на детей будет куда сильнее, если я не просто останусь рядом с ними, а

сделаю в этой жизни что-нибудь значительное и буду примером для них? – думает он. – Может

быть, по большому-то счёту, я всё-таки прав?» Но тут же понимает, что его очередной нелепый

вывод – очевидная глупость… Что может быть значительнее запаха Серёжкиных волос (после

работы Роман обычно минут на десять ложился на диван, а Серёжка тихо пристраивался рядом)?

И какова та область человеческой деятельности, в которой проявятся его будущие достижения?

Давай, предъяви план, выложи на стол! Да ведь для великих-то дел как раз и следовало бы

оставаться в спокойной, устроенной семье, а не дёргаться…Так что для детей он уже потерян, он

для них уже никто – трус и предатель! Просто признать это недостаёт сил… Спрятаться бы сейчас

от всего: от событий, мыслей, чувств. Наказание ему сейчас требуется, наказание! В тюрьму, что

ли, как-нибудь сесть…

Голова прямо-таки трещит от боли. Ну, в конце концов, если уж так плохо, то почему бы и

впрямь не вернуться? Только и это невозможно. И не потому, что ещё рано, как он думал сегодня

утром, а потому что невозможно в принципе. Как справиться с инстинктом, выгнавшим его из дома,

который, равнодушно глядя теперь на стонущую душу, как на ушибленную собаку, цедит с

усмешкой: «Да ничего с ней не случится. Отлежится да оживёт. Просто потерпи немного». А с

другой стороны, как можно продолжать эту неудобную, почти чужую жизнь? Да, понятно, что

многие живут неудобно: ворчат, терпят, переносят. А он не может. Потому что неправильно это.

Жизнь одна и нельзя проживать её неудобно. Конечно, с Голубикой стоило встретиться в этой

жизни, но пожалуй не так, как вышло у них. Это она должна была желанно войти в его жизнь, а не

он – в её. Не дано мужчине находиться внутри женской жизни.

Просидев минут пятнадцать в состоянии полной прострации, Роман вдруг вспоминает, что ему,

кажется, надо куда-то ехать. Куда? Ах, да: Нина… Нина, Смугляна – кто она? Откуда возникла?

Разве может она, случайно проступившая из уличной темноты, понять его? Интересно, почему он

сделал за ней тот непроизвольный шаг, когда она повернула в другую сторону? Ведь не хотел же.

Что поманило, что повлекло? Будто какой-то внутренний импульс толкнул, что-то более глубокое,

чем ум, который с момента ухода из дома занят лишь тем, что нянчит ноющую душу. Этот шаг

оказался совершенно спонтанным, как будто органичным. А если так, то, наверное, он правилен.

Только ехать к ней сейчас всё равно не хочется. Но если уж обещано, то надо. Да уж тогда бы и

заночевать у неё. Всё лучше, чем здесь…

Вахтёрша в общежитии сегодня другая: неуклюжая и строгая, как наглядное воплощение

морального кодекса строителя коммунизма. И без паспорта тут – никуда. Заводской пропуск для

неё не документ. Впрочем, по пропуску или по какому-то другому документу входить в общагу нет

смысла – всё равно найдут и выставят. Что ж, выходит, не судьба. Значит, нежелание ехать было

правильным. Не знак ли это того, чтобы завершить своё первое приключение?

– Вам кого позвать? Может быть, мне по пути? – спрашивает вдруг Романа какая-то девушка в

лёгком халатике, спустившаяся вниз за почтой, невольная свидетельница его вялого

препирательства на вахте.

Ну, прямо будто просили её…Роман путанно объясняет нечаянной помощнице, к кому он

пришёл, а потом устало и почти обречённо садится в кресло ждать.

118

Нина, одетая в плащ, спускается минут через десять.

– Сегодня ко мне не проскользнуть, – виновато шепчет она. – Пойдём, погуляем.

Роман ёжится уже от одного «погуляем», но что остаётся?

На улице прохладно. Они садятся на знакомую стылую скамейку. Никакого продолжения у его

исповеди нет, и потому лучше говорить о том, что полегче. Сообщать Смугляне о найденной

квартире не хочется, но она всерьёз озабочена тем, как и куда он приткнулся. Нина просто грызёт

ногти, думая, как решить его проблему.

– А может быть, тебе устроиться в наше общежитие? У меня тут есть знакомые, хорошие

ребята, художники…

– Да ладно, успокойся, – признаётся, наконец, Роман, – я уже приткнулся, приютили…

Тут же он предупредительно сообщает ей о странностях и строгости необычной хозяйки.

– А можно взглянуть на эту квартиру? – тем не менее вроде как и участливо, и заботливо, и

покровительственно просит Смугляна.

«Ай-я-яй, да какие же мы всё-таки непосредственные-то», – с издёвкой думает Роман.

– Зачем? – пожав плечами, спрашивает он. – Это не интересно.

Нина больше не настаивает, однако, чем дольше они потом сидят и зябнут, тем чаще Роман и

сам подумывает о том, почему бы им и в самом деле не пойти и не испытать дугообразную

хозяйкину, должно быть, очень тёплую постель? А уж наутро и распрощаться, наконец. Конечно,

реакцию старухи трудно даже предсказать, но идти-то больше некуда…

Хозяйка, открыв дверь и обнаружив уже двух квартирантов, оторопело отступает в сторону.

Роман поспешно предупреждает, что это всего лишь гостья и что вскоре она уйдёт. Старуха в

раздумье отквашивает губу и вдруг решительно требует у обоих документы, отчего у Романа тут же

отлетает всякое сомнение в реальности её милицейского стажа. Теперь в прострации оказывается

Смугляна, не имеющая с собой никакого докуомента, объясняющего её. Роман же роется в своём

чемодане и находит там паспорт, заботливо положенный женой. Бывшая сыщица мгновенно

устанавливает, что татарка Нина – это явно не «Ирина Ивановна Мерцалова» из графы «семейное

положение». Увидев дряблую ироническую улыбочку хозяйки, Роман мысленно уже прощается с

этой странной жилплощадью, однако старуха вдруг приглашает их за стол и, уж чего совсем нельзя

было ожидать, уже с первыми глотками чая предлагает Нине остаться на ночь.

– А вообще-то, – уже в конце чаепития вдруг опять же ни с того ни с сего объявляет она, – ты

тоже можешь жить у меня.

Роману кажется, что хозяйка его предаёт. Да лучше она бы, напротив, попросила Смугляну уйти,

а так ведь выходит, что она, сама того не понимая, соединяет их.

Ночью покладистость хозяйки, от которой обоим любовникам уже не по себе, несколько

объясняется. В длинном ночном разговоре с Ниной возникает пауза, и тут-то Роман вдруг

чувствует такую звенящую тишину, словно в комнате работает некая всасывающая звуковая губка.

Он осторожно отстраняет занавеску и в порции света от уличного фонаря видит, что старуха,

приподнявшись на локте, держит ладошку локатором около уха. Глаза её закрыты то ли от полного

перевоплощения в слух, то ли оттого, что она так и спит, продолжая поглощать информацию. Что

ж, её задумку стоит оценить. Одно дело – подглядывать где-то на улице, и другое – создать почти

лабораторные условия за занавеской. Всё-таки старое оружие ржаветь не должно. Роман шёпотом

рассказывает Нине, что хозяйка наверняка зафиксировала всё, чём они тут недавно занимались,

хоть и стараясь не шуметь. Но кому она напишет отчёт – непонятно. Смугляну это не смущает. Она

смеётся и шепчет, что, наверное, подглядывание – это уже последнее, на что ещё способна

старуха.

Некоторое время они лежат молча, отчего-то разделенные этой её шуткой.

– Я тебя сразу полюбила, – выдаёт вдруг Смугляна совершенно неожиданное. – Я почему-то

поверила тебе. Хотя никогда не мечтала о таком… как ты. За мной ухаживали художники, учителя,

музыканты и даже один журналист. Дарили цветочки, шоколадки, сюсюкали чего-то. Но всё это не

трогало. И вот вчера я поняла почему. Потому, что для этого должен был появиться ты. Ты –

настоящий мужчина с очень крепкой сердцевиной. Тебе сейчас трудно, но ведь и трудности у тебя

самые реальные – такие, какие и должны быть в настоящей жизни…

«Дурочка ты дурочка, – с усмешкой думает Роман, – знала бы ты мою главную «сердцевину»,

которая выгнала меня из семьи…»

– А ты, наверное, осуждаешь меня за то, что я так быстро, да? – продолжает Смугляна.

– Да чего уж там, – обезоруженно бормочет он, смутившись угаданным, – мы же не дети…

Роман вдруг вспоминает и рассказывает ей о недотроге Свете Овчинниковой – Пугливой Птице,

которая, возможно, стала бы тогда его женой, не окажись такой закрытой и диковатой. А,

рассказывая, спрашивает себя: за что же тогда ему осуждать Нину? Выходит, что теоретически и

такое знакомство, как с ней, может иметь любое продолжение. Мораль моралью, но если они люди

умные, если сразу почувствовали друг друга (а теперь это кажется именно так), то почему бы им не

пойти по короткому пути? «Господи, да о чём это я!» – почти с отчаянием думает Роман, понимая,

что от этих выводов все его планы и установки резко меняют направление. Но уже во второй вечер

119

услышать признание в любви, а по сути – вроде как признание самого своего существования, то

есть того, чего он не мог дождаться от своей Голубики за всё время их жизни, – это тоже что-то

значит.

– Да уж, – грустно произносит он, – чего только в моей жизни не бывало – не было лишь одного.

Женщины меня, кажется, никогда не любили. В общем, я даже не знаю этого точно… Я столько

ждал чего-то подобного. Что ж, может быть, и дождался… Только видишь, в каком я сейчас

состоянии… Не подгоняй меня. Я ещё наполовину в прошлом. Дай мне набраться новых душевных

сил.

Не видя Смугляну в темноте, он пытается вспомнить её лицо. С первых минут знакомства

Роман никак не может определиться с оценкой внешности своей новой женщины. Не понятно:

красива она или нет? С другими женщинами это понимается сразу, а здесь точного восприятия нет.

То она кажется просто шикарной, то – совсем никакой. Когда манит – видится привлекательной,

перестаёт манить – кажется так себе. В чём бы она сейчас ни признавалась, слова всё равное не

делают её своей, родной. Для этого недостаёт собственного, внутреннего импульса. В отношениях

часто бывает так, что какие-то внешние черты человека сначала даже раздражают, а после именно

они-то и становятся самыми родными. Здесь же, с учётом нерусской внешности Смугляны, до

ощущения родного далеко, если оно возможно вообще. В дверь размышлений продолжает

настойчиво стучаться Иван Степанович с назиданием о национальной незрелости его личности, но

Роман лишь плотнее прикрывает эту дверь. Если бывший тесть постучится в окно, то придётся

закрыть и его. Не надо мне сейчас этого, не надо. Послушаться сейчас этого умного человека –

значит отказаться от первой женщины в жизни, признавшейся в любви.

– Я понимаю… Я сделаю всё, чтобы и ты меня полюбил, – словно отвечая его мыслям, шепчет

Смугляна. – Я буду ждать твоей любви хоть сто лет. .

Такое у Нины и в самом деле впервые. Обычно на неё как раз и действуют те ласковые слова и

шоколадки, от которых она так легко отрекается теперь. Её плавит любое приятное слово даже

незнакомого мужчины. А изучая себя перед зеркалом, она всякий раз убеждается, что ей с её

достоинствами нелепо принадлежать лишь кому-то одному. Для одного – это чересчур. К тому же,

если на тебя с четырнадцати лет засматривается всё мужское население деревни, то почему бы и

самой не иметь права влюбляться во многих? Смугляне кажется, что если мужчины так

требовательно смотрят на неё, значит, она уже чем-то обязана им. А уж тем, кто нравится ей

самой, она не вправе отказывать ни в чём. Правда, осознавая, что такие представления способны

увести её ой как далеко, Нина пытается установить твёрдые критерии своего мужчины. Только

ничего это не даёт: образ идеала всегда остаётся портретом в рамочке на стенке, в то время как

реальные мужчины продолжают возникать лишь по одному критерию – по степени их

напористости. Какие бы принципы недоступности и гордости ни создавала для себя Смугляна, да

только всё бесполезно: где взять стойкий материал для их воплощения, если внутри тебя один

стеарин? Потому-то её принципы, идущие лишь от ума, легко оплавляются теплом первого же

ласкового взгляда.

Потеря целомудренности на второй день городской жизни ничуть её не расстроила, потому что

не очень гладко стыковалась с родительскими наставлениями об альтруизме, взаимовыручке,

доброте, патриотизме и интернационализме. Со смущением обнаружив в общежитии свою

катастрофически губительную податливость, Нина задним числом благодарит судьбу за то, что

ещё дома, в селе, не нашлось мужиков, догадавшихся быть настойчивыми. Иначе её репутация

строгой учительской дочки окончилась бы прямо там. Хорошо, что настойчивых и нахрапистых

негусто и в городе. Но если бы все мужчины знали ключик, каким она открывается, то, кажется, она

не успевала бы перед ними даже закрываться. Лишь их спасительная неотёсанность позволяет ей

иногда, для поддержки хоть какого-то самомнения, демонстрировать даже некоторую свою

неприступность. Чтобы добиться её, кавалеры начинают петушиться, расхваливая себя, и тут же

проигрывают, потому что Смугляну напрочь сшибает только одно – напор и искреннее признание

её притягательности.

А вот с Романом всё по-другому. Впервые она уступает мужчине без всякого напора и

признаний. Впервые именно после близости с ним она не чувствует себя использованной (хотя, в

принципе, это никогда не угнетало её). Впервые в близости не имеют большого значения слова,

комплименты и взгляды. Но главное – здесь она впервые чувствует себя по-настоящему нужной,

понимая, что Романа может спасти лишь яркая, испепеляющая любовь, на которую она, как ей

кажется, способна.

Эмоциональная уверенность Нины невольно заражает и Романа. Правда, теперь он уже и сам

не понимает, куда движется. С ощущением полного душевного дискомфорта он видит, как его

буквально тащит, прёт в новую несвободу. Как всё легко и просто было в тот славный «период

полёта» или в период Большого Гона. Почему же теперь простая близость тел так сильно

подорожала? Почему она сходу превращается в путы? Или, может быть, это какой-то частный

случай, возможный только со Смугляной? «Насочинял я о ней всякого, – теперь уже куда

уверенней думает он, – ну ошиблась она однажды – с кем не бывает. .»

120

– Только знаешь что, – просит он свою новую женщину, – не расспрашивай меня и ничего не

говори о моей жене. Во всем виноват только я, и отзываться о ней плохо я не имею права. Я

виноват и ещё не знаю, как искупить свою вину… *6

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Прекрасная пара

Теперь, когда чемодан Романа плотно и заботливо обжат тремя чемоданами Смугляны под их

общим, подковообразо прогнутым ложем, жизнь Нины радостно усложняется. Ещё ни одно её

знакомство не было таким весомым и настоящим. Нестыковка душевного воздушного настроения

Смугляны с хмурой, насупленной погодой этих дней, с серым от городской сажи снегом вызывает

даже мимолётное недоумение. Конечно же, у неё остаётся и прежняя жизнь с институтом и

преподавателями, с лекциями и сокурсниками, с теми же льнущими мужскими взглядами и

комплиментиками, но между той и этой жизнью есть некая переходная полоса, которую она

дважды в день преодолевает, уходя и возвращаясь к своему мужчине. Находясь рядом с Романом,

Смугляна обнаруживает проклёвывание в себе лучших качеств, привитых родителями и домом,

которые, на самом-то деле, вполне актуальны и пригодны, которые, более того, куда душевней и

притягательней тех, что легкомысленно нахватаны в городе. Впервые, например, она открывает в

себе желание верности, осознав её как цельное, истинно женское качество. «Клянусь, я буду самой

верной женой!» – тут же провозглашает она для себя, отчего её воображаемое будущее как по

мановению волшебной палочки расписывается яркими масляными красками. Эту картину какой-то

диссонансной графикой портит лишь виноватая оговорка Романа, что новая, более прочная и

удачная семья нужна ему вроде как для оправдания и искупления боли, которую он приносит

родным и близким. Обидно быть лишь неким материалом для внутреннего самооправдания

другого. Хотя, конечно, со временем всё это уляжется, уйдёт в почву, а семья, которую Смугляна

теперь просто жаждет, останется.

В субботу, как и обычно по субботам, хозяйка раным-рано убегает на рынок, и они очень долго

валяются в постели. У Романа выходной, ради которого Нина решает прогулять первую пару. В эти

первые свои дни они постоянно испытывают друг друга и всякими мелкими вопросами, и такими,

как «в чём смысл жизни?», «как надобно правильно жить?», «к чему стремиться?» Конечно,

полностью, так, чтобы стык в стык, их взгляды не совпадают, однако в этих-то несовпадениях и

есть главный вкус общения.

– Ну и что? Не пора ли завтракать? – предлагает наконец Роман, чувствуя, что с этими

утренними разговорами он уже навалялся до мути в голове.

Нина гибко тянется, изображая некую томную пантеру. Роман невольно с улыбкой наблюдает.

Поначалу Смугляна привлекала экзотичностью, шоколадной кожей, отточенной стройностью, а,

чуть привыкнув к ней за эту совместную неделю, Роман теперь вроде как заново спрашивает себя:

так красива она всё-таки или нет? «Я красива», – открыто заявила однажды сама Нина, и он,

обескураженный своей неспособностью определиться, поверил ей на слово.

– Давай, давай, подымайся! – играя в серьёзность, требует Роман.

Смугляна опутывает его руками, пытается удержать ещё, и он уже и впрямь чуть недовольно

расцепляет её пальцы. Неприятно, когда тебя сдерживают, если ты уже включён в движение. Нина

оттягивает занавеску, бросает взгляд на будильник хозяйки, ойкает и, опережая Романа, бежит в

ванную.

Он остаётся сидеть на кровати, на этом высоком складе матрасов. Сегодня ему приснилась

Голубика с детьми, но вспомнить сон отчётливо уже не получается. Нина гремит на кухне

тарелками и он, предвкушая завтрак, начинает остывать от лёгкого недовольства ею.

– Ну ладно, – говорит Смугляна, появившись из кухни в том же наряде Евы, – я немного

перехватила, не переживай за меня. Я опаздываю уже на вторую пару. Ты тоже похватай, что там у

нас есть.

Роман остаётся сидеть за занавеской. Он слышит, как Нина торопливо одевается, как

застёгивает замки сапог в коридоре и как, даже не заглянув к нему и ничего не крикнув на

прощание, щёлкает дверным замком. Она, кажется, уже в другой половине своей жизни откуда не

крикнешь.

Весь день Роман сидит за книгой у окна. Хозяйка, вернувшись с рынка, штопает чулки и бельё

на кухне. Идти туда не хочется.

Подумать есть о чём. Проблем много. Надо как-то забрать у Ирэн свои остальные вещи. Надо

предпринимать и какие-то официальные действия, чтобы прекратить с женой все отношения. (Или

пока что не прекращать?) Надо бы как-то полноценно, что ли, осмыслить происходящее.

Но сегодня не до того. Сегодня он раздражён тем, как убежала Смугляна.

Нина приходит уже в темноте. Голодная, заглядывает на полку холодильника, отведённую им

121

Марией Иосифовной.

– Ты что же, ничего не ел? – с весёлым изумлением спрашивает она, придя к нему в комнату.

– Я не привык, как ты выражаешься, «хватать». В семье за стол не садятся поодиночке…

И уже высказывая это, Роман осознаёт свой глупый вид. Оказывается, его нелепая фраза, эта

заготовка, что сказать Смугляне, вертелась в голове весь день и как какая-то тряпка в стиральной

машинке простиралась до белизны, до полной бессмысленности. Нина на некоторое время

задумывается, не понимая о чём, о каком «хватать» он говорит, пока, наконец, не вспоминает свою

утреннюю реплику.

– И ты из-за этого целый день сидел голодным?! Для тебя это так важно? Но я же опаздывала…

Господи, какой ты обидчивый и тонкий.

– Да, я такой. Привыкни к этому, – продолжает он вынужденно откровенно глупить. – Для меня

всё важно. И твоё обещание готовить завтрак для меня тоже что-то значило. Но, видно, ты сказала

тогда какую-то фразу не из той оперы.

У Смугляны, в отличие от Романа, день был неплохим. Она смеётся, забавляясь обидчивостью

такого большого, серьёзного мужчины, уже чуть родного человека. Зачем понимать всё так

буквально? Как было не нашептать ей чего-нибудь приятное в то первое, нереально счастливое

утро? Забавно и то, что её фраза про завтрак и впрямь если не из оперы, то из какого-то спектакля

– в городе Нина пристрастилась к театру. Какой же этот Роман милый и смешной. «Милый, милый,

смешной дуралей», – вертится в голове, кажется, из Есенина, но, в общем-то, тоже не «из той

оперы», уж не говоря о том, что эти строчки вроде бы и вовсе не о человеке, а о жеребёнке. Как же

удивительны эти мужчины. У него сейчас такое жёсткое, переломное время, а он по-детски весь

день дуется из-за какого-то пустяка. Ну как этот взрослый, зрелый человек не понимает, что

главное в семье – это чувства, любовь, а всякие там правила и регламенты – чепуха.

– Ведь всё это пустяки, – говорит она и вслух, – главное, была бы любовь…

– Согласен, любовь – это важно, – виновато уже из-за отсутствия этих самых чувств

соглашается Роман, – но мне хочется от тебя такого же понимания, как и тогда на скамейке. Нельзя

же становиться всё ближе, а друг друга понимать всё меньше. Что же касается любви, то мне пока

не до неё. Давай для начала просто уживёмся. Попробуй жить со мной, ну, если можно так

выразиться, на практической основе. А чувства со временем придут. Конечно, придут… Ну куда им

деваться?

Нину это цепляет. Как это «на практической основе»?! То есть, надо просто во всём ему

угождать? Каждый день рано утром готовить завтраки и ждать его чувств? А с равноправием как?

Вот дома у них раньше всех встаёт отец. Просто он любит маму…

Роман в растерянности. Смугляна вроде бы поманила его новым представлением о семье, где

женщина – действительно женщина, однако и тут уже всплывает какое-то глупое и нелепое

«равноправие», как будто они создают не семью, а государство. Да туда ли он вообще идёт?

На другое утро Нина, всё же пересилив гордыню, поднимается первой.

– Что желаете на завтрак? – заранее уязвленно спрашивает она, надевая халатик. – Чай или

кисель?

– Чай, – невольно улыбнувшись натянутости её тона, отвечает Роман.

Она уходит на кухню и, повторяя ситуацию в общежитии, сообщает, что чая нет. Заваривает

кисель, но такой, что «пить» его приходится ложкой, зачерпывая большие студенистые куски.

Роман молчит. Нина, уже готовая к обиде, ждёт упрёка. Упрёка долго нет.

– Не забудь, пожалуйста, купить чай, – уже в дверях, уходя на работу, напоминает Роман.

Ну наконец-то! Нина поджимает губы, уже уставшие от ожидания ссоры, и хлёстко хлопает за

ним дверью. Роман резко останавливается. Этот выстрел дверью внезапно приводит в бешенство

и одновременно отрезвляет, заставляя взглянуть на ситуацию со стороны. Что же это такое-то, а?!

Да ведь ещё несколько дней назад он и двери своего убежища показывать ей не хотел, но не

оттолкнул, привёл её сюда, а сегодня Смугляна уже хлопает этой самой дверью за его спиной!

Хочется вернуться и строго, холодно попросить: «Никогда, ни при каких обстоятельствах не смей

больше делать этого!» Однако времени уже нет – на работу можно опоздать. Да и глупо. Для

разрядки хватает и крепкого удара кулаком по загудевшим перилам, так что рука потом долго

отходит от боли.

Нина в своём мнении непреклонна: совместная жизнь строится на чувствах, а не на чаях и

киселях. Чаями-киселями создаётся лишь хозяйственное сосуществование. Знать бы только, как

эти чувства в Романе пробудить… Хотя, вопрос, конечно, смешной. Да как он может не любить её,

если любит она? Разве сама её любовь не стоит ничего? Просто душа его отягощена прежними

чувствами и привязанностями. Значит, старое нужно вытеснить новым. Тоска по детям

излечивается лишь другим ребёнком. К тому же, ребёнок оправдает и само её вторжение в чужую

семью. Только вот быстро этот ребёнок не делается. А тут ещё свои проблемы. Не из-за простуды

освобождали её тогда от работы в колхозе. Просто слово «простуда», сказанное Роману при

знакомстве, очень похоже на слово «воспаление». А воспаление было следствием её недавнего

аборта. Так что, без длительного лечения тут не обойтись.

122

Чтобы как-то растормошить Романа, повернуть его к себе, Нина в конце недели устраивает

выход в театр.

Раздевшись в гардеробе, они идут по коридору к большому зеркалу, отражающему их в полный

рост. Народу в театре много. Сегодня премьера, но Роману не интересно даже название спектакля.

Театралка Голубика таких событий обычно не пропускала, но сегодня можно не волноваться:

теперь ей не до премьер. Впрочем, какое уж тут спокойствие… Жене не до театра, зато он, как

огурчик, припёрся с другой женщиной туда, где она любила бывать.

– Смотри, какая прекрасная пара там стоит, – шепчет Смугляна, прижавшись к плечу.

– Где? – ничего не понимая и оглядываясь, спрашивает он.

– Да вот же…

Роман, с трудом узнав себя в зеркальном отражении, не понимает, почему рядом с ним какая-то

чужая особа.

– Лучше бы об этом сказал кто-нибудь со стороны, – замечает он, смущённый таким открытым

самовосхвалением.

Впрочем, если взглянуть на себя абстрактно, как на незнакомцев, подошедших к золочёной

раме с той стороны зеркала, из некоего обратного фойе, то пара, вроде бы, и впрямь ничего. Дама

в тёмном: чёрная юбка и бордовая, с атласным отсветом кофта. Губы подкрашены коричневой

помадой, глаза как уголь, чёрные волосы крыльями вокруг смуглого лица. А рядом высокий

белокурый партнёр в тёмном строгом костюме и при галстуке (спасибо Голубике за то, что она и

костюм в чемодан запихнула).

В фойе их замечают. Ещё бы: яркая татарка и яркий русский. Внимание, вызываемое, очевидно,

именно этим «национальным обстоятельством», им даже льстит, поднимая настроение. Обоим

кажется, что их союз и впрямь необычен и оттого оправдан сразу по всем статьям. Именно поэтому

взгляды со стороны читаются как одобрение: ну, конечно же, они и в самом деле удачная, красивая

пара.

От этого выхода в театр в памяти Романа не остаётся ни единой реплики из действия, не

помнится ни одной фамилии актёров – врезается лишь чёткое, как снимок, воспоминание: они в

полный рост в громадном зеркале с блестящей (кажется, медной) рамой. И это полотно

«подписано» репликой Смугляны: прекрасная пара.

Благодушие сбивается лишь одной любопытной наблюдающей. Сокурсница Ирэн, с которой

когда-то на дне рождения неизвестно кого он сидел в ресторане за одним столом, смотрит на него

во все глаза и, кажется, не может до конца узнать: он это или не он? Очевидно, что картина

«Прекрасная пара» обречена, с определёнными искажениями, быть переданной Голубике. А уж о

том, как будет воспринята эта картина женой, и думать не хочется. Смугляна млеет от

самолюбования, а Роман под озадаченным взглядом старой знакомой способен лишь на какую-то

нервную, болезненную полуулыбку. Конечно, ему не хочется быть бесчувственным по отношению к

Нине, но прошлое с яркими сильными чувствами одним махом не отсечёшь.

Смугляна же чуть недовольна, как ей кажется, робостью своего мужчины в отказе от прошлого.

Ей не понятно, почему оставив семью, в которой ему стало невозможным жить, Роман всё-таки

продолжает эту семью защищать. А по жене, казалось бы, брошенной, можно сказать,

отставленной, он временами и вовсе откровенно вздыхает. Да ещё его постоянные заявления, что

лишь он один ответственен за всё случившееся и за дальнейшую жизнь бывшей (конечно, уже

бывшей) жены (ну, и детей…). Хорошо, пусть ответственен. Но перед ней-то он разве ещё не

ответственен?

* * *

Трудно понять, почему Иосифовна, как уважительно называет Роман хозяйку, пустила в свою

крохотную квартиру его, но что уж и вовсе полная загадка то, почему она так быстро приняла и

Смугляну? Неужели только из-за страсти к подглядыванию и слежке? Хотя, почему бы и нет?

Может быть, работа в органах и впрямь оставила в её душе такой профессиональный рубец, что

без этого она уже не может? Чужая душа – потёмки. Однако в одном предположении квартиранты

ошиблись конкретно: хозяйка способна не только на подсматривание. Подтверждение её

абсолютной сексуальной полноценности неожиданно является в субботу вечером в форме

субъекта в очках с толстыми линзами и с двумя бутылками водки в карманах штанов, держащихся

на тонком брючном ремешке. Линзы блестят, горлышки бутылок торчат с двух сторон – полная

гармония и уравновешенность. О приходе этого, как выразилась Иосифовна, «родственника»

жильцы были предупреждены ещё с утра. Что ж, родственник так родственник – лишь бы нас не

трогал. Сомнения же в родственности гостя начинаются с каких-то его фривольных шуточек и

намёков в отношении хозяйки, так что очень скоро Роман с всё возрастающим недоумением

догадывается, что на самом-то деле мужик с бутылками – молодой (моложе лет на тридцать пять)

– любовник уважаемой Марии Иосифовны. За ужин они в этот торжественный вечер усаживаются

всем необычным гнездом. Вообще-то, квартиранты обычно отказываются от приглашений хозяйки,

123

в основном из-за странного пристрастия той к сахару. Пожалуй, только мясо старуха ест

несладким. Остальное же, начиная с гречневой каши и заканчивая макаронами и яичницей, у неё

обычно сахарится. Хозяйку же, в свою очередь, удивляет привередливость жильцов: как может

быть невкусным то, что посахарено? Не без гордости Иосифовна рассказывает, что всегда, даже в

самые трудные годы, она позволяла себе роскошь есть всё сладким.

Сегодня на столе скворчит глазунья. Роман, вернувшийся с работы за две минуты до гостя,

голоден. Почему бы и не воспользоваться гостеприимством хозяйки, благо, что глазунья в этот раз,

кажется, лишь солёная. Очкастый гость, осмотрев всё выставленное на стол, низко склоняется и

обнюхивает, отчего аппетит Романа резко падает. Потом свободно и разношенно глыкнув

начальным стопариком, гость таращит на глазунью свои увеличенные стёклышками глаза и тычет

вилкой в самый жидкий желток, тоже похожий на глаз. Роман встаёт и уходит в комнату. Есть эту

обнюханную яичницу он уже не станет. Надо просто немного переждать, а потом пробраться к

собственной полке в холодильнике. Роман открывает книгу, но сосредоточиться нельзя. По

шуточкам за столом до него доходит, что этот «родственник» постоянно набивается на квартиру к

хозяйке. Старуха же, свободно допуская его до своего тела (протираемого почти дюжиной

полотенец), никак не допускает до квартиры. Так что, возможно, квартиранты являются теперь для

неё надёжным оправдательным щитом.

Конечно, странностей в этой бабушке – хоть отбавляй… Её зацикленность на чистоте тоже

непроста. Всё идёт от какого-то идеалистического представления о мире, в котором, по её мнению,

всё должно быть предельно правильно и чисто. (Не потому ли её квартира уже сейчас похожа не

некий отсек дезинфицированной Вселенной?) Иосифовна в этом мире выполняет роль некоего

общественного санитара. Наверное, и работа в милиции казалась ей формой выполнения этой

миссии. А, кстати, почему она «Иосифовна»? Еврейского в ней – ни капли. Впервые задумавшись

об этом, Роман возвращается на кухню, наливает чай, пьёт его с хлебом и маргарином.

– Мария Иосифовна, – говорит он, не слушая трёп гостя, – а вот почему, интересно, у вас такое

отчество?

– Так я же детдомовской была, – отвечает та. – Родителей не знала. Но считала себя русской,

потому что моё первое отчество было «Ивановна». Нам всем его такое дали. Это уже после, когда

выросла, я решила отчество поменять.

– Но почему Иосифовна-то?

– А я своего отца вычислила.

– Да?! Даже его? И кто же он?

– Кто, кто, – будто недовольная недогадливостью Романа, ворчливо говорит хозяйки и вдруг

падает голосом на тихий шёпот, – только вы молчок… Это – Иосиф Виссарионович…

С прежним выражением лица остаётся только гость в очках. Роман и Нина сидят с раскрытыми

ртами.

– Кто?! Сталин, что ли? – отчего-то тоже шёпотом спрашивает Роман.

– Ну а то кто же ещё?

Оказывается, для гостя это известие – тоже новость, просто он уже не способен реагировать

быстро. Теперь он медленно, с выражением человека, приготовившегося к расстрелу, снимает очки

и вдруг обречённо выкрикивает:

– Хайль Гитлер!

Иосифовна берёт бутылку, брезгливо подняв её за горлышко, как какого-то паршивого гуся,

смотрит на остаток водки и, будто рассмотрев там кого-то, снисходительно заключает:

– Пьяный дурак.

– А Ленину вы тогда кем приходитесь? – немного придя в себя, насмешливо спрашивает Роман.

– Племянницей, кем же ещё…

– Как так?!

– Ой, ну что же тут непонятного! – с досадой восклицает Мария Иосифовна. – Кем же я ещё

могу приходиться Ленину, если они с моим отцом единоутробные братья?

– Разве они братья?

– Конечно! Они же революцию вместе делали. Ленина-то я почему-то помню даже лучше, чем

отца. Особенно глаза. Он заходил к нам как раз перед тем, как в Финляндию, в Разлив, уйти.

Поднял меня на руки, и я увидела его глаза. Вот так вот… – просветлённо заканчивает она.

– И чем же они запомнились, его глаза?

– Тем, что они разные, разного цвета. А вот какого – я никогда никому не скажу. Зато я сразу

разоблачу любого, кто скажет, что видел Ленина. Спрошу про глаза и тут же выведу на чистую

воду.

– Ну, это понятно, – соглашается Роман.

Прощаясь со всеми сидящими за столом, он кивает головой и уходит в комнату, сразу за свою

занавеску. Следом с не по-татарски округлёнными глазами прибегает и Смугляна. Роман

прижимает палец к губам: по поводу великого сдвига хозяйки лучше скорбеть молча.

Квартиранты укладываются спать, хозяйка и её кавалер продолжают застольничать. Гость

124

завершает уже вторую бутылку и это, пожалуй, тоже аномалия: как можно после такой лошадиной

дозы ещё и любовником оставаться?

Минут через тридцать после того, как Нина с Романом оказываются под одеялом и лежат,

негромко обсуждая происходящее, семидесятидвухлетняя хозяйка с кавалером укладываются на

глубоко вздохнувший диван. В темноте слышится шумная возня с пьяным бормотанием и

старушечьим шепелявым шёпотом. Хотя, судя по дальнейшим страстным звукам, хозяйка-то,

вроде бы, не так и стара. Только прислушиваться к ним, а тем более подсматривать, что-то совсем

не хочется. Роману вспоминается двусмысленное посмеивание соседок на скамейке, указавших

ему путь на четвёртый этаж, и загадочное лёгкое согласие старушки сделать его своим

квартирантом. Ну и ну… А ведь вначале-то он, скорее всего, был пригрет здесь не без дальнего

прицела… Так что, Смугляне в этом смысле надо ещё и спасибо сказать. Она у него вроде защиты.

От, дожился!

Хозяйкин любовник уходит рано утром, когда все ещё спят, оставив после себя фиолетовый с

прожилками капилляров засос на дряблой губе Иосифовны, а также какой-то особенный, матёрый,

терпкий дух перегара, который так радостно и азартно цепляется за девственную стерильность

жилища, что, очевидно, не выветрится и за неделю. Зыбкость положения жильцов в этой квартире

становится очевидной. Кроме того, отношение хозяйки к Смугляне постепенно портится, взгляды

Иосифовны становятся косыми.

– Ты же ещё не расписался с ней, – говорит она однажды Роману наедине, – вот и подумай

хорошенько обо всём. Она ведь ни к чему не приспособлена. Даже готовить не умеет: редьку от

свёклы не отличает.

Роман со смущением пытается оправдаться за Нину, невольно ловя себя на том, что говорит,

кажется, то, что сказала бы и она сама. Он поясняет, что редька или свёкла для них не главное. А

главное у них – духовная общность. Но, произнеся эту формулу, потом ещё минут десять

объясняет хозяйке, что, собственно, хотел этим сказать. А, объясняя, вдруг обнаруживает, что,

пожалуй, и сам не возьмёт в толк, о чём таком особенном, что есть между ним и Смугляной, он

ведёт речь.

– Да и больная она какая-то, – добавляет Иосифовна, так и не догнав его объяснений, – у неё

силы никакой. Она тебе не помощница ни в чём.

Вот что касается помощницы, то тут крыть нечем. Роман и сам видит какие-то ненужные,

безумные для их денег покупки Смугляны, но молчит, чтобы не обидеть. К сожалению, в этом

новом союзе быстро заканчивается и резерв искренней открытости. В отношениях с Ниной тоже

очень скоро набирается много такого, что остаётся только своим, что не может быть общим и

доступным.

– Ты знаешь, – говорит он Смугляне вечером под впечатлением разговора с Иосифовной, –

конечно, этот наш закуток далеко не рай, но ведь мы можем лишиться и его. Ты бы попробовала

как-то приглянуться хозяйке.

– Так нам для этого надо обоим стараться…

– То есть?

– Ну, снять занавеску, чтобы она уже всё полностью видела. Просто прислушиваться ей уже,

наверное, скучно. Вот и пусть любуется. Тогда мы ей точно понравимся.

– Я серьёзно, – говорит Роман.

– А что такое?

– Она, кажется, недовольна тобой.

– Откуда ты знаешь? – подозрительно спрашивает Смугляна.

– Да замечаю её взгляды на тебя, – вынужден обмануть Роман.

– Но разве можно ей как-то понравиться ещё, кроме того, как я предложила?

– Можно. Ты же видишь, что она помешана чистоте, вот и помогай ей ещё больше в этом

сдвинуться.

– Она сдвинута и по другим статьям. Может быть, мне лучше представиться внучкой дяди

Лёни?

– Какого ещё дяди Лёни?

– Ну, Леонида Ильича.

Роман смеётся.

– По масти ты только к его бровям и подходишь, но этого мало. В остальном-то у вас бо-

ольшое расхождение. Иосифовна тебя мигом разоблачит.

Конечно, на почве чистоты и порядка с хозяйкой подружиться легче всего. Она ежедневно

протирает каждую вещичку, каждый день моет пол, а полотенце стирает, если вытирается им три

раза. Почти весь день на пятачке однокомнатной квартиры кипит такая бурная деятельность, что к

вечеру старуху шатает от усталости. Но, очевидно, это-то и тренирует её неиссякаемую

жизнедеятельность.

Следующим утром Смугляна вызывается мыть полы. Моет неуклюже, раскоряченно переползая

на полусогнутых ногах, с трудом дотягиваясь до пола. Замечает что-то насчёт удобства швабры, и

125

Роман едва удерживается от язвительной усмешки и от того, чтобы не вспомнить свою маму,

которая до сих пор, несмотря на свою тучность, моет пол в целом клубе без всякой лентяйки.

Мучительное мытьё продолжается долго. Роман наблюдает и за Иосифовной, только тут

догадавшись, что он с этой затеей только ещё больше подставляет Нину. Наконец взмокшая

квартирантка окончательно, с вздохом облегчения, распрямляется и, бросив тряпку, плюхается на

диван. Глаза её светятся детской радостью и ждут благодарности, возможно, за первый в жизни

«половой» подвиг. Хозяйка молча берёт тряпку и затирает за ней отдельные пятна, промывает

плинтуса, о которых помощница даже не подумала. Смугляна поджимает губы, а, поймав на себе

укоряющий взгляд Романа, выдавливает их в горькую, плаксивую улыбку, мол: я же говорила, что

здесь не угодишь.

– Но я ведь так старалась, – не видя никакого сочувствия Романа, с обидой жалуется она сразу,

как только хозяйка скрывается в ванной, чтобы прополоскать тряпку.

– Учись, – холодно бросает тот, раздражённый, к тому же, её неуместной обидой.

– А что, твоя жена лучше моет пол? – даже не нервно, а зло спрашивает Смугляна.

В своём внезапном ослеплении Нина не обращает внимания на Иосифовну, которая уже

наблюдает за ссорой. Конечно, старуха и без того знает их ситуацию, но зачем же так откровенно

обнажаться перед ней? И от этой нелепой ситуации, от её глупейшего вопроса Роман вдруг

чувствует Смугляну совсем чужой, отлетевшей от него куда-то за тысячу душевных километров.

– Должен сказать, – как можно спокойней выговаривает он, – что Ирэн – хозяйка замечательная.

– А что, мытьё полов – это в жизни самое главное? Мог бы и помочь. В нашей семье папа

всегда маме помогал.

Всё это настолько глупо, что можно было бы и промолчать в ответ, но Роман уже не может

остановиться.

– Я помогаю умелым, а неумеха пусть сначала научится.

– Ну, если эта твоя Ирэночка такая хорошая, такая Марья-искусница, так чего же ты к ней не

вернёшься?

И тут Роман смокает. Садится, махнув рукой. С насмешкой смотрит на Смугляну. Вот сейчас в

ней нет и капли привлекательности. Злость делает её отталкивающей. «И она ещё хочет, чтобы я

её любил, – грустно усмехается Роман, постепенно делаясь спокойным и равнодушным. – Почему

у меня к ней не возникает ничего? Ведь я же, как будто, научился любить. Я думал, что теперь это

станет проще, что душа уже пробита чувством и научена. Но почему-то её умение любить осталось

с Голубикой. Оно не отрывается от жены…»

На другой день Нина долго не возвращается из института. В девять часов вечера Роман

понимает, что институт тут уже ни при чём. Она придёт откуда-то из другого места. Как бы он к ней

ни относился, его волнение всё больше возрастает. Вопросы вскипают один за другим.

Нина появляется в двенадцатом часу с большим растопыренным букетом роз. Роман

специально ни о чём не спрашивает. Ясно же, что Смугляна сама должна заговорить и всё

объяснить.

– Ужинать будешь? – предельно спокойно, как будто нет никаких роз, спрашивает он.

Нина молчит даже на это. Весь её ответ – отрицательное потустороннее покачивание головой.

Она молча ставит цветы в вазу Иосифовны и, усевшись к столу на кухне, печально всматривается

в них, как в перспективу рая. К ожиданию объяснения подключается и хозяйка, скрадывающая в

комнате малейшие звуки и шевеления. Демонстрируя Смугляне нелепость её поведения, Роман

садится рядом с ней и с такой же печалью, не мигая, смотрит на цветы, по мимо воли улавливая их

тонкий аромат, мешающий его раздражению. Посидев минут десять, Нина, не замечая Романа,

уходит в комнату и спрашивает хозяйку о каких-то пустяках. Роман нервно расхаживает в клетке

кухни двумя шагами туда-сюда. Грустная, словно потерянная, Смугляна появляется снова.

– Откуда это? – спрашивает, наконец, Роман, потому что никакой надежды на её добровольную

сдачу уже нет.

– А, это? – произносит она, словно удивляясь, что букет видят и другие. – Это Володя мне

преподнёс…

Очевидно, её Володю знают все на свете, а кто не знает, тот сам дурак.

– А кто такой Володя? – всё-таки уточняет Роман.

– Просто был такой друг, – с каким-то серебряным налётом романтики и ностальгии, словно

понятным только ей одной да кому-то ещё одному дорогому и далёкому, отвечает она. – Я тебе о

нём не рассказывала, потому что ничего особенного у нас не успело случиться. Просто мы учились

вместе на курсе, а его забрали в армию. Мы потом посылали друг другу письма. Я перестала ему

писать, как только познакомилась с тобой.

– Ты обещала его ждать?

– Да, был у нас с ним какой-то необязательный разговор…

– Значит, я вам помешал?

– Ну, в чём-то да…

– Что же ты мне сразу об этом не рассказала? Я тоже служил и знаю, как это тяжело, когда тебя

126

обманывают. Я бы посторонился.

– Мне тоже было сегодня неловко перед ним. Он просто замечательный парень. Чистый такой…

Вырвался в отпуск и нашёл меня. Кажется, этот его отпуск из-за меня. Не постеснялся прямо в

институт прийти с букетом. Глупенький, все свои деньги потратил на эти чудесные,

замечательнейшие розы. Мне пришлось отдать ему свой талончик на троллейбус, который он,

кстати, обещал сохранить на память. Мы просто бродили с ним по городу и общались. Конечно, я

объяснила ему, что я уже, увы, замужем…

– Боже мой! – восклицает Роман. – Это так трогательно! Я сейчас очень громко зарыдаю… Как

вы подходите друг другу… Ну прям два сапога пара.

Но её солдатика и в самом деле почему-то жаль. А Смугляна теперь понятней. Когда-то,

прощаясь с Наташкой Хлебаловой, прозванной Бабочкой, Роман успокоил себя выводом, что

женщина, пришедшая от другого, когда-нибудь уйдёт и от тебя… Что же, неужели, так будет и

здесь?

Объяснение закончено. Роман, рассерженный на весь неправильно устроенный белый свет,

прячется за занавеской на своей кровати. Через минуту приходит Смугляна, уже очнувшаяся, уже

по-настоящему сошедшая в это реальное для неё измерение и оттого слегка тут виноватая.

– Ты ревнуешь? – интересуется она, подсаживаясь рядом от чего оказывается придвинутой

кривизной их ложа.

Роман переадресует вопрос внутрь себя, прислушивается, ожидая ответа. Может ли эта

душевная смута называться ревностью?

– Не знаю, может быть, и ревную чуть-чуть…

– Если ревнуешь, значит, любишь.

– Если волновался, когда ждал тебя, значит, что-то есть, – соглашается Роман, словно разметая

ногой всякий мусор на полу своей души, чтобы отыскать там что-то маленькое, затерявшееся. – Не

знаю, как это называется. Может быть, и люблю уже… Чуть-чуть…

Слово сказано, и Нина с блестящими слезами радости бросается на шею.

– Понимаешь, – запоздало оправдывается Роман, ошеломленный этой энергичной лавиной, –

наверное, моё ровное, спокойное отношение к тебе и есть любовь. Пока так. По-другому я ещё не

умею.

Смугляна рада признанию и в подобии чувства. Но это полупризнание необходимо и Роману:

пора уж как-то определяться. А вдруг сказанное слово само родит чувство, которое оно означает, и

решительно отрежет все пути к отступлению?

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Новая Ирэн

Нина чувствует, как сближает их даже нечаянное признание Романа. Но уж эти его страдания по

детям! Если бы Роман тратился на них поменьше, то его чувства уже давно обратились бы на неё.

Хотя, с другой-то стороны, хорошо, конечно, что эти страдания есть, что её мужчина способен на

них – сухарь-то ей тоже не нужен. А не пойти ли ему навстречу, посочувствовав даже в этом? И

тогда он поневоле шагнёт к ней. Эта мысль, мелькнувшая в институте на лекции, не даёт Смугляне

покоя до вечера. Домой она возвращается с такой лёгкой, самодостаточной улыбкой, что вызывает

в Романе, ещё не забывшем про её солдатика, новое лёгкое подозрение. Однако Нина и теперь не

может сразу сказать всего. За ужином она лишь улыбается внутрь себя и молчит.

Убрав со стола после еды, Смугляна выходит в комнату. Мария Иосифовна гладит белье.

Роман, задумавшись, стоит у тёмного окна.

Нина подходит, прижимается головой к его плечу.

– Как-нибудь зайди, проведай их, – как можно проще произносит она.

Роман растерянно оглядывается, застигнутый врасплох её неожидаемым пониманием. Так она

знает, о чём он думает?! А ведь он уже махнул рукой на её способность понимать! Без понимания

Смугляна для него чужая, но понимание делает её близкой, своей. Новый вариант семьи без

открытости и полного душевного срастания ему не нужен. Зачем менять шило на мыло? Но тут,

оказывается, всё замечательно! Если в его новой семье будет такая вот чуткость, то что ему нужно

ещё?

Растроганный, он медленно, тепло и уютно обнимает Нину. Как ему повезло, что она способна

на такие нелёгкие для неё душевные повороты! Женщину, способную откликаться на больные

струны души, можно любить уже только за это.

Возможность видеться с детьми, не огорчая Смугляну, сразу закрывает самый мучительный

душевный провал. Умная Ирэн вряд ли запретит ему такие встречи. В этом смысле ему с

Голубикой тоже, можно сказать, повезло. С ней всегда можно договориться. Прохладность и

ровность её чувств теперь очень даже кстати. Понятно, что в момент его ухода Ирэн психанула, но

127

её раздражение не бывает долгим. Теперь она уже наверняка разложила всё по полочкам и ей,

такой благоразумной, не нужно будет объяснять, что отец у детей должен оставаться в любом

случае. Реакция Голубики на его появления легко предсказуема. Она продемонстрирует

предельную холодность и презрение. Ирэн знает, что её предали, и поступить иначе просто не

сможет. Так что, всё нормально.

Произойди это лаконичное объяснение с Ниной хотя бы час назад, и Роман не удержался бы

тут же не навестить детей. Но сейчас уже поздно. А почему, кстати, он не сделал этого сам, без

всякого позволения? Да потому что тогда это выглядело бы обманом Смугляны. Сегодня к детям

уже не пойдёшь, зато вечер у них выдаётся особенно ласковым и тёплым. Приятно обсуждать это

замечательное решение, чувствуя, как вибрации проникновенной беседы благотворно укрепляют

их союз.

На другой день после работы Роман выходит из троллейбуса на привычной остановке и по мере

приближения к своему бывшему дому вдруг снова ловит себя на ощущении невольного

восстановления прежней эпохи. Только сейчас это ощущение горчит. Тут же чувствует он и другое:

в ушах нарастает какой-то нервный гул, пальцы мелко подрагивают от напряжения изнутри.

Вот знакомое невысокое крылечко из белого силикатного кирпича, опавшая штукатурка с левой

стороны от дверей подъезда, узкая лестница с деревянными перилами, крашенными стандартной

тёмно-зелёной краской. Перила на изгибах межлестничных площадок до блеска начищены

локтями и лацканами, а в остальных местах затянуты плёнкой грязи. Все эти обыденные детали

сегодня почему-то яркие, чёткие, словно прорезанные и почему-то беспокоят.

Голубика открывает дверь и, держась за ручку, на несколько секунд словно зависает внутри

своей паузы. Она в знакомом домашнем мягком халате с узором из каких-то изысканных цветов.

Странно, что в дверях она возникает с уже готовым, будто постоянным выражением задумчивого,

терпеливого ожидания. Кажется, она живёт сейчас вне всех прочих состояний, находясь лишь в

одном – в ожидании. Роман делает в квартиру какой-то непроизвольный, нерешительный шажок.

Ирэн отступает в прихожей и вдруг порывом и сразу льнёт к груди: широкая, мягкая, очень ладно

подогнанная к нему. Это так необычно! Встреча объятиями никогда не входила в строгие правила

жены. И сердце Романа весомо обрывается в полноводное ласковое озеро чувств.

– Ну наконец-то… – устало и освобождённо шепчет Голубика.

И, уже не владея своими душевными струнами и движениями, Роман невольно сдаётся

атмосфере привычной жизни: неизменным, трезвящим запахом хвои, лёгким ароматом

постиранного белья, запахом именно этих льняных волос. Разлука с массивом всех странных

событий отлетает катапультой: кусок времени выстрижен острыми ножницами, время подтянуто и

склеено, как плёнка киномеханика дяди Володи – Серёгиного отца. А в памяти на месте наложения

обрывков лишь некая запинка, некая фантазия, непрошеный сон, о котором благоразумно не

следует рассказывать жене…

– Как я намучилась, сколько передумала всего, – тихо произносит Ирэн. – Но ты не виноват. И

не кори себя ничем. Я сама наказала себя этой разлукой. Прости меня, за всю мою глупость,

нечуткость, холодность. Ну, проходи же, разувайся и давай, проходи. Как хорошо, что ты снова

дома…

Роман распят и расплющен. Ирэн ещё и оправдывается перед ним! Но за что он должен

обижаться на неё? Голубика делает его преступником уже одним своим покаянием.

– А Сережка где? – спрашивает он, заметив из прихожей лишь спящего Юрку.

Но спрашивает уже не для того, чтобы увидеть детей, ради которых и пришёл, а для того, чтобы

как-то выправиться в ситуации. Паузу, что ли, выиграть…

– Серёнька сегодня у моих. Но ты не волнуйся. О нашей размолвке он не скажет, я с ним беседу

провела. Зачем лишнюю волну поднимать? Папа, кстати, просил передать тебе, что ему привезли

какую-то интересную книгу по национальному вопросу, которую так просто не достанешь. Просил

сказать так: «Тема, по которой мы с ним дискуссировали». Конспиратор… А я знала, что ты

вернёшься… Не жаловалась никому…

Роман чувствует, что уже идёт на поводу её неожиданных чувств. Приди он сюда сам, без

подсказки Смугляны, не стал бы и сопротивляться этому щемящему притяжению. Но теперь он

здесь потому, что ему верят там. Его сюда отпустили. Нельзя же постоянно обманывать всех.

– О господи! – с трудом преодолевая, произносит Роман. – Зачем ты всё это говоришь? Ты же

видишь, что я вовсе не вернулся…

Понимает, ужё всё понимает Голубика по его взгляду ускользающему вниз, но продолжает будто

по инерции.

– Я зашёл проведать, с ребятишками повидаться, – объясняет Роман, – ну, может быть, чем-

нибудь помочь…

– Ах, вот оно что, – слабо дрогнув усмешкой, шепчет Ирэн, расслабленно опустившись на

диван, – помощничек явился… Что ж, помоги. Я сейчас плохо сплю. Видно, привыкла спать на

твоём плече, чувствовать твой запах. На мне, как выяснилось, благотворно сказывалось даже твоё

дыхание рядом. А уж про остальное и говорить нечего… Знал бы ты, как мне трудно, а я ведь не

128

сучка, чтобы спать с кем попало…

– Понимаешь, – болезненно морщась от её непривычной лексики, мямлит Роман, – нам не

нужно быть вместе. У нас очень разные, принципиально разные взгляды…

– Взгляды? Да не такие уж они и разные. Знал бы ты, как я перестрадала, как до самого

донышка переплавилась за эту разлуку. Я была черствой и закрытой, а теперь поняла, что сердце

своё мне хранить больше не для кого, что именно ты, ты должен знать каждый его толчок. За эти

дни я сделала открытие – любовь, оказывается, существует. . Когда я поняла это, то была

счастлива даже без тебя. Даже сама по себе. Счастлива тем, что постигла это. И тогда я подумала,

что когда ты вернёшься… Нет, не ко мне, а к детям, как ты и сделал сейчас, то не устоишь перед

этим. И вот ты здесь. Ты понял меня? Я говорю тебе то, чего не говорила никогда и никому: я

люблю тебя! Я люблю тебя до беспамятства! Слышишь ты это или нет?!

– Нет, нет, – испуганно бормочет Роман, – поздно, уже совсем поздно…

Он просто убит этим её первым за всю их общую жизнь признанием. А жизни их уже нет. Если

бы всё это раньше…

– У тебя уже кто-то есть, – обречённо заключает Голубика, пристально всматриваясь в него,

словно пытаясь этого «кого-то» рассмотреть прямо на лице. – Я же решила, что ты к родителям

уехал. Думала, что иначе бы не выдержал – пришёл. Разве можно такое выдержать?! Хотя, ведь у

тебя-то такого открытия, как у меня, не было. А ты не приходил, потому что уже переключился,

потому что у тебя уже кто-то есть. Ведь есть же, а?

Роман молчит, чувствуя себя, как это ни смешно, пристыженным, как мальчишка.

– Скажи: есть? Это правда?

– Есть, – отвернувшись, глухо признаётся Роман.

– Что-о?! У тебя кто-то есть вместо меня?! – почти с восторженным удивлением шепчет

Голубика, глядя такими расширенными от изумления глазами, что их синяя радужка кажется точкой

на огромных синеватых белках. – Вместо меня?!

Ей требуется несколько минут, чтобы отойти от потрясения. Она пытается замедлить дыхание,

но это не выходит.

– Да как же такое возможно?! Значит, к ней-то ты и ушёл… Она у тебя уже была, уже поджидала,

сука…

– Я никогда тебе не изменял. Я познакомился с ней после того, как ушёл от тебя.

– Рассказывай сказки! Когда б ты успел?! За какое время? Да, конечно, она уже была… Какие

тут могут быть сомнения?!

– Нет, я познакомился с ней после. В тот же вечер. Буквально минут через пятнадцать как

ушёл…

– Что-о?! Через пятнадцать минут?! Ты сказал: через пятнадцать минут? Разве так бывает?! Ты

познакомился через пятнадцать минут, а я сутки заснуть не могла. Пятнадцати минут тебе хватило,

чтобы забыть обо мне? Я стоою всего лишь пятнадцать минут твоих страданий и твоей памяти?

Голубика долго смотрит на него с удивлением и отвращением. Зависшее молчание кажется

столь густым и напряжённым, что именно от этой тишины, а не от разговора просыпается Юрка и

жалобно, ущемлёно плачет чему-то своему. Ирэн подходит к нему, почти вслепую суёт в кроватку

соску, и ребёнок умолкает. Умолкает больше не от соски, а от того неожиданного грубого

равнодушия, которым заткнут его ещё молочный ротик.

– Дорогой мой, миленький, – вернувшись к нему, говорит Ирэн. – Я ничего не понимаю. Давай

сделаем так: что было – то было. Ведь всё это неправильно. И во всём виновата я сама – этакая

эмансипированная сволочь…

– Я пойду, – говорит Роман, – мне надо только взять кое-что.

Он подходит к антресолям, стаскивает коробку с фотопринадлежностями, отыскивает тайную

пачку и прячет её под свитер. Голубика, кажется, даже не замечает и не понимает того, что он

делает, что берёт.

– Значит, не вернёшься? – спрашивает она, когда Роман уже подходит к двери.

– Нет, – отвечает он, открывая замок. – Но я не хочу, чтобы ты чувствовала себя униженной. Ты

этого не заслуживаешь. Дело тут не в тебе, а во мне. Я просто не могу жить здесь так, как жил.

Здесь всё не моё, не заслуженное, не заработанное мной.

– Так что же мне надо было делать? Бросить всё и жить с тобой на берегу под лодкой?

– Тебе – нет. Ты живёшь на родительском. А для меня оно чужое. Ну вот подумай, как я могу

жить лучше моих родителей, ничем этого не заслужив? Так что, не принимай всё на свой счёт. Это

я такой вот идиот. Другой бы на моём месте жил и похохатывал.

Он поворачивается спиной, чтобы выйти.

– Ты познакомился через пятнадцать минут, – повторяет Голубика, сомнамбулически смахивая с

его высокого плеча какие-то пылинки, – как же мелкао чаша страдания, которую ты выпил за меня…

Никто ещё не оскорблял меня так, как человек, которого я люблю всей душой… Но знай, что я стоою

боольшего. И я своё возьму. Не допущу, чтобы для меня всё вот так и закончилось. Запомни,

муженёк, спокойного житья тебе не будет.

129

Роман с удивлением оглядывается, не зная, что ответить, не понимая, о чём это она. И какой

только чёрт дёрнул его за язык с этими пятнадцатью минутами…

– Ты оскорбляла меня не меньше, – говорит он, сам не зная, зачем это говорит.

– Чем?

– Пренебрежением своим. Скажу даже так: чем сильнее ты мной пренебрегала, тем больше всё

это: квартира и прочее – становилось для меня чужим. Ты даже не заметила, что выгнала меня

сама. А у меня тоже есть своя гордость.

– Да, наверное, так. И я в этом раскаиваюсь. Но твоё пренебрежение забивает моё. Ты мстишь

мне сразу с таким перехлёстом, что моё оскорбление тонет в твоём…

В своё новое ненадёжное убежище Роман возвращается с пустыми, вытравленными мозгами.

Дверь открывает ключом, выданным хозяйкой. Как хорошо, что «дома» никого. «Вот и сходил,

повидал», – с горькой усмешкой думает он, прячась в пустой квартире за весёлой занавеской в

горошек. Желание повидать детей даже не вспоминается. Оно забито невероятной метаморфозой,

случившейся с Ирэн. Впрочем, сегодня она была не Ирэн и не Голубикой, а Ириной – простой

женщиной без всяких претензий на исключительность. Как тяжела теперь её напрасная надежда,

её внезапно вспыхнувшее чувство. Каково ей-то, гордой и независимой, говорить о любви в то

время, когда её отвергают! Как жалкао её беспомощная угроза. Ну что она может? И если что-то

может, то пусть сделает, пусть накажет. Будет поделом. Теперь его вина на порядок тяжелей: одно

дело оставлять равнодушную женщину, другое – любящую жену. Скорее всего, она отомстит

самым больным – не позволит видеться с детьми. Да, впрочем, тут уже и сам не захочешь

приходить…

Сколько ни сидит Роман, размышляя, а перед глазами лицо жены с выражением того

хронического ожидания, с которым она открыла ему дверь…

* * *

Вечером следующего дня Голубика, подождав Романа на проходной завода, прослеживает его

путь до самых дверей квартиры. Факт, что он, оказывается, устроился буквально на другой стороне

улицы, ещё больше потрясает и снова оскорбляет её.

Войти же в эту квартиру она решается лишь на другой день.

Придя с работы, Роман застаёт на хозяйкином, умеющем вздыхать диване, зарёванных Ирэн и

Нину. Навалившись плечом на косяк, он с минуту расслабленно, как больной, любуется такой

потрясающей картиной. Он шокирован уже самим фактом появления жены в этом тайном

убежище. Ему и в голову не приходило, что она опустится до слежки.

На стуле, прямо перед соперницами, любопытно сверкая помолодевшими глазами, восседает

Мария Иосифовна, навострённая и энергичная, как батарейка «Сатурн». Внезапность

происшествия заводит её ещё на один порядок. Она всё слышит, во всё вникает. Ей бы ещё бумагу

и ручку, чтобы всё запротоколировать. Молодые женщины выговорились уже до полного бессилия,

до того, что в них уже не остаётся ничего, кроме чистой, спокойной, прямо-таки рафинированной

ненависти друг к другу. Смугляна тяжело изумлена странным правом этой неожиданно эффектной

женщины так много знать и так хорошо чувствовать человека её судьбы. Голубика, явившаяся в

белой искусственной французской шубе, казалось, принесла с собой часть реальной, но во многом

загадочной жизни Романа. И эта изумительная женщина, которой Нина в другое время и в другом

месте любовалась бы сама, каким-то скандальным, кухонным текстом требует вернуть ей мужа,

детям – отца. Смугляне остаётся только лепетать, что всё это решает сам мужчина. И вот

вернувшийся мужчина, постояв в дверях, устало опускается перед ними на корточки.

– Мерцалов, я пришла за тобой, – со всхлипами, как будто её тут обидели, жалуясь, сообщает

Ирэн, даже и сейчас не сумев назвать его по имени. – Пойдём домой, а?

– А что, я похож на мальчика, которого можно водить за ручку? – отвечает Роман, тут же

поднимаясь и подавая жене её небрежно сброшенную шубу. – Я могу лишь проводить тебя.

Выйдя во двор, они некоторое время стоят у подъезда, потому что идти-то, по сути, лишь через

дорогу. Оказавшись с мужем наедине, Голубика обессилено никнет – изображать в чужой квартире

одновременно спокойствие и решимость было нелегко.

– С кем ты оставила Юрку? – спрашивает Роман.

– С Серёжкой. С кем же ещё?

– Давай-ка поторопись тогда. С Серёжкой… Тоже мне, няньку нашла!

– А что я могу сделать? – тихо, уже мягко и податливо, говорит Ирэн, узнавая его манеру

нестрогих выоговоров.

Она послушно идёт от него, но через три шага поворачивается, словно удивившись своему

теперь уже нелепому подчинению бросившему её мужу.

– Нет, а всё-таки ты должен вернуться домой, – убедительно говорит она, словно заново всё

осознавая. – Я не могу уйти, оставив тебя. Теперь мы будем хорошо жить. Мы просто дураки, что

так вышло.

130

– Вышло да и вышло, – глядя под ноги, бубнит Роман.

– Но у нас же дети. Понимаешь…

Роман хватается за голову, стонет:

– Да перестань ты наконец! Не дави постоянно на детей! Лучше совсем ничего не говори!

– Ты что же, хочешь создать семью с этой татаркой?

– А при чём здесь «татарка»? Она вполне умна и привлекательна. Даже красива, как ты

заметила…

– Что?! Она красива? – криво усмехается Голубика. – Тебя что, чем-то опоили? Ну, если ты так

же слеп и в остальном, то представляю ваше будущее… Да как у тебя, у русского, может сложиться

счастливая жизнь с татаркой? И она, дура, тоже этого не поймёт. Ей же татарина искать надо.

– Вот уж не думал, что ты националистка.

– Никакая я не националистка. Ты что, не понимаешь, что за вашими спинами разный уклад,

разные привычки, разные обычаи? Я уж не говорю о том, что она обычная шлюха. У неё ведь нет

никакого чувства собственного достоинства…

– А у тебя есть? – обрывает её Роман. – А есть, так не появляйся, пожалуйста, здесь больше

никогда.

– Ой, да идите-ка вы от меня куда подальше! Стройте своё татарское счастье! – почти

выкрикивает Голубика и быстро уходит, подняв голову даже выше, чем требуется.

В квартиру Иосифовны Роман втаскивает себя полностью обессиленным, будто успевшим

отработать ещё одну смену.

– Она больше не придёт, – глухо сообщает он Смугляне.

– Почему?

– Она послала нас куда подальше…

Нина в эту ночь не может спать. Морально она сметена полностью. От неё не остаётся ничего –

одно ровное место. Вот так насоветовала она Роману… Помогла, называется… Их и без того

нервная жизнь теперь и вовсе взорвана. Разбитый Роман всячески успокаивает Смугляну, и за

ночь они переживают две умопомрачительных ссоры и два примирения.

На следующий вечер Голубика является снова. В этот раз Роман застаёт её за исповедью

Марии Иосифовне. Бывшая сыщица, наслушавшаяся об их маленьких детях, расчувствовалась и

сидит сама не своя, с красными от слёз старушечьими глазами. Гостье удаётся невероятное:

возможно, впервые в жизни разбит душевный панцирь этой матёрой служительницы какому-то

правильному абстрактному обществу. Роман, опережая приход Смугляны, старается поскорее

выпроводить Ирэн, сжигая при этом добрую порцию нервов. На улице они снова успокаиваются,

словно уже привыкая к складывающемуся сценарию. Их путь проходит через две автобусные

остановки с обеих сторон улицы. На первой остановке они встречают соседей по лестничной

площадке и, как обычно, здороваются с ними. Соседи и не подозревают ни о чём. Роман

останавливается, идти дальше уже не хочется. Да и ситуация непонятна – до какой точки к

собственному дому он должен её провожать?

– И чего ты только добиваешься своими визитами? – с горечью спрашивает он.

– Не знаю. Наверное, ненависти твоей, – грустно отвечает Ирэн.

– Она тебе нужна?

– Нет. Но, кажется, к этому всё и идёт. А на самом-то деле мне хочется, чтобы ты снова меня

полюбил. Только я не знаю, возможно ли такое. А ненависть возможна – это уж точно. Вот к ней-то

я видимо и иду. Не стоять же на месте. Понимаешь, я не владею собой. Я могу поклясться, что

больше не приду, но не сдержу слова. И никакого чувства собственного достоинства у меня уже и

вправду нет. Оно у меня израсходовано.

– Я не смогу тебя ненавидеть. Но как тебе помочь, не знаю. Хорошо бы помочь, но не

возвращаться…

А на третий день Голубика приходит с Юркой, завёрнутым в одеяло. Романа и Нину не застаёт

(в этот вечер они пытаются развеяться выходом в кино). Вечером о её визите рассказывает

Иосифовна, завершая своё повествование неожиданным сообщением, что сама-то она всё же

намерена пустить к себе на жительство своего кавалера. Это – во-первых. А во-вторых, она

посоветовала Ирэн написать жалобы куда следует: на имя ректора института, где учится Нина, её

родителям (их адрес найдётся в институте), ну и на полную катушку по линии Романа – отцу с

матерью, на работу, в партком, профком, местком, просто начальству и рабочему коллективу…

Смугляна напугана. Роман заверяет её, что Ирэн с её-то гордостью (или даже с остатками этой

гордости) никогда не воспользуется этими тупыми советами. Она уж и без того делает нечто

предельное, совсем не свойственное ей.

Роман пытается вообразить картину: вот сидит Голубика в их такой знакомой родной квартире и

строчит письмо за письмом… Нет, это для неё невозможно. Это уже не она…

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

131

Кукушка!

Второй квартирной хозяйкой Романа и Нины становится Текуса Егоровна, одинокая женщина

шестидесяти восьми лет, предоставившая им отдельную комнату в своём большом деревянном

доме.

Вещи они перевозят вечером, на саночках новой хозяйки и на дороге, освещённой лишь там да

там ровными кляксами фонарей, едва не теряют сумку с конспектами Смугляны. Другого времени

для перемещения, как после работы и учебы, у них нет, а, кроме того, переселиться им хочется

незаметней, конечно, в первую очередь для Ирэн. Понятно, что Голубика может без труда тем же

способом выследить их и здесь, но всё же засветло им как-то не идётся.

В первый же вечер на новом месте не хозяйка, как принято обычно, расспрашивает

квартирантов про их нравы, а квартиранты пытливо интересуются жизненными взглядами хозяйки.

Им требуется создать здесь прочную психологическую крепость, которую не пробьёт Голубика.

Роман сразу же предупреждает хозяйку о возможном вторжении бывшей жены, но та лишь

отмахивается от такой смешной угрозы. Семейные катаклизмы Текусу Егоровну не колышут.

Замужества и детей она не знавала. Квартиранты, которых заменили Роман и Нина, съехали лишь

потому, что у них ожидался ребёнок, плача которого хозяйка просто бы не вынесла. Вторую

половину комнаты, перегороженной тонкой ширмой, занимает другая молодая пара – Кривошеевы.

Они живут здесь уже три года и, пожалуй, лишь только потому, что бездетны.

С новой хозяйкой беглецам везёт так, что целую неделю они живут даже не вспоминая о

Голубике. Жизнь становится чуть-чуть родней.

В хозяйстве Текусы Егоровны предусмотрена уникальная система услуг. По цене чуть выше,

чем на рынке (вроде как за доставку), хозяйка продаёт жильцам лук, морковку и картошку из

собственного подполья. Плата за газ и электричество производится ещё оригинальней. Сначала

полный счёт оплачивают одни жильцы, а потом его же закрывают другие. Деньги передаются

Текусе Егоровне, которая опять же, вроде как оберегая квартирантов от лишних хлопот, бегает по

кассам сама. Великий экономический смысл такой системы состоит в том, что чем больше в доме

нагорает электроэнергии и газа, тем выгодней это хозяйке. И потому на энергоносители Текуса

Егоровна щедра по-советски. Молодые сами заботливо выключают за ней лишние лампочки и

конфорки. Прежние жильцы пытались разъяснить ущербность её финансового режима, но хозяйка,

как ни силилась, так и не поняла своей арифметической ошибки. Хотя, судя по её любви к свету и

теплу, она это понимает, да ещё как.

У Текусы Егоровны и своей энергии столько, что хоть лампочки в неё ввинчивай. Но, в отличие

от Марии Иосифовны, главную часть этой энергии она тратит вне стен своего жилища. С раннего

утра хозяйка яркой иноходью (очень картинной при её худых ногах и приподнятом крупе) мчится за

свежим хлебом, причём не в ближний магазин, который открывается на полчаса позже, а в

дежурный, который на полтора километра дальше и открывается в семь утра. Доставив хлеб, она

тут же спохватывается и успевает сбегать в тот же магазин за сахаром, которого, как и хлеба,

никогда не берёт помногу, словно он тоже быстро портится. И вот так, зарабатывая здоровый

аппетит, она до самого обеда носится, только уже в ближний магазин, отдельно за маслом,

молоком, сыром, солью, спичками, сигаретами и всем прочим. Не бессмысленно и это, потому что

деньги с квартирантов она берёт авансом, но без права на сдачу. Слово «сдача» ей незнакомо, да

и всё. Даже удивительно, как сама-то она обходится без этого понятия в магазине? Очевиден и

смысл раздельности покупок: чем больше их количество, тем больше замыканных сдач. Бегать с

утра до обеда в магазины для неё так естественно, что окажись в доме закуплено всё, то она,

кажется, продолжит мотаться туда-сюда и вхолостую. Закупка продуктов и прочих мелких вещей

считается её узаконенной обязанностью, и если квартиранты покупают что-то сами, то этот шаг

трактуется как некое экономическое преступление, имеющее политические последствия. Найдись

какой-нибудь повод для ужесточения хозяйской власти, и Текуса Егоровна запросто введёт

пошлину на всякий побочный товар.

После обеда у неё начинаются дальнобойные визиты к подругам, живущим, как нарочно, по

окраинам города. И всё-таки даже эти нагрузки не разряжают её окончательно. Для полнейшего

энергетического опустошения хозяйки раз в неделю-полторы в дом наведывается долговязый

сухопарый старик с длинным именем Александр Александрович. Этот гость, смахивающий чем-то

на маститого лакея из фильмов про старину, принимается Текусой Егоровной на уровне

английского министра. Обычно он является часов в десять утра и, отмерив несколько ломких,

затяжных шагов по дому, укладывается на кровать хозяйки, забросив на никелированную дугу ноги

в вязаных носках. Текуса Егоровна щебечет и порхает вокруг него, как птичка. Размашисто

отворяет холодильник и напитывает кавалера всяческими вкусностями. Пищевая подкачка

продолжается до самых сумерек, с перерывами на туалет. Весь аристократизм визита портится

лишь поздним вечером скрипучей и громкой, как радио, панцирной кроватью старухи. Всё

происходящее на ложе транслируется всем, потому что хозяйка почему-то не закрывает дверь в

132

свою комнату, что в некоторой степени убеждает жильцов в естественной искренности и всей её

хозяйственной политики. Просто она такая, что и впрямь не замечает лишних условностей,

категорий, понятий. Виктор Кривошеев, лежа за ширмой, вслух считает скрипы и надсаженные

стоны нещадно эксплуатируемой кровати. Этот счёт невероятно бесит его Галю, строго и

официально воспитанную в детдоме. Приглушённым голосом, видимо из-под подушки, куда она

зарывается от звуков, Галя называет мужа «идиотом» и «дураком». Смугляну же ритмичные звуки

не смущают ничуть. В эти моменты она, напротив, взволнованно льнёт к Роману.

Предрассудки у Текусы Егоровны отсутствуют напрочь. Двери в комнатах квартирантов не

запираются, и хозяйке нравится поливать цветы в этих комнатах как раз в моменты интимной

близости молодых. Бесстрастно, сосредоточенно и нудно разливая воду тонкой струйкой из

чайника с закипевшим носиком по многочисленным горшкам и банкам, она при этом делает вид,

что глуха и слепа. Виктор, по настоянию стыдливой жены, пробует однажды убрать цветы из своей

комнаты, и Текуса Егоровна возвращает их потом на место по одной штуке, подгадывая как раз в

те самые неудобные моменты.

По утрам после ухода старика, когда Гали и Нины нет дома, Виктор подступается к хозяйке.

– Ну как, Текуса Егоровна, у вас с Сан Санычем-то всё как надо? – очень серьёзно интересуется

он.

– Да подь ты! – чётко произносит хозяйка свою любимую фразу.

– Какой-то он у тебя все-таки суховатый, – подначивает Виктор.

– Да подь ты!

– Да и сильно уж какой-то спокойный да вялый, как видно, не годный уже ни к чему…

– Спокойный-то он спокойный, – даже с обидой отвечает Текуса Егоровна, – но уж если понесёт,

понесёт, так только держись!

Виктор, потрясаемый такой искренностью, плюхается на стул и хохочет, запрокинув голову

назад.

Чем больше Роман и Нина узнают хозяйку, тем больше успокаиваются: уж за такой-то стеной им

не страшен ни чёрт, ни дьявол, ни Ирэн. Смугляна укрепляет и другую стену этой крепости. Она так

часто обсуждает свою ситуацию с Галей, что в случае чего и со стороны Кривошеевых

гарантируется полная индифферентность.

Смугляне самонадеянно кажется, что в этом гнезде она может приподняться ещё в одной

позиции. По дому новая хозяйка управляется наспех и кое-как, всё у неё не доделано, всё брошено

на полпути. После Марии Иосифовны здесь можно и впрямь показать себя сносной хозяйкой. Хотя,

конечно, и у Текусы Егоровны есть конёк, составляющий предмет её хозяйской гордости.

– Уж если я постираю бельё, так оно у меня блестит и похрустыват, как снежок, – хвалится она.

Потерявшая бдительность Нина не внимает этому женскому предупреждению и быстро

платится за это. После первой же её стирки хозяйка срывает с верёвок бельё, заносит в дом

мёрзлыми коробами и требует всё это перестирать, потому что такое бельё позорит её: не писать

же ей объявление для соседок, что это стирка не её.

Растерявшись, Смугляна не находит лучшего, как заявить, что бельё постирано так, что чище не

бывает. Ничто не могло бы обидеть и взорвать Текусу Егоровну сильнее, чем обвинение в том, что

она не понимает чистоты. Подхватив тряпьё в охапку, она вламывается к Кривошеевым и, призвав

Галю в судьи, уже с профессиональной беспристрастностью изобличает плохо отстиранные места

на воротничках и манжетах, на простынях и трусах. У Нины истерика. Она бросается на Романа с

кулачками и упрёками, что он не защищает её. Роман же, пожалуй, и сам бы уже с удовольствием

отмутузил её за такое недалёкое поведение. Обозлённый, он выскакивает на тридцатиградусный

мороз и успокаивается, лишь рассадив колуном несколько перевитых чурок. Вернувшись в тепло

уже остывшим, с замёрзшими красными ушами и совершенно благодушным, пытается успокоить и

Смугляну.

– Можешь возвращаться к своей Ирэночке! – кричит та в ответ на его заискивающее желание

мира. – Она у тебя на все руки мастерица! А я под каждую шизофреничку подстраиваться не стану!

На мне вон какая нагрузка: и учиться надо, и сварить, и постирать! Лучше бы взял да помог!

Роман невольно приседает от её крика, прислушивается к дому. Текуса Егоровна либо не знает

слова «шизофреничка», либо вообще не способна слышать крик. А вот Голубику, опять же, цеплять

не стоило. Она и без того пронзила их жизнь таким больным воспалённым нервом, что они помнят

о ней всегда, будто живя в сфере её невидимого присутствия. От этой гнетущей зависимости им бы

лучше уходить сообща и в дружбе, а не в ссоре. Лишний раз кивая вот так в сторону Ирэн, Нина

сама словно уменьшает себя, потому что с Голубикой, особенно в делах хозяйских, ей лучше бы не

соизмеряться. У жены обычно всё делается столь незаметно, что и своей помощи, Роман как-то не

замечал. Просто помогал, когда помощь действительно требовалась, да и всё. Нина же взывает о

подмоге, ещё и сама ничего не начав. Ирэн в домашней работе никакой особой своей доблести не

видит. Она хозяйка изначально, а уж потом жена. Смугляне же и для протирки пола требуется

вначале заручиться убеждённостью, что она любимая женщина. Чтобы уборка не выглядела

унижением, Нина должна знать, что прибирается для человека, достойного её, как личности.

133

Временами, отметая всякие сантименты и протрезвляясь от своего нового семейного

строительства, в которое он втянулся как-то незаметно, Роман горестно признаёт, что выйдя из

одного своего тупика он прямиком вляпался в другой – пожалуй, не меньший. Когда-то его

удивляли люди, добровольно, своими ногами, забредавшие в безысходные ситуации. Он полагал,

что любой тупик надуман, ведь у человека всегда остаётся возможность встряхнуться, оборвать

отягощающие связи, которыми он постепенно и незаметно обрастает. Чемодан в руку и ходу: мир

широк и не без добрых людей. Один раз он уже так делал. Не рвануть ли снова, повторить ли это

снова, пока ситуация не затянулась петлей, пока не так больно расставаться? Жизнь Смугляны

сложится и без него… Значит, надо подкопить немного моральных сил и ещё раз решительно

шагнуть.

Утром Нину вызывают к ректору. Ректор, очень добродушный к девушкам, зачитывает ей письмо

Мерцаловой Ирины Ивановны, в котором повествуется, что студентка второго курса Нина

Галиулина разрушает её семью. Никаких нравоучений ректор не произносит, а лишь просит, чтобы

Нина, как взрослый человек, сама задумалась о своём поведении.

Плюнув на лекции, Смугляна приходит из института в совершенно убитом состоянии. Роман

растерян. Вот Ирэн так Ирэн! Вот почему она так долго не появляется на этой квартире, наверняка

уже вычисленной ей. Значит, она написала и в другие места, порекомендованные многоопытной

Иосифовной. Написала и теперь выжидает эффекта от своих посланий. Так что неприятности

только ещё начинаются…

Ждать долго не приходится: уже следующим утром Романа вызывает начальник цеха, кивает на

распечатанный конверт, подписанный почерком Голубики, и спрашивает, что делать с этим

«сигналом»? Роман лишь с досадой машет рукой. Начальник, и сам переживший однажды

тяжёлый развод, с минуту пристально смотрит на рабочего, что-то понимает про него, молча рвёт

письмо и отправляет в корзину.

Больше всего пугает то, как воспримут послания Ирэн те и другие родители. Нина, боясь своих,

всё же успокаивает Романа, что даже если они и рассердятся, то ненадолго. Быстро во всё

вникнут, всё поймут. Нина тут же пишет домой вроде как подстраховочное письмо, честно

рассказывает обо всех изменениях в своей жизни, сообщает новый адрес и даже, ради

убедительности, чисто формально приглашает в гости. Роман с готовностью соглашается с Ниной.

Конечно, её-то родители всё поймут, ведь они интеллигенция, учителя. А вот как и куда понесёт

простых и прямолинейных своих?

Возвращаясь с работы в субботу вечером, Роман ещё в окно видит Ирэн, точнее, лишь одно её

плечо в белой шубе, и лишь усмехается этому. На жену из-за её писулек теперь и смотреть не

хочется. Она хотела ненависти, её она и получает. О том же, как она могла пойти на такие пакости,

даже задумываться не хочется. Может быть, лишь теперь-то она по-настоящему и проявляется? И

если такова её истинная суть, значит, и он правильно сделал, что ушёл…

Голубика беседует с Текусой Егоровной, которая – то ли правильно отрегулированная

профилактическими беседами, то ли подготовленная всей своей жизнью – слушает гостью с таким

видом, словно та втирает ей о правильности оплаты по электросчётчику. Голубике и невдомёк, что

эта женщина с крепкими белыми, как фасоль, зубами, живёт совсем не в том мире, где есть

верные и неверные мужья и жёны, ревность, любовь, измены. Молодая же пара из соседней

комнаты будто и вовсе не замечает её присутствия. Сама ненавистная разлучница спокойно

разворачивается и уходит в свою комнату. Говорить приходится лишь с этой, кажется, чуть

нездешней хозяйкой. Все обитатели дома, в котором очутился её муж, будто из ваты или из пробки.

Да и в самом Романе глухой ваты тоже как в новогоднем деде Морозе. Она идёт к нему с болью,

как к единственному человеку, кто мог бы эту боль утишить, а он к этой боли нечувствителен. Кто

же её разделит? Кому её нести?

Роман, видя Голубику сидящей перед хозяйкой, как перед слепой стенкой, даже мимолётно

сочувствует ей.

Как это уже бывало у Марии Иосифовны, он быстро выпроваживает Ирэн на улицу.

– Ну, и как ты поживаешь со своей любимой-дорогой? – как будто её визит – это нечто

совершенно обычное, спрашивает Голубика уже на деревянном крылечке.

– Нормально поживаем, – спокойно и холодно отвечает Роман, раздражаясь от необходимости

врать, – а если бы ты не мешала, то жили бы ещё лучше.

– И что, она устраивает тебя, ну, по всем параметрам, если можно так выразиться?

Они идут по улице деревянных частных домов вдоль крашеных и белёных частоколов. О каких

ещё там «параметрах» спрашивает она?

– А почему бы и нет? – отвечает Роман. – Поговорить с ней есть о чём. Хозяйка она неплохая, а

со временем, думаю, станет просто замечательной…

– А я скажу так, что ничего путного в твоей жизни с этой смуглянкой не будет! – резко бросает

Ирэн.

«Смугляной», – невольно хочется поправить её Роману, потому что он уже привык к этому

имени Нины, но удивительно, что Ирэн называет её почти так же. И от этого совпадения прогноз её

134

кажется вдруг необыкновенно убедительным.

– Но почему же у нас всё так мрачно? – все же чуть иронично спрашивает он.

– А потому, что я вас проклинаю! И так будет до тех пор, пока я не прощу. А я не прощу

никогда… И знай, что тебя ждёт немало сюрпризов от неё. Ты ещё убедишься, какая она

необыкновенная шлюха. Я хочу наказать тебя именно этим. Я сделаю именно такой…

– Это сделаешь ты? – изумляется Роман, вспомнив вдруг свою маму. – Да у тебя толку на это

не хватит.

– Смогу, – отвечает Ирэн, будто слыша его мысли. – Дело в том, что на свадьбе я очень

понравилась твоей маме и она поделилась со мной кое-каким умением. Так что приготовься: ты от

своей любимой-дорогой увидишь столько гадости, что тебе можно посочувствовать уже сейчас…

– Ну, ладно, ладно, остынь, – как можно спокойней говорит Роман, чувствуя, что у него как

будто поднимается температура. – Дальше я не пойду. А я в ответ на твоё гневное проклятие

желаю тебе всего хорошего. Ну всё, иди…

Некоторое время он стоит, с болезненной завороженностью наблюдая за её знакомой походкой,

за её стройной, статной фигурой, в общем-то не понимая о чём именно он думает. И чего только

женщина не наплетёт, когда ей плохо… Два раза Голубика оглядывается, останавливается,

смахивает слёзы и, словно отталкиваемая его взглядом, уходит снова. Зачем она оборачивается?

Ждёт каких-то призывных знаков? А как это, в общем-то, просто: махнуть ей и тут же вернуть всё,

от чего отказался. Всего лишь один взмах руки – магический жест волшебника. Но как преодолеть

горечь, которую сама же Ирэн и создаёт? Зачем она начала эту войну? Да ведь в крепости,

которую она штурмует, столько внутреннего раздрая, что крепость эту проще брать выдержкой и

терпением, а не укреплять напором…

Спустя несколько дней Текуса Егоровна протягивает Роману официальную бумажку, найденную

в почтовом ящике: повестка в суд. Голубика подаёт на развод. В повестке сказано, что Роман

Михайлович Мерцалов вызывается в качестве ответчика. «Ответчика» – стало быть, отвечать,

стало быть, виноват. Что ж, пора и ответить. О точности нового адреса на повестке позаботилась,

конечно же, Ирэн. А вот почерк на бумажке чужой, так что теперь в действие входит уже некая

посторонняя сила, от которой, как вдруг отчего-то представляется, нельзя спрятаться. И что же

сказать на суде? Покаяться во всём? Признать свою вину, но отказаться от возвращения? Кто это

поймёт? И кому нужно его раскаяние?

– Ты можешь туда не являться, – подсказывает Виктор Кривошеев, уже проходивший этот

жизненный этап, – просто напиши вот здесь в уголке, что на развод согласен, распишись и отправь

эту повестку обратно.

Что ж, совет просто спасительный!

В день суда, когда Роман находится на работе, растрёпанная, заплаканная Голубика приходит

на их квартиру с Юркой на руках. Нина собирается на занятия. Ирэн, столкнувшись с ней у порога,

сомнамбулически протягивает ребёнка. Смугляна с ужасом убегает в свою комнату от неё и от

ребёнка. Тут из кухни выходит Текуса Егоровна, и ребёнок оказывается вложенным прямо в её

руки!

– Ты что это делаешь?! Хулиганка! – возмущённо кричит хозяйка. – Сейчас же забери! Стой,

кому говорят!

– Если он согласен на развод, – обернувшись, отвечает Голубика, – если не хочет вернуться в

семью, то пусть сам его и вытягивает.

– Кукушка! – кричит остолбеневшая хозяйка гнезда.

– Значит, ему можно бросать детей, а мне нет? – озлобленно, со слезами кричит Ирэн уже из

сеней в открытую дверь.

Текусу Егоровну трясёт ознобом. Над ней разверзается бездна небесная, защитная скорлупа её

жизни трескается и осыпается, как нечто надуманное, бутафорское. Когда-то не решившись рожать

детей, она, оберегая потом себя, ни разу не дотрагивалась ни до одного малыша. Это отстранение

всегда давалось просто: если ни у кого не просить ребёнка на руки, то сам тебе никто его не даст.

Дети были для Текусы Егоровны отдельной, отнесённой далеко в сторону категорией, как

неосуществившаяся по своей же глупости мечта, как нечто такое, чего не было, но что уже далеко

в прошлом. Дети существовали для неё лишь где-то в чужих домах, на экране телевизора, в

нарядных колясочках на улице… Всю жизнь она не приближалась к ним ближе трёх метров. А тут!

А тут что-то высшее, что-то выпавшее вдруг откуда-то из обыденной жизни в облике этой молодой

красивой женщины, вкладывает ей ребёнка в руки, как в само сердце! И старуху едва не

парализует. Ребёночек же спокойно спит. Текуса Егоровна оторопело внутренне развеяно смотрит

на него из потрясающе-небывалой близи, чувствуя, что нереализованная, уже умиротворённая

возрастом нежность ласковыми почти физическими пламенными языками рвёт её изнутри. Из

душевных неизрасходованных недр старухи вдруг медленно и мощно накатывает лава массивного

тёплого умиления, какая бывает разве что у задушевных, задумчивых пьяниц. Вообще-то, она в

этот момент могла бы завопить: «Да что ж вы, изверги, делаете со мной?! Зачем жизнь мою

рушите?! Я так аккуратно налаживала её, я так тщательно не впускала в неё всё лишнее, в том

135

числе и память о двух моих младенцах, которым в молодости я не позволила прийти в этот мир».

Она бы, наверное, могла упасть на колени и начать молиться Богу, прося прощение за тех

несбывшихся человечков, хотя никогда не верила в Бога, но в этот момент ради такого сильного

пронзительного покаяния к ней могла бы прийти и вера. И хоть на самом-то деле Текуса Егоровна

стоит, не в силах двинуться с места, однако, очевидно, что именно это-то покаяние быстро,

комкано, сжато и совершается в её вовсе не каменной душе…

На стене тикают часы. Текуса Егоровна продолжает остолбенело торчать в коридоре, забыв, что

в своём доме она вправе идти куда угодно. Из своей комнаты, крадучись, выходит Галя,

вернувшаяся сегодня рано с работы, рассматривает ребёнка и не решается взять. Осторожно, как

из убежища, выглядывает и Смугляна. Тайно от хозяйки и Гали изучает эту живую спящую куклу. У

неё и самой сейчас прямо-таки бешеное желание ребёнка. Глядя на это существо, она путается в

чувствах: здесь и умиление, и специально возбуждаемое в себе отталкивание, потому что её дитя

будет другим. Их с Романом ребёнок возьмёт от них всё самое красивое. Он будет, конечно,

смугловат, с чуть раскосым разрезом глаз и, хорошо бы, с чёрными глазками-вишенками. Но когда

он ещё будет? И будет ли вообще?

Через десять минут ребёнок, как кажется женщинам, взрывается, то есть, просто просыпается и

плачет. Нина снова убегает к себе. Очнувшаяся Текуса Егоровна укладывает его на кровать,

разворачивает одеяло. А он мокрый… Да разве ж можно так!? Что же это он такое делает-то, а?

Или ему можно? Конечно! Ведь маленьким людям это позволяется.

– Нинка! – с испугом и умилением кричит хозяйка Смугляне, хотя никогда не называла её

«Нинкой». – Тащи простыню, ему пелёнку надо.

И тут же спохватывается: да какие у них там простыни и пелёнки!? Выдёргивает из шкафа свою

скрипучую накрахмаленную простыню и уже вовсе не от скопидомства, а лишь от одного

фонтанирующего умиления, которое растворяет и уменьшает весь мир, рвёт её на тряпички

размером чуть больше носового платка. Поэтому пеленание никак не удаётся. Нина с Галей

приходят на подмогу, и сообща они не столько пеленают ребёнка, сколько связывают его. Ребёнок,

видя вокруг себя чужие лица, орёт, не переставая, так что Текусе Егоровне кажется, будто вокруг

её головы гудит весь земной шар. Хозяйка понимает, что лучше бы ей как-то успокоиться, не

суетиться, не бегать, но не бегать просто не получается. Что обычно делают с ребёнком, если он

кричит? Хозяйке приходится снова взять его на руки, ребёнок замолкает и начинает тыкаться,

отыскивая грудь. Текусу Егоровну бросает в непонятный, гудящий жар – земной шар уже

нахлобучен на её голову и она не знает, как от него освободиться. Ей кажется, что этими

уверенными, настойчивыми тычками к ней пытаются пробиться сразу все дети, которые могли бы у

неё родиться, вместе с другим вариантом жизни, по которому она когда-то почему-то не пошла.

Понятно тут хотя бы то, что ребёнок хочет есть. Нечаянные мамки кипятят ему молоко,

пытаются напоить из кружки – ребёнок захлёбывается. Переливают молоко в бутылку из-под пива.

Ребёнок, имени которого не знает даже Смугляна, снова захлёбывается так, что молоко идёт через

нос, и с кашлем, истошно орёт. В обычной жизни у Текусы Егоровны вместо нервов – мышцы, но

теперь они рвутся, как гнилые нитки. Она почему-то тоже вместе с ребёнком начинает кашлять, в

её горле возникают спазмы, едва не доводящие до рвоты. Конечно, тут требуется соска, но за ней

надо куда-то бежать, наверное, в аптеку, а ребёнка нужно накормить без промедления. Он не

понимает, что надо подождать, он вообще, оказывается, не умеет ждать и с уверенной

решимостью требует всё прямо сейчас, срочно. Едва отойдя от очередного столбняка, вызванного

страшным кашлем ребёнка, няньки снова, уже осторожно, пытаются его поить, поражаясь тому,

что, оказывается, люди вначале не умеют ни ждать, ни пить.

Возвращаясь, как обычно, очень поздно с работы, Роман ещё из сеней слышит такой

противоестественный для этого дома звук, как плач ребёнка. Оказывается, Юрку можно узнать и по

крику. Конечно же, это он. Очевидно, Ирэн придумала какой-нибудь прощальный

душещипательный визит.

Однако Голубики в доме нет! Роман видит сынишку на руках Текусы Егоровны, уже

окостеневших от напряжения. Картины, противоестественней, чем эта, наверное, и придумать

нельзя. Что ж, испытания продолжаются. Теперь замысел с официальным разводом становится

ясен. Голубика надеялась, что он дрогнет и сломается от прямой постановки вопроса в суде, от

самого присутствия в этом стыдном месте. А он даже глаз не показал. Его равнодушная отписка о

согласии на развод настолько потрясла жену (правда, теперь уж, выходит, бывшую жену), что она и

устроила этот нелепый спектакль, выходящий за всякие рамки.

Всё можно было предполагать, только не это. Понимает ли сама Голубика, что творит в порыве

гнева? Понимает ли, как она ранит этой выходкой своих родителей, которые души не чают в Юрке?

Конечно, понимает и надеется на другое. Она потому и не оставила с ребёнком никакого белья, что

уверена: Роман сам принесёт Юрку. Всё это усложнено намеренно. «Ну что ж, если ты решила

поиграть, то поиграю и я…» А может быть, на уме у неё что-то другое? И дурных предположений

сразу целый рой! Не решилась ли она от отчаяния на что-нибудь крайнее, страшное? Как раз в

таком-то состоянии это страшное обычно и случается. Ведь и то, что она уже делает, ненормально.

136

Во всяком случае, для неё. Он всё время твердит себе, что она не способна на одно, не способна

на другое, а она, тем не менее, делает и то и другое. Так что теперь уже трудно сказать, на что она

способна ещё…

Но тут пока не до неё. Три ничего не соображающих в грудных детях женщины, едва не

выламывая себе руки и уже совсем оглупевшие от детского крика, полубезумно слоняются по дому

из комнаты в комнату. Поначалу суетится и Роман. Скидывает куртку, начинают баюкать Юрку, но,

очнувшись уже через минуту, приказывает женщинам варить на том же молоке жидкую манную

кашу. Сам, не одеваясь, выбегает на мороз, пробегает улицу частных домов и, выскочив на

многолюдную улицу, подходит к первой же женщине с детской коляской. На улице сумерки,

молодая женщина, почти ещё девочка, спешит, но как вкопанная останавливается перед мужчиной

в одной рубашке, дышащим белым паром.

– Дайте соску! – требует он вместо кошелька или жизни.

Молодая мама торопливо роется в сумочке, наверняка пытаясь понять ситуацию, которая

выгнала этого мужчину на улицу. И вряд ли когда поймёт, так и оставшись с одними домыслами.

Запасная соска найдена. Роман буквально выхватывает её из руки и мчится назад. Забывает даже

про «спасибо», и женщина, наверное, догадывается, что здесь не тот случай, чтобы просто

благодарить.

Ворвавшись в дом, Роман просит Смугляну сполоснуть соску кипятком, разъясняет попутно, как

охлаждают манку холодной водой. Переливая кашу в бутылку, Нина слышит, как в их комнате что-

то с треском рвётся. Не нужно заглядывать в дверь, чтобы догадаться – это разлетается на

половины одна из их двух простыней, купленных ею недавно. Больше у них и рваться нечему. Нина

гордилась этой уже поистине «семейной» покупкой, но тут ей остаётся лишь смиренно вздохнуть.

Роман теперь уже по всем правилам пеленает Юрку, и тот смолкает, словно узнав его руки.

Чтобы продлить спокойную паузу, от которой, кажется, вздохнул весь дом, Роман специально

замедляется, поглаживая сына и успокаивающе разговаривая с ним. А ведь о таком счастливом

повороте он даже не мечтал. Теперь он не отдаст Юрку (право на это вроде как получено), даже

если Голубика сама прибежит за ним. А может быть, она решила вообще отдать ему сына? Это

было бы здорово! Ничего, вырастят, не надорвутся. Ведь не будет же Смугляна против такого

парня…

Нина подаёт ему, наконец, остуженную тёплую пол-литровую бутылку с соской, криво натянутой

на толстогубое горлышко. Роман кормит ребёнка. Через эту чужую соску кашка сосётся с трудом,

но Юрка с жадностью и все же податливо наглатываясь, рад и тому. Поглотив почти половину

всего, он обессилено откидывается с открытым ротиком, с каплей каши на розовой щёчке. Роман

укладывает его на кровать и, подтыкая одеяло с боков, автоматически слизывает эту вкуснейшую

каплю. Есть минута для размышления. Роман сидит на стуле, стиснув голову руками. Текуса

Егоровна, как статуя, застывает около них обоих с настороженно поднятыми руками, как с

оберегающими крылами. Внезапно хлопает дверь. В дом входит Виктор и начинает громко

говорить. Текуса Егоровна своей неповторимой, изумительной иноходью, на цыпочках, как по

воздуху бежит к нему, чтобы предупредить о тишине. Удивительно, что ещё часа два назад эта

женщина была совсем другой.

Не тревожит и Смугляна. Ей тоже хочется отдохнуть. Да что там хочется – она просто в полном

отпаде. Все последние дни, с дрожью ожидая очередного визита Голубики, Нина жила в состоянии

лёгкой затравленности, но такой лавины, прорвавшей из бывшей, но треснувшей жизни Романа, и

предполагать не могла. «А ведь всё это из-за меня, – думает теперь она, – без меня всё было бы

иначе».

У Романа от боли раскалывается голова. Будущее – будущим, но что делать сейчас? Завтра

ему на работу, Смугляне в институт. Не с хозяйкой же оставлять Юрку. Да с кем ни оставь,

Голубика придёт и заберёт его. А забрать после такой сегодняшней выходки она уже не имеет

права. Роман поднимается и вышагивает из угла в угол. Это продолжается с полчаса… Выход тут,

пожалуй, лишь в том, чтобы немедленно бежать с Юркой, да так, чтобы Ирэн не могла их отыскать.

Конечно, это прямо детектив какой-то, но что делать? Хотя можно и проще… Спасибо Голубике, что

она своими письмами уже приготовила его родителей ко всему. Ехать надо к ним.

Роман тут же садится и пишет родителям текст телеграммы, чтобы они встретили его завтра в

райцентре. Главное сейчас – начать движение, а уж билет-то на самолёт он выбьет, просто не

имеет права не выбить. На главпочтамт, работающий и ночью, он тут же посылает безропотную

теперь Смугляну, просит у Текусы Егоровны любые тряпки, которые могут служить пелёнками.

Нина с квитанцией от телеграммы возвращается быстро: Роман даже сборов закончить не

успевает.

Ещё раз перепеленав разомлевшего спящего ребёнка и прихватив сумку с тряпками и бутылкой

каши, они, поймав такси, едут в аэропорт. Расписания не знают, надеясь на удачу. Больше всего

хочется поскорее и подальше оторваться от Ирэн, которая, одумавшись, может объявиться здесь в

любую минуту.

В аэропорту выясняется, что самолеты – это не поезда и никаких вечерних, а тем более ночных

137

рейсов не существует. Единственный рейс утром. А люди у кассы уже стоят. Роман занимает

очередь и следит за ней всю ночь. Их «табор» разбит на неудобных скамейках в общем зале. В

дверь с надписью «комната матери и ребёнка» Роман войти не решается. В эту комнату он

обращается лишь однажды, чтобы сварить ещё одну порцию манки. Женщина, работающая там,

интересуется, почему он не устроит жену с ребёнком к ним, и Роман отмахивается: мол, они и в

зале обосновались неплохо. Смугляну ему хочется отправить домой: кашу заварил он – ему и

расхлёбывать. Однако куда ей сейчас ехать? А если Ирэн уже на квартире? И что там начнётся?

Игра в партизан и гестапо?

Так называемые пелёнки – это куски хорошо простиранных старухиных простыней, ночных

рубашек, а то и громаднейших трусов. Соседи-пассажиры с изумлением смотрят на эту молодую,

внешне приличную пару с их необычными «детскими принадлежностями», с большой бутылкой, на

которой красуется этикетка жигулёвского пива, так любимого Виктором Кривошеевым. Появись

сейчас здесь Голубика, и наблюдатели насладились бы буйной развязкой этой странной картины.

Роман и Нина просто обмирают при виде любой мелькнувшей белой шубы. Хорошо ещё, что шуб

таких немного. Теперь Роман уже не удивляется поступку бывшей жены. Вот она, её

непредсказуемость, восхитившая в начале жизни с ней. В спокойной, размеренной обыденности

это её качество было, вроде бы, незаметно, а теперь всплеснуло…

Удивительно, впрочем, то, что лёгкая тень симпатии к Голубике пробивается даже сейчас, даже

сквозь нарастающую к ней неприязнь. Эта тень похожа на приглушённый вздох далёкого чувства,

на хвойный аромат их квартиры, на волнение от её синих глаз, от чуть прикартавленного говорка.

Да, на такие сумасбродные поступки способна лишь Ирэн. Уж, казалось бы, какую надёжную

психологическую цитадель выстроили они в своём новом убежище, а Голубика шутя проламывает

всё. И письма, и внезапный суд с разводом, и финт с ребёнком – всё это та же отчаянная борьба за

него, за вспыхнувшую вдруг любовь. И самое мучительное здесь то, что он прекрасно её понимает

и даже противостоя ей – ей же и сочувствует.

…В райцентре Роман оказывается к обеду следующего дня. Всю дорогу он пытается продумать

объяснение с родителями, но в аэропорту его не встречают. Наверное, телеграмма не успела

дойти. Значит, придётся добираться до Пылёвки самому. Кое-как справляясь с ребёнком, он едет

на автобусе до той, всё такой же полутёмной автостанции с рядами кресел из какого-то кинотеатра

вдоль стен. Вот с этой-то автостанции он когда-то в детстве мог бы уже не уехать никуда. Не

тормозни вовремя тот молодой водитель, и не было бы у него потом никаких дальнейших дорог, и

сейчас в этом зале было бы двумя пассажирами меньше: никто не вёз бы родителям своего сына.

Помнится, ой, как помнится Роману та его первая поездка в цивилизованный мир. Где только ни

побывал он за эти годы, сколько дорог ни повидал, но первое впечатление не забыть никогда. Да и

как можно не помнить ту неожиданную и странную отцовскую слезу? Теперь-то Роман понимает,

конечно, всё. Ведь теперь-то он и сам уже отец. Хоть и не совсем путный.

С Юркой он устраивается в одном из кресел, кое-как приспособившись к высоким, мешающим

подлокотникам. Перед глазами из-за бессонной и напряжённой ночи пелена. Он не то чтобы

дремлет, а попросту глубоко спит, нависнув над ребёнком. Но кто-то трясёт его за плечо.

– Проспишь внука-то, – с улыбкой говорит отец, глядя не столько на него, сколько на Юрку,

которого ещё ни разу не видел. – Давно тут сидишь? Поехали, или чо? А невестка наша где?

Вышла куда, или чо? – спрашивает он, оглянувшись на хлопнувшую дверь. – Ну, да ничо,

подождём маленько…

Роман трясёт головой, освобождаясь от остатков липкого сна. Михаил опускается в соседнее

кресло, пытается заглянуть в личико внука. Роман смотрит на отца с недоумением.

– А вы что, письмо от неё не получили?

– Так это всё правда чо ли? – с недоверием спрашивает отец. – А мы уж подумали, вы

помирились да вместе в гости едите.

Роману приходится тут же кратко досказать остальное. Михаил слушает, покрякивая, горько

качая головой. Ругаться – беостолку. То, как обойтись с ребёнком, они, конечно, сообразят, но

понятно же, что мать потом всё равно его заберёт. Или не заберёт? А ведь эта ситуация чем-то

похожа на ту, что была и с самим Ромкой. Хотя они-то, может быть, ещё и угомонятся.

Отец, оказывается, приехал вместе с Матвеем, ожидающим в машине. Подавая в салон

спящего ребёнка, Роман приветствует соседа кивком.

– А ты что же, не едешь? – с недоумением спрашивает тот, видя, что Роман стоит, держась за

дверцу «Жигулей».

– Мне на работу надо, дядя Матвей, – говорит Роман, – и так уехал, никого не предупредив.

– Ему сейчас лучше не ездить, – по-своему поясняет Огарыш, – а то мать-то его, дурака, там

просто захлестнёт, да и всё.

Да уж, что правда – то правда: хорошо, что мать его не встречает. Наверное, она сейчас там

дома места не находит, всё жарит да парит, ждёт гостей. С ней-то вот так просто, как с отцом, не

объяснишься.

Мягко, чтобы не разбудить Юрку, Роман защёлкивает дверцу, устало и виновато, как побитая

138

собака, улыбается отцу и Матвею, машет рукой. Матери отец и сам всё разъяснит, найдя при этом

такое объяснение ситуации, которое не знает пока и Роман. Отец у него умный мужик.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Новый год – семейный праздник

Утром 31 декабря Роман просыпается с лёгкой, чистой головой и, судя по густой синеве зимних

окон, в обычное раннее время. Пробуждается чётко, без всякого проламывания в явь: открыл

глаза, и уже в бодрой реальности. Последнее, что видел он, засыпая вечером, – это большой

зеркальный шар на еловой ветке. Его же он видит и первым в блёклых сумерках комнаты. Когда

Смугляна принесла ветки, Роман даже подосадовал на себя, что не додумался захватить точно

такие же у магазина, где днём с бортовой машины продавались ёлки, или, точнее, маленькие

забайкальские сосенки, и где весь притоптанный снег был заштрихован иголками и маленькими

колючими кисточками. Роману нравится, когда Нина делает что-то такое, до чего не додумывается

он. А когда Смугляна, поставив неожиданный зимний букет в трехлитровую банку, осторожно и от

того таинственно вынула из сумочки этот большой блестящий шар, то Роман восхитился ещё

глубже: значит, всё было задумано ей заранее. И потом всю ночь он, кажется, даже спал

обращённым к этому шару. Спать на их односпальной кровати удобней всего на одном боку,

спинами друг к другу. Для того, чтобы изменить положение, требуется полностью поменяться

местами, то есть, одному перелезть через другого. Возможно, эта-то теснота и гасит их частые

ссоры – быть обиженным и независимым долго не получается: за ночь в таком слитом состоянии

согласуются любые неурядицы.

Сегодня с утра не надо и не хочется никуда спешить. Приятно просто поваляться, потомиться

минутами последней ночи года временем последних часов года. Вчера, невольно обрадовавшись

ярким зелёным веткам, Роман вынужден был признаться себе, что, оказывается, исподволь он уже

с неделю ждёт последнего дня этого тяжёлого года. Конечно, никакого права на радость он не

имеет, но когда весь город, весь Советский Союз и даже весь мир живут наступающим праздником,

то эта сверкающая и шумная салютно-шомпанско-конфетно-разноцветная волна смоет и любую

личную хроническую унылость. Сегодня произволу вроде бы и незаслуженной радости надо уже не

противиться, а безнадёжно, с удовольствием подчиниться. Может быть, после восхождения к

Новому году начнётся какой-нибудь лёгкий пологий спуск?

В это особо трезвое утро мысли ясны и прозрачны, а воздух легче обычного, словно вершина

года похожа на вершину горы. Хотя, на самом-то деле в доме, протапливаемом с вечера,

достаточно стыло. Но в сегодняшней атмосфере есть нечто новое! Это запах хвои! Его источают и

ветки на столе, и большая ёлка за ширмой у Кривошеевых. Зачем вот только бездетным соседям

такая роскошная, разлапистая ёлка? Помнится, в прошлом году они с Голубикой ставили ёлку в

основном для Серёжки, хотя сам Новый Год отметили у Лесниковых. Как встречает Ирэн его

нынче? С родителями? С подругами? Знает ли, кстати, Смугляна о свойстве хвойного запаха

делать воздух невесомым и почему-то хорошо передавать ощущение пространства (может быть,

безмерные просторы Вселенной, поделённые, как представлялось в детстве, на отдельные отсеки,

тоже пахнут хвоей?). Этого пронзительного воздуха, кажется, и в лёгкие вмещается больше. А ещё

он напоминает их с Голубикой квартиру, саму их жизнь. Не потому ли именно сегодня приснилась

бывшая жена, хотя пора бы уже ей остаться в тяжёлой низине минувшего года. Впрочем, кто знает,

на какие шаги она ещё способна… Но нет, нет, мысли его зашли не туда. Сегодня об этом лучше не

думать…

За дверью слышится бормотание хозяйки, имеющей обыкновение вслух общаться с самой

собой. Сейчас она затопит печку, в батареи зажурчит горячая вода, и трубы защёлкают, как в

морозы лёд на реке. Вот потом, когда в комнате помягчеет от ласкового тепла, можно будет и

встать. Эта мысль успокаивает, и, казалось бы, уже вполне ясное сознание снова опускается в

баюкающую дрёму. Может быть, в это последнее утро удастся остыть от всех событий,

произошедших под самую завязку года.

…В день, когда, отвезя Юрку к родителям, Роман с нервной дрожью вошёл в дом Текусы

Егоровны, то даже растерялся от сообщения Смугляны, что Ирэн ещё, оказывается, не приходила.

Может быть, с ней и впрямь что-то случилось? Пережить такое непросто… Мучимый сомнениями,

Роман идёт к своему прежнему дому. Окна их квартиры светятся, а скоро в окне мелькает силуэт

Ирэн. Что ж, значит, надо успокоиться. Ну не понятна сейчас бывшая жена, и не надо.

Голубика – измученная, с тёмными кругами под глазами – приходит лишь через неделю. Её,

конечно, жаль, но теперь уже Роман намерен стоять на своём, как на последнем бастионе. Его

«своё» связано уже с Ниной, с другими планами на жизнь.

– Где он? – устало спрашивает Ирэн.

– Теперь это уже моя забота. Ты передала его мне.

139

– Но родила-то его я… Ох, Мерцалов, Мерцалов, да какая тут тайна, – кисло усмехается

Голубика, – конечно же, ты отвёз его родителям. Сами-то вы пропали бы с ним. Тем более, что

твоя смугляночка наверняка ничего в этом не кумекает.

– Не важно, куда я его отвёз, важно, что тебе его там не отдадут.

– Ты его сам привезёшь или мне съездить?

– Сына ты не получишь…

Ирэн с издёвкой смеётся, встаёт и уходит без всяких слов.

Больше она не появляется. И Роман снова в нудном напряжении. Нет, не оставит она всё это

просто так, не оставит. Однако и через неделю всё тянется так же «ненормально». Каждый вечер

Роман специально проходит мимо бывшего дома: окна в квартире светятся, значит, Голубика на

месте. О том, что творится сейчас в её душе, и думать страшно. Ивану Степановичу и Тамаре

Максимовне теперь уж, конечно, всё известно. Ох, только не столкнуться бы с ними на улице. Уж

этого-то ребуса с его уходом от Ирэн Ивану Степановичу не разгадать. Но что будет, если бывшие

тесть и тёща встретят его где-нибудь вместе с Ниной, с татаркой Ниной! Хотя почему это он

должен считаться с чьими-то националистическими предрассудками, хотя раньше он их

предрассудками не считал?

Пытаясь понять дерзкий шаг Голубики, Роман думает, что, может быть, у них и впрямь тот

редкий случай, когда жена оставляет ребёнка отцу? И если это так, то лучше общаться с ней

спокойно, не провоцируя на крайности. Хотя, скорее всего, Ирэн лишь выжидает, контролируя

ситуацию издали. Он наблюдает за окнами, а у неё какой-то свой способ. Голубика понимает, что

сейчас он ребёнка не заберёт – некуда. Но если почувствует неладное, то постарается их

опередить или просто попытается отнять Юрку прямо у них. Эх, если бы решить проблему с

квартирой… Но по заводской очереди она по-прежнему полагается только лет через десять. Вот

если бы купить свой дом или вступить в жилищный кооператив… Деньги, конечно, можно занять и

у родителей, однако будет честнее собственные проблемы решать самому, без всякой помощи со

стороны. По этой же причине не подходит и вариант бегства в Пылёвку. Надо придумывать что-то

другое. Перебирая все возможные шаги, Роман вспоминает, что родители рассказывали как-то о

байкальской станции Выберино, где им пришлось жить, когда он был ещё совсем маленьким. На

этой станции почему-то очень дешёвые дома. И тут случайно выясняется, что один из

электромонтёров в бригаде недавно прикочевал как раз из Выберино. Жалуясь на гнилой климат в

том месте и плохое обеспечение продуктами – а проще сказать, голодуху – он не отрицает одного:

дом там можно купить и за три тысячи. В Выберино работает деревообрабатывающий комбинат, и

потому деревом там хоть завались. Роман с удовольствием и сразу верит лишь в одно: в обилие

стройматериалов и дешевизну домов, но слова о гнилости байкальского климата слушает с

усмешкой. Да ведь о красотах славного озера поют на всех волнах. Не пугает и недостаток

продуктов: известно, что с огородом в деревне голодает только ленивый.

Взгляд Смугляны, когда Роман рассказывает ей о своих планах, заволакивает романтической

дымкой: ах, Байкал, ах, тайга, ах, хрустальная вода, ах, закаты над озером… Роман невольно

морщится от её восторгов, прося, чтобы серьёзное устройство жизни она не путала с

туристической экскурсией. Однажды, ожидая Романа с работы, Смугляна даже пробует нарисовать

их будущий домик, который сам собой выходит двухэтажным, с мансардой и красивым

балкончиком на втором этаже, с крутыми скатами крыш и с несколькими башенками, как у теремка.

Изображает и какие-то дополнительные пристройки, смысла которых не понимает сама, но

которые просятся для гармонии очертаний. Не забывает и красивую беседку для отдыха и,

главное, всюду цветы, цветы, цветы… В момент этих сладостных фантазий ей так сильно хочется

увидеть мужа, она готовит ему массу ласковых растроганных слов, но, увидев, что усталый Роман

недоволен её рисунками, ничего не понимает, злясь на его серость и приземлённость.

Уже поздней осенью Виктор Кривошеев предлагает Роману шабашку. Он работает личным

водителем директора кирпичного завода. Летом в здании управления завода протекла крыша,

которую требуется отремонтировать. Роман с радостью соглашается. Работать с Виктором одно

удовольствие, потому что, вкалывая, он тоже способен выкладываться по максимуму. Кроме того, у

него, как у всякого простого и компанейского директорского водителя, всюду знакомые, так что

проблем с материалами и оборудованием нет. Это и понятно, потому что по личностному

«спектральному анализу» Виктор – золотистый.

За работу они берутся вдвоём, но для начальства заключают договор на фиктивную бригаду из

пяти человек, в которую по паспортным данным входят Нина, Галя и какой-то брат Гали, которого

Роман никогда не видел.

Дома Роман уже только ночует, потому что на крыше они работают после основной работы и в

выходные дни. Вечерами приходят затемно, усталые до неспособности улыбаться. Оба молодые

мужчины мечтают об одном – заработать на собственный, но почему-то такой трудный угол.

Ужин Нина старается сварить точно к приходу Романа, чтобы выкроить время ещё куда-нибудь

прогуляться, развеяться. Понимая острейшую необходимость денег, Смугляна считает, что эти

деньги потеряют смысл, если, добывая их, Роман превратится в такого вот угрюмого бирюка.

140

Чтобы как-то противостоять влиянию тяжёлого физического труда на её будущего мужа, она

считает себя обязанной обеспечить ему хотя бы минимальную спасительную культурную

программу. Впрочем (что тоже важно), ей и самой не хочется из-за его работы замыкаться в

четырёх стенах. Тем более, при перспективе и вовсе расстаться с городом! Только вот Роман

почему-то всячески отнекивается от её предложений. Чаще всего дело не доходит даже до её

просьб. Намерения Смугляны сами собой испаряются уже оттого, что, вернувшись поздно и не

ценя её верного, терпеливого ожидания, Роман с полным равнодушием хлебает суп, совершенно

не осознавая того замечательного факта, что супов она не варила ни для кого на свете! (Да,

признаться, и варить их не умела.) Так неужели же все эти её старания лишь ради одного

небрежного «спасибо»!?

– Вкусно? – спрашивает она за столом.

– Ничего, есть можно, – отвечает он, сидя едва не с закрытыми глазами, но понимая, что и эти

слова её супе уже похвала.

– Ты меня не любишь, – обречённо заключает Смугляна.

Тут уж Роману приходится выныривать из своей полудрёмы и оправдываться. И всё же,

несмотря на усталость, принимать её пресное варево за какое-то вдохновенное служение ему, как

требует того сценарий, непросто. Помогает установка, что теперь им следует не ссориться, а

создавать дружную, сплочённую семью. Такую, где у Юрки будут братишки и сестрёнки. Вот чего не

надо сейчас забывать. Конечно, их отношения не назовёшь гладкими, только шлифовать их пока

что некогда.

– Давай не будем говорить об отношениях, – обычно предлагает он в такие моменты. – Когда

говорят об отношениях, то их уже не существует. Всё естественное незаметно.

– Даже любовь?

– Она – в первую очередь.

– Неправда, – возражает Смугляна, – если любовь незаметна, значит, её просто нет. Так и

скажи, что ты меня не любишь… Ну и хорошо, ну и ладно. Ну и всё. Всё кончено. Мы друг другу не

нужны…

– Срочно расходимся, разбегаемся, – продолжает Роман логичное продолжение пунктов, –

мучаемся, грустим, страдаем, вянем, сохнем, гроб, венок, кладбище… Но и тут беда – духовой

оркестр позвать забыли…

Подобная сцена происходит раза два в неделю. И всякий раз Нина демонстрирует отчаянную

готовность покончить с отношениями. К разрыву она, кажется, готова из любого положения. Но до

тех пор, пока об этом не заговорит Роман. Нанервничавшись до душевного паралича, они

замолкают потом дня на два. Смугляна с уныло опущенной головой и упавшими руками ходит

учиться, Роман – работать. Прожив всего-то ничего, они возбудили уже столько нервных бурь,

сколько у Романа с Голубикой не случалось за всё время, да, пожалуй, сколько не предполагалось

и на будущее. (Если б, конечно, это будущее было.) Но ведь с Ниной-то всё это из-за чувств,

которые у Голубики отсутствовали полностью. Это-то и заставляет терпеть…

Однажды Нина, не предупреждая Романа, на свой страх и риск покупает билеты в кино на

самый поздний сеанс. Роман, как обычно притащивший в себе двойную рабочую усталость,

поставлен перед фактом и впервые соглашается.

Фильм и вправду оказывается неплохим. По дороге домой Роман даже забывает об усталости,

перешедшей в своеобразное отупение. Вечер, почти уже ночь, мягкий и тёплый от выпавшего

снежка. Идти хочется не спеша, вдыхая обновлённый воздух.

Нина довольна его настроением, хотя Роман уже привычно старается прищемить в себе даже

намёк на какую-либо радость. Всякая возможность радости тут же напоминает ему Голубику,

ребятишек и мгновенно сгорает сама по себе. Но лучше этого не допускать сначала. Сейчас

Роману кажется, все эти трогательные прогулочки в кино неестественны для него. Всё это уже

пережито с Ирэн. По логике жизни ему теперь следует не развлекать себя подобными

променадами, а ласкать ребятишек, играть с ними, нюхать их душистые затылки…

Нина же намерена развить успех своего удачного мудрого хода с билетами.

– Тут недалеко есть один деревянный мосточек, – сообщает она, – давай прогуляемся…

Роман смотрит на неё с недоумением.

– А зачем нам туда идти?

– Просто так… Ой, ну как ты не понимаешь…

– По-моему, этот мосточек не так уж близко, – вздохнув, говорит Роман. – А ведь мне рано утром

на работу. Я просто мечтаю выспаться.

– Да-да, – холодно смиряется она с видом «ну как я могу не согласиться с таким важным

фактом».

Замкнувшись, она ускоряет шаги, и невинный снежок под каблуками её элегантных сапожек

скрипит пронзительно и с визгом.

– Разве нам недостаточно фильма? – оправдывается Роман. – Ну что нам на том мостике?

Постоим, потопчемся и назад?

141

– А ведь ты грубо ломаешь меня, – отвечает Смугляна, уловив его насмешку, – Да, мне хочется

просто пойти и, как ты говоришь, потоптаться на том мосточке. Да, я романтичная и, по-твоему,

глупая. Но уж какая есть. Я хочу быть незаурядной, а ты сковываешь меня в этом стремлении…

Мне бы вообще, наверное, лучше жить в одиночестве, без семьи, и делать какое-нибудь большое

дело, чуть ли не для всего Человечества. Пойми мою натуру… Меня постоянно куда-нибудь влечёт.

Если бы я жила в другие века, то именно я пошла бы в Иерусалим или поплыла за три моря.

– Или за четыре, – устало и от этого ещё более язвительно поддакивает Роман. – Только в тех

твоих далёких веках больше было не романтики, чтоб ты знала, а грубой, можно сказать,

полускотской жизни. Очутившись там, ты наверняка захотела бы мотануть куда-нибудь ещё… И

зачем только у нас эту мечтательность возводят едва не в культ? У нас даже есть писатели-

мечтатели, а учителя в школах призывают учеников мечтать. А по-моему, так это вид психического

расстройства, мешающего жить. У меня вот тоже была одна глупая мечта… Ну, так это в детстве…

По логике-то, мечтательность взрослых людей идёт от плохой, невыносимой реальности. Но ведь

жизнь-то у нас нормальная. Где-нибудь в Америке живут и похуже. И ничего. А мы всё мечтаем,

уносимся куда-то в тридевятое измерение, а в реальной жизни, которая на самом-то деле только

одна, никак не научимся жить. Так что, извини, но мой Иерусалим сейчас на крыше, которую мы с

Витькой заливаем гудроном, чтобы летом на ней не образовывалось трёх или четырёх морей. И ты

должна это понимать. Потому что дом, на который я хочу заработать, нужен и тебе. Неужели ты не

понимаешь, что я просто устаю? Ты посмотри на меня внимательней… Я не привык жаловаться, а

в этой ситуации так даже и права хныкать не имею. Мне стыдно от своих жалоб. Но что мне

делать, если ты не видишь этого сама?

Смугляне обидно, что ей в ответ на его неожиданное признание приходится молчать о своих

трудностях, с которыми уж она-то справляется. Или он думает, что уколы в поликлинике – это так

себе, комариные укусики? Ему-то что: чувствуя от неё постоянный запах лекарств, он лишь

посмеиваться над её затяжной «простудой», а вот знал бы он всё. Правда, и хорошо, что не знает

и не задумывается об этом всерьёз. Но разве не обидно быть лишённой даже права на

сочувствие?

– Но ведь и я устаю, – всё же возражает она, – у меня тоже масса дел. Всем известно, как

загружена современная женщина…

«Ох, уж эта современная женщина», – лишь хмыкает про себя Роман.

В очередное воскресенье Галя предлагает Смугляне съездить к мужчинам на их крышу, отвезти

обед, а заодно помочь, чем смогут.

Трудности подъехавших помощниц начинаются с того, что они не могут подняться на крышу по

открытой пожарной лестнице, сваренной из уголка и ребристых арматурных прутьев, которая под

ногами ходит ходуном. Роман и Виктор едва убеждают их, что всё это достаточно прочно, только

пусть они лезут, не глядя вниз. Забравшись, наконец, и отойдя от страхов, помощницы с минуту

любуются открытым видом сверху. Мужчины в эту минуту уже жуют привезённое, не разбирая, что

именно хватают. Помощницы ради интереса берутся за «отдыхающие» лопаты, не могут их

поднять и потом некоторое время растерянно смотрят со стороны на эти инструменты,

облепленные асфальтом.

Сегодня Роман и Виктор ровняют обширную яму на крыше, в которой летом застаивается целое

озеро дождевой воды. Для этого на кровлю поднято два зиловских кузова горячего асфальта

(шоферу, привезшему асфальт в выходной день, они заплатили, а поднял его на автокране сам

Виктор). Эту дымящуюся гору асфальта, сваленного на краю холодной крыши, они сначала

защитили от ветра кусками картона и фанеры. Теперь, нагружая асфальт на железный лист, они

стягивают его к провалу. Работать нужно быстро, чтобы эта гора не успела схватиться. И тут-то

Смугляна, никогда ещё не пробовавшая длительной физической нагрузки, оказывается

потрясённой работоспособностью мужчин. Чтобы почувствовать себя полностью вымотанной, ей

хватает и получаса каких-то маломальски напряжённых действий. Роман же, как она замечает,

своей неутомимостью превосходит и атлетически сложенного Виктора. Сколько же ему нужно таких

вот её усталостей, чтобы и у него не поднимались руки? У Смугляны уже апатия ко всему, а

мужчины, в промокших от пота, дымящихся на холоде старых свитерах, так же азартно орудуют

тяжеленными лопатами. Трудно представить, что они в таком темпе работают с утра, и так же

будут вкалывать до темноты. Виктор между делом успевает отпускать в адрес своей жены шуточки,

за которые дома она бы кинулась мутузить его кулачками, но здесь её целомудренный слух будто

заложен. Здесь мужики работают и здесь они правы во всём. Дома-то они, конечно, рассказывали,

что работают тут, но не рассказывали, как работают. Да об этом словами-то, пожалуй, и не

расскажешь.

В этот день к Смугляне приходит понимание, почему вечером Роману не до ласковых слов и

почему спит он неподвижно, как большое горячее пятно, неприятно пахнущее гудроном. Его

усталость, оказывается, сильно отличается от её усталости. Прижавшись к нему этим вечером под

одеялом, она вдруг впервые осознаёт, что не любить этого человека и не верить ему просто

нельзя. И всю свою будущую жизнь с Романом она видит уже чуть иной: сегодня с их

142

воображаемого домика снят за ненадобностью весь второй этаж вместе с балкончиком,

башенками и флюгерами. Нина впервые задумывается о неизбежности деревенского хозяйства с

каким-нибудь там обывательским поросеночком или телёночком, правда, со звёздочкой на лбу.

Кстати, вот там-то ей не придётся приспосабливаться к разным сумасшедшим старухам, там она

станет полноправной хозяйкой. И вот тогда-то в их доме будет полный порядок, к которому

стремится Роман. Думая так, Нина чувствует, что теперь даже серое слово «хозяйка» наполняется

для неё неким приятным значительным смыслом. «А всё-таки в нашей встрече есть высшая

предопределённость, – почти торжественно думает она. – Если в жизни встречаются два человека,

значит, с того самого дня, как они родились, линии их судеб сразу направляются не параллельно

друг другу, а под углом, необходимым для будущей встречи».

Утром, когда Роман собирается на работу, Смугляна будто между прочим замечает, что теперь,

когда им уже ничто не мешает, их отношения можно бы оформить и официально.

– В общем-то, я не против, – вынужден ответить Роман, – только вначале надо в мой паспорт

поставить штампик о разводе… Короче, в суд надо шагать.

– Вот и сходи завтра.

– А ты не внимания, что я работаю все дни?

– Ну, так возьми для этого перерыв, или как там у вас называется, отгул.

– Не могу.

И Нина оказывается в тупике: обижаться тут или не надо? Он и впрямь не может или не хочет?

Как бы там ни было, но через неделю Роман отпрашивается на заводе, они идут с Ниной в ЗАГС

и подают заявление. Для ЗАГСа Смугляна старается одеться поторжественней, но там всё

спокойно, без официальности. Роман забыл сказать ей, что подача заявления – это обыкновенная

формальность. На неё можно и в комнатных тапочках прийти.

В день, когда вся работа на крыше подходит к завершению, туда с пыхтением вползает какой-то

контролирующий чин в серой шляпе.

– А бригада где? – осмотрев сделанное и не найдя, к чему придраться, спрашивает он.

– Да вот, вся бригада здесь, – смеясь, отвечает Роман.

– Только не надо мне байки рассказывать, – с какой-то едкой присадкой произносит этот

человек, – вдвоём-то вы бы тут пупы поразвязали.

– Да шутит он, конечно, – говорит Виктор, – бригада только что ушла. Мы остались, чтобы

прибраться. У вас же есть полный список…

– Шутники, понимаешь, – желчно бросает учётчик, потуже, до ушей, чтобы не сдуло, натягивает

шляпу и толстозадо слазит по лестнице.

– Этого гуся лучше не дразнить, – говорит Виктор.

– А что он может сделать? Работа закончена – всё равно платить надо.

– Не волнуйся, он придумает что сделать. Изменит расценки, да и всё. И не только нам, но и

всем, кто будет за нами. Никто ведь толком-то не знает, сколько на самом деле может сделать один

работяга. И этот гаврик не знает. У него понимание бумажное – как напишут. Он просто

пересчитает всё, что мы сделали, и утвердит как норму. Так нас потом точно зашибут.

В честь окончания шабашки жёны готовят работникам торжественный ужин с бутылочкой.

– А здоорово так вкалывать, – говорит Роман, повеселев за столом, – вот всегда бы так!

– И всегда бы так зарабатывать, – добавляет Виктор.

– Я о том и толкую. Может, подвернётся что-нибудь ещё?

– Ну, подвернётся, так я свистну. Теперь-то уж мы сработались…

Только, нет, не подвернулось, к сожалению, больше ничего.

…Снова очнувшись от сна и удивившись внезапному провалу, Роман видит всё тот же

блестящий шар на зелёных иглах, но только комната наполнена теперь мягким теплом. А из

динамика в комнате хозяйки, пока ещё предусмотрительно приглушённого, брызжет, как

шампанское, зажигательная музыка: «Кубинский танец», который так виртуозно умеет играть на

баяне Серёга. Всякий праздник начинается с самого утра, а этот – тем более.

Смугляна, впервые за долгое время обнаружив Романа в приподнятом настроении, радостно

блестит чёрными глазами. Сегодня его не надо уговаривать, разворачивая к веселью. Позавтракав,

они выходят из дома и окунаются в город, напитываясь его сильным, здоровым, праздничным

настроением, глазеют на всякие шумные мероприятия, на весёлых, предварительно хмельных,

необыкновенно отмякших людей. Во все души к концу года стекается доброта. И всем она кажется

обыкновенной и недорогой.

Пройдясь по улице, они сворачивают в заснеженный парк с аллеями яблонек дичек. Смугляна

смешно и невысоко подпрыгивает под деревьями, пытаясь достать ветки с ягодками. Роман как

ребёнка усаживает её себе на плечо, и Нина набирает горсть холодных, вымерзших и пыльных,

даже в этом заснеженном парке, яблочек. Она в восторге оттого, что люди, гуляющие по аллеям

опять же засматриваются на них. Сегодня тут многолюдно, но никто, кроме них, не решается на

такие выходки, в чём Нина видит некую приподнятую исключительность их радости и счастья.

Сегодня всё кажется необыкновенным. В будний день – это был бы парк, да парк, сегодня же он

143

какой-то волшебный, будто насыщенный искристой энергией. И не только парк. Сегодня и весь

день таков, и всякая его дорогая минута. Люди хитры – они придумали этот праздник, чтобы

скрасить суровую зиму, чтобы как-то развеселить себя и развеять уныние. Понятно и то, почему

этот праздник семейный. Мороз-то поневоле прижимает всех друг к другу. Куда ж зимой из дома, из

семьи?

В квартиру они вваливаются уже в сумерках, чуть усталые, переполненные цветными

впечатлениями, помня, что впереди ещё главное. Тяжёлая тёмно-зелёная бутылка шампанского,

вроде как специального ночного новогоднего вина, обещает им сегодня особо тёплые уютные

минуты. Для Романа весь ушедший – необычайно ясный, слепящий снегом – день наполнен

Смугляной, её милым, и, без всяких сомнений, красивым лицом. Пожалуй, Новый год считается

семейным праздником ещё и потому, что придаёт жизни боольшую значимость. Лента обыденной

жизни в том месте, где располагается Новый год, находится под увеличительным стеклом. И

жизненное течение, как на какой-то быстрине, заметней всего именно в Новый год. Конечно, и в

прочие праздники хорошо быть с тем, кто тебе симпатичен, но уж этот-то надо обязательно

встречать с главным своим человеком. Уже тот факт, что в эту центральную ночь года Роман и

Нина будут вместе, узаконивает их союз покрепче всякой регистрации.

Галя и Текуса Егоровна радостно хлопочут на кухне в облаке вкуснейших ароматов чеснока,

жареных котлет, запекаемой курицы. Разрумянившаяся Нина, как виноватая прогульщица, скинув

пальто, спешит к ним. Через полчаса сквозь музыку радиоприёмника женщины слышат стук сенных

дверей, а, быстро убавив звук, – шорохи по стене: кто-то незнакомый ищет в темноте ручку двери.

Женщины радостной троицей выходят в коридор, чтобы встретить каких-то неожиданных, как

сюрприз, новогодних гостей. Дверь открывается, и за порогом оказываются родители Смугляны.

Впереди Гуляндам Салиховна, а ней Дуфар Чопарович. Все в доме сегодня уже настолько

пропитаны праздником, что вид хмурых людей кажется даже ненормальным. Казалось, они входят

к ним из каких-то серых будней, миновав музыку и весёлую ауру города по какому-то серому, почти

траурному тоннелю. Их лица откровенно мрачны. Гуляндам Салиховна, окидывает Галю и Текусу

Егоровну таким взглядом, словно те работницы притона, куда завлечена её дочь. Галя, невольно

потупив взгляд, возвращается на кухню, а Текуса Егоровна вдруг и впрямь наподобие какой-то

прислуги лебезит, едва не раскланиваясь перед гостями. Отец Нины втаскивает в коридор два

таких больших мешка, что, пожалуй, его-то хмурость понятна: протащившись по городу с такой

поклажей, подрастеряешь любую весёлость. Но, кажется, и душевного груза привезли они не

меньше. С осени он накапливался, не прорываясь ни единой строчкой письма, но теперь уж всё – к

концу года этот груз перестал вмещаться в них, вот они его и привезли.

Наконец, более пристально и сурово взглянув на дочь, Гуляндам Салиховна сообщает, что в

мешках мясо и мороженая рыба. Их надо пристроить где-нибудь на холоде. Роман заверяет, что он

сейчас же всё это сделает, пытается помочь новой теще снять пальто, но та смотрит на него

долгим брезгливым взглядом и, как что-то грязное, отстраняет протянутую руку. Отец Нины,

сухощавый, смуглый и вроде бы спокойный человек, видя Романа, невольно улыбается, но,

повернувшись к жене, тут же гаснет.

– Ты почему ушла из общежития? – набрасывается Гуляндам Салиховна на дочь, едва войдя в

их комнату и даже не осмотревшись там.

– Мама, но ты же понимаешь, что мы…

– А ты, развратник, почему не возвращаешься к своей жене и детям? – тут же скакнув взглядом,

перекидывается она на Романа, вернувшегося из сеней, куда он отнёс мешки.

Конечно, ответа на этот скандальный выпад не требуется. Роман вопросительно смотрит на

Смугляну – всё это слишком далеко от спокойного разговора, обещанного ей. Неожиданное

презрение Гуляндам Салиховны и её крайнее раздражение буквально взрывают его. «А это не твоё

дело, старая дура!», – хочется отрезать Роману. Но матери девушки, с которой предстоит

расписаться, такое не говорят. . К тому же, никакая она не дура и тем более не старая. Даже

напротив, Гуляндам Салиховна – женщина кровь с молоком. Она больше похожа на сестру

Смугляны, чем на её мать. С мужем они примерно одного возраста, но тот выглядит несколько

заезженно. Роману, недавно вычитавшему в настенном календаре индийскую пословицу «На мать

смотри – дочь бери», порадоваться бы, что Смугляна со временем станет такой же симпатичной,

но тут поневоле задумаешься и о другом: а если и такой же грубой?

– Понимаете…

– Ничего мы не понимаем! И понимать не хотим! Ты должен вернуться к жене! А дочь нашу

оставь! Зачем ты погубил её невинность? Кому она теперь нужна? Как замуж выйдет? Наши

обычаи строги… Ты всю жизнь её перековеркал!

Роман едва сдерживает усмешку. Зря всё-таки он сразу не осадил эту разгневанную гостью.

Впрочем, и сейчас ещё не поздно.

– А вот не хочу я домой, – специально улыбаясь, как дурачок, сообщает он, – мне тут больше

нравится.

И Гуляндам Салиховна уже попросту взрывается. Если бы Роман не знал заранее, что она

144

учительница, то теперь ни за что бы в это не поверил. Смугляна, слыша её лихо закрученные

маты, стоит открыв рот.

– Мама, замолчи! – пытается остановить она. – Не говори этой гадости, или я перестану

уважать тебя. Ты же не такая… Зачем ты так?!

Скандал выходит затянутым и нервным. Дуфар Чопарович в начале поддакивает жене, потом

слушает с удивлением, поскольку её неутомимость неожиданна даже для него, потом откровенно

скучает. Роман видит, что гость очень устал и с дороги ему хочется есть, тем более что запахи

жареного протекают с кухни и сквозь закрытую дверь. Супруги вообще слишком неравны в своей

активности. Гуляндам Салиховна просто какой-то энергетический бугор, а Дуфар Чопарович, если

можно так выразиться, энергетическая впадина. В то время, как Гуляндам Салиховна ходит и

бушует, её муж сидит и помалкивает, будто опасаясь, что ненароком перепадёт и ему.

У самого Романа уже трещит голова. А бедные, бедные Кривошеевы и Текуса Егоровна!? Им-то

за что в самый радостный и светлый праздник такой «сюрприз»? Роман снова пытается вставить

хотя бы слово, но его обрывают. И тогда, уже не слыша, о чём конкретно кричит в этот момент его

новая тёща, он подходит к Смугляне и обнимает её сзади. Словесный поток Гуляндам Салиховны

клинит, рот остаётся по-смешному широко открытым.

– Я её не оставлю и никому не отдам, – на фоне вновь прорезавшейся новогодней музыке,

спокойно и чуть с усмешкой сообщает Роман.

– Отойди от неё! – с новой экспрессией, ужасом и визгом кричит мать, глядя на его ладони,

скрывшие всю грудь Нины, – не пачкай!

Гуляндам Салиховну потрясает, что дочь-то и не противится этим объятиям! Так она что же, на

его стороне?! Гостья набрасывается на руки настырного наглеца, пытаясь расплести их пальцы.

Роман сверху вниз спокойно смотрит на её натужное старание. Не справившись с пальцами,

Гуляндам Салиховна вдруг подпрыгивает и плюёт Роману в лицо. Нина, вскрикнув от стыда,

закрывает своё лицо ладонями. Роман делает глубокий вдох, всеми силами подавляя приступ

бешеной ярости. Так бы взял её за шкирку и встряхнул как следует! Однако на провокацию лучше

не поддаваться. Сейчас достаточно одного ошибочного шага, чтобы всё полетело в тартарары. А

на какой-то другой вариант своей жизни у него уже не хватит сил. Так ему кажется.

– Ничего, ничего, – говорит Роман, вытирая лицо о своё и о плечо Смугляны, но, так и не

расцепляя рук, – а я вот такой, что вынесу и это. Да это просто пустяки. Давайте-ка что-нибудь

поинтересней да повеселей…

Однако чего-либо нового Гуляндам Салиховна придумать не может. Она подбегает и с

прискочкой, почти так же, как сегодня Нина прыгала за ягодками в парке, плюёт снова.

– О! Вторая попытка куда удачней! – комментирует Роман, снова вытираясь. – Может, ещё!?

А ведь это уже смешно, и он вдруг разражается таким хохотом, какого Смугляна ещё не

слышала от него никогда. Роман хохочет так, что Нина в его объятиях чувствует себя как внутри

мехов гармошки.

Изумлённая его реакцией, Гуляндам Салиховна крутит пальцем у виска и плюхается на стул.

– Ты посмотри, что творится, – почти любуясь, говорит она мужу.

Дуфар Чопарович что-то коротко и недовольно отвечает ей по-татарски. Гуляндам Салиховна,

видимо, вспомнив о своей национальной принадлежности, снова поворачивается к Роману.

– Но ведь ты же русский… Вот и искал бы себе русскую. Чего ж за татарку-то уцепился… Может

быть, ты и калым заплатишь?

– Нет, не заплачу…

– А что так? Кишка тонка?

– Да вы и так перебьётесь…

Гуляндам Салиховна уже даже и не обижается. Машет на него рукой, по-своему говорит с

мужем, спрашивает о чём-то Смугляну. Та отвечает по-русски, но из её ответов «да», «нет», «не

знаю» ничего не понять.

– Ой, мама, да успокойся ты, мы будем жить прекрасно, – несколько раз убеждённо говорит она.

Роман отпускает, наконец, Нину, садится на кровать. Бурный разговор или даже ругань только

теперь уже по-татарски продолжается. Вот тебе, бабушка, и Новый год… Вот и светлая высота

года. Какая уж тут высота? Была низина, низина и есть. А день между тем уходит. И не только

день, но и целый год. Роман украдкой смотрит на большие настенные часы хозяйки: минутная

стрелка уже настигает часовую около цифры «12». Странно, что в этом шквале он ещё о чём-то

рассуждает и даже чувствует время.

Поймав его взгляд, на часы смотрит Смугляна, потом родители. Скандалить уже некогда. Всё

приходит в какое-то ленивое вынужденное автоматическое движение навстречу неминуемому

событию. Как бы там ни было, но время всё равно всасывает всех без разбора в одно горло.

Спонтанно возникает некое подобие примирения. Нина бежит на кухню, приносит салат оливье,

часть которого отдана с общего стола, с большими, спешно нарезанными кусками хлеба. Перед

Кривошеевыми и хозяйкой неловко – намечали ведь посидеть все вместе. Роман тихо, без лишнего

выстрела открывает шампанское, разливает по гранёным стаканам. Последние мгновения старого

145

года за этим столом наполнены молчанием. За ширмой у Кривошеевых работает телевизор,

похожий на окно, распахнутое в весёлый, бушующий радостью мир. Здесь же всё как на печальном

тусклом острове. Здесь Новый год поджидают настороженно и тайно. Потом за ширмой звучат

куранты, Кривошеевы радостно и одновременно кричат друг другу поздравления. Что-то невпопад

вставляет там и Текуса Егоровна. Все, но так, словно каждый по себе, поднимаются и здесь.

Чокаются, едва попадая по стаканам, будто прикасаясь этими стаканами друг к другу. И всё-таки

молчать в такой момент – это уж совсем не по-людски.

– Ну, ладно, давайте за всё хорошее, – произносит Роман самое нейтральное, что только

находится, – чтобы жизнь в новом году была получше.

– За то, чтобы в новом году ты спокойненько оставил нашу дочь, – язвительно добавляет

Гуляндам Салиховна.

– Видимо, с ребёнком в подоле… – даже неожиданно для себя самого досказывает Роман.

Нервная гостья захлёбывается шампанским и падает на треснувший стул, стискивая свою

большую левую грудь. Дуфар Чопарович бросается к сумке за таблетками. Гуляндам Салиховна

медленно приходит в себя. Первые двадцать минут нового, уже наступившего и, как обычно

считается, счастливого года проходят в заверениях и клятвах Нины, что это всего лишь неудачная

шутка. Роман, не совсем веря искренности припадка новой тёщи, равнодушно наблюдает за

случившейся суматохой со стороны. Ему кажется, что плевки этой маленькой, толстенькой

тётеньки с аппетитным, но туповатым подбородком никак не высыхают на лице, его постоянно

тянет утереться. «Ничего, ничего, это ещё не всё», – мысленно обещает он ей, не в силах

справиться с неприязнью. Хорошо ещё, что после шутки про ребёнка Гуляндам Салиховна мягчает,

сообразив, что дела-то и впрямь могли быть хуже.

Вся ночь проходит в ссоре, правда, уже на блеклых, пониженных тонах. Все клюют носами, но

лечь некуда. Ай да праздник! Ай да Новый Год!

Утром, после новогодней ночи, улицы светлыо и безлюдны. Лишь изредка встречаются

пьяненькие, утомлённые ночным весельем прохожие. Роман и Нина провожают родителей до

автобусной остановки. Родители спешат, чтобы не опоздать на утренний поезд.

– Мама, папа, – говорит им Смугляна на прощание, – я хочу, чтобы вы успокоились. Верьте, у

нас всё будет прекрасно.

Гуляндам Салиховна беспомощно и бессильно машет рукой, влезает на высокую для неё

подножку, садится у окна, демонстративно глядя куда-то вперёд. Автобус трогается и увозит её

непримиримо застывший, как на монете, профиль.

– Не держи на них зла, – просит Нина по дороге домой. – Пойми, какое это для них потрясение.

– А ведь я не нравлюсь им не столько своей биографией, сколько тем, что я русский. Таких

«интернационалистов» как они ещё поискать…

– Я и сама не ожидала этого. Мама просто перенервничала, вот и несла всё подряд. На самом

деле они другие. Всегда: и дома, и в школе – они внушали мне, что все люди равны. Они

постоянно говорили о том, что нации со временем перемешаются, что всё это – веление времени.

Да разве не так думаем мы все? Но у нас всё будет хорошо, правда? Мы им докажем.

– Докажем, – говорит Роман как-то уже без энтузиазма.

«Докажем», – повторяет он и для себя, только ещё более бесцветно. «Значит, будете

заниматься оздоровлением крови наций?», – вдруг откуда-то изнутри откликается Иван

Степанович, но почему-то с едкостью Гуляндам Салиховны. «Ну, а что поделаешь? – отвечает им

Роман. – Надо же кому-то и этим заниматься». «Только ты, очевидно, не знаешь, что у самих этих

«оздоровителей» жизнь складывается не очень сладкой и удачной», – продолжает этот

воображаемый Иван Степанович то, что на самом деле никогда не говорил. «Ну что ж…», – только

и отвечает Роман, пожимая плечами.

Да, ему остаётся лишь одно: новую семью следует строить как можно крепче, сколачивать её

самыми сильными гвоздями. Так что, впредь о родителях Нины ни слова плохого! Подумаешь,

плевки… Как будто на тебя никто никогда не плевал… Хотя, в общем-то, конечно, никто. Но всё

когда-то происходит впервые… Можно, оказывается, пережить и такое… Однако же, как чисто

внешне похожа Смугляна на этих совершенно чужих, совершенно несовместимых с его жизнью

людей! Но тут момент лишь усмехнуться над собой – а на кого же ей ещё походить?!

Теперь хочется только спать. Какой уютной и доброй покажется им сейчас их узкая кровать.

Да здравствует наступивший новый год! Говорят, как встретишь его, так он потом и пройдёт. Ну,

это мы ещё посмотрим! Мало ли что говорят…

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Свой дом

Поезд в сторону заветной станции Выберино, где есть дешёвые дома, уходит рано утром, ещё в

146

темноте. И хоть Романа обычно корёжит трогательность проводов, Смугляна считает своим долгом

проводить его в столь значимую для них поездку. До начала её занятий в институте ещё много

времени, она едет с Романом на вокзал и с последним прощальным взмахом руки вдруг даже

неожиданно для себя чувствует, что словно вымахнула откуда-то ощущение свободы, что вместе с

Романом проводила на время и все свои мучительные проблемы. Ну прямо как в сказке: взмахнула

царевна одним рукавом – озеро возникло, взмахнула другим – лебеди по озеру поплыли. Это

освобождение кажется лёгким, как отдых, хотя постоянная свобода ей теперь как будто и ни к чему.

Может быть, двое суток одиночества помогут ей, наконец, собрать в одно свои мысли и чувства?

Но случается так, что уже вечером того же дня она, возвращаясь из института, встречает на

остановке Алексея – давнего знакомого, живущего теперь где-то на севере области. Алексей был

сокурсником и другом её первого мужчины, Леонида, и прежде тоже заглядывался на неё. Нина

тогда даже какое-то время раздумывала, кому из них отдать предпочтение, пока более напористый

Леонид сам не пригнул её к себе. Перед Алексеем же у неё осталось чувство некой

задолженности, поскольку тот отстал лишь в силу более тонкой души и скромности.

Удивительно, что их встреча случается сегодня. Каждый вечер Нина почти в одно и то же время

возвращается домой, но Алексей появляется почему-то именно в этот! А разве что-нибудь на свете

происходит просто так и без всякого смысла?

Алексей, кажется, остался таким же, как и был, разве что чуть раздался вширь, если только это

не эффект меховой куртки с меховым же капюшоном, отброшенным на спину. Да ещё его мягкая

борода, которая была и раньше, но теперь «потяжелела». Пышная же собачья шапка окончательно

завершает образ этакого романтичного северянина. Их разговор сразу завязывается в неком

игривом, рискованном ключе. В какую сторону клонит Алексей, только куда уверенней, чем прежде,

Смугляне объяснять не надо, но это её не смущает, а лишь напоминает о прошлой задолженности.

Нина удивлена другому: она почему-то не может сопротивляться даже лёгким его намёкам. Значит

не во многом изменилась и она: как не умела говорить мужчине «нет», так и не научилась. Слова

Алексея плавят её и покоряют, переворачивая все мысли, принципы, жизненные намерения. А

ведь вскоре ей предстоит вообще уехать из города. Конечно, с планами Романа она соглашается,

но не сказать, чтобы с большой радостью. Ведь на этом-то, можно сказать, и заканчивается её

короткая, свободная молодость. Что ж, пусть молодость уходит, но кто вправе лишить женщину

возможности проститься с ней? Почему бы эту встречу с Алексеем не сделать своеобразной

отступной жертвой городу, в который её когда-то влекло, как магнитом? Сегодня она устроит

прощание с молодостью и с городом. Роман же от этого не потеряет ничего, ведь Алексей –

интеллигентный, чистый, здоровый мужчина. Напротив, возможно, в чём-то Роман даже выиграет.

Потому что чем полней и качественней расстанется она с городом, тем более полноценной

сельской женой станет после.

Конечно, новости о своём замужестве она от Алексея не утаивает (надо всё-таки быть

порядочной), только известие это не кажется старому другу особо значительным. Слегка кивнув

головой, он с понимающей и чуть ироничной улыбкой соглашается учитывать данное

обстоятельство. Однако куда ж им податься? Не прийти домой в первый же день отъезда мужа

нельзя. И тогда Смугляна, ещё не зная, как может сложиться ситуация после, приглашает Алексея

в гости, купив по дороге торт, на который при Романе не решалась, помня, как достаются тому

деньги.

На квартире выходит курьёз. Нина, оставив гостя на кухне, идёт переодеться в комнату, и тут на

кухне появляется Виктор – в одной майке, с упругими, серьёзными бицепсами. На его скулах

играют желваки – он только что из-за какой-то мелочи поцапался с Галей. И гость затихает, как

мышь. Каким бы суровым северянином ты ни казался в куртке, но против рабочих мускулов совсем

не романтичного горожанина не попрёшь. Нина говорила, что мужа нет дома, а это кто? И чего он

такой агрессивно-недовольный? Стоит, раздражённо ковыряется спичкой в зубах и молчит. И тогда,

не выдержав паузы, слегка припухший гость принимается на всякий случай извиняться, сбивчиво

объяснять откуда он знает Нину, рассказывать о случайности сегодняшней встречи.

Вообще, шагая по сектору частных домов, Алексей думал, что их ждёт какой-то приветливый

домик с веничком у крылечка и с висячим замочком на двери. Он с томным предчувствием

представлял, как прохлада выстывшего за день дома медленно сменится уютом от печки,

щёлкающей дровами, а потом прохладой ещё непрогревшейся постельки. Здесь же и готового

уюта хоть отбавляй, только в довесок к нему ещё и куча всякого лишнего люда.

Виктор, не смотря на раздражение, быстро врубается в чём тут дело, слушает гостя строго, по-

прежнему без улыбки, лишь изредка кивая головой. Алексей, выложив всё, уже не знает, что

дальше бормотать – прямо хоть на свою незапятнанную биографию переходи. Но тут к Виктору

подходит Галя в скромном домашнем халатике и, после ссоры расскаянно повиснув на его плече,

так же внимательно начинает слушать. Обомлевший северянин улыбается ей, как спасению –

понято, что бить его здесь уже не будут. Однако теперь он теряется, как нашкодивший

первоклассник; очень уж неловко за свои трусливые пояснения, которые хошь не хошь, а выдают

какую-то его вину и намерения. Но Виктор смеётся, отходчиво приобнимает жену и знакомство

147

начинается весело. А когда комичность ситуации, суть которой состоит в том, что за настоящего

мужа принимается сосед, раскрывается и хозяйке, вдруг закатившейся от хохота, то всем даже

нравится, что Романа нет дома. Ведь иначе и анекдота бы этого не получилось.

Накрывается стол, и из сумки Алексея выныривает какая-то затейливая иностранная бутылочка.

Текусу Егоровну почему-то больше всего впечатляет эта заморская диковинка, каких не бывает в

здешних магазинах. Так что, почтение гостю обеспечено: люди с такими подарками кажутся ей

пришельцами из какой-то другой жизни. Алексей охотно поясняет хозяйке, что это кубинский ром,

который, в общем-то, не очень хорошо подходит дамам, однако данная дама так изумлена, что

согласна испытать и ром. Пузатую бутылку из-под этого чудесного напитка она обязательно

оставит на память, чтобы похвастаться ей перед Сан Санычем. «Вот, – в шутку упрекнёт она его, –

если б ты такие приносил…» И хотя после первой же рюмочки каждый понимает про себя, что

русская-то водка куда достойней этой коричневой негритянской самогонки, первое впечатление от

вида загадочной бутылки уже не стереть.

Вечер выходит тёплым и непринуждённым. Алексей малословен, зато хорошо располагает к

разговору других. Он похож на магнит, к которому нельзя не податься: и сидит уже совсем вольно,

и смотрит открыто. И вообще, это же чёрт знает что за мужчина: с чёрной, ровно подстриженной

бородой, контрастирующей с его бледной кожей, с чуткими, чуть навыкате глазами. И всех за

столом он, кажется, делает тоже пластичными, раскованными, ласковыми. Смугляна смотрит на

него с неисчезающей улыбкой, опасаясь даже, как бы за общим столом с этой улыбкой не

переборщить. Алексей чуть округлился животиком, но это лишь усиливает его импозантность. Нина

несколько раз подчеркнуто сокрушается, что здесь нет Романа, пропускающего такое интересное

общение. Алексей относится к Смугляне подчёркнуто дружески и если бы она не была татаркой, а

он кем-то вроде грузинского еврея, то, явившись сюда, они могли бы представиться братом и

сестрой.

Но вот с крепким ромом покончено, торт, которым тоже куплено немало тёплого расположения,

съеден, и всех тянет в сон. Порядочность и дружественность гостя становится уже столь

несомненной, что Текуса Егоровна с удовольствием выдаёт ему матрас, подушку и хрустящее

фирменное постельное белье, а Нина, поскольку это гость Мерцаловых, стелет ему в своей

комнате на полу. Тем более, что у всех посторонних, несмотря на первоначальный конфуз Алексея,

создаётся впечатление, что это и вовсе какой-то друг Романа.

Потом в их комнате с двухстворчатой демонстративно распахнутой дверью, но с хорошо

обозначенными нейтральными разговорами, от которых им невыразимо скучно, Алексей и Нина

сидят до той поры, пока в проходной комнате не устанавливается здоровый храпоток хозяйки, а за

ширмой – сонное неразборчивое бормотание Виктора. Томиться дальше уже нет сил: пальчики

Смугляны давно кипят и плавятся во влажных ладонях гостя, и через этот чувственный канал

сказано и сделано друг с другом уже столько, что и остаётся-то лишь чуть-чуть. Их просто колотит

от самой невероятной рискованности ситуации. Нина устраняет свет неожиданно громко

щёлкнувшим выключателем, и резко вспыхнувшая темнота заставляет на мгновение сжаться. Они

раздеваются и укладываются по своим спальным местам. Нужно, чтобы дом угомонился

окончательно, уже без всяких сомнений. Спустя несколько минут Смугляна всем своим кипящим

мурашками телом слышит, как Алексей, беззвучно подойдя по плотному нескрипучему полу, тенью

стоит у кровати. Потом дрожащими пальцами нащупывает её ладонь с нежными, податливыми,

ещё за столом уговорёнными пальчиками и тянет к себе. Слова и звуки тут не нужны и

невозможны: Смугляна повинуется, как восковая, беззвучно и отчуждённо, подобно панночке из

гоголевского «Вия». Вся минувшая спонтанная вечеринка была невидимо для всех

профарширована их единым порывом и инстинктом, пора уж и завершить тайно выстроенные

события.

Потом, обнявшись на полу, они прислушиваются ещё раз. Конечно, это далеко не та

благоговейная, умиротворяющая тишина, которую наутро через несколько часов пути услышит

Роман на станции Выберино, но им годится и эта. Собственно, риск тут невелик. И Текусу Егоровну,

и Кривошеевых, привыкших к жизни такой же молодой пары за ширмой, вряд ли встревожит во сне

какой-нибудь случайный звук. Скрипучая же кровать хозяйки выдаст и малейшее её шевеление.

Чтобы беззвучно вскочить и нырнуть под одеяло на своей кровати, Смугляне хватит и секунды.

Нина не любит скованности и зажатости во время интимной близости, её постоянно бесит

необходимость разряжать эмоции внутрь себя, а не наружу, но в этот раз сдержанность становится

садняще-сладкой. Сегодня она похожа на огненный выжигающий смерч в тесном пространстве

сердца и души. Именно это-то беззвучное, закованное внутрь неистовое, отчаянное наслаждение,

кажется, просто взорвёт Смугляну изнутри. Она понимает, что поначалу Алексея сбивает запах

лекарств, въевшийся в её кожу, но очень быстро он, слава Богу, привыкает к нему. Нечаянному

гостю она отдаётся, не отключившись от того, что ей требуется контролировать: от соседей –

Виктора и Гали, от хозяйки, ноги которой под одеялом можно в свете луны видеть в открытую

дверь, от Романа, и даже от совести, консервативно убеждённой в сохраняющейся верности. И

этот неизвестно откуда пришедший Алексей имеет сейчас не только Смугляну, но и всё,

148

контролируемое ей, включая и совесть её, и Романа, беспокойно спящего в этот час на вагонной

полке. Нина отдаётся чужому мужчине не только с полным отчётом в своей измене, но и с

желанием сделать это понимание ещё более ясным и конкретным, потому что тогда оно больнее и

слаще взрывает чувства. В неистовство Смугляну приводит именно сознание того, что, уже имея

своего мужчину, она отдаётся сейчас ещё и чужому, причем прямо тут же, где этот чужой не имеет

права даже появляться. А тем более, быть. Сколько, оказывается, сладости в разрушении

запретов! Сколько возбуждения в том, чтобы быть верной, клясться в этой верности даже себе

самой, а потом взять и начисто её смести! Верность похожа чем-то на горькую шоколадку, съедая

которую, испытываешь удовольствие. И жаль, что происходит это на жёстком полу, где больно

позвонкам, а не на их с Романом уже совершенно запретной, совершенно недопустимой кровати.

Роман говорил однажды, что мужу не следует исповедываться жене о своих бывших женщинах,

чтобы не развращать её, что ещё до женитьбы на Ирэн (был такой случай) он едва не соблазнил

историями о своих похождениях одну приличную женщину. И тогда Смугляна увидела в этой

женщине себя. «Уж не развратная ли я?» – даже с некоторым недоумением спросила она себя в

тот момент. «Ах, какая я развратная, какая развратная! – с восторгом и наслаждением,

возбуждаясь всё сильнее, отвечает она теперь на этот вопрос. – Вот какая я, вот какая… Вот какая

сучка, сучка, сучка…» С этим чужим мужчиной ей куда свободней, чем с Романом, прямо-таки

затравленным жизнью. Наверное, не было момента, когда, ласкаясь с ним, она не думала о

ребёнке, которого надо зачать. Как хорошо, хотя бы иногда столкнув с души пласт этой заботы,

стать независимой, вольной самкой и просто наслаждаться. Наслаждаться, и всё.

Потом, всё ещё с зажатым, рвущимся из груди дыханием Смугляна, тихо переползая на

целомудренное узкое супружеское ложе, слышит, что совесть, протирая свои сонные очи, всё же

вякает что-то невпопад. Да только стоит ли обращать на неё внимания? Пусть отстанет. Ведь с

Романом-то они, во-первых, ещё не расписаны, а во-вторых, почему бы этой совести не посчитать

вначале его женщин… И вообще жаль, что ей необходимо так быстро уползти с пола.

Утром, после ухода гостя, Смугляна чувствует, что совесть всё-таки не принимает вчерашней

лёгкой отмашки от неё. В душе полный тарарам, погром и неуют. Что-то в ней уже не так, какая-то

хрупкая, невосстановимая поломка. Раньше, независимо от того, ссорились они с Романом или

нет, Смугляна постоянно ощущала некое неизбывное струение души, а теперь это, струение

замерло, иссякло. Очевидно, его сожгла ущемлённая, до черна перегоревшая совесть.

* * *

Дороги до станции Выберино чуть меньше суток. Почти всё это время Роман ёрзает на полке:

спит, перемешивая дрёму и сновидения с такими планами на будущее, что они уже мало чем

отличаются от фантазий Смугляны. Экономя деньги, едет в общем вагоне, заняв от самого города

верхнюю деревянную полку, отполированную боками небогатых пассажиров. «Ничего, ничего, –

утешает он себя, – прорвёмся! Ещё и в шикарных вагонах покатаемся…»

Но вот пути, проваленного в кашу сумбурных сновидений, вроде как и не бывало. Спрыгнув из

последнего прицепного вагона на гравий станции с перроном, которого не хватает на все вагоны, а

тем более, на всякие там общие, Роман просто столбенеет. Средь этой сверкающей красоты он,

пропитанный чадом города, помятый жёсткой полкой, чувствует себя гостем в грязных сапожищах

на чистых половицах. Истинный-то мир, оказывается, совсем иной. Насыщенная тишина, как

промокашка, быстро впитывает-съедает стук ушедшего поезда, так что целый состав исчезает до

полного неверия, что он был вообще. Всё вокруг заполнено снегом. Снежные шапки на всём, что

способно их носить: на крышах, столбах и столбиках, на остриях штакетника, на ёлках, соснах,

кедрах, на ветвистом переплетении кустов. Но почему здесь так тепло? Невероятно, но, кажется,

будто тепло исходит от самого обильного снега, массу которого просто не проморозишь до

звонкого скрипа скудного, тоненького и дырявого, как блин, забайкальского снежка.

Роман обводит дальним взглядом по окружности: лес, острые заснеженные зубья молодых гор…

Здесь-то и прошли первые годы его жизни, здесь-то и есть его начало. Откуда ж ещё, если не

отсюда, следует начинать новый подъём? Роман глубоко, удовлетворённо вздыхает и, кажется,

покой станции Выберино через легкие почти материально оседает в душе. Эх, если бы всё это

увидела сейчас его Смугляна! Жаль, конечно, что, несмотря на все свои усилия, он так и не

выполнил главного обязательства перед собой: добыть деньги собственными силами. После

удачной работы на крыше им с Виктором Кривошеевым уже в начале этого года подвернулся лишь

один стооящий калым, когда они вместе с одним телефонистом, знакомым Виктора, прокладывали

кабель по куржавелым телефонным колодцам. Чтобы добрать недостающую сумму, Роман хотел

месяца на два смотаться на Север, но Нина запротестовала, кажется, из-за страха его измены.

«Эх, дурочка ты, маленькая дурочка, до того ли мне теперь?» Чтобы удержать его, Смугляна даже

бралась помочь с деньгами, устроившись разносчицей телеграмм. Хватило её лишь на три дня, а

дома после ходьбы по этажам она уже и чайник на плиту поставить была не в силах. Впрочем, на

Север Роман не уехал бы и сам. Голубика держит его, как на крючке. Страх, что она опередит,

149

забрав Юрку, вынудил Романа на длинное письмо родителям с подробным описанием своих

планов. Пришлось покаяться в своей непутёвости и попросить взаймы сумму, недостающую до

трёх тысяч рублей. Перевод от них он получил спустя неделю без всяких напутственных

комментариев. И вот теперь уже, можно сказать, с домом в кармане, Роман стоит в этом

невероятном мире, на перроне Байкальской станции. Его тяжёлый карман зашпилен надёжной

булавкой Смугляны. Деньги, пересчитанные на сто рядов, обёрнуты газетой и перетянуты

шнурком. Будь это тридцать рублей или даже триста, то им бы, конечно, ничто не грозило, но с

суммой в три тысячи, которую он впервые имеет при себе, может произойти всё, что угодно, и

потому Роман уже приучил себя чувствовать этот карман постоянно, как часть себя самого, что по

сути так оно и есть.

На стене у входа в здание станции сразу три объявления о продаже домов. Но надо быть

осторожным. Сначала Роман читает адреса, запоминает, а потом, отойдя в сторону, записывает их

в книжку. Никто пока не должен знать его интереса и подозревать у него такие деньги. Конечно,

постоять за себя он сумеет в любом случае, но деньги делают его настороженным и пугливым. С

ними почему-то страшно.

Дома продаются в посёлке, до которого пять километров лесом. Роман идёт сначала по

накатанной и скользкой, чистейшей белой дороге, а потом, срезая дугу, – по тропинке через

нахохлившийся, будто пересыщенный снегом лес. От аромата хвои и пронзительной свежести

воздуха, кажется, в самих мозгах становится свежо и свободно. Потрясает неожиданная

доступность и доверчивость леса. А если жить со всем этим постоянно? Если всё время быть

погруженным в этот мудрый покой!? Здесь не место суете, бездумной жизни и мелким семейным

ссорам. Так что здесь он купит не просто дом. За эти три тысячи рублей он приобретёт всё: иную

судьбу, иной пульс обыденности, иное представление о жизни. А летом? Как будет здесь летом? Ух

ты! Роман останавливается и смотрит вокруг уже другим, «летним» взглядом. Деревья обступают

его с плотностью предметов в тесной комнате: чтобы полностью потеряться в них, хватит и десяти

шагов. А если представить вместо снега зелень, грибы, ягоды? Эх…

Прекрасный мир не кончается и за лесом. В посёлке тот же чистый, голубоватый воздух. Почти

все дома на улицах ярко покрашены, а в оградах и возле оград – многорядные поленницы. Из труб

некоторых домов тянутся дымки, но в тёплом, влажном воздухе они кажутся каким-то баловством.

В забайкальских сёлах дымы тянут напряжённо и старательно, обеспечивая необходимое тепло

жилья, здесь же дымки вьются вроде как ради собственного удовольствия, ради ароматного

разбавления излишне чистой атмосферы.

Уже на подходе к первому продаваемому дому Роман понимает, что этот большущий, но как

игрушка отделанный домина будет ему не по карману. Вот если б два или три таких кармана… Так

оно и выходит. Старик-хозяин с редкими белёсыми волосиками лишь грустно качает головой,

сожалея, что у молодого покупателя маловато денежек, сочувственно угощает его чаем с

клубникой-викторией. Старик, недавно похоронивший тут жену, мечтает уехать на Украину, потому

что по возрасту уже не переносит этого климата. Интересно только, какого же «этого?» Эх, была б

такая нежная зима в Забайкалье… А покой! Роман снова ловит себя на странном ощущении

безмятежного погружения в нескончаемость снегов, которая, кажется, ощутима даже за стенами.

Дом Текусы Егоровны, стоящий в центре большого массива частного сектора, тоже достаточно тих,

но здесь, оттого что звуков нет на десятки километров вокруг, даже стук чашки о блюдце или шум

струйки из самовара слышатся стереофонически, будто со всех сторон, как отдельное штучное

изделие, и тут же «промокаются» жадной, пышной тишиной. Но почему-то именно быстрое

исчезновение звуков доказывает, что они не пропадают совсем, а запасливо и бережно

складируются в некую вселенскую память. Роман и по себе замечает, как тянет его замедлиться и

никуда уже не ходить. Но идти-то надо… Хозяин, знающий два других продаваемых дома, советует

шагать сразу в тот, который будет, в прямом смысле, по карману.

Этот небольшой домик с заколоченными ставнями, едва не до окон вдавленный в пухлый снег,

стоит на берегу речки, угадываемой лишь по крутому берегу противоположной стороны да по

ровной слепящей поверхности с подвешенным над ней канатным мостом, по которому зимой не

ходят и не ездят. Во дворе дома через забор виден ещё один основательный сруб, к одной стене

которого приткнута небольшая тепличка. Между домом и сараем навес – видимо, дровяник. Но от

дороги, расчищенной трактором, до ворот дома – ни следа. Роман в нерешительности стоит в

снежном желобе дороги с валами снега, растолканного по обе стороны. Да, летом здесь, наверное,

здорово: речка – через дорогу, а если взглянуть вдоль речки, то дальше за соснами, кедрами,

берёзами и ёлками сливается с горизонтом плоскость самогоо легендарного Байкала! Это сейчас он

белый, а летом сквозь стволы зелёных деревьев будет голубеть и искриться. Детям тут будет

раздолье! Да, да, именно детям – Роману хочется даже настоять на этом. Не на год же и не на два

приедут они сюда!

Сколько ни торчит Роман на дороге, прохожих нет. В соседнем доме он находит одинокую

старуху с какой-то толстой, губчатой кожей на лице. Вместо ответа на его простейший вопрос о

доме она сама расспрашивает Романа, кто он такой да откуда? Роман старается отвечать короче,

150

а, заметив, что бабушка между делом ладит самовар, видимо, готовясь к обстоятельной беседе,

предупреждает, что ему не до чая.

Что ж, тогда Екатерина Семёновна (так её зовут) с сожалением о потерянном собеседнике

прямо сообщает, что хозяйка дома живёт на другой улице, а это дом её дочери, который она и

продаёт. Хозяйку зовут Демидовна.

Дом Демидовны Роман легко находит по той примете, что он самый большой на всей улице. А,

войдя во двор за высокие ворота по деревянному, тщательно прометённому тротуару, с

удивлением останавливается, поражённый количеством построек усадьбы и порядком, царящим

здесь. Демидовна, вышедшая из тепляка на звук стукнувшей калитки, оказывается широкой

пожилой женщиной с белым лицом и крупными, можно сказать, мужскими морщинами на нём.

Роман объясняет, кто он такой, чего хочет, и они тут же направляются в продаваемый дом. По

дороге Демидовна рассказывает, что семья дочери ещё четыре месяца назад перекочевала на

соседнюю станцию, а на дом всё нет покупателя. Конечно, продавец из Демидовны никудышный:

зачем ей всё это выдавать? Кое-как приоткрыв ворота, буквально отогнув их верхний край, первой

в ограду с трудом протискивается хозяйка, а Роман – уже легко – следом. До крыльца они

добираются по снегу едва не вплавь. Войдя в дом, Демидовна вкручивает пробки в счётчике и

включает все лампочки для обзора комнат. Без лампочек в доме темнота, плотные ставни не

пропускают и лучика. И уже одно это говорит о многом. Дом замечательный. Слушая Демидовну

краем уха, Роман азартно осматривает избу, прикидывая, где что можно поставить, что пристроить

и пригородить, тут же картинно представляет, как радостно и удобно заживут они здесь со

Смугляной. Как приятно будет жене вдохнуть уют в эти новые для них стены. Как хочется прямо

сейчас взять и затопить печку, чтобы наполнить дом мягким древесным теплом… И посидеть вон

там, в закутке, временами приоткрывая дверцу, чтобы видеть, как горят, пощёлкивая, дрова…

После дома подробно и тщательно осматривается усадьба. Вот это да! Вот так сюрприз! Под

навесом с небольшой поленницей дров, видимо, оставленной новым жильцам на первое время, –

колодец! Собственный колодец с чистейшей водой! Нина умерла бы сейчас от восторга.

– Вишь чё, – говорит, между тем, хозяйка, кивнув на кучу бутылок, сваленных у колодца, –

сколько я талдычила зятьку, чтобы он сдал их, так не-е-е, где там. Бросил и всё. Никакой он к чёрту

не хозяин, а то чего бы тут не жить…

– Так сколько вы просите за дом? – затаив дыхание, спрашивает Роман.

– Зять просил продать за три семьсот, – говорит Демидовна, – да уж ладно, я сама сброшу

пятьсот рублей. Выходит, три двести.

– Н-да, – упавшим голосом произносит Роман, – у меня ровно три…

Хозяйка вздыхает, садится на сруб колодца.

– Да я бы продала и за три – сокрушённо и виновато говорит она. – Я уж с этим домом и так сна

лишилась. Он же без присмотра… Мало ли чё… Но и так тоже… Дочь скажет: продешевила. Нет, не

могу…

– Ну, ладно, – решает Роман, – тут и речь-то о двух сотнях. Чуть больше одной зарплаты. А что,

если эти двести рублей я позже отдам?

– Ой, да где ж ты такие деньги-то возьмёшь?

– Заработаю. Здесь же и заработаю.

– Нет, – недоверчиво качает головой Демидовна, – двести рублей – это сильно хорошие деньги.

– Да заработаю я! – заверяет Роман. – Ведь эти-то у меня откуда-то появились…

Хозяйка оценивающе смотрит на него.

– И то верно, – соглашается она. – Ну, добро…

Закончив эти краткие торги, они, не теряя времени, отправляются в поселковый совет и

оформляют купчую, специально занизив стоимость дома, чтобы платить меньшую пошлину. После

этого заходят в сберкассу, и Роман кладёт деньги на книжку зятя Демидовны (сама Демидовна к

таким деньгам даже прикасаться не хочет).

От почты, попрощавшись с теперь уже бывшей хозяйкой, Роман уже совсем другим человеком

идёт домой. Домой? То есть, как это – домой?! А вот так: домой, да и всё. Идёт, и это его право! Он

теперь тут вообще хоть немного, да свой. Он уже человек этого места. Теперь ему уже здесь по-

другому доступны и речка, которая сейчас подо льдом, и лес, и чистейший воздух, и прочее,

прочее, прочее… Для того, чтобы всё это сделать своим, он обрёл здесь важную, опорную точку –

дом.

Войдя в ограду, Роман осматривается ещё раз, пытаясь как-нибудь осознать, что это не мираж,

не фантазия, что этот дом действительно его. Впервые в жизни у него свои личные стены! Теперь

ему хочется, вроде как для истории, вспомнить и поотчётливей зафиксировать каждый шаг до

этого. «Значит так, – начинает считать Роман, загибая пальцы, – приехал я сегодня утром – это раз,

утром же был в первом доме, где дед напоил меня чаем с вареньем – два, в обед пришёл сюда –

три, а теперь, спустя ещё полтора часа, я уже хозяин этого дома – четыре». Нет, всё прошедшее

слишком кратко и просто. Как-то мало шагов для такого важного жизненного факта. В этой

складности и стремительности событий видится даже некий подвох. Что-то здесь не так… В любой

151

удаче всегда бывает какая-нибудь хотя бы маленькая неровность. Но лучше бы видеть её сразу.

Мало ли где и как она потом проявится вдруг…

Теперь, без свидетелей, Роман исследует свои владения скрупулёзнейшим образом: утопая в

снегу, промеряет шагами весь огород и в одном месте натыкается под сугробом на штабель

хороших досок, а чуть дальше – на развал горбыля. Это уж вроде и не куплено, а просто подарено.

Всё это, видимо, оставлено как ненужное, но для него ненужного нет. Что значила для прежних

хозяев какая-нибудь лопата со сломанным черенком, найденная под крыльцом, горсть ржавых

гвоздей в оббитой эмалированной миске, кусок железа, похожий на наковальню? Да ничего. А вот

ему сгодится всё. И бутылки они с Ниной не поленятся промыть и сдать в магазин. Так что, всё

здесь, пожалуй, даже лучше, чем показалось вначале. И каждая новая обнаруженная деталь все

больше втягивает его во вкус предстоящей жизни.

А вот огород чем-то смущает, если смотреть на него с крыльца. Впрочем, понятно чем: он же не

утоптан… В детстве Роман почему-то не мог терпеть целины. Ну, а здесь как? Слабо? Да не слабо,

а глупо это. Не пацан уже… Хотя, вытаптывая этот огород, а по сути – один сплошной сугроб,

попотеть пришлось бы изрядно. Только смысл какой? Он и в детстве его не понимал – просто

гнало что-то изнутри. Не мог отчего-то согласиться с чистотой и целомудренностью белой

плоскости…

Следуя совету Демидовны, Роман заколачивает крышку колодца большими гвоздями, чтобы в

него не нанесло мусора. Но разве это работа?! Руки чешутся – надо делать что-то ещё. Увидев

рядом с поленницей большую фанерную лопату, он берётся чистить снег от крыльца до ворот.

Конечно, работа эта бесполезна, но почему бы уже сейчас не вкусить кусочек будущей жизни?

Снега в ограде много, но он не тяжёлый, не слежавшийся. Работая, Роман то и дело

останавливается от очередной порции бесконечного недоумения: где это я? Почему здесь? Почему

чищу эту ограду? Ах, так потому, что я здесь хозяин. Останавливается и снова смотрит на дом,

привыкает. Бросает лопату, по глубокому снегу в огороде пролазит к самому забору и любуется

домом оттуда. Вот так он смотрится от забора. Нет, это просто непостижимо: привезти сюда в

кармане деньги и превратить их во всё это! «Ну я и дура-ак… Что же я фотоаппарат-то не

прихватил?»

Взмокнув от работы, Роман вместо отдыха прямо из сеней лезет по скобам, вбитым в стену

стены, на чердак, где находит берёзовую заготовку для топорища (ох, как она потом пригодится!),

несколько пыльных берёзовых веников. И воображение снова несётся вскачь: баня! Здесь у них

будет своя настоящая баня! Её ещё нет, но её можно построить! Тут возможно всё! Как это здорово:

обнаруживать теперь здесь что-то новое и присваивать по полному хозяйскому праву.

В доме от хозяев остался старый кухонный стол с тумбой и скамейка. Роман стоит, размышляя:

может быть, всё-таки протопить печь и ночевать в избе хотя бы одну ночь, чтобы как-то приникнуть,

породниться, что ли? Да и печку хорошо бы испытать. Только вот лечь не на что, да и времени в

обрез. Лучше уж поскорей уехать, быстро свернуть все городские дела и вернуться. Придётся

Смугляне, хоть это её и огорчит, пожить немного одной, чтобы окончить курс и перевестись на

заочное отделение.

Уже вечером, покачиваясь в обратном вагоне, Роман готовится к восторженному отчёту перед

Ниной: чертит на блокнотных листках схему дома и усадьбы, планирует, где что они посадят, где

что достроят. Кстати, сюда они приедут уже законной, официальной семьей, потому что их

«испытательный» срок в ЗАГСе заканчивается через несколько дней. А на Байкале, в собственном

доме, многие их проблемы рассосутся сами собой. Смугляне в непривычной обстановке придётся

волей-неволей прислушиваться к нему как к мужу и по достоинству его оценить. Ужесточение

условий жизни сплавит их по-настоящему. Завтра же, сразу по приезду, он начнёт паковать весь

свой нехитрый скарб, увольняться с работы. Понятно, что это хлопоты, но какие!

Нет, город со своими возможностями для разгульной жизни его уже не привлекает. Ещё живя с

Голубикой, Роман не мог приглушить свою сексуальную экспансию, но теперь, укатанный

житейскими передрягами, твёрдо намерен строить жизнь согласно истинным традициям, помня и

семью своих родителей и семью Лесниковых, как ни парадоксально, русскую дочь которых он

променял на татарку. Теперь Роман знает метод своего обуздания: надо лишь побольше

вкалывать, чтобы думать о греховном было некогда. О греховном хорошо вспоминать перед сном,

когда под боком собственная жена. А утром снова полон рот новых забот.

Ночью, на голой полке, опять же экономя копейки на одеяле и матрасе, он спит урывками и

вдруг ярко просыпается в холодном поту от жуткого открытия: у него нет тяжёлого кармана с

деньгами! Деньги исчезли! Требуется минута жаркого оцепенения, чтобы уяснить, во что они уже

превращены. Бог мой! Теперь у него самый настоящий, самый собственный дом! Ну, вот если

взглянуть на себя со стороны, то разве скажешь, что этот, простой с виду мужичок – хозяин

собственного дома!? Причём, такого замечательного дома! (Виктор, наверное, этому не поверит!) И

как это на него несколько месяцев не находилось покупателя?! И правильно – не должно было

найтись. Потому что дом ждал его! Везет же в жизни иногда… Уж там-то он всего добьётся сам.

Теперь ему помощи не потребуется. Потом он не только долг хозяйке, но и родительские деньги

152

обязательно вернёт. Уж в чём-чём, а в собственных-то силах сомневаться не надо. И как бы ни

было на Байкале красиво, он поедет туда не для созерцания пейзажей, а для того, чтобы хватко

вцепиться в этот мир – по-хозяйски вцепиться. Сейчас ему требуется мощный армейский бросок.

Цели намечены. И воплощать их надо твёрдо и решительно! Вот так-то! Роман автоматически

рубит рукой по полке, потревожив соседа снизу, – ну, ладно, ладно, друг, извини, ты же не в курсе

моих дел …

В город он возвращается глубокой ночью. Троллейбусы и автобусы не ходят, на такси нет денег.

Но не сидеть же до утра на вокзале с таким настроением! Ну вот, много ли у человека в жизни

важных, можно сказать, основополагающих событий? Да их по пальцам можно перечесть. И

обретение собственного дома, конечно же, из их числа. Роман идёт пешком и через полчаса

быстрого шага, почти бега, стучит в дверь дома Текусы Егоровны. Хозяйка, выйдя в сени,

испуганно спрашивает, кто это, и откидывает крючок.

– Всё нормально, – успокаивает её Роман, – утром всё расскажу.

Сбрасывает в коридоре полушубок, проходит в свою комнату. Смугляна, услышав шум, уже

сидит на кровати.

– Купил! – радостно сообщает он вместо приветствия. – Дом – что надо! Сразу и не

расскажешь…

– Ладно, давай до утра, – предлагает она, – раздевайся, иди скорей под одеяло. Или чая

попьёшь с дороги?

– Нет уж, лучше мне чего-нибудь послаще…

Невелика их разлука, но как значима она для будущего семьи! Всего-то три дня, а такое

событие! Перспектива впереди просто чудесная! И Нина уже от этого кажется втрое желанней и

притягательней.

– Ох ты! Что это с тобой? – восхищённо шепчет она, чувствуя его горячий напор. – Ты же с

дороги, ты устал… Да тише ты, Кривошеевых разбудим…

– А, плевать!

– Да ты что?! Неудобно, – говорит она, уже чувствуя полную готовность к тому, что он

бессловесно требует.

– Они нас поймут.

– Слушай, – вдруг, не успев подумать, предлагает Смугляна, – а давай тогда на полу… Там

скрипеть не будет. .

Роман на минуту останавливается. И впрямь, пол – это не их музыкальная кровать, как же он

сам-то об этом не додумался? Неприятно мужчине отставать в таких инициативах. Нина уже стоит

на полу, давая возможность скинуть матрас. Роман тихо опускает его рядом с кроватью. А

Смугляна уже в пылу новой страсти: ей хочется такого же яркого наслаждения, какое испытала она

здесь прошлой ночью, только теперь уже с мужем.

– Нет, не сюда, – шепчет она.

– Да какая разница? – отвечает Роман, пытаясь поймать её и привлечь на матрас.

– Встань, встань, – просит она и сама передвигает постель туда, где лежал матрас Алексея.

Роману же и впрямь всё равно, где им слиться. Смугляне – не всё равно. У Романа нет такой

мягкой, ласковой бороды, он не благоухает одеколоном «Москва». От мужа пахнет пьянящим и

дурманящим поотом «Чита», потому что он только что пробежал кросс в полгорода. Но Смугляне

хочется, чтобы и близость с мужем случилась на том же месте…

А утром Роману нужно уже на работу. Его будят шаги Виктора за ширмой, на работу они, как

обычно, собираются в одно время. Женщины пока ещё спят. Мужчины торопливо завтракают на

кухне. Виктору не терпится услышать новости, но Роман переносит теперь свою «пресс-

конференцию» на вечер, когда в доме соберутся все.

На заводе он в этот же день пишет заявление об уходе. Начальник цеха, уже знающий про его

обстоятельства, лишь поздравительно и грустно пожимает руку: Роман – рабочий неплохой.

Начальник расспрашивает о покупке. Роман отвечает скупо, не желая тратиться, ведь на квартире

предстоит долгий обстоятельный отчёт.

Возвращаясь с работы, он специально делает крюк, чтобы взглянуть на окна Ирэн. Они, слава

Богу, светятся, значит, там всё остаётся как было. Теперь надо поскорее уматывать на Байкал и

забирать Юрку. Голубика его там уже не отыщет.

И в дом Текусы Егоровны, и в свою комнату Роман входит сегодня уже чуть отчуждённо: что

значит теперь этот чужой закуток (хотя спасибо ему, конечно), когда у них целый собственный дом,

да в придачу огород, сарай, колодец!

Вечером все уже в сборе, нет только Смугляны. Что-то её задерживает. Ну, ничего, бывает и

такое. Роман специально не выходит из своей комнаты, чтобы не начать рассказ без неё. Наконец

приходит и Нина. Она немного нервничает. Сегодня пришлось заседать на комсомольском

собрании, будь оно неладно. Это собрание измучило её. Сквозь доклад и глупые речи она

слышала другое: как у них на кухне соседи рассказывают Роману последние новости, и главное –

об их импозантном госте. Ведь выболтают же, обязательно выболтают про Алексея, а Роман никак

153

не подготовлен к такому.

Но вот вся разномастная семья в сборе. Роман начинает рассказ. В ход идут его схемы и

корявые рисунки. Вот таков он, их дом, вот в таком красивом месте расположен. С одной стороны,

в голосе рассказчика торжество и радость, с другой – невольно возрастающая отстранённость. Всё

– теперь уж не жить им всем под одной крышей. Почти с Нового года Роман пытался втянуть в свои

планы и Виктора. Тот и сейчас не против, но его Галя и слышать не хочет о какой-либо станции.

После детского дома у неё свой идеал будущего – только благоустроенная городская квартира! И

баста! А ты вот возьми, да заработай её…

Всем, внимающим Роману, кажется, будто приехал он уже совсем другим человеком. Его

привыкли видеть мрачноватым, придавленным и озабоченным, а теперь он свободный,

излучающий какой-то собственный свет. Может быть, это свет пышных байкальских снегов и

мягкого зимнего климата, о которых он говорит взахлёб? Рассказывая, Роман и сам ловит себя на

том, что невольно входит в какой-то романтический разнос. Ну что, собственно, могут значить для

их семейной жизни чистая вода речки и высота снежных сугробов? И слушатели просто не узнают

его, когда на вопрос Виктора, где там можно работать и на вопрос Текусы Егоровны, какое там

обеспечение в магазинах, Роман отвечает одинаково: не знаю. Нет, не могут они теперь его

понимать – теперь он свободен и самостоятелен. И это главное. Единственное, что вызывает

смутное недоумение в Романе, так это то, что почему-то именно Смугляна интересуется рассказом

меньше всех: то смотрит куда-то в сторону, то, взявшись за посуду, как-то уж слишком старательно

протирает тарелки. Скорее всего, до неё просто не доходит знаочимость этого события. Что ж, и до

него, наверное, не доходила бы, будь он просто слушателем.

Обсуждение закончено. Задумчивый сегодня Виктор уходит к себе и, завалившись на диван,

мечтает о своём будущем доме. Текуса Егоровна, не смотря на позднее время, бежит к соседке,

чтобы обсудить всё это и на стороне. Роман тоже ложится на кровать, чтобы отдохнуть после

работы и ужина.

– Ну, ладно, – говорит он Смугляне, – расскажи, как твои-то дела?

Нина смотрит настороженно: вопрос Романа кажется подозрительным. Рассказали ему всё-таки

об Алексее или нет? У её отца есть такая особенность, что, даже зная о чём-то, он обычно долго

молчит, не подавая вида. Будет всё мотать на ус, пока однажды не взорвётся. А Роман, случаем, не

из таких? С этой стороны он пока не известен.

– Я так соскучилась по тебе, так соскучилась, – воркует Смугляна, подсаживаясь на краешек

кровати, притрагиваясь к его волосам; сегодня муж чище и свежее – на работе принял душ и

помыл голову шампунем. – Кстати, тебе ещё не рассказали, что у нас тут был гость?

Роман в упор смотрит на неё и вдруг оторопело видит ту её особую виноватую улыбочку с

растянутыми губами, не показывая зубов. И эта улыбочка мгновенно продаёт её всю. Он помнит

момент, когда у неё было такое выражение. И Роману уже не хочется выяснять подробности о

каком-то госте. У него сейчас лишь одно желание – вскочить и размазать Смугляну по стенке.

– Какой гость? – едва сдерживаясь, всё же спрашивает он.

– Знакомый по институту… Он уже окончил худграф или что-то вроде этого…

И это слово «худграф» ей бы тоже лучше не произносить. Это слово навсегда сцеплено с её

Леонидом.

– Откуда он знает, где мы живём?

– Я случайно столкнулась с ним на улице.

– Леонид, что ли? – спрашивает Роман, чувствуя, как сияние байкальских снегов стремительно

улетает в стремительно темнеющую глубь его души, превращаясь в точку, в ничто.

– Ну что ты! – даже обижается она на такое нелепое предположение. – Нужен мне этот Леонид!

Это его друг. Они совершенно разные, хотя в общежитии жили в одной комнате. Это Алексей –

очень интересный и порядочный человек… Жаль, что ты с ним не знаком…

– А на кой чёрт мне теперь с кем-то тут знакомиться? Ну, не важно… Значит, был он, и что

дальше? Зачем приходил? Причём, когда не было меня?

– Я ж говорю, мы с ним случайно встретились, когда я возвращалась из института. Ему было

негде ночевать. Он живёт сейчас где-то на севере, а в город приезжал по делам. Вот мне и

пришлось его пригласить.

– Ночевать?! А потом?

– Ну, мы посидели все вместе на кухне. Здорово так посидели! Жаль, что тебя не было. А потом

Текуса Егоровна выдала ему матрас…

– Он что же, где-то там у неё в ногах и спал? Или где?

– Нет, он спал вот здесь.

– Где здесь?

– На полу.

– Ах, на полу…

Нина бледнеет на глазах. В глазах – ужас, по растянутой улыбочке, как по струне, нервная

дрожь. Она не знает, как выдержать паузу. Вот уже и пальчики дрожат… Как сглупила она,

154

предложив Роману ночью снять матрас с кровати. Теперь, отведя глаза от неё, тот смотрит как раз

на тот кусок пола, куда она почему-то сместила ночью их любовное место. И пощады здесь не

будет.

– А я знаю, где лежал его матрас, – произносит Роман.

– Где?

– А во-он там, где мы с тобой ночью… – медленно продолжает он. – Там, да?

Нине хочется указать куда-нибудь ближе к дверям, а если Роман уточнит это у хозяйки? Лучше

уж не врать, хотя не врать сейчас – всё равно, что самой в петлю лезть…

– Да, – тяжело и сдавленно признаётся она, понимая, что у Романа остаётся лишь один шаг,

один вопрос до правды. Но уж её-то она не откроет никогда.

– Знаешь, о чём я думаю? – спрашивает Роман почти через минуту гнетущего, каменного

молчания. – Я прикидываю, хватит ли у меня силы, чтоб взять тебя за ноги, размахнуться и

размозжить о стенку, как последнюю сучку…

Нина чувствует, что с ней происходит нечто противоестественное. Слова Романа возбуждают

её. Если хотя б иногда он называл её так! Ей даже хочется предложить: что ж, возьми и размозжи,

как сучку, если тебе это приятно. Потому что, кажется, это будет приятно и мне.

– За что? – вместо этого как можно обиженней спрашивает она.

– А ты не поняла? За твои ночные фантазии, которые ты потом воплощала со мной…

«Да-да, фантазии! – обрадовано восклицает про себя Смугляна. – Именно фантазии, конечно,

фантазии, только фантазии!» И ещё больше утверждается в своём: никаких серьёзных оснований

подозревать её в чём-либо у него нет. А догадки не в счёт.

– Да какие тут фантазии… – робко потупившись, отвечает она. – Ты приехал… ну как не знаю

кто… Я боялась, ты вообще кровать перевернёшь. Что мне ещё оставалось? Тут хочешь не

хочешь, а придумаешь…

Роман сидит, поражаясь удивительной ненадёжности жизни. Как легко и хрупко всё в ней может

рассыпаться. У него такие планы! Такие, что, кажется, выводят сразу из всех тупиков. Но

заподозрить сейчас Нину в измене – значит признать все свои старания пустыми, а выстроенного

будущего вроде как уже и нет. Подумав так, он не может дать отчёта с какого уровня приходит ему

эта мысль. Из ясного трезвого сознания или из неуловимого, туманного, но всеми силами

спасающего подсознания? Пожалуй, откуда-то из середины того и другого. Роман оценивающе

смотрит на тонкую Смугляну, на её всё-таки милое (как бы он не сомневался) лицо как на некий

стержень своего будущего. Да нет же, вряд ли она, вот такая, вдруг изменила бы ни с того, ни с

сего…

– А знаешь, почему я верю тебе? – спрашивает он. – Потому, что у самого есть кой-какой опыт.

Я знаю ту мудрую истину, что любящей женщине не будет хорошо с другим. Это просто опасно для

неё. Женщине разрушить свою личность проще простого: измени, когда любишь и ты уже никто.

Почему так? Да, потому что, находясь в любви, женщина кристаллизуется самым лучшим, самым

совершенным образом. И сломавшись в высшем, кристальном состоянии, она уже не склеит потом

себя никаким клеем. Так что, самая верная твоя гарантия для меня – это само твоё чувство. А оно

у тебя, знаю, есть. Только вот твоя доверчивость и наивность… Ты пригласила этого друга из

сочувствия, а какие мысли и надежды возникли у него? Ты пойми: мне дурно уже оттого, что у кого-

то в отношении моей жены могли мелькнуть, хотя бы даже мелькнуть(!), такие мысли. Меня

унижает это!

– Да какие там мысли! – почти уже радостно восклицает Смугляна. – Он такой хороший

человек…

– Ах, как мило! Как всё легко и просто! Хороший, и всё тут! Да ведь он знал о твоих отношениях

с Леонидом, он, чего доброго, ещё и комнату для вас освобождал… Почему бы ему тоже не

попытать удачу? Но как? А вот так: на жалость надавить, ну, вроде как ночевать негде, и всё

такое… Но подумай, как это в городе, в котором он учился несколько лет, в котором у него полно

знакомых, сокурсников, где, в конце концов, есть институтское общежитие с прежними

вахтёршами, ему негде ночевать? То есть, пока он с тобой не столкнулся, ему было где ночевать, а

как встретил тебя, так сразу всё исчезло… Но главное, он видел, что, если ты зовёшь в гости,

принимая его явное враньё, значит, ему есть на что надеяться…

– Ну, я не знаю… – виновато произносит Нина. – Я как-то не подумала… Он вёл себя вполне…

За столом все это видели.

– Не подумала она! А кто за тебя будет думать? Скажешь, у него и намёков никаких не было?

– Да не заметила как-то… – вроде как вспоминая, отвечает Смугляна, счастливая оттого, что

Роман ругает её уже не отталкивая, как свою.

– Ох, и наивная же ты!

– Послушай, – говорит Нина, понимая, что теперь она уже на твёрдом берегу. – Ну о чём мы с

тобой говорим, а? Как можно думать, чтобы я позволила что-то подобное, причём в первую же ночь

после твоего отъезда? Как можно подумать, что при всех открытых дверях, рядом с соседями,

могло что-то происходить? Как это вообще возможно здесь?

155

Говоря «здесь», Смугляна обводит рукой по комнате, почти над тем местом, где лежали

матрасы, и вдруг на мгновение внутренне обжигается. От фантомного костра тихой тлеющей

похоти с Алексеем, не погасшего и сейчас, отрывается язык белого невидимого пламени и

полностью охватывает её, словно облитую бензином. Греться, оказывается, можно и на останках

тайного минувшего греха. Волна прошлого желания, испытанная теперь уже рядом с Романом, да

ещё вслед за только что миновавшей грозой, кажется невероятной и ей самой. И как только он

верит ей?! Как, оказывается, запросто можно будущего мужа обводить…

Пытаясь унять в себе муть неясного раздражения, Роман поднимается, подходит к окну, с

минуту бездумно смотрит в стенку темноты, возвращается и натыкается на коричневый халатик

Нины, небрежно кинутый на спинку кровати. И снова вспыхивает: общежитие, её блуждающая

близорукая улыбка, натянуто прячущая зубы, когда она оглянулась от двери… Почему это

вспоминается теперь, когда этот халатик давно уже стал привычен? Всё дело в её улыбочке

девятки крестей, которую он давно уже не видел, и которая сегодня неожиданно порхнула вновь.

Улыбочка эта вроде лакмусовой бумажки. Явно, что сейчас Смугляна говорит не то, что есть. Так

ли уж хорошо он знает её? Почему бы, наконец, не порасспросить кое о чём свою будущую

спутницу жизни? Раньше было некогда. Хватало других проблем, другой боли…

– Послушай-ка, – говорит Роман, – ну, ладно, Бог с ним, с этим Алексеем. Но я ведь и про

Леонида ничего ещё толком не знаю. Давай-ка, выложи мне, наконец, всё. Теперь я хочу полной

ясности. Расскажи лишь один раз. Мне просто нужно знать. Потом спрашивать не стану.

Нина видит, что это не просьба, а требование. Жёсткое требование, вполне обоснованное его

вольным или невольным подозрением. А ведь она надеялась, что это выяснение уже никогда не

состоится. Даже придуманную, более убедительную версию своего прошлого забыла. Она, эта

версия, где-то рядом, здесь, только как бы на неё перестроиться?

– А может быть, лучше потом? – с надеждой предлагает она.

– Потом, когда мы уедем, будет поздно. Мне нужно сейчас. Именно сейчас.

Делать нечего. Начала для разгона и для того, чтобы память всё-таки отыскала забытую

версии прошлого, как обводную дорогу, Смугляна пересказывает всё, уже известное ему. Роман

терпеливо выслушивает. Однако дальше рассказ идёт дёргано и неровно. Тем более, что сегодня

Роман ведёт себя как следователь на допросе: чётко спрашивает и требует прямых ответов. Он всё

сопоставляет и анализирует. И эта его твёрдость неожиданна. Она сбивает с толку. А забытый путь

будто прячется… Сначала Смугляне удаётся как попало обогнуть факт аборта, для чего

приходится придумать несколько дополнительных причудливых загибов. Но два уточняющих

вопроса Романа – и эти загибы распрямляются, как пластилиновые. Нина не может толком

объяснить своего долгого лечения и того, почему ещё и сейчас находится под наблюдением врача.

Да ведь он возьмёт сейчас её медицинскую карту и всё увидит. Смугляна теряется, мелет полную

чепуху. Роман смотрит спокойно, с холодным недоумением. И Нину вдруг прорывает. Да не желает

она врать о том, что больно! Ей и без того уже невмоготу переносить эти тяжелейшие уколы без

всякого права на понимание и сострадание. Тысячи женщин лечатся от того же, но им хоть кто-то

сочувствует. Мало того, что для неё это невозможно, так она ещё должна всячески скрываться и

изворачиваться. Да не может это быть грехом хотя бы уже потому, что связано с массой моральных

и физических страданий. Конечно, она может и должна скрыть своё случайное приключение с

Алексеем, чтобы сохранить свою будущую семью, но прошлое ей скрывать незачем. К тому же,

правда об аборте просто ничтожна по сравнению с последним событием. Не может, не имеет права

Роман осуждать того, что было до него и что уже само по себе окупается долгой болью и вконец

расстроенным здоровьем…

Правда о её истинном лечении сокрушает Романа. Леонид всё время виделся некой дальней,

почти нереальной тенью; вроде тени была и его близость с Ниной. Но теперь эта туманная

реальность стремительно становится чёткой и определённой, как на фотобумаге в тёплом

проявителе. Особенно явно сквозь череду метаморфозных переходов Леонид материализуется

здесь запахом аптеки, который чувствуется всегда. Этот запах уже давно стал запахом их жизни.

Конечно, и у Голубики был Серёжка, но там все было изначально открыто. Нина же выстроила

совсем иное представление и о себе, и о будущем. Именно это представление заставило Романа

окончательно отречься от Голубики, вкалывать на холодной крыше и в ледяных телефонных

колодцах. Ради этих представлений куплен дом. Ради этого сделаны долги, которые ещё

выплачивать да выплачивать. И как поступить теперь?

Мозг уже до боли воспалён сумятицей, ярким винегретом чувств. Роман тяжело бродит из угла в

угол и вдруг останавливается у окна, увязнув взглядом в липкой заоконной тьме: ему чудится

какое-то странное ощущение в волосах. «Боже мой, кажется, я седею, – догадывается он, –

неужели, это можно слышать?»

– Но это ещё не всё, – произносит за спиной Смугляна, теперь уже полностью убитая.

Обернувшись, Роман смотрит на неё тем же взглядом, каким смотрел во тьму за стеклом: и что,

интересно, ещё? Ему уже и так всё безразлично.

– Что не всё? – механически спрашивает, кажется, лишь сам его язык.

156

– Я ведь тогда была ещё совсем молода, ну, когда со мной всё это случилось… В общем,

понимаешь, хоть я и лечусь сейчас, но врачи говорят, что детей у меня, наверное, не будет. .

Роман всё ещё стоит, снова глядя в окно, как в жизнь пересыщенную до непроницаемости.

– Всё? Других важных сообщений нет? Ну, теперь-то хоть всё?

– Всё…

– Да и ладно… Вы и о последнем-то зря сообщили. Ещё подумаете, будто оно больше всего на

меня и повлияло. А мне и первой новости позаглаза. Так вот, собирайтесь-ка, мадам, я провожу вас

до общежития: там вас ещё, наверное, не забыли…

Говоря это, Роман и сам ужасается тому, что совершает – да он же разваливает всё

построенное. Ну а другой выход есть?

Смугляна в растерянности. Сначала покинуто и сжато, сидит на стуле, как комочек, потом

поднимается, с шорохом вытягивает из-под кровати первый чемодан. И её почему-то жалко. Роман

уходит на кухню, чтобы не дрогнуть, не растрогаться ещё больше, когда она станет укладывать то

одну вещицу, то другую.

Хорошо, что на кухне никого. Он сидит там, стиснув пальцами гудящую, пульсирующую голову.

Непонятно: время идёт или не идёт? Нина возникает, наконец, в дверях кухни уже со вторым

чемоданом и в пальто. Первый же чемодан, оказывается, стоит у порога. Роман вскакивает,

одевается.

– Можешь не провожать, – уже как-то отстранённо и независимо бросает она. – Дорогу знаю…

Роман садится. Громко хлопает дверь. «Надо же, она ещё и сердится…»

Кривошеевы смотрят свой громкий телевизор и ничего больше не слышат. Роман вспоминает,

что когда они переселялись сюда, то чемоданы Смугляны были тяжеленными, а тяжёлое ей

поднимать нельзя: к этому он уже привык. Выскочив из дома, Роман догоняет её уже на улице,

выхватывает ношу из обеих рук. Она останавливается и смотрит с надеждой, но Роман не

возвращается, а идёт дальше.

Молчат всю дорогу. На улице уже полная темь. Для Нины обидней всего мысль, что

разругались-то они из-за события, которое уже отболело и которое Роман мог бы просто принять.

Теперь она с раздражением думает, а не рассказать ли ему, такому ревнивому и самолюбивому,

абсолютно всё, в том числе и про Алексея? Пусть почувствует себя полным идиотом. И тогда все

мосты назад будут сожжены. Однако, может быть, это ещё не конец? Нет уж, лучше сдержаться…

Время от времени Роман останавливается, смахивает слёзы и сморкается. Только теперь ему

жаль не Смугляну. Пожалуй, впервые он плачет от жалости к себе самому: почему же, почему всё у

него не так? Стыда или неловкости оттого, что Нина видит его плачущим и отчаявшимся, нет. Ему

просто наплевать на неё, она отпала совсем. Всё рухнуло. В душе уже полная темнота – от сияния

байкальских снегов не остаётся и слабого отсвета. И где-то там, в темноте души, стоит его

собственный дом с большой серой шапкой снега на крыше. Дом уже есть. Только чем его

наполнить?

У крыльца общежития Роман делает так, как наметил по пути: ставит чемоданы на верхнюю

ступеньку, молча поворачивается и уходит, не оглядываясь. Ему сейчас не важно, вошла ли

Смугляна тут же в дверь, чтобы попросить кого-нибудь о помощи, или стоит, глядя ему вслед. Но

выдержать этот ровный, безразличный уход очень нелегко.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Воля событий

Перечислить деньги для Михаила и Маруси куда проще, чем переварить происходящее с сыном

и хотя бы кратко ответить. Письмо, пришедшее из Пылёвки куда позднее денежного перевода, без

всяких упрёков; скорее, оно даже с робостью перед непостижимой жизнью сына. Единственно, чего

не понимают родные и о чём просят точнее разузнать у умных людей – юристов, пока он ещё в

городе, где эти юристы живут, так это то, как оставить себе сына по закону? Этот совет в письме

повторяется дважды – он кажется мудрым и дельным даже им самим. И понять их беспокойство

можно.

Далее, рассказывая о своём житье с Юркой, Маруся с умилением описывает все его забавные

выходки. Юрка уже говорит и ходит. К внуку родители успели прирасти настолько, что живут теперь

в постоянной тревоге перед возможным приездом бывшей, ранее такой хорошей, а теперь такой

опасной, невестки. Всех причин развода сына они, конечно, не знают, но готовы осуждать Ирэн уже

за один её поступок с ребёнком, чтобы иметь хоть какое-то моральное основание оставить внука у

себя.

Вернувшись с работы, Роман находит это письмо на кухонном столике, и, прочитав, долго сидит

с полным сумбуром в голове. Сколько же можно находиться в таком подвешенном состоянии?

Тянуть некуда. Сейчас самое время ехать в собственный дом, срочно, хотя бы минимально

157

обустраиваться там и забирать Юрку из Пылёвки. Да только с кем же там обустраиваться? С кем

обживать новое гнездо? С кем воспитывать Юрку? Вопросов море, но суетиться и терять

самообладание нельзя. Хватит уже, насуетился… Как бы ни поджимали время и обстоятельства,

но даже и в этом случае лучше оставаться в тягостной неопределённости. То, что определяется

само, всегда определяется точно.

Пока же очевидно одно: никакой чистой страницы жизни, которую он собирался начать, уже не

получится. Хорошо бы эту испорченную страницу перелистнуть, да только она не

перелистывается. Днём, пока Роман на работе, Смугляна приходит и прибирается в комнате,

готовит ужин. На продукты, как и раньше, берёт деньги из кошелька на этажерке. Но сама не

съедает здесь ни крошки. И это при её слабости, при её тяжёлых уколах. Испорченная страница

жизни не перелистывается и потому, что аптечным запахом Смугляны пропитаны простыни и

единственная их подушка.

Из дома Нина ускользает обычно перед самым его приходом: кастрюлька на плите ещё горячая,

отглаженное белье тёплое на ощупь. Возможно, с какой-нибудь незаметной скамейки на улице она

даже наблюдает за его возвращением. Конечно, всё, сделанное ей, сделано неумело: и суп

невкусен, и уборка тяп-ляп. Но это именно индивидуальный след Смугляны, а настойчивость, с

которой он проявляется, говорит о полном её раскаянии, о желании всё поправить. И понятно, что

её поступки, хочешь ты того или не хочешь, куда доказательнее слов. Так что нужно лишь спокойно

и по возможности безразлично перетерпеть эти её уловки. Долго они не продлятся.

Кастрюлька с чем-то приготовленным и сейчас стоит на плите. Не поднимая головы, словно

спрятанной в ладони, Роман слышит, как Галя, вошедшая в кухню, помешивает ложкой на плите

суп с ароматом лаврового листа. «Пусть думает, что я задремал…»

– А ведь у тебя уже седые волосы, – неожиданно сообщает соседка.

Роман выпрямляется, опускает руки. Галя смотрит на него с прижатыми к груди руками, держа

дымящуюся ложку. Кажется, она даже слегка напугана своим неожиданным открытием. И

Кривошеевы, и хозяйка уже давно осуждают Романа за его, как им кажется, слишком

затянувшуюся семейную размолвку.

– Это от окна отсвечивает, – говорит Роман. – Откуда у меня седина? Я и так светлый. Разве в

моих волосах её заметишь?

Он поднимается и смотрит в маленькое, забрызганное мыльной водой зеркальце над большим

умывальником-мойдодыром. И вправду: на обоих висках поблёскивают серебряные ниточки.

Седина?! «Разве я уже старый? – удивляется Роман. – А, кстати, сколько мне лет? Кажется,

двадцать три. Да, да всего-навсего двадцать три. Разве это происходит так быстро?»

– Ты уже и сам-то весь измучился… – назидательно и со смыслом произносит Галя, видя его

растерянность и недоумение. – Уж решал бы что-нибудь… Сколько можно дуться…

Дуться… Ох, как же всё просто у вас …

* * *

Серёгу Макарова Роман видит из хлебного магазина, когда тот проходит около самой витрины.

Роман быстро рассчитывается, поторапливая сонную кассиршу, хватает батон и, выскочив на

улицу, догоняет друга. У Серёги замёрзли руки в перчатках, он идёт, высоко подняв плечи и сжав,

как обычно, кулаки в перчатках так, что перчатки с пустыми пальцами торчат в стороны, как ласты.

Этими-то «ластами», в одной из которых в верёвочной авоське «культурно» бултыхается бутылка

вина, он обрадовано и обнимает Романа. А винцом от него и так уже попахивает основательно.

Оказывается, теперь Серёга живёт совсем рядом, снимая комнатку гостиничного типа с общим

коридором у какого-то своего знакомого, уехавшего с артелью на Север. Туда-то, в эту комнатку,

они и направляются, чтобы посидеть и поговорить. В жилище его творится чёрт те что. Комната

воняет застарелым никотином, как сигаретный фильтр, на шкафу и на полу одеяло из пуха серой

пыли.

– Не удивляйся этому лунному пейзажу, – отчего-то ликующе предупреждает Серёга, пропуская

гостя вперёд. – Охраняя целомудренность обстановки, я тут не прикасаюсь ни к чему. Моих шмоток

здесь наперечёт.

Его немногие вещи заметны тем, что ими пользуются. Ярче всего блестят лаком гитара на стене

и большой пятирядный баян, монументально возвышающийся в центре круглого стола с красной

бархатной скатертью. Серёга сразу же, не раздеваясь, проходит к баяну, гладит его рукой, как мог

бы погладить собаку или котёнка.

– Видел, да? Понял, да? Помнишь, я говорил, что мне отец его подарил?

– Так я уже видел его! Ты у нас на свадьбе играл. Да и потом не раз…

– Точно! А я и забыл! После того, как мы с Элиной разбежались, мне кажется, что вся моя жизнь

заново идёт. Все события перепутались. А баяном я просто нахвастаться не могу. Какой у него

звук! Я до сих пор не привыкну, просто хренею от него. Такой голос бывает у одного баяна из

тысячи. Видно, того, кто его делал в этот момент какой-то гений или ангел в макушку тюкнул. А,

158

может быть, он просто пьяный был. Конечно, отец у меня, сам знаешь, кто такой, но купить такой

баян! Я даже не понимаю, как он сподобился. Да за такой подарок он и вправду имел полное право

меня удушить.

Просить его сыграть не надо: Серёга загорается сам. Бутылку прямо в сетке ставит на стол,

сбрасывает пальто, разминает холодные пальцы, осторожно берёт баян, протирает тряпкой пыль,

а потом смахивает ещё какие-то и невидимые пылинки.

– Та-ак, ну, а что же тебе исполнить? – произносит он и на мгновение задумывается. – Слушай,

вот честное слово, я часто представлю, будто играю тебе. Не знаю почему, но именно тебе. Связан

я с тобой как-то, что ли… Ну, ладно, хотя бы вот это. Итак, Николай Андреевич Римский-Корсаков,

«Полёт шмеля» из оперы «Сказка о царе Салтане…»

Такого нельзя было и ожидать! Затаив дыхание, Роман следит за мельканием Серёгиных

пальцев, боясь, как бы они не сбились. Серёга ещё не объяснил главного, того, почему он теперь

на другой квартире и почему один. Но, в принципе-то, обо всём можно уже догадаться. Значит, и у

друга примерно та же история…

Закончив «Полёт», Серёга отставляет баян. Ничего другое ему играть уже не хочется. Роман

сидит с влажными, восторженными глазами.

– Знаешь, Серёга, а мне тоже напиться захотелось, – признаётся он, хотя по дороге чуть было

не начал очередное внушение по поводу, видимо, постоянных выпивок друга. – Наливай!

Серёга воспринимает это предложение, как высший отзыв о его игре. Он молча откупоривает

бутылку, набулькивает в стаканы, и они с наслаждением, даже со смаком, выпивают. Красное вино

терпкое и приятное. Первый хмель тёплым туманом обволакивает голову, помогает свободно

вздохнуть, вытянуть ноги и забыть обо всём, что осталось за стенами этой пыльной, но теперь,

кажется, такой уютной квартирки. Как непредсказуема жизнь! Живёшь нервами, склоками,

несуразностью и вдруг нечто будто из другого мира – такая вот музыка и мастерство! И всё это не

где-то далеко на сцене для всего зала, а рядом, для тебя одного и от всей души. А мастер-то кто?

Да Серёга Макаров – друг, с которым штанами одну парту протирали и лупили друг друга

учебниками по башке. Вот и долупились. Оба сейчас как дураки у разбитых корыт. Хотя и в этом

случае Серёга как был, так и остаётся на сто шагов впереди. И все эти шаги – музыка, в которой он

свой. Раньше, когда Серёга лишь осваивал баян, ему ещё можно было завидовать, но теперь даже

завидовать поздно. Теперь остаётся лишь восхищаться. В своём искреннем восторге Роман просто

не знает, что и сделать для него. Разве что подливать в его стакан его же вино.

Потом они идут за второй бутылкой, теперь уже дешёвого «Агдама», и Серёга играет снова. В

паузах опрокидывает в себя стакан прямо за баяном. Он переигрывает все песни, модные в их

школьные годы. «В школьное окно смотрят облака. Бесконечным кажется урок. Слышно, как

скрипит пёрышко слегка и ложатся строчки на листок…» И они, захмелев, сами ещё молодые,

хлюпают носами в некоторых местах, вспоминая эти недавние, но словно куда-то ухнувшие

времена. Пальцы Серёги начинают путаться, не слушается и язык. Серёга скидывает с плеч ремни

баяна, снова устанавливает своего музыкального красавца точно в центр стола, как на ось Земного

шара.

– Вот так и живём, – подытоживает он, словно не играл всё подряд, а рассказывал о жизни. –

Знаешь, я ведь только потому и живу, что повеситься нет решимости…

– Эк, ты и хватил! – смеётся Роман этой, в общем-то, глупой шутке. – И что же тебя держит?

– Мать жалко… – всерьёз отвечает Серёга. – Спилась она совсем… А с Элиной я не ужился. Не

знаю даже, почему. Вообще-то она всем хороша, только вот – как бы это выразиться – душой

холодновата. Смешно сказать, но ведь перед тем, как ложиться спать, она всегда раскладывала

пасьянс. Знаешь что это такое?

– Да-да, знаю, – торопливо кивает Роман.

– Так вот раскладывает, значит, и загадывает – будет у нас ней что сегодня или нет? Если

пасьянс не совпадёт, значит, не будет. Но разве человек с чувствами так может?

«Господи, – вспоминает Роман, невольно даже откинувшись назад, – так, наверное, тогда и у

нас с ней всего лишь карты не так легли…»

– Да и с родителями её я тоже как-то не очень, – продолжает Серёга. – Непримиримая

национальная рознь, понимаешь? Так что все мы как-то эволюционно разошлись – поняли, что

никогда до конца друг друга не примем.

«И этот туда же», – думает Роман, вспомнив Ивана Степановича с его национальными

теориями. Но по большому-то счёту, при чём здесь национальность? Почему человек, родившийся

лишь однажды, должен вгонять себя в какие-то рамки, будь то рамки политические, национальные

или какие-то ещё?

Но тут, однако, уже не до дебатов. Хотя момент для покаяния за предательство, для истории

про свой «пасьянс» с Элиной сейчас очень удобный. Но сделать это – значит потерять, ко всему

прочему, и единственного друга. Да и Серёгу лишить хотя бы вот такой хилой опоры. Так что, для

признания в предательстве по-настоящему удобного момента не бывает, пожалуй, вовсе. И тогда

для покаяния Роман выбирает вину поменьше – свой уход из семьи. Ирэн – двоюродная сестра

159

Серёги, а он подло бросил её. Но друг выслушивает эту историю вяло и поверхностно: его

большая пьяная голова уже валится то на одну, то на другую сторону. Оживляется он лишь от

новости о покупке дома. И даже с интересом расспрашивает о том, где этот дом стоит и как

выглядит.

– Слушай, – осеняет вдруг Романа, – а давай вместе туда рванём! Ну их, этих баб!

Потребуются, так мы их и на месте найдём. Найдём, как думаешь?

– Найдём, без проблем, – посидев немного совершенно неподвижно и по-пьяному

сосредоточенно, отвечает Серёга.

– Во! – радостно восклицает Роман. – Это по-нашему, по-боевому!

– Но я не поеду, – заключает Серёга. – Это твой дом. Ты не смог жить с Ирэн в её квартире, и я

такой же, как ты. Нормально я могу жить только в своём доме. Да и потом, это противоестественно,

чтобы два мужика вместе жили.

Роман не находит, что и ответить. Нет, Серёга понял и уловил всё, в том числе и про Голубику.

Отключается он сразу: его речь вдруг плывёт, словно звук на испорченной пластинке, и Роман

видит, что он уже спит сидя, обхватив себя руками и уронив голову на грудь. Роман заваливает его

на диван, где он и сидел, накидывает покрывалом. Надо идти домой, но за друга тревожно. Никуда

не годится заливать свои неудачи вином. Сильнее-то от вина ещё никто не становился. Его

дальнейшие жизненные планы так и остались неясными. Конечно, тут и у самого всё висит на

волоске, а у Серёги, кажется, и висеть нечему. Да ещё эти глупые речи о самоубийстве. Дурак!

Отчего вообще приходят к таким мыслям? Скорее всего, от собственной ограниченности. Просто,

когда поперёк твоей дороги падает толстое бревно, через которое нельзя перелезть, ты не сразу

понимаешь, что его можно обойти, ведь ни одно бревно не бывает бесконечным. «Хотя, – думает

Роман, – в такой же ситуации и я. Для меня это полный тупик, а любой посторонний наблюдатель

подскажет мне сотни советов. Но поставь его на моё место и он тоже схватится за голову. Решение

должно быть подсказано не со стороны, а со стороны собственной души. Вот и надо мне

подождать, пока моя душа отстоится, просветлеет».

Вернувшись домой, Роман рассматривает фотографии Нины – ему хочется понять, теряет он с

ней что-нибудь или нет? Он уже наснимал её всячески: где-то в пакете, опять же замаскированном

под фотобумагу, лежат её фотографии в голом виде. Позировала Смугляна с удовольствием,

обнаруживая при этом уже готовое представление о наиболее красивых и привлекательных позах

и ракурсах. Позирование своему художнику не прошло даром. Теперь Роман рассматривает её

обычные, «приличные» фотографии. Больше всего ему нравятся снимки, где её лицо открыто, на

которых оно «наиболее татарское». Особенно эффектна Нина на фотографии с гладко

прибранными волосами, поверх которых повязан подаренный матерью платок с какими-то

замысловатыми национальными узорами. Роман долго всматривается в её лицо. «Ну вот надо мне

всё это или нет?» – спрашивает он себя сразу обо всём, связанном с ней, и не находит ответа.

Ответ находится в другом. Не лучше ли для быстрого отстаивания души сделать вид, что

никаких проблем не существует? Отвлечься на что-нибудь другое, например, читать побольше … И

два следующих вечера после работы Роман отсиживает в читальном зале, временами засыпая

прямо за столом. Но даже двух этих вечерних отсутствий хватает для того, чтобы Галя и Текуса

Егоровна заговорили с ним, поджав губы. Сочувствуя Смугляне, они, оказывается, следят за его

моральным обликом. Роману это смешно: с его выгорающей душой сейчас уж точно не до

приключений. Хотя, может быть и впрямь обойти стороной это бревно, упавшее поперёк его

дороги, и идти дальше? Познакомиться с какой-нибудь целомудренной девушкой, у которой нет

таких проблем, как у Нины, и увезти её на Байкал в свой дом? Что, разве таких девушек нет?

Конечно, есть, но сам-то ты кто? Целомудренности захотел… Да для тебя и Смугляна – ангел

божий.

На вторую неделю кастрюлька на плите оказывается пустой и холодной. Роману, конечно,

хочется есть, но вздох облегчения «вкуснее». Только почему её сегодня не было? Не то она

заболела, не то просто устала и поставила на нём крест. . Ну и ладно, ну и хорошо. Всё выходит

так, как он хотел. Не сработали её приёмчики! Теперь, главное, выдержать какое-то время ещё.

Пусть сами события подскажут дальнейшее…

Следующее событие таково, что в субботу, вернувшись с работы, Роман находит на столе

извещение на бандероль. Гуляндам Салиховна снова чем-то радует свою дочь. Сразу после

Нового Года она прислала ей три летних платья в доказательство своей яркой материнской любви.

Тогда после этой посылки они с Ниной ещё полдня спорили о том, чем должна выражаться

родительская или какая-то иная любовь. Роман утверждал, что лишь самим чувством, Смугляна

же считала, что «материальное внимание» выражает чувства куда убедительней и сильнее.

Конечно же, к общему мнению они так тогда и не пришли.

Что ж, извещение не мешало бы доставить по назначению. Вот завтра он его и отнесёт. Роман

откладывает бумажку в сторону, но это отсроченное событие вдруг почему-то начинает напрягать

уже само по себе. А почему, спрашивается, завтра? Что мешает сделать это сегодня? В общем-то,

вроде бы ничего. Напротив, даже хорошо, что сегодня – хотя бы есть чем время занять.

160

Шагая по улице с бумажкой в кармане, Роман не может освободиться от какого-то странного

ощущения предательства перед самим собой, перед собственной решимостью и

принципиальностью. Отчего это чувство? Ведь он идёт не мириться, а делает лишь то, что сделал

бы каждый на его месте – несёт извещение тому человеку, которому оно принадлежит. Он просто

оставит бумажку на вахте, и всё. Хотя лучше, конечно, передать лично. Потеряется, мало ли что…

Что ж, пусть и тут всё подскажут сами события, воля своеобразного жизненного пасьянса. Он

оставит извещение на вахте, но лишь в том случае, если Смугляны не окажется в общежитии. Да,

он даёт ситуации своеобразную фору. И понятно почему. Потому что жизнь устроена, в общем-то,

совершенно паскудно, поскольку человек не приспособлен жить в ней в одиночку. Ему почему-то

требуется жить рядом с кем-то другим, принимать на себя ещё одну боль, ещё одно понимание

мира и тащить, собственно, двойной жизненный груз. Как будто своего мало. А кстати, странно всё

у него выходит: факт близости Нины с мужчиной принимается спокойно, а факт аборта не

проходит. А ведь беременность и аборт – это лишь дело случая, если факт близости уже принят.

Почему же именно аборт так сильно его угнетает? Но с другой стороны, а что, если у неё из-за

этого случая и впрямь не будет детей? Что ж, тогда им остаётся Юрка. Так что сейчас лучше бы им

не ссориться, а поскорее уехать в свой дом и забрать сына. Но почему она перестала приходить?

Вдруг она вообще уехала куда-нибудь? А вдруг у неё уже кто-то есть?

Сам не замечая того, Роман с медленного шага переходит на быстрый. Господи, да что же с ним

происходит? Он ведь просто несёт извещение… Неужели он уже определился? Хотя, конечно, если

рассудить трезво и непредвзято, то лучше бы её сейчас в общежитии не оказалось, как он и

загадал…

Нина в своём коричневом халатике выходит на его вызов тут же. Около вахты в дерматиновых

креслах начинается длительное, нудное, но вроде как новое выяснение отношений. Принять друг

друга без примирительной и какой-то мятой ссоры не выходит. Приходить на квартиру Смугляне

уже не даёт проснувшееся чувство собственного достоинства. Она бывала там до тех пор, пока

чувствовала себя виноватой, пока не обнаружила, что чаша её унижения стала перевешивать чашу

вины.

– Нам обоим нужно поумерить свой гонор, – говорит Роман. – Мы не должны жить по законам

твоих или моих родителей. Мы должны создать свой самостоятельный, третий вариант.

– А почему я должна отказаться от того, как живут мои родители? – угрюмо спрашивает Нина

(любые условия Романа кажутся ей сейчас обидными и унижающими). – Они что, по-твоему,

неправильно живут?

– Правильно, но если и я буду придерживаться лишь того, как живут мои родители, то мы снова

не добьёмся мира.

Домой они возвращаются вместе. Роман несёт чемоданы назад. Идут молча и всё ещё с

обидой. Странно, что обида остаётся и они несут её с собой. И лишь остановившись где-то на

полпути, чтобы передохнуть, чувствуют, что внутренний груз словно отпускает их, отваливается от

души тяжёлым пластом. А полное, правда, поначалу чуть холодноватое единение, они чувствуют

лишь поздно вечером, снова стиснутые своим узким ложем.

– Я боюсь тебя потерять, – задумчиво произносит Смугляна, улучив минуту за утренним чаем,

когда все обитатели дома солидарно знаками приветствуют её из-за спины Романа. – Теперь,

после всего пережитого, потерять тебя просто недопустимо. Мне трудно признаться, но ты прав:

мне надо поубавить свой гонор. Мне надо взглянуть на себя объективней…

– Что ж, если так, то тогда больше не надо слов, – ликуя в душе, останавливает её Роман. – Не

выговаривайся, не освобождайся от этих мыслей, оставь их в себе. А я хочу добавить ещё вот что.

Не давай никакого снисхождения себе. Ведь женщине всегда легче оправдаться. Если мужчина

идёт провожать чужую женщину, то он понимает, что это уже предательство. А женщина, которую

провожает чужой мужчина, легко оправдывается тем, что это, мол, не по её воле. Так вот знай, что

предательство и это. Я буду требовать, чтобы ты отсекала всё разом. За твоё чувство, так же, как и

за моё, мы отвечаем оба. И ещё – пусть это станет железным правилом – в моё отсутствие ни один

мужчина, будь он твой друг, знакомый или кто-то ещё, не имеет права переступать порога нашего

дома.

Пока, пожалуй, хватит и этих правил. Её настоящие чувства начнутся на Байкале, где,

оказавшись в непривычной обстановке, она будет вынуждена заново приживаться к нему. Вот

тогда-то он и поправит чуть-чуть её характер. На Байкале вообще изменится всё. Там будет свежий

воздух, деревенские продукты, новые отношения, новая жизнь. Эх, скорей бы уж…

Нина кажется ему сегодня невероятно красивой. А ведь она пережила за это время так много

мучительного. Больно даже представить, как сидела она в своём общежитии, ожидая его решения.

Он считал её какой-то чудовищной грешницей – а что тут особенного? Ну оступилась, ну

обманули… Да не грешница она, а святая. На себя посмотри… Она, потому и видится сегодня

чистой и красивой, что просто свяота…

161

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Первый день новой жизни

На тоненьком покрывале, под которым рёбрами слышно каждую половицу, долго не заспишься.

Первым, ещё очень рано, пошевеливается Роман, подгребая под мышку свою продрогшую теперь

уже законную, «прирегистрированную» жену и взглядом из сна окидывая пустоту собственного

дома, прошитую тонким лучиком света. Лучик стальным штрихом освещает раскрытые,

разворошенные чемоданы. Ночью, в темноте укладываясь спать, они на ощупь повытаскивали из

них всё теплое и теперь лежат среди тряпья, как цыгане на вокзале. По полу тянет острой сырой

прохладой: в доме помимо вывернутых лампочек выбиты все стекла, вплоть до нижних маленьких.

И если бы не плотные ставни, то, наверное, от холода они бы даже не заснули. Видимо, уже

весной их дом служил кому-то распивочной, свидетельством чему пустые бутылки вечного

«Агдама» и красные брызги на стенах от азартно влепленных маринованных помидоров. Но всё

это мелочи. Что стоило, например, тем весёлым гостям просто не потушить окурок? Однако ж,

слава Богу, потушили, и дом, слегка оскорблённый и обиженный, всё-таки дождался хозяев.

С отъездом долго не выходило, потому что Смугляне требовалось окончить курс в институте и

курс лечения в поликлинике (вряд ли можно было надеяться на хорошего врача-гинеколога где-то в

посёлке). Нина была слабой, нуждалась во всякой помощи и не отпускала Романа одного.

Единственно, что он делал в это время для ускорения отъезда – это упаковывал и переупаковывал

вещи, которые можно было пересчитать по пальцам. У Текусы Егоровны они купили три стула. Два

из них последний месяц простояли связанными друг с другом сиденьями, так что этот месяц они

сидели только на одном – третьем. Роману всё время казалось, что вся их жизнь, ставшая в

последнее время ещё более неуютной, хрупка и ненадёжна. Демидовне, бывшей хозяйке дома,

Роман обещал вернуться уже после месяца отработки на заводе, но закончился один такой срок,

потом второй и третий. В пёструю ленту снов Романа в это время постоянно вклинивался один

неподвижный кадр: дом, придавленный снежной шапкой. Сам этот кадр неподвижен, но внутри его

происходит действие: постепенно оседает снег на крыше, свисают длинные сосульки, потом

сосульки истаивают, снег исчезает, местами просто соскользнув по волнистому шиферу большими

водянистыми кусками. Роману казалось, что он и впрямь чувствует свой дом на расстоянии,

надеясь, что, может быть, хотя бы эта духовная связь, за неимением другого способа, как-то

оберегает его. Однако чувствовал он и другое: чем больше оттягивался срок отъезда, тем сильнее

утончалась ниточка, на которой висела их разбалансированная жизнь. Но и это ещё не всё, потому

что вся эта хрупкая конструкция будущего, скреплённая ниточкой, висела уж просто на паутинке, на

том, что Голубика почему-то так и не ехала в Пылёвку. А ведь бесконечно эта ситуация

продолжаться не могла.

С поезда они пришли ночью. Ночь была тёмной хоть глаз выколи. Хорошо ещё, что по

соседству – промтоварный магазин (избушка с голой лампочкой над крыльцом), и свой дом они

всё-таки отыскали. Измотанные почти слепыми поисками с тяжёлыми чемоданами в руках, они

заснули мгновенно, уже не способные на какие-либо впечатления.

Всё, что находится за плотными ставнями дома, Нина знает лишь по рассказам и схемам

Романа, Роман же помнит таким, каким видел зимой. И вот теперь им предстоит подняться, выйти

на крыльцо и увидеть в самом искреннем летнем виде блеск воды, стекшей со скользких ледников,

зелень кедров и елей, стоящих перед самым домом, и само священное море – Байкал – за

стволами деревьев.

Не понятно только, почему им так зябко летом: чего ж это они мёрзнут вдвоём, да ещё под

таким ворохом тряпья? Может быть, это от стылости необжитого дома? Что ж, теперь-то они его

обживут. В просторном трёхтонном контейнере следом за ними придут стол, три стула, книги,

одежда. Всё остальное, необходимое для жизни, они приобретут здесь. Конечно, сделать это будет

нелегко, зато они сразу заведут всё по-новому и так, как хотят. Собственно, пока что у них здесь

даже не сама жизнь, а лишь пространство для неё, но пустота эта столь вдохновляюща, что обоих

просто распирает ощущением необыкновенного жизненного подъёма.

Перво-наперво надо соорудить полати. Роман задумал их ещё в городе, рисуя Смугляне план

дома. Полати вполне уместятся в узком пространстве спаленки, между стеной и перегородкой с

кухней. В рюкзаке Романа топор без топорища, молоток, стамеска, рубанок, на десять раз

наточенная ножовка. Конечно, всё это можно было бы купить и на месте, но как в предвкушении

отъезда и перспективы самостоятельного хозяйствования можно было не заходить в

хозяйственные магазины и ничего там не покупать?

Итак, три дня у них уйдёт на первое, оперативное обустройство, а потом – в Пылёвку за Юркой.

Смугляна тепло и уютно зевает под мышкой. Оказывается, и она уже не спит, а лежит,

прислушиваясь. А вот тишина здесь сейчас не такая, как зимой – теперь в неё вплетается шум

162

горной реки.

– А чего это мы с тобой лежим? – отчего-то шепчет Роман. – Ты хотя бы примерно

представляешь, что увидишь сейчас с крыльца?

– Наверное, такую же ограду, как и у Текусы Егоровны, – с удовольствием подыгрывает Нина, –

а если пройду немного по переулку, то выйду на улицу и увижу светофор и машины.

– Я так и знал, что угадаешь, – со смехом ещё крепче прижимая её к себе, говорит Роман.

– А ведь я даже волнуюсь, – тихо признаётся она.

Роман поднимается первым, обнаруживая то достоинство сна на жёстком, что сутулым от него

не станешь. В позвоночнике застыла такая больная прямота, которую для начала нужно

разломать. Пока Смугляна, неудобно сидя на полу, натягивает колготки, Роман разминается

наклонами в разные стороны.

– Мы должны выйти вместе, – просит Нина. – Я хочу увидеть всё одновременно с тобой.

Они распахивают дверь в сени, и шум реки становится ярче. Выходят на крыльцо и слепнут от

солнечного дня, от блеска речки, сияющий чистой, холодной голубизной за стволами елей и

кедров. Голубоваты здесь и высоченные лесистые горы, а две, должно быть, самые мудрые

непоколебимые вершины, блестят снежными шапками. Конечно, природа красива и во многих

прочих местах, но тут она прекрасна без всяких оговорок. Земля, небо, вода, зелень, голубизна,

звуки, свет, тень, – всё тут именно такое, каким должно быть изначально, истинно, эталонно. Лишь

только натуральное и естественное может быть таким щедрым, мощным, непреклонно-

побеждающим.

– Боже ж ты мой! – тихо и осторожно, словно опасаясь спугнуть эти монументальные миражи,

произносит Нина. – Так вот куда мы приехали! Что ж ты раньше-то не сказал?! Неужели всё это

настоящее? И что же, вот здесь мы и будем жить?! И всё это так и останется?

Кажется, Смугляна ошарашена настолько, что хочет даже притронуться к белым, словно

нарисованным вершинам.

Роман тоже заворожён, но волнение ему сейчас излишне. Не стоит утяжелять конструкцию

реальности, висящей на паутинке. Паутинка оборвётся, и вся жизнь полетит в тартарары. Что ж,

если эта красота уже есть, то никуда не исчезнет. Он насладиться ею после, когда вернётся с

Юркой, когда душа совсем успокоится. Для любования видами ему, кстати, хватит потом и

перерывов между делами… И потому в то время как взор Смугляны блуждает по горам и зелени,

взгляд Романа смещается в личные владения: на сруб с пока ещё неясным предназначением, на

дровяник под обширным навесом, где затаился колодец, на огород, заросший по заборам малиной,

а по остальной территории – осотом. Этот зловредный сорняк, вымахавший почти в человеческий

рост, сочен и зелен до восхитительности.

– Вот чёрт! – с досадой говорит Роман, стукнув кулаком по перилам. – Вон там, возле сарая,

были отличные доски. Стащил какой-то паразит!

– Ну и что, – завороженно произносит Смугляна, витая где-то над огородом, – зато здесь так

замечательно…

– Как это «ну и что?!» Я же хотел из них полати сколотить… А теперь придётся из горбыля

подгонять. Горбыль-то хоть остался? Там за срубом должен быть…

Роман шагает сразу через все четыре ступеньки крылечка и отправляется в огород.

– А что такое горбыль? – спрашивает Нина вслед.

– Что? – оглянувшись, переспрашивает Роман.

– Я спрашиваю, что такое горбыль?

– Горбыль да горбыль… Это такие доски односторонние, полукруглые с одной стороны, ну,

вроде как горбушки с бревен…

– Никогда бы не подумала. А звучит так красиво: гор-быль, вроде, как горная быль.

Роман лишь машет рукой на её словесные упражнения и следует дальше.

«Романтический» горбыль, слава Богу, на месте. Осмотрев его, Роман проходит под навес к

колодцу, крышка которого, тщательно приколоченная зимой, сорвана и валяется около сруба.

Роман смотрит вниз, ждёт, пока глаза привыкнут к темноте нутра, и не сдерживается, чтобы не

выругаться: в воде плавают бутылки, чернея дулами горлышек. Зимой все они кучей валялись

рядом с колодцем. А ведь среди них были бутылки из-под растительного и машинного масел.

Теперь всё это в воде.

– Вот что значит оставлять дом без присмотра, – в назидание неизвестно кому говорит Роман. –

Надо покупать ведро да вычерпывать всё это.

– Ой, так у нас теперь собственный колодец? – восклицает и хлопает в ладоши подошедшая

Смугляна.

– Так я же тебе рассказывал, рисовал…

– Ну, значит, я не поняла. А точнее, я просто представить не могла. Ведь колодец – это такое

чудо…

Роман, вздохнув, садится на край сруба. Как ни странно, но именно эта очередная неприятность

приостанавливает его, заставляя осмотреться проникновенней. Да ведь все теперешние запинки

163

просто пустяки. Всё они преодолимы. Главное, что здесь у них есть серьёзная жизненная подошва.

И окна можно застеклить, и колодец почистить. Как хорошо будет потом в жару поднять из его

холодной тьмы ведро прозрачнейшей глубинной влаги! В городе с ржавчиной из крана о такой воде

и мечтать не могут. Так что хныкать нечего. А какое раздолье будет тут для Юрки! Если бы Юрка

забежал сейчас в эту траву, то она показалась бы ему лесом. Да его потом и не найдёшь на этой

плантации!

Вместе, и оба уже более деловито, Роман и Нина направляются дальше. Входят в сруб, у

которого есть даже двери и, поразмыслив, решают, что все-таки это строение станет баней. Здесь

требуется настелить пол и соорудить печку (где взять кирпичи?) Потом идут в маленькую тепличку

с прошлогодними сухими помидорными плетями, подвязанными выцветшими тряпичками под

крышей, сделанной из рам. Говорят, что здесь, в отличие от Забайкалья, помидоры на открытом

грунте даже не краснеют. Больше на усадьбе нет ничего, но тепличка напоминает Роману об ещё

одном их приобретении. Что ж, для жены это будет самый неожиданный сюрприз.

– Всё, – объявляет Роман, – торжественный осмотр хозяйства закончен. Пора приниматься за

работу. Подмети-ка, хозяйка, для начала пол в избе.

– А веник? – растерянно спрашивает Нина.

– Да вот взгляни: весь огород в вениках. Сделай его из осота.

Как только она уходит, Роман, оставляя примятый след в высокой траве, отправляется в конец

огорода и, почувствовав под ногами заросшие грядки, о которых рассказывала Демидовна,

опускается на сырую, под высоченным осотом, землю. Так и есть – внизу там да там краснеют

ягодки клубники-виктории.

Когда Смугляна, окончив подметать пол, выходит на крыльцо, она видит там спокойного,

намеренно равнодушного мужа, сидящего с пригоршней влажных, бело-красных ягод. Клубника

ещё не совсем поспела, она только-только начинает созревать.

– Ой, откуда это?! – понятное дело, восклицает Смугляна.

– Из нашего огорода, – как ни в чём не бывало сообщает Роман.

– Не может быть, – всплёскивает Нина руками. – Да ты просто волшебник!

Теперь уж Роману хочется не пропустить ни одного отблеска радости на её лице, хочется

увидеть лишнее подтверждение своей правоты: нет, не зря, не зря приехали они сюда.

Торопливо собирая ягодки, Роман не попробовал ещё ни одной и теперь, сидя на крыльце, они

счастливые и довольные собой, лакомятся вместе. Смугляне хочется, чтобы они не просто ели, а

кормили друг друга. Что ж, Роман выдерживает это сентиментальное подслащение своего

сюрприза. Так кормят совсем маленьких детей. Угостить бы сейчас этими ягодками Серёжку с

Юркой. Какой расстроенной возвращалась обычно с рынка Ирэн с Серёжкой, где сынишка

выжидательно замедлялся перед прилавком с клубникой. Однако, к его чести, никогда при этом

просительно не ныл. Но именно из-за этой-то его сдержанности Серёжку и было особенно жалко.

Иногда Голубика всё-таки покупала ему стакан ягоды, ссыпаемый в газетный кулёк, Сережка

смаковал клубнику, закатывая глаза, и пытался угостить маму, чтобы она разделила с ним его

наслаждение. Ирен откусывала иногда пол-ягодки, подавленная тем, что не может покупать ему

клубнику постоянно…

Эта байкальская ягода и в самом деле вкусна, но каждая клубничка, акцентированно вложенная

Смугляной в рот Роману, кажется тому будто сворованной. Каждая ягодка воспринимается опять-

таки маленькой душевной гирькой, утяжеляющей жизнь, которая качается на паутинке. Всё, всё,

всё – послезавтра он уже едет за Юркой. Голубика слишком далеко отпустила ситуацию – теперь

ей его не догнать.

– Ну, что ты? Что ты?! – толкая Романа плечом, чтобы вывести из задумчивости, говорит

счастливая Нина. – Открой же, открой рот.

– На этой станции клубника родится лучше, чем на любой другой в округе, – рассуждает Роман.

– Тут ведь на каждой станции свой климат. А вот картошка не растёт. Люди иногда продают

клубнику, а на вырученные деньги покупают картошку. Так что теперь от этой ягоды будет зависеть

вся наша жизнь. Выручим деньги – расплатимся с хозяйкой. Да и родителям я хочу со временем

долг вернуть. Пора уж быть самостоятельными. Нынче-то нам, конечно, хотя бы банку варенья для

себя сварить, но чтобы обеспечить доход на будущее лето, надо уже сейчас засучать рукава.

Для начала им требуется купить вёдра и матрас. А ещё раньше – просто позавтракать. Здесь,

на свежем воздухе, голод разыгрывается такой, что от бессилия всё уже просто валится из рук.

Роман готов биться о заклад (было бы только с кем), что сельский голод совсем не такой, как в

городе. Среди всего чистого и естественного он как-то злей и прозрачней что ли…Здесь само твоё

тело кажется свечкой, тающей пламенем голода.

В ближнем промтоварном магазине, над крыльцом которого сегодня ночью сияла спасительная

лампочка, нет ни матрасов, ни вёдер. Надо идти в центр поселка, а по дороге, кстати, показаться

на глаза Демидовне.

Интересно пройтись по посёлку – теперь уже по своему посёлку. Хочется сразу определить для

себя все координаты и возможности предстоящей жизни.

164

Выберино попросту запружено деревом, воздух улиц настоян на дегтярном древесном духе.

Пиленые и непиленые дрова навалены почти у каждого дома, а около многих домов здесь же,

прямо за оградой, сложены трех-четырёхрядные поленницы. Ограды, а кое у кого и пространство

перед домами, застелены плахами. В кюветах там да там валяются потерянные, бесхозные

брёвна. Большинство домов обшиты тёсом или, как чешуёй, обиты деревянными дощечками и

покрашены. Многие хозяева красят не только дома, но и заборы, штакетник, гаражи, сараи и даже

бани. При влажном байкальском воздухе всё это выглядит ярко, как театральные декорации.

Роман поясняет Смугляне, что краску изводят здесь не столько для красоты, сколько для того, чтоб

не гнило дерево.

Сделав порядочный ознакомительный крюк, они останавливаются перед плотными воротами

дома Демидовны. Но сколько ни стучат, с той стороны ни шороха. Видимо, хозяйки нет дома.

На подвесном, вздрагивающем от их шагов мосту, по которому ночью они прошли, с опасением

прислушиваясь к шуму воды внизу, не понимая, далеко до неё или нет, – трое рыбаков со

спиннингами. Новосёлы останавливаются рядом с ними в самом провисающем месте. Снизу несёт

сыростью и тяжёлой прохладой. Вода прозрачна, как тот же чистый, но лишь сгущённый воздух. На

дне виден каждый необыкновенно яркий камушек, и по стеклянным всплескам на поверхности

заметно, как стремительно несётся этот мощный поток зелёно-голубой воды, в которой

растворяются блестящие паутинки спиннингов.

– Глубина метра два с половиной будет, – кивнув вниз, сообщает им один из рыбаков, дед с

пышными усами, уже зная, что обычно потрясает приезжих.

– Ничего себе! – к его удовольствию восклицает Роман и подыгрывает дальше. – А кажется

мелко…

– А ты спробуй, нырни, – усмехается и уже отработанно советует рыбак. – Родом-то откуда

будешь?

– Да здешний я, – отвечает Роман, – почти что тут и родился.

Дед всматривается в него поцепче, но Роман тянет Смугляну от канатных перил дальше,

радуясь, что озадачил сторожила.

– Вообще-то, я не много и соврал, – поясняет он жене, – ведь первые годы моей жизни тут и

прошли. Только мои родичи что-то здесь не удержались. А мы удержимся. Интересно, в каком

доме мы тут жили?

Продуктовый магазин с вывеской «Гастроном» их просто потрясает. Электрик из бригады,

рассказывая о голодухе в Выберино, говорил, что магазины здесь пустые, но кто понимает такие

заявления буквально? Этот же магазин и впрямь реально пустой! Ну, с некоторым исключением.

На одной «счастливой» полке: пшёнка, соль в четырех видах упаковки, томатный соус и килька в

том же томатном соусе. Все остальные полки действительно свободны и аккуратно протёрты

влажной тряпочкой. В этом магазине даже у скучающей с утра продавщицы измотанный, голодный

вид. Роман расспрашивает её о том, чем же, в принципе, тут можно кормиться, и продавщица

равнодушно отвечает, что ассортимента шире этого в здешних магазинах не бывает никогда. Ну,

выкидывают ещё, правда, яблочный сок в трёхлитровых банках, но это редко, и его сразу

разбирают. Роман невольно усмехается слову «ассортимент» – пожалуй, более длинному, чем

перечень имеющихся продуктов.

Они уже собираются выйти, когда в магазин вальяжно входят два мужика – два солидных

покупателя, видимо, совершающих вылазку на природу и рыбалку из города (это почему-то видно

сразу). На том и другом ещё неистёртые болотники, свёрнутые гармошкой, жёлтые куртки и штаны

– похоже что какая-то военная роба. И вид такой самодовольный, будто это цари Байкала и

обладатели всей рыбы в нём. Тут они намерены купить всё, что им нужно, а нужно им, кажется,

немало. И вдруг – такая картина! У мужиков падают челюсти. Однако их замешательство почти тут

же переплавляется в презрение, отчётливо проступающее на лицах. Челюсти горожан

возвращаются на место, и мужики уже с отквашенной губой смотрят и на несчастную продавщицу,

и на Романа, как на аборигена, покорно принимающего такую недостойную жизнь. И, кажется,

когда этого презрения набирается столько, что оставаться здесь они уже не в силах, гости

подаются к выходу, сосисками раскидывая ноги под своими кругленькими животиками. И на чём

ловит тут себя Роман, по сути, ещё такой же чужой в Выберино, как и они? Ему хочется догнать

этих жёлтых пупсиков и влупить каждому по такому солидному пенделю в зад, чтобы они

ласточками летели с крыльца. Хорошо ещё, что они ничего не произносят, не хмыкают даже, а

лишь молча уносят презрительные мины на своих щекастых лицах. И как же это своё раздражение

истолковать? Как новое внезапное чувство патриотизма?

Ну да ладно, вздохнём и пойдём дальше – до хлебного магазина. А по дороге – ещё один

промтоварный. Тоже интересно заглянуть. Только он почему-то закрыт и совсем не по расписанию.

На крыльце сидит грустный седенький старичок интеллигентного вида, напоминающий учителя на

пенсии.

– Продавщицу на прочистку вызвали, – охотно поясняет он причину закрытости магазина. – Она

ведь что тут творит, зараза?! Мухлюет вовсю. Привезли вот недавно тройной одеколон. Ну, он сами

165

понимаете, дешевле… Я сразу взял два флакончика. Принёс домой. Посидели с супругой, выпили.

Я говорю: «Катюша, дорогая, сходи, возьми ещё». Она, голубушка, пошла. А продавщица нагло

заявляет ей, что тройной одеколон продаётся только членам кооператива. Это ж надо такую чушь

придумать! В общем, мухлюет, как может. За такие-то нарушения советской торговли её сегодня и

пропесочивают у начальства. Мы что же, понимаешь ли, социализм строили для того, чтобы над

нами вот так издевались!? Вот сижу, жду… Хочу в её бесстыжие глаза посмотреть…

У хлебного магазина спокойно и обыденно народ ожидает подвоза хлеба. Сколько длится это

ожидание, не поймёшь. Нина и Роман выстаивают у штакетника около часа, уже и не зная, как

стоять, чтобы не уставали ноги. Рядом с ними, привалившись спиной к штакетнику, сидит на земле

мужик в кирзовых сапогах, в синих галифе и в куртке с блестящими пуговицами. Глаза его закрыты,

лицо с двухдневной щетиной подставлено яркому, но почему-то не особенно жаркому солнцу.

Кажется, щетина этого мужика растёт именно от воздействия солнца, для чего он так

сосредоточенно и прогревает лицо. Рядом с ним велосипед какого-то старого выпуска с широким

самодельным багажником. Мужик дремлет и, кажется, нет для него боольшего удовольствия, чем

вот так философски ждать подвоза хлеба, слушая медленный рост щетины на щеках.

Но вот подъезжает благоухающая свежим хлебом машина с несколькими дверями на боках

будки. Хлеб в деревянных лотках, осыпающихся крошками, заносят в магазин. Люди,

зашевелившись, становятся в очередь. Хлеба дают по две булки в одни руки. Поэтому покупатели

проходят очередь и по два, и по три раза. Продавщице это привычно – видимо, тут так принято, и

формально правила торговли не нарушаются. Если отстоял, то получи. Хлеб покупают не себе – у

всех дома какая-нибудь живность, надо же её чем-то кормить? Полезней бы, конечно,

комбикормом, да не выгодно. Хлеб-то куда дешевле.

Домой Роман и Нина возвращаются с двумя вёдрами, матрасом, скрученным в рулон, двумя

булками хлеба и четырьмя банками консервов. Оба гоолодны и удручены. То, что это прекрасное

место и впрямь не оправдывает всех их надежд, кажется каким-то недоразумением.

Половину хрустящей булки съедают дорогой всухомятку. А дома, «придавив» хлеб килькой в

томатном соусе, принимаются за чистку клубники. «А, ерунда, – думает Роман о магазинах, чуть

повеселевший даже и от кильки, – другие-то здесь живут. Просто они уже приспособлены – у всех

хозяйство, огороды. Приспособимся и мы».

Осот поддаётся плохо, захватывать его надо чуть ли не за самое начало корня в земле, иначе

он обрывается. Жёсткие, колючие стебли напоминают о припасённых рукавицах-верхонках.

Рукавицы Роман отдаёт Смугляне, а ему надо браться за полати. Но вначале приходится

выстругать ножом и рубанком топорище из сухой берёзовой заготовки, на счастье, ещё в день

покупки дома обнаруженной на вышке.

Всё утро по дороге мимо их дома невысокий, приземистый мужик, по-воловьи напрягаясь, возит

на одноосной тележке тяжеленные брёвна. Забивая очередной гвоздь в полати в громко эхающем

пустом доме, Роман видит в окно, что этот мужик выжидательно наблюдает за ним, навалившись

грудью на штакетник. А, поймав взгляд Романа, тут же призывно машет рукой.

– Здорово, сосед, – приветствует он новосёла, остановившегося в открытых воротах, –

приехали, значит? Я уж тут за твой дом испереживался. Всю весну смотрю на трубу: не появится

ли дымок. Ну что, всё у вас нормально?

– Да вроде ничего, – отвечает Роман, помня о прерванном деле, о последнем, наполовину

заколоченном гвозде, – только вот доски куда-то исчезли…

– А, так это прежний хозяин на машине приезжал за ними.

– Ну понятно тогда.

– А я рядом живу. Меня Никитой Николаевичем зовут. По фамилии Захаров. Волоку сейчас

бревно да смеюсь над собой, говорю, ну точно как «Захар», может быть, помнишь, раньше был

такой грузовик? Тебя-то как зовут?

– Роман.

– Ну, будем знакомы. Столбы вот меняю, подгнили кое-где. Да ещё на новую баньку хочу

помаленьку леса натаскать. Оно хорошо бы сразу машину привезти, на берегу брёвен навалом, но

сам понимаешь: там государственная собственность. Ну, а за одно бревнышко у нас не

спрашивают. Вот и таскаю по одному. В общем, что я хотел посоветовать: если надумаешь столбы

менять, так подземную-то часть прогудронивай, а то завалятся – и оглянуться не успеешь. А осот

лучше скоси, – добавляет он, кивнув на огород, где ходит Смугляна в больших рукавицах на

тоненьких ручках. – Дёргать его замучишься. Правда, он скошенный-то вообще шубой поднимется,

но уж зато семян не даст. А дойдёт до семян, так и вам самим, и всем соседям покоя не будет.

Возьми литовку у меня да скоси…

– Спасибо за совет, – отвечает Роман, – за литовкой потом приду.

– А работать где думаешь? Не решил ещё? Армию когда отслужил?

– Да уже третий год, как дембельнулся.

– Ну, так иди к нам в зону…

– Разве тут есть зона?

166

– А вон, видишь за речкой забор с колючей проволокой, там зэки работают. Я сам-то – майор.

Заработок у нас ничего, да ещё прибавка ожидается. Поразмысли на досуге…

– Уже поразмыслил. Это не по мне.

– Понятно… Презираешь такую работу. Эх, в молодости-то я тоже разные мечты да цели имел, о

призвании думал. Хотел, чтобы Никитой Николаевичем называли, а теперь и навоз на тачке возить

буду, только бы платили. Сам понимаешь, семья, дети… Ну, не вышло из меня великого человека,

так и шут с ним.

– Не в том дело, – успокаивает его Роман, – у меня пока что дома дел невпроворот. Надо вон

ещё завалинки рассыпать да проверить: не мокрые ли стены, а то там, может быть, уже труха

одна.

– Вот это правильно, по-хозяйски. Тогда тебе нужно к алиментщикам на работу устраиваться.

– Как это – к алиментщикам? – с неловкостью разоблачённого спрашивает Роман.

– Да в пожарную часть, – усмехнувшись, поясняет сосед, – получают они там мало, алименты

платят небольшие, а в свободное время калымят, кто где.

– Вот и мне не мешало бы для начала где-то подкалымить.

– Так я могу на первое время одолжить, – предлагает Захар Николаевич новому, но, видно, уже

отчего-то приглянувшемуся соседу.

– Нет, занимать не в моих правилах, – говорит Роман, и сам удивляясь своему внезапному

правилу – собственный дом за спиной, почти наполовину купленный в тот же долг, просто

обязывает иметь кой-какие правила.

– Ну, дело твоё… А подкалымить можно в ОРСе. Моя супруга там бухгалтером. У них сейчас как

раз всё белят да красят. Ты, кстати, печки не кладёшь? Мне бы склал, так я бы заплатил. Тут как

раз такой момент, что все печники от дела отошли. Ковалёв спился, всё у магазина отирается,

осенью даже дом пропил. Где и зимовал, не знаю. А два других – уже полные развалины.

Вернувшись в дом, Роман задумывается. А ведь сосед-то подсказывает неплохой вариант:

отыскать бы кого-нибудь из этих печников – стариков и напроситься в ученики. Это было бы уже

ремеслом в руках. Потом бы и в срубе печку соорудил без всяких помощников.

Испытывая полати, Роман ложится на проструганную, пахнущую свежим деревом поверхность.

Однако лежать неудобно: горбыль, разный по ширине и толщине, прогибается по-разному, так что

края самых негнущихся досок врезаются в бока. Роман слышит шаги Нины на крыльце. Она входит

осторожно, дом ещё толком не освоен: и двери открываются непривычно, и любимого уголка, где

можно присесть, ещё нет.

– Ой, как хорошо ты придумал, – говорит она, заглянув в спаленку на мужа, картинно

демонстрирующего своё изделие.

Она садится на краешек его незатейливого, зато широкого, не в пример их узкой кровати,

сооружения, гладит Романа по голове. Ей вспоминается, как он и Виктор работали на крыше. Ах,

как умеют работать эти мужчины! Таких мужчин можно любить уже только за это. Роман и теперь

работает очень споро, у него выходит всё, за что бы он ни взялся. С минуту назад, находясь в

тишине и покое огорода, Смугляна, вдруг будто очнувшись, заново обнаружила себя после города,

после сессии, после нервотрёпки, связанной с переводом на заочное отделение, после уличной

пестроты людей, в этой зелёной точке пространства, из которой видны синие горы со снежными

шапками. А под руками – трава и клубника, от которой теперь почему-то зависит вся её жизнь.

Впрочем, нет, не от клубники, а от мужчины, на которого и вправду можно полностью положиться.

Ирэн, которую она уже привыкла постоянно бояться, куда-то отступила. Отступили, став

незначительными, собственные грехи и промахи. Теперь её жизнь только вот в этом человеке,

стучащем в доме молотком…

– Ты у меня настоящий мастер, – говорит она Роману, распластано лежащему сейчас на новых

полатях, – и мужчина что надо. Я тебя так люблю, что, наверное, можно бы и поменьше… Ну, что

ты молчишь? Скажи что-нибудь… Эх ты, сухарь! Сухарь и есть, – добавляет она, любуясь теперь

даже тем, что он «сухарь».

Весь день их не покидает мысль о событии, намеченном ещё в городе. Под вечер они должны

сходить поприветствовать батюшку Байкал. Но, наверное, так бы и не собрались, выдохнувшись за

работой, если бы вдруг их дела (под вечер они очищают от травы тепличку – здесь просто теплее)

не прервал резкий, терпкий гудок с озера. Даже никогда не слышав ничего подобного, они тут же

догадываются, что это гудок буксира или какого-то корабля. И это по-новому встряхивает их:

неужели совсем рядом, за небольшим клочком леса, – настоящее море с волнами, с морским

ветром и с кораблями?! Вот это да! Это можно было видеть во сне, об этом можно было мечтать в

детстве… И все это можно увидеть прямо сейчас. Так чего же они ковыряются тут?!

Повесив на дверь замок, молодые Мерцаловы переходят через дорогу к берегу речки и по

утоптанной сырой тропинке идут к Байкалу. По берегам речки – нагромождения стволов,

вывернутых прямо с корнями и притащенных откуда-то с верховьев.

– Сегодня, когда мы шли по мосту, – говорит Нина, – речка была такой бурной. Но ведь она и

сейчас не тише. Как можно постоянно быть такой?

167

Роман смеётся над её наивными рассуждениями, хотя днём и себя ловил на схожем

недоумении.

– Она такая уже, наверное, сотни тысяч лет, – отвечает он.

– Ух ты, как долго! Даже страшно, как подумаешь… А мне всё кажется, что она вот-вот схлынет

и успокоится…

Жена идёт впереди в голубых узеньких брючках. Роман с теплотой в груди наблюдает, как

грациозно вышагивает она своими маленькими ступнями в мягких комнатных тапочках на

резиновой подошве.

Громадные деревья, которые растут около самого дома, с приближением к озеру прямо на

глазах становятся меньше и меньше и за какие-то триста-четыреста метров сходят на нет. Там

остаётся лишь кустарник. Первое, что поражает новосёлов, когда они видят берег священного

моря, это не водная гладь, а свалка добротного строительного леса у воды. Стволы могучих

деревьев лежат широкой полосой по всему берегу, насколько хватает взгляда. Это разбитые

байкальскими штормами плоты, которые притаскивают на деревообрабатывающий комбинат. Это-

то и есть та государственная собственность, о которой говорил сосед, майор зоны Захаров.

Собираясь на Байкал и читая о нём всё, что попадалось, Роман видел по газетам, как вся

страна борется за чистоту всемирно известного озера и какие успехи достигнуты в этом. Помнится,

в одной центральной газете (не то в «Известиях», не то в «Советской России») было напечатано и

то, что по Байкалу раз и навсегда запрещён молевой сплав леса. Ну а как же этот буксир, который,

как они видят, тащит, конечно же, очередную так называемую «сигару» – длинную вереницу

плотов? И тащит её не как-нибудь по-воровски, а ещё и победно рявкая на всю смущённую округу,

которая, очевидно, тоже почитывает газеты.

Достигая байкальской водицы, Роман и Нина долго переходят и прыгают с бревна на бревно.

Дерево стволов, отшлифованное чистыми ветрами, промытое дождями, в свете заходящего

солнца то золотится, то серебрится. Стволы под водой красноваты, а слабые, лёгкие волны

прозрачны, ласковы и невесомы, как газовые косынки.

– Это и вправду нельзя показывать иностранцам, – констатирует Роман, – они поймут, что мы

безнадёжные дикари и разорвут с нами всякие дипломатические отношения.

Сидя на качающемся бревне, глядя на красивейший золотистый закат, но будто не совсем видя

его, Роман снова чувствует тягу, зуд как-то возмутиться этим безобразием на берегу, сделать что-

то… Выходит, правильно говорил когда-то Иван Степанович – мы живём в загипнотизированной

стране, веря газетам, а не тому, что есть. В газетах об этом нет ничего. Эх, хотя бы одну

фотографию этого берега в ту же «Советскую Россию»!

– А впрочем, – махнув рукой, говорит он вслух, – всё это ерунда.

Не первый раз за сегодняшний день он уже говорит это «ерунда», предполагая преодолимость

ситуации. Хотя здесь всё ещё туже, чем в совхозе, в котором он чувствовал себя полностью

бессильным. Тут бери выше. Тут проблемы уже конкретно государственные, о них даже в газетах

пишут. Так что пора бы уж и успокоиться. Зачем эта постоянная жажда перемен? В Пылёвке, после

армии, он был куда свободней для таких проблем, а уж теперь-то хорошо бы хоть свою жизнь по-

человечески устроить. «Успокойся, – говорит себе Роман, – не всё в этой жизни подчиняется твоим

желаниям. Тем более, что в нашей стране этот бардак не имеет такого размаха, как за границей,

где хозяевам-хапугам лишь бы собственные карманы капиталом набивать…»

По дороге домой он натыкается на какую-то витиеватую корягу, поднимает её, рассматривая.

– Смотри-ка! – с удивлением восклицает Роман. – Если здесь и здесь убрать, то получится

баба-яга. Ты видишь?

– Ух ты! – восхищается Смугляна. – Как настоящая!

– А где ты видела настоящих?

– На нашей первой квартире. Ведь это же вылитая Мария Иосифовна.

Теперь они уже более пристально всматриваются и в другие коряги. Причудливых деревяшек

много, но сколько их ни верти – они «молчат».

– Просто у нас фантазии не хватает, – заключает Роман. – Наверняка в каждой из них что-

нибудь сидит. Вот смотри: отсюда так и просится что-то… Что-то хочет о себе заявить, а мы

дотумкать не можем. Это «что-то» не может прорваться сквозь наше тугое воображение. Возьму-ка

я её домой, покумекаю ещё.

Заканчивается это тем, что в ворота они вваливаются загруженные охапками коряг.

Под вечер в избе зябко. Хорошо ещё, что в кладовке сохранились вторые зимние рамы. Роман

ставит их вместо рам с разбитыми стёклами. Потом они подтапливают печку, и тепло, медленно

заполнившее дом, кажется уютом. Днём они совсем забыли про разбитые лампочки, поэтому сидят

при свете отблесков из приоткрытой дверцы очага, причудливо прыгающих по голым белёным

стенам. На ужин открывают очередную банку кильки в томатном соусе, режут хлеб. Несмотря на

голод и усталость, эту банку осиливают с трудом: скромная килька почему-то приедается уже со

второго раза.

Отерев от красного соуса свой перочинник, Роман садится ближе к дверце с алым раскалённым

168

пятном и принимается за деревяшки. Самые интересные коряги, из которых проглядывают

загадочные морды и фигуры, откладывает до лучших времен. Строгает те, из которых выходят

ручки для калиток и дверей, крючки и вешалки для одежды и полотенец на кухне.

Смугляна лишь ахает, удивляясь изобретательности мужа и простоте изобретаемого.

– Да ты у меня, оказывается, не просто мастер, а настоящий художник, – говорит она.

– Просто я с детства люблю что-нибудь стругать, – поясняет Роман. – Как-то не то во втором, не

то в третьем классе я вырезал из сучка голову суворовского солдата в треуголке. Раскрасил, отнёс

на выставку художественного творчества, а её даже не заметили. А я-то на приз надеялся. Так они,

паразиты, и сгубили мой талант. .

– Напрасно смеёшься, – убеждённо говорит Нина, – у тебя и вправду талант.

– А я не смеюсь, – всё с той же улыбкой отвечает он, – я вообще во многом талантлив, правда,

жизнь у меня как-то складывается не очень… – И тут же поправляется: Ну, не считая, конечно,

тебя… А вообще, знаешь… Скажу вроде как по секрету… Ну что толку от этих талантов? Испытать

бы в жизни что-нибудь серьезное. Ну, помнишь, как ты мечтала куда-то за три моря идти? А я так

на войну бы пошёл. Как в фильмах показывают. Как наши деды когда-то уходили. Проводы на

войну – это такая жуткая картина, такие сильные переживания. Но их-то и хотелось бы испытать.

Представь: вот ты уходишь практически на смерть, не зная точно, вернёшься или нет. Уходишь и

думаешь: а как встретят потом тебя дома или как получат похоронку? Ведь получив похоронку на

тебя, родные не будут знать, как и что было с тобой на самом деле, о чём ты думал, кого вспомнил

в последнее мгновение. И в этой-то неизвестности, в этом разрыве со всеми есть какое-то

наслаждение (именно наслаждение) момента, когда ты уходишь на войну…

Смугляна смотрит на него напряжёнными широко раскрытыми глазами.

– Ты что это, совсем того? Зачем так думать? Не надо такое себе ворожить.

– Я и сам понимаю, что это нехорошо. Только думается иногда. Будто какая-то сладкая бездна

зовёт…

Спать укладываются под шелест качающихся от сильного ветра и будто чего-то не одобряющих

деревьев, потом слышат, как по крыше их собственного дома стучит дождь, переходя в гудящий

ливень. Спится широко и спокойно – сон мешается и растекается по шуму дождя. В темноте же

шум дождя всегда кажется слаще и громче. Некоторое время перед сном отвлекает лишь голод, но

вскоре он отдаляется. А если бы сейчас с ними был Юрка? Куда его уложить? Чем накормить?

Денег у них сейчас только на дорогу до Пылёвки и обратно. И от этого Роману становится страшно.

Ведь он отвечает за всех, кто с ним. Всё зависит только от него. И всё-таки надо прорваться. Он

будет вкалывать здесь так, как только это возможно, и сначала всё будет, конечно, только для

Юрки. А потом – ничего, всё равно выровняются… Нет уж, его настроение на будущее не изменит

даже голод. Это сегодня – голод, а уже завтра он что-нибудь придумает. Дел у них так много, что

уже от самого множества перспектив всё кажется возможным и осуществимым. Что значит лишь

один этот сегодняшний день! Ещё прошлой ночью они не знали, в какие окна заглянет к ним солнце

поутру. Ещё вчера их дом был иллюзорным и почти воображаемым, а сегодня он материально

стоит среди реальных жизненных категорий. Он просто есть. И за его надёжными стеонами шумит

холодный дождь…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Проигрыш

Сон размыкается легко, словно радужная мыльная плёнка на воде. Мгновенно войдя в самое

ясное будничное состояние, Роман обнаруживает, что его разбудила сама необыкновенная

тишина. Лёжа на спине, он смотрит в еле видимый потолок; реальность заглушена покоем и

невнятным сумраком. В полном беззвучии слышно даже тончайшее, паутинное тиканье ручных

часов, висящих на гвоздике над головой. Роман снимает их, подносит к глазам: короткая стрелка

стоит на шести. Можно поспать ещё, но бока ноют от острых краёв выпирающих горбылей,

которые не сглаживает даже новый ватный матрас. Полати надо всё-таки переделать.

Странное удовольствие держать на ладони часы, потому что сейчас это нечто такое, в чём

живёт хоть какое-то движение. Вот в каком мире малых движений, тишины, таёжного

умиротворения и рассудительных бесед, даже в очереди за хлебом теперь они с Ниной. Быстрая

же стремительная речка лишь оттеняет общую неспешность этого мира. Вот с речки-то, с её

неутомимости им и следует брать пример. Здесь нельзя поддаваться стихии сна и покоя.

Сегодняшние планы просты: днём работа на «плантации» с осотом, а вечером он идёт на

станцию, покупает билет и едет в Пылёвку за Юркой. Так что, до отъезда, до отдыха в поезде

можно поработать во всю силу. Короче: рота! Подъем!

Распоряжение энергично, а его выполнение – так себе. Сначала Роман вытягивается во всю

свою длину так, что ноги почти по колено высовываются из-под колючего покрывала, потом

169

осторожно, чтобы не потревожить Смугляну, садится на край полатей и подошвами, хранящими

тепло постели, ступает на студёные крашеные половицы. В доме, чуть протопленном с вечера,

снова сочная, влажная прохлада. Нежилой холод, которым дом напитывался много дней в

сугробах и в тени закрытых ставен, опять заполнил собой пустые комнаты.

Окно спаленки ещё с вечера закрыто пожелтевшей газетой, найденной в сенях. Ставни на ночь

теперь можно не закрывать. В одних трусах Роман выходит в комнату, чтобы увидеть в окнах ещё

непривычные сказочные синие горы и зелёные леса, снова потягивается, глядя в сторону

подвесного моста, да так и остаётся со ртом, открытым на зевке, с руками, вытянутыми к потолку.

Такого непроницаемого, молочного, кажется, просто шипучего тумана видеть ещё не приходилось.

И этот туман не где-то вдали – он омывает стёкла окон и, очевидно, втекает в дом по щелям между

рамами и колодами. Только в доме он, конечно, погибает, обретая прозрачность. Но уж вовсе

невероятны в картине за окном четыре больших костра, полыхающих в тумане на берегу реки, хотя

ни самих берегов, ни реки различить нельзя. И это не какие-нибудь романтические костерки, а

серия настоящих пожаров.

Роман хочет разбудить жену, чтобы она не пропустила это почти инопланетное зрелище, но,

войдя в спальню, видит её смугловато-розовую щёчку, крыло тёмных волос, свернувшееся на

подушке, и любуется ей. Если она так красиво спит, то и сон её, наверное, необычайно сладок. Что

ж, пусть поспит. Густоты тумана и силы необъяснимых огней хватит и до её пробуждения.

Одеваясь, Роман сразу же натягивает рабочие брюки, прихваченные с собой в числе самого

необходимого. Невольно отметив их грубоватость и прочность, он остаётся доволен своей

хозяйской предусмотрительностью.

Крыльцо мокро от ночного дождя и тумана. Находясь всё в том же блаженном состоянии, Роман

любуется и крыльцом, и прозрачными шариками воды, свернувшимися на коричневой охре

половиц. Потом, захватив с крыльца новое блестящее ведро, идёт через дорогу к речке. И как

только удаётся природе в одно утро вбухать столько свежести? А вот на берегу с яркими мокрыми

камешками уже откровенно холодно. Почему-то лишь над самой плоскостью воды молоко тумана,

залившее русло речки, оставляет метровое пространство прозрачной, чёткой видимости. Дом же

видится отсюда лишь смутными очертаниями. А ведь именно о такой-то жизни ему и мечталось. Не

ему ли хотелось выходить вот так к речке и умываться холодной утренней водой? Ну, так и в чём

же дело тогда? Вот тебе речка, вот утренняя свежесть, вот чистейшая вода…

Съёжившись, Роман скидывает рубашку, сосредотачивается, чтобы, зачерпнув воду ладонями,

окатить спину и руки до подмышек. Зачерпывает, мгновенно обжигая руки, нерешительно плещет

всего лишь на лицо и застывает, как от ожога крапивой. Оказывается, в русле этих густо-зелёных

берегов скользит совершенно зимняя вода, которая мгновенно стягивает лицо и лишает пальцы

чувствительности. Да ведь это же настоящий жидкий лёд! Кажется, речка вытекает из самой

настоящей зимы, которую сегодня не видно из-за тумана. Хочется осмотреться по сторонам и

проверить: действительно ли сейчас лето с зелёными деревьями и травой?

Принеся в дом полведра воды, Роман ставит его на ещё теплую с вечера плиту: проснувшись,

Нина умоется уже чуть подогретой водой.

Наскоро ополовинив очередную банку кильки в томатном соусе, запив её ледяной водой, от

которой килька в животе как-то криво переворачивается, а остальной организм так же наискось

передёргивает ознобом, Роман потеплей укрывает жену и по-десантному бодро прыгает с крыльца

на войну с осотом. На грядках, где растёт клубника, траву все же лучше продёргать руками, а не

косить литовкой, как рекомендовал сосед.

Нет, ни скудный завтрак, ни обширнейшие травяные джунгли – ничто не собьёт его сегодня с

душевного подъема, похожего на некий горячий внутренний шар, вздымающий и распирающий

грудь. Стебли мокрого осота скользят в рукавице, но из влажного песка вытягиваются легко. Капли

воды с высоких листьев сыплют на спину холодные точки, так что рубашка быстро намокает,

мокрыми становятся волосы и лицо. Взглянув на влажные рукава рубашки, Роман видит, как они

паряот. Эх, да может ли быть что-то чище и целительней этой живой травяной воды?

Тут уж не то, что на заводе. Тут всё, наконец-то, зависит лишь от тебя самого. Конечно, на

заводе надёжней: плохо работаешь или хорошо, а зарплата гарантирована. Здесь же можно много

вкалывать и ничего не получить. Зато ты же и виноват. А если так, значит, не просто вкалывай, а

вкалывай вдвойне, втройне, да хоть вдесятерне. А вот с женщинами… Та, кем закончились вся его

коллекция – это Смугляна, девятка крестей, как решил тогда Роман, хотя теперь так думать о ней

нельзя. Что ж, нет теперь женщин, кроме этой одной, и не надо – всему своё время.

Сейчас для него хорошо и желанно всякое действие. Что уж говорить о работе на собственном

участке! Время от времени Роман разгибается, окидывая взглядом свою территорию, которая еле

заметной округлостью (хочется думать – округлостью земного шара) выпирает в центре огорода.

Роману кажется, что сильней и значительней он становится уже от одних своих намерений. А как

хорошо в эту ровную, безмятежную минуту вспомнить спящую жену с волной ее смоляных волос, с

розовато-смуглой щёчкой. Да ведь ему, оказывается, и не надо больше никого.

Нина, умывшаяся, с причёсанными и до блеска приглаженными волосами, собранными на

170

затылке, приходит в огород через час, уже одним своим явлением наполняя Романа ещё большим

энтузиазмом. Плечи её в это всё ещё прохладное время прикрыты ярким платком (подарком

матери) с замысловатыми узорами. Смугляна никогда специально не подчеркивает свою

национальность, но иногда у неё это выходит случайно, и тогда она нравится ещё больше.

Вместо приветствия Роман разводит руками, хвалясь уже отвоёванными грядками и целой

копной выдерганной травы.

– Что это там горит? – спрашивает Нина, кивая на высокий забор в сторону костров.

– Пока не знаю, – отвечает Роман. – Ты чего-нибудь поела?

– Да, немножко.

Немножко… И это «чего-нибудь», и это «немножко» – остаток его консервов. Можно было и не

спрашивать – разве в доме есть другая еда? «Нет уж, черт возьми! Мы не будем жить так бедно!» –

со злостью обещает себе Роман.

– Ну, а поела, так вот тебе рукавицы, – вынужденно переходит он на более строгий тон, –

принимайся за осот, а я в колодец загляну. Обедать сегодня пойдём в столовую.

Солнце, наконец, осаживает туман и, согнав его к речке, ярко заглядывает под навес в углы с

затаившейся прохладой. Роман снимает крышку колодца, вглядывается вниз. Туда надо

спускаться, иного варианта нет. Он берёт с крыльца ведро, оставленное женой, выплёскивает

остатки тёплой воды, привязывает его к тросику на вороте колодца и по мягко проседающим

скобам в гнилых, сочащихся влагой брёвнах, осторожно спускается в сырость и холод. К счастью, в

колодце над самой водой есть коробчатый выступ, на котором можно стоять, широко расставив

ноги. Бутылки, плавающие сверху, собрать не проблема, но что внизу? Закатав рукав рубашки как

можно выше, Роман суёт руку в холодную обжигающую воду и едва дотягивается до дна, замочив

руку до подмышки. Весь донный песок покрыт битым стеклом. Уцелевших бутылок нет: лишь

осколки да горлышки, торчащие остриями. Роман осторожно собирает в ведро стекляшки и

затонувшие бутылочные этикетки. Рука в воде коченеет за какие-то мгновенья. Зато на воздухе

горит, как ошпаренная. Сунув мокрую ладонь под мышку, Роман несколько минут стоит

неподвижно, ожидая пока она отойдёт. Много так не наработаешь, да и мелкие осколки не

соберёшь. У крыльца есть лопата без черенка. Роман поднимается за ней. Но теперь ему

требуется помощь. Выглянув из-под навеса, Роман видит, что жена, так и не начав ещё работать,

стоит с верхонками в руке, понуро и задумчиво глядя куда-то в траву.

– Нина, иди сюда, поможешь, – зовёт он, пытаясь подавить невольное поднимающееся

недовольство: так-то они много тут не наработают.

Он снова опускается в колодец. Смугляна, зависнув сверху, испуганно призывает его к

осторожности.

– Да отойди ты в сторону, – просит Роман, – не закрывай свет.

Нину это обижает, и около часа они работают молча. Роман внизу нагружает ведро песком,

убирая верхний грязный слой, а Смугляна, вращая ворот, поднимает его и опрокидывает около

сруба. Сняв весь замусоренный пласт, Роман выбирается наверх, садится на крылечке. Стянув не

то промокшие, не то отсыревшие ботинки, ставит босые ноги на уже сухие и даже чуть нагретые

солнцем половицы.

– Не заболеешь? – спрашивает Нина, глядя на его красные, как у гуся ступни, – может быть,

тёплые носки принести?

«Принеси!» – едва не срывается Роман. О каких носках, черт возьми, она говорит, если

последние носки, связанные и присланные матерью, он износил ещё зимой на подработках?! Как

можно этого не знать?! Почти как с тем же кофе в общежитии: и кофе нет, и чая нет, а есть один

кисель, да и тот кусками. Это воспоминание ещё больше раздражает Романа, однако, помня, как

легко вспыхивают их ссоры, он делает паузу для незаметного разряжающего вздоха. Здесь им

ссориться нельзя.

– Ничего, обойдусь, – говорит он, заставив себя приобнять жену, присевшую рядом, – я

чувствую себя бодрым, как никогда.

– А мне плохо, – признаётся вдруг она, припав к плечу, – слабость какая-то… Простудилась,

наверное… Мы же вчера спали на холодном полу.

Роман с испугом отстраняется от неё, оценивая новым взглядом. Врачи предупреждали Нину,

что малейшая простуда сведёт насмарку всё её лечение. Только теперь Роман замечает

покрасневшие слезящиеся глаза жены. Так и есть: у неё температура. Это видно и без градусника,

которого, впрочем, у них нет. Как же не подумал он про этот холодный пол в их первую ночёвку

здесь? Устал – не устал, а надо было сразу, прямо ночью, протопить печку…

Роман приносит покрывало и кутает Смугляну прямо на крыльце. С прямой спиной, с тонкой

талией, жена кажется ему очень хрупкой и совсем беззащитной. Теперь его раздражение

оборачивается на себя. Разве не он отвечает за неё перед всем миром? Но чем помочь ей сейчас?

Только одним: поддержать её дух. Но сначала надо не терять его самому.

– Скажи, ты видела когда-нибудь стахановца? – спрашивает он.

– Видела. И даже сразу двух. Это когда вы с Виктором работали на крыше.

171

– Нет, там была разминка стахановцев. А работу ты увидишь сейчас.

Роман принимается вычерпывать воду из колодца, наотмашь выплескивая её в высокую траву,

стеной стоявшую у деревянного настила, снова швыряя в чёрный квадрат блестящее

оцинкованное ведро. Черпать надо так быстро, чтобы вода не успевала наполнять колодец. Тогда

она пойдёт с грязью и со всем, что там ещё осталось. Выплёскиваемая вода масляниста, с

радужными разводами на поверхности. Черпать приходится долго, вода в песчаном колодце

прибывает стремительно. Роман чувствует, что его грудь сдавливает, как бывало когда-то в армии

при длительных марш-бросках. Но вода с каждым ведром становилась грязней и грязней, потом

идёт вперемешку с разбурдученным песком, потом этой густой смеси зачерпывается чуть ли не по

полведра. Но вот зачерпываться уже нечему. Роман смотрит вниз. На песчаном дне в самой

середине блестит крохотная лужица, а к ней жилками со всех сторон струятся мелкие капилляры

ручейков. Может быть, оттого, что ручейки хорошо видно, Роману кажется, будто он слышит их

журчание, отдающееся в глухом срубе единым, приглушённым гулом.

Взмокнув от бешенного темпа, Роман признается себе, что с водой он справился едва-едва. Да

и справился ли? Сам он уже выдохся, а колодец через десяток минут снова будет полон. Эх, было

бы так с человеческими силами… Для того чтобы тут выжить, им с Ниной нельзя хныкать. Им

требуется действовать, действовать, действовать. За любую работу браться с готовностью и

работать с полной отдачей… И полати пока, пожалуй, не переделывать, чтобы не засыпаться по

утрам.

Смахнув пот со лба, Роман садится на крыльцо рядом с женой.

– Видела? – задиристо хвастается он.

– Молодец, – хвалит Смугляна, подняв равнодушный взгляд, от которого у Романа падает

сердце: температура у нее, кажется, порядочная.

Перед обедом Мерцаловы направляются в столовую. Костры на берегу всё ещё горят. У моста

встречается сосед Захаров, идущий домой на обед. Сегодня он, как и полагается, в своей

майорской форме.

– Видите, что творит! – восклицает он, здороваясь с Романом за руку. – Это одна старушенция

жжёт.

– Старуха? – изумляется Роман. – Где же она сейчас?

– Обедает, наверное. Да придёт скоро. Она и ест-то, говорят, только хлеб с водой. Все эти дни

она собирала дерево в кучи, а сегодня запалила. С прошлогоднего наводнения тут были завалы,

трактором не растащишь, а она топором да ломом разобрала.

– А зачем ей это?

– Некрасиво, говорит, что берег захламлён. Но, скорее всего, для огорода золу нажигает. Видели

бы вы её огородик! В три раза больше вашего! А сейчас она, вроде бы, ещё со стороны леса земли

прихватила. Уж не знаю, правда или нет, но, говорят, что у неё в этом огороде и травинки не

найдёшь. А вот картошку её я видел: ну, это вообще! Вот такая! Как поросята. Она обычно садит по

всему огороду клубнику, потом года через два выбрасывает её, да начинает картошку

практиковать. Говорит, после виктории картошка хорошо родится. А какой это труд: всё

переменить! Я постоянно дивлюсь: у неё силы какие-то немеренные. Мне бы столько, так я бы

давно генералом стал.

Тут Захаров, хохотнув над своей безобидной фантазией, как-то по-крестьянски козыряет, словно

ковырнувшись в виске, и продолжает путь к своему простому не генеральскому обеду.

– Ну, всё, – говорит Роман, поражаясь толщине наваленных бревен в одной из куч, которые,

видимо, лишь готовятся к сожжению, – бабуля, наверное, уже лежит пластом без рук и ног.

– У нас в Елохове была одна такая старуха, – вспоминает Нина. – Валенки носила последних

размеров, да ещё и голенища разрезала, чтобы икры входили.

В столовой два блюда: жирный борщ с уткой и котлета с картофельным пюре. Роман берёт себе

то и другое. Нина обходится половиной борща – аппетита у неё нет. Наевшись досыта, Роман

чувствует, что едва не засыпает тут же за столом. Если б так обедать, то чего не жить? Только где

денег набраться?

В больнице Нина, тихая и покорная, совершенно подавленная и виноватая, садится в очередь

на приём. Конечно, если муж привезёт своего сына, то она постарается быть хорошей матерью, но

её жизнь с Романом может оправдать только их собственный ребёнок. И эта ответственность

нелегка.

Нину осматривает сестра, замеряет температуру, задаёт необходимые вопросы и объявляет,

что, судя по всему, ей придётся лечь в больницу. Однако для окончательного решения надо

подождать врача. Выйдя в коридор и присев около мужа, Смугляна сообщает свою грустную

новость. Роман молчит, но сидит, как на гвоздях. Нина его понимает – у него слишком много

работы, чтобы просиживать здесь.

– Не жди меня, – говорит она. – Я приду, не заблужусь.

Роману уже очевидно, что больницы жене не избежать. Но сначала её отпустят домой, чтобы

собраться. А что делать ему? Он должен ехать в Пылёвку, а кто будет кормить Нину в больнице?

172

На больничном пайке не выздоровеешь…

Не теряя времени, Роман прямо из больницы идёт в ОРС, чтобы узнать о работе. Там ему

советуют отыскать завхоза Старейкина и спросить у него.

Отыскать завхоза непросто. Всюду он только что был, да куда-то отлучился. Наконец они

сталкиваются во дворе. В первое мгновение Роман даже теряется. Размытые лица бывают обычно

лишь на фотографиях, но лицо Старейкина именно таково. Его «карточка» нечётка и размазана.

Роману хочется протереть глаза или навести в них какую-то дополнительную резкость, чтобы

хорошо рассмотреть этого человека. Старейкин, мужичок с большой, какой-то опять же

бесформенной, массивной головой на маленьком туловище, с узкими заплывшими глазками сразу,

как только Роман начинает говорить, понуро опускает глаза в землю, видимо, приготовившись к

каким-то претензиям. Услышав же просьбу, облегченно набирает полную грудь воздуха и

распоряжается, чтобы завтра с утра Роман начинал белить вот это овощехранилище, рядом с

которым им случилось встретиться. Видимо, работы в его хозяйстве столько, что столкнись они в

любом другом месте, он так же просто указал бы там на другое дело.

Однако человечек он тёмный – сплошная гниль. «Спектральный анализ», как обычно,

срабатывает сам собой. Ну и ладно, что тёмный. Даст подзаработать, и на том спасибо.

Домой Роман приходит вперёд жены. Не открывая замка, меняет на крыльце чистые,

«выходные», брюки на рабочие, подхватывает жёстко высохшие зазеленённые рукавицы, идёт на

грядки с клубникой. Оказывается, все время, пока они с Ниной ходили в больницу, пока он искал

завхоза и договаривался о работе, он оставался под впечатлением рассказа о старухе и её чудо-

огороде. Уж если какая-то старуха (старуха!) способна держать и обрабатывать большой

огородище, то как ему сомневаться в себе, со своей силой и умением работать? И на траву он

накидывается теперь, как на ярого врага. Через полчаса, угадав по звуку звякнувшей щеколды

приход Смугляны, он даже с неудовольствием, да и то лишь окончив намеченный у забора участок,

оставляет работу.

Нина собирает в сумку бельё. Теперь ей ещё хуже, её движения ватные, замедленные.

– У меня опять обострение, – глухо сообщает она, ткнувшись лицом в грудь мужа.

От её подавленного вида у Романа рассыпается душа.

– Перехожу на государственное питание, – тускло шутит Смугляна, – тебе одной заботой

меньше.

Роман беспомощно улыбается. Вздохнув, садится на полати, единственное место, куда можно

присесть. Собирается Нина очень медленно. Роман с недоумением ловит себя на странном

нетерпении: ему хочется поскорее вернуться к осоту, где у него намечен следующий квадрат

участка. Ситуация с больницей и отложенной поездкой грустна, но и тут выход только в работе.

Забывшись, он машинально смотрит на часы.

– Ты спешишь? – удивлённо спрашивает Смугляна.

– Да нет, что ты, – смутившись, бормочет Роман. – Тебе помочь?

– Я готова.

– Тогда я переодеваюсь. Провожу тебя.

– Не теряй времени, хозяин, – говорит она, – дома столько работы…

Роман понимает, что надо бы её проводить, поддержать как-то, но ему всю дорогу придётся

проявлять сочувствие. А он на него не способен. Не способен из-за понимания, что причина её

недуга в прошлой свяози с другим мужчиной. Его опустошает даже прощание у ворот. Проводив

жену взглядом, он обнаруживает, что ему уже не до осота – остывшие мышцы просят не работы, а

отдыха. Сейчас хочется только одного – есть. А как же обеденные борщ и котлета? Почему

здешний голод так зол, а силы уходят, как в песок?

Роман снова окидывает взглядом всё хозяйство, но сейчас оно почему-то уже не отдаёт теплом

в душе. Он подходит к колодцу, снимает крышку. Пора бы уж напиться и своей воды. Поднимая

ведро, Роман слышит чистый звон падающих капель. Ставит ведро на край сруба и почти уже

припадает губами к холодному краю, как видит на поверхности тот же радужный, маслянистый

перелив. Он со злостью выплёскивает воду и швыряет ведро в колодец. Вода снова

вычерпывается до песка. «Стахановский» голодный порыв повторяется, но уже без свидетелей и

показухи. И, наверное, это предстоит ещё не раз. Только ведь человек-то всё может преодолеть…

* * *

В субботу, по привычке проснувшись рано, Роман решает немного поваляться. В конце концов,

он это просто заслужил. Доски полатей, по ночам гнущие бока, делают своё дело. Почти за две

недели, что продержали Смугляну в больнице, Роман ни разу не начинал работать позже семи

часов.

Всю первую неделю своеобразным моральным будильником были костры на берегу, которые

ярко полыхали вечером в двенадцатом часу, когда он укладывался спать и вспыхивали в новых

местах уже после шести часов утра. Несколько раз издалека Роман видел старуху у костров, а

173

потом столкнулся с ней на дороге и глазам не поверил – это Демидовна, хозяйка, продавшая им

дом. Потому-то он и не мог застать её дома. Рада встрече и Демидовна. Видя дымок из трубы их

дома, она давно уже собиралась их навестить, да с этими пожогами всё недосуг. Роман заверяет

Демидовну, что всё у них нормально, и просит немного подождать с долгом.

Так что никакой великанши, никакого гения энергии тут нет. А лучше б был. Роман после этого

открытия едва не падает духом. Он-то считал, что сейчас у него идёт самый экстремальный

жизненный момент, а вот для этой женщины в возрасте (но ещё не старухи), и куда большее

напряжение – лишь каждодневная обыденность. Так сколько же энергии требуется от него? Да

ведь для того, чтобы сравняться с Демидовной, он должен взвинтить темп своей жизни по

меньшей мере раза в два.

Две эти недели он белил овощехранилище, ремонтировал тарные ящики, чистил прокисшие

бетонированные ямы из-под квашеной капусты, для чистки которых в позапрошлом году приводили

заключённых из зоны, а в прошлом году солдат-первогодков. По доброй воле за эту вонючую

работу никто никогда не брался. Труднее всего далось сырое овощехранилище. Пальцы от извести

сохли и шелушились, белая шершавость никак не смывалась с рук. Кожа, задубевшая от извести и

земли, и сейчас похожа на сухой картон. Белил Роман в одиночку, напарника для работы с

краскопультом не нашлось. В некоторые дальние и тёмные углы овощехранилища попутно

пробросил электропроводку. Ну, это, вроде как для себя и потому бесплатно. Грязной работой не

брезговал, считая, что чем она грязней, тем дороже. Закончив одну работу, тут же отыскивал

Старейкина, наводил резкость на его размытую физиономию и просил другую, стараясь не

допускать перерывов. Такая «смешанная» деятельность на подхвате выматывала. При каждом

задании возникали новые вопросы, на которые Старейкин лишь махал рукой: а, делай, как хочешь!

Чаще всего бестолковый завхоз и сам не знал, что где у него лежит. В общем, ситуация тут была

почти как в сказке о пушкинском попе и о его работнике Балде – работник выполнял всё, что

изволит пожелать завхоз.

Одним утром по пути на работу Роман встретил у магазина помятого, грязного и с утра уже

пьяного старика.

– Вы, случаем, не печник? – спросил Роман.

– Был печник, да весь вышел, – сипло ответил тот.

– А меня вы можете поучить?

– Че-ево?

– Подрядились бы к кому-нибудь… Вам работать не надо. Вы бы только пальцем показывали.

Остальное – я. А заработок пополам… Ну, хотите, мне только третью часть…

– Да ты что! – отчего-то даже возмутился старик. – Видишь, я какой! У меня и силы-то не

осталось. Ноги и те не держат.

Роман сочувствующе кивнул головой и пошёл к воротам ОРСа.

– Слышь-ка! – окликнул его старик, – совсем забыл спросить…

– Ну? – оглянувшись, с надеждой спросил Роман.

– Ты это, слышь-ка, дай мне двадцать копеек…

Пришлось отсчитать четыре пятака печнику, возле печек которого греется половина посёлка.

…Никаких особенных успехов за эти две недели Роман, конечно, не добился. Просто всё это

время зло и настойчиво вкалывал в ОРСе, а потом дома чистил огород, рассаживал клубнику на

отвоёванных у дёрна участках, наблюдая, как та принимается, расправляя листочки. В эти дни как

раз пришёл их долгожданный контейнер. Роман нанял грузовик, прямо на станции перегрузил в

него вещи и привёз домой. Теперь хотя бы есть, на чём сидеть. Книги лежат в углу, нужно делать

полки, но хороших досок пока нет.

Каждый вечер Роман отправлялся на продуктовый промысел, заходил к ближним и дальним

соседям, просил продать то ведро картошки, то банку молока, то яйца. Топил печку, наскоро

готовил что-нибудь на плите и нёс жене, для поправки которой требовалась полноценная пища. Её

больничное «государственное» питание в принципе-то и едой назвать было нельзя.

Втянувшись в постоянное действие, Роман как никогда был готов для работы, которая есть

всегда, когда не спишь. И внутренне он настроился на то, чтобы бесконечно ждать и работать.

Только его ожидание не могло быть спокойным, оно приводило в дрожь, оно разъедало, как

кислота. Не станет Голубика ждать, пока он решит все свои проблемы, а, напротив, попытается его

опередить. Скорее всего, её тоже держали какие-то дела. Не та это женщина, чтобы вот так просто

отказалась от ребёнка. Просто развал их совместной жизни создал проблемы для того и другого, и

теперь всё зависит от того, кто справится с ними быстрее, кто в поединке проблем окажется

сноровистей. Ситуация, словно зависнув на месте, покуда не менялась, и Роману казалось, что

сдерживает эту ситуацию лишь одно его постоянное напряжение. Ослабь напор – и всё сорвётся.

А ещё, чего уж никак нельзя было ожидать, у него в эти недели возникла какая-то странная

апатия ко всему. Постоянная тишина давила и угнетала. За всё время жизни в Выберино он не

видел ни одной газеты, кроме той, что служит занавеской в спальне, ни разу не слышал радио –

даже часы, имеющие привычку отставать, не проверишь. После, когда в контейнере пришли книги,

174

стало вроде бы полегче, но книги всё равно не давали сиюминутной непосредственной

привязанности ко всему остальному миру.

Когда они жили по квартирам, то какая-нибудь иголка или ковш для воды находились у хозяек,

здесь же спрашивать не у кого. Что ж тут оставалось и остаётся лишь одно: обходиться без всех

необходимых мелочей и работать для того, чтобы они появились. Ну да ничего. В конце концов,

чисто физически и на службе было не легче. А ведь на заставе он считался самым неунывающим.

Как-то после длинного учебного марш-броска, когда ребята лежали на песке, хватая ртами

раскалённый воздух, Роман, вдруг увидев всё это будто со стороны, вдруг расхохотался над

картиной беззвучно квакающих, как ему увиделось, сослуживцев, в зелёном лягушачьем

камуфляже. Всеобщая усталость и уныние показались ему смешными, и он взялся что-то

насвистывать. У него и самого сердце при каждом ударе будто перепрыгивало через какой-то

желвак, но этим настроением он сразу словно поднялся над усталостью. Вначале это вышло

ненароком, но с того случая он сделал для себя законом первым подниматься и действовать, когда

туго всем. Тогда-то он и был признан человеком, способным действовать именно в самые

критические моменты. И, пожалуй, в холодноватом прозвище «Справедливый» отразилось как-то и

это свойство его характера. А если так, то кто же должен выдержать всё эти трудности, если не он?

Роман и теперь насвистывает по вечерам, когда, уже обессиленный, сидит перед печкой и

стругает коряжки, принесённые с берега. Это занятие, требующее мысли и фантазии, хоть как-то

спасает от уныния. Ведь не всегда же будет у них так.

Все небольшие сбережения Романа потрачены на прокорм себя и Смугляны, на оплату

машины, доставившей вещи со станции. Ну и ладно. Уже сегодня на деньги, заработанные в ОРСе,

он купит билет на утренний поезд и съездит, наконец, за Юркой. Конечно, с сынишкой тут будет

нелегко, зато на душе станет спокойно. Все их трудности и проблемы обретут смысл.

Только бы Старейкин закрыл наряды с вечера, как обещал. Нина, правда, ещё в больнице, но

уже на стабильной поправке, а тянуть с поездкой некуда. Три-четыре дня жена продержится и без

него. О всей же двухнедельной задержке лучше не думать. Подумаешь, да не так, и всё сорвётся.

Лучше уж сразу переключаться на одну, по сути, конечно, голую надежду – всё будет хорошо, всё

будет хорошо…

Роман, наконец, поднимается, пьёт чай с хлебом и маргарином, который хранит в ведре с

холодной водой. (Масла в магазине не бывает, но маргарин, иногда выбрасывают). Выходит во

двор. А без дела уже непривычно. Какой может быть отдых при таком обилии работы? Он берёт

рукавицы, лопату и отправляется в огород разрабатывать дернистый участок. Деньги получит и

после обеда: никуда они теперь не денутся. Конечно, сегодняшние мысли куда веселее. Спешить,

гнать себя не хочется, и он работает с тем же удовольствием, с каким поднялся с постели. Даже

погода сегодня как на заказ. Впервые за много дней Роман видит совершенно чистое небо,

чувствуя, что его сегодняшний пот не столько от работы, сколько от тепла. Конечно, это далеко не

сухой забайкальский зной, но, тем не менее, это всё-таки солнце. Это, в конце концов, лето! Пора

бы и вспомнить об этом. Роман сбрасывает рубашку, подставляя солнцу свой худой, мускулистый

торс, потягивается и даже зевает, тут же рассмеявшись над собой: ничего себе, работничек! Но

почему-то ненапряжённая работа вызывает смутную тревогу. Тревога всегда выжималась темпом и

напряжением, а теперь, расслабившись, он позволяет ей разрастаться.

А ведь сегодня нужно сделать всё необходимое на случай, если Нину выпишут без него: надо

принести в дом воды, наносить дров за печку. Пусть жена протопит, просушит дом. Это необходимо

и ей, и маленькому Юрке. Купить хотя бы минимум продуктов; обязательно запастись картошкой,

ведь Смугляна даже не знает, у кого её здесь дешевле всего купить. Но все мысли сегодня убегают

вперёд, в поезд, в Пылёвку к родителям, которых так давно не видел (наверное, теперь они уже не

сердятся на него), к Юрке, которого он снова возьмёт на руки и задохнётся от его молочного

запаха.

Перед обедом, уже снова оголодав, Роман собирается идти в дом, как слышит, что в доме

хлопнула дверь. Неужели Нину выписали? Бросив лопату, он, огибая сарай, торопливо идёт в дом.

Как была бы кстати её выписка. Но на крыльцо из дома выходит девушка с почтовой дерматиновой

сумкой через плечо.

– Извините, – смущённо говорит она, – я не знала, что там никого. Роман Мерцалов – это вы?

Роман почти испуганно кивает, признавая в почтальонше скорее всего студентку, которая летом

помогает матери. У неё строгое ответственное лицо и длинные пушистые ресницы.

– Значит, всё верно, – заключает она. – Я зашла спросить на всякий случай, а то ведь здесь

никто не жил. Вам письмо. Вот. До свидания.

На конверте почерк матери. Сердце падает вниз. Просто так мама письма не пишет. Конверт не

столько вскрывается, сколько рвётся как попало. Письмо короткое, известие потрясающее:

несколько дней назад Ирэн забрала сына. Родители пытались не отдавать, но из этого, конечно же,

ничего не вышло. «Как не отдашь? Она же мать, – пишет Маруся. – Конечно, что же его теперь-то

не забрать? – с обидой добавляет она дальше. – Теперь-то он уже большой, вытащили его из

пелёнок…»

175

Уткнувшись лбом в стойку перилл, Роман долго сидит на крыльце, расфокусированно глядя

куда-то в угол ограды, теперь уже очищенный от буйствующих сорняков. Раньше надо было ехать,

раньше, раньше… Занимать деньги у Захарова и ехать. Надо было отбросить эту глупую, нелепую

гордыню: он, видите ли, не берёт денег в долг. Сколько он оттягивал с поездкой! Судьба давала

ему одну фору за другой, а он продолжал испытывать её. Вот и дотянул.

С Байкала прилетает вскрик буксира, терпко распыляющийся по пространству. Роман,

очнувшись, встряхивает головой. Очевидно, буксир тащит с далёкого севера области очередную

«сигару». Жизнь идёт по своим, не газетным законам, а Роман так и остаётся в ней маленьким и

ничтожным. Жизнь просто не считается с ним таким. Сегодня у него будут деньги. Может быть,

взять да напиться? Давно уже он не делал этого. Поднявшись с крыльца, Роман расхаживает по

ограде, потом останавливается на краю огорода. К чему ему теперь всё это хозяйство? Зачем этот

дом, этот огород? Чего он забыл в этом посёлке? Уехать бы куда… Да только куда уедешь? Он и

сюда приехал, убегая от проблем…

Кстати, что за мысль мелькнула о деньгах? Ах да, надо же идти в кассу ОРСа. Роман выходит

за ворота. Уже на подходе к мосту вспоминает, что не замкнул дом на замок, и лишь машет рукой:

а, да чего там замыкать, чего у них воровать…

В кассе ему выдают пятьдесят пять рублей, причем всю сумму именно рублями: маленькими

изношенными бумажками, одна из них совсем ветхая, как тряпичка. Растерянно стоя у окошечка

кассы и пересчитывая эти жёлтенькие рублики, Роман никак не возьмёт в толк, почему их так

мало? Может быть, не всё забрал из окошечка? Но там больше нет ничего. За эти две недели он

столько всего переворочал, что рассчитывал получить по меньшей мере в два раза больше.

Первое его движение – отыскать Старейкина и набить его размытую лошадиную морду. В другой

раз он и впрямь кинулся бы на поиски завхоза, но сегодня даже само его раздражение пресное и

вялое. Роман вздыхает, стараясь смириться с очередной неприятностью, выходит из конторы, и,

ещё не успев убрать деньги в карман, сталкивается с завхозом. Опа-па! Сам попался! И Роман

взрывается вдруг с такой силой, словно перед ним сейчас причина всех его жизненных неурядиц.

– Слушай-ка, – с шипящей злостью произносит он, – ты почему так мало мне начислил?

– Почему мало? – защитно прикрикивает Старейкин, вместе с тем трусливо отстраняясь от

работника. – Я закрывал наряды по госрасценкам! А ни как-то там!

– Но ты же видел, как я вкалывал! Я что же, зарабатывал по четыре рубля в день?!

– А что, каждый день по бутылке – мало, да? – возмущённо и как-то на показ неизвестно кому,

кричит тот. – Куда тебе больше-то?!

– По бутылке?!

Так вот оно что! У них разные системы исчисления. У одного за этими рубликами стоят молоко и

картошка для жены, лежащей в больнице, билет на поезд, чтобы забрать сына, а для другого –

бутылки. Оказывается, соглашаясь на любую грязную работу, он зарекомендовал себя алкашом,

бичом, бродягой… Роману хочется даже взглянуть на себя со стороны: что же, он и впрямь похож

на алкаша? А завхоз – это кто? Дворянин? Белая кость? И больше Роман уже не соображает, что

делает. Рычаг руки распрямляется сам собой. Много работая в последнее время, Роман не знает

точную силу своего резкого, невидимого удара в лоб, отработанного на заставе, но, видимо, она и

теперь не меньше, потому что Старейкин как стоит, так и оказывается вырубленным. Злость

обманутого работника такова, что его даже не пугает падение завхоза почти прямым столбиком,

затылком на притоптанную землю. Ему даже жаль, что всё закончилось одним тычком: запаса

адреналина хватило бы на то, чтобы метелить его и метелить… С той же злостью, немного постояв

перед Старейкиным и заметив, что тот шевельнулся, Роман плюёт на него и идёт по улице.

Свидетелей нет – всё происходит слишком быстро. Отойдя метров пятьдесят, он всё же с

некоторым страхом оглядывается. Нет, слава Богу, кажется, пронесло. Старейкин уже сидит на

лавочке около конторы и, как конь, трясёт своей очумелой головой. Вот и финал этой сказки –

получил-таки поп свой заслуженный щелчок. Понятно, отчего он так пуглив. Видно, с ним такое не

впервой. Пугливый, но пакостливый. Да ещё и дурак – знает, что в такие моменты лучше не

попадаться, а попадается.

Руки Романа дрожат от возбуждения. Не надо было бить. А если бы захлестнул? Хотя, как

помнится, одна из рекомендаций Махонина по применению «щелчка волшебника» такова:

«Никогда специально не грузись по поводу причин, когда потребуется действие. Эта

необходимость проявится сама. Само придёт и ощущение необходимой силы, ведь главное тут –

не переборщить. И не бойся утратить умение удара: хорошо отточенное, оно не забывается. В

нужное время пружина сама распрямится так, как ей нужно».

Вот пружина и сработала. И хорошо, что в безопасную меру. Удар в лоб сформулирован

Махониным как «щелчок презрения» и предназначен именно для тупых мозгов. Вот потому-то

инстинктивно сработал именно он. Хотя стыдно, конечно. Ударить такого маленького, просто

ничтожного человечка! Позор. Но кто же виноват, что он не большой и сильный и драться не умеет?

Чтобы хоть душу чуть-чуть повеселить. Чтобы снова вкус собственной крови почувствовать. Иногда

этого тоже хочется. Хотя это уже лишнее. Тут уж он отступает от науки Махонина, наставлявшего,

176

что в обыденности удар должен быть лишь один, в крайнем случае – два. До удара – полное

спокойствие, а после – и вовсе полное благодушие. Сразу и резко выплеснулся в щелчке и тут же

успокоено вернулся внутрь. Не зря же другое название этого приёма «мгновенный зверь».

Страшный, яростный зверь. Хотя зверь этот – кот. Тающий Кот. Сделал своё дело и исчез.

Впрочем, и всё дальнейшее идёт сейчас не по махонинской науке. Успокоиться никак не

удаётся. Главное же, что полученные деньги и деньгами-то не назовёшь. Ну что за гнусная жизнь?!

Почему всё через пень колоду? В чью тупую морду надо ещё въехать кулаком, чтобы эта жизнь

хоть как-то изменилась? Почему она словно отворачивается от него? Что он делает не так? Ведь

он же искренен перед ней. Не смог жить с Голубикой – не стал и ловчить, приспосабливаться, не

стал мучить её, а просто ушёл. Устраиваясь на новом месте, упирается, как может, веря, что его

правота в силе и напоре. Так почему же не выходит ничего? Почему жизнь не помогает, а ставит

перед ним бесконечные препоны? Почему он идёт по ней, будто против шерсти?

Стараясь успокоиться, Роман делает глубокие вдохи с задержкой на выдохе – и это умение

тоже вспоминается само собой. Смешно, но завхоза он, оказывается, двинул кулаком с рублями.

Теперь, разжав пальцы, Роман распрямляет старенькие изработанные бумажки. И что на них

купишь?! А как можно напиться на них? Напиться и подтвердить о себе представление этого

унылого коня, как об алкаше? А ведь он мечтал ещё и подарок какой-нибудь Юрке купить…

Мысль об этом останавливает посреди улицы. Роман раздумывает и поворачивает к почте. Там

он заполняет бланк и отправляет все деньги на свой прежний, такой знакомый адрес, по которому

живут его дети с Ирэн. Всё! Она уложила его на лопатки. Он проиграл. А проиграл, так умей

признать поражение. Теперь его ситуация с бывшей женой определена навсегда. И пусть Голубика

не держит на него обиды. И у него нет к ней ничего недоброго. Она поступает так, как и должна

поступать. А с поездкой за Юркой наверняка поиздержалась.

И куда же теперь? Наверное, в больницу.

Случайно, без всякого вызова увидев его со второго этажа, обрадованная, пропахшая новым

зарядом лекарств, Смугляна спускается вниз и ласково приникает к груди. Роман стоит, не

двигаясь. В последнее время он вообще относится к ней как к чему-то хрупкому. Даже её

стройность, восхищавшая ранее, воспринимается как примета ненадёжности и болезненности. Уже

само такое восприятие Смугляны ослабляет всякое влечение к ней.

– Меня продержат ещё неделю, – сообщает она. – Но сегодня на вечер отпускают домой, чтобы

я смогла сходить в баню, ну и всё такое, – тут же счастливо и с намёком добавляет она. – Ой,

сегодня я снова вернусь в наш домик.

– Не называй его домиком, – поморщившись, просит Роман.

– Хорошо. Я сготовлю что-нибудь вкусненькое. Ты рад?

– Конечно…

И что же, интересно, она приготовит? Сегодня у них снова нет киселя…

У Смугляны от его равнодушия уже блестят слёзы на глазах. Роман делает вид, что не замечает

их. «Как это странно, – думает он, – почему я всегда верил, что буду счастлив? Почему? Кто вбил

эту мысль в мою дурную башку?»

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

В люди

Пожарная часть – это двухэтажное белёное здание с четырехугольной башней, торчащей в небо

ещё на два этажа, с большими гаражными воротами, обваренными основательным уголком. Во

дворе – рассохшаяся тренировочная вышка с квадратами полых окон. Около этого

монументального сооружения Роман даже придерживает шаг. Видел однажды по телевизору, как

ловко, с помощью лёгонькой перекидной лесенки, пожарные взлетают на такие вышки, а вот

сможет ли он? Конечно, армия пока ещё не забыта, но как не хочется осваивать что-то ещё при его

и без того бесконечном физическом напряжении. И все же, лучшего варианта с работой нет.

Заработок тут, по слухам, невелик, зато после каждого дежурства два дня свободного времени.

Можно и дома пахать.

Как вот только встретят его здесь? С одной стороны, смущает эта вышка, судя по которой в

пожарке работают какие-то орлы, а с другой стороны, помнится отзыв соседа Захарова о том,

будто тут скопище сплошных алиментщиков. Конечно, он и сам алиментщик, но работать в

коллективе типов, которые постоянно трёплются о женщинах, было бы не очень приятно. Хотя, что

ему это? Никаких друзей-товарищей он здесь заводить не собирается – не до того. Ему нужна

лишь работа, а всё остальное – побоку.

Открыв дверь, Роман попадает сначала в комнату с биллиардным столом и с пучком в кисти

измочаленных киёв в углу, потом – в другое помещение с телефоном, где четверо мужиков в синих

галифе и в тужурках с блестящими пуговицами режутся в домино. То, что это неспешные

177

профессионалы, а не какие-то обеденные заводские любители, видно сразу. Однако и эти

доминошные профи лупят по столешнице так, словно хотят выбить дух из несчастного стола.

Приблизившись к ним, Роман минуты две стоит рядом, потому что мужики, кажется, даже не

чувствуя в помещении чужого, смотрят лишь в костяшки: и на столе, и в своих ладонях. Но

находиться здесь легко – тёмных здесь нет. Даже комната этой пожарной части, кажется,

подсвечена жёлтым.

– Здравствуйте, – говорит, наконец, Роман, стараясь попасть в менее азартную паузу.

– Здорово, здорово, если не врёшь, – не поднимая глаз, бормочет самый молодой: краснолицый

с вислым носом (вот разве в нём есть что-то темноватое…).

– А начальника где найти?

– Прокопий Андреевич! Тут к тебе пожаловали, – кричит вислоносый, по-прежнему глядя вниз,

словно его начальник находится где-то под столом.

Начальник, пожилой человек в форменной тужурке со значками в петлицах, выходит из кухни. В

его руке эмалированная кружка с горячим, дымящимся чаем.

– Что такое? – наморщив брови, строго обращается он к постороннему.

– Я хотел узнать о работе…

– Погоди, – останавливает начальник, – в кабинете поговорим.

Он относит кружку на кухню и ведёт Романа на второй этаж. Начальник части такой щупленький

и маленький, что, даже поднимаясь двумя ступеньками выше, он не уравнивается по высоте с

Романом. Заговорить можно было бы и на лестнице, и в длинном коридоре второго этажа, но

начальник молча, со значением, ведёт в кабинет. Должен же этот кабинет как-то использоваться,

если он есть.

Неторопливо, как фокусник шкатулку, отомкнув врезной замок, Прокопий Андреевич

распахивает дерматиновую простёганную золотистыми проволочками дверь, входит первым,

обстоятельно усаживается за стол и указывает Роману стул напротив. Потом достаёт папиросу из

блестящего дешёвого портсигара с резинкой, проколачивает её о крышку, поджигает спичкой,

прикрывая огонёк руками, как на ветру, и, вдохнув первое жгучее, ещё с огнём облако, взмахивает

рукой, гася спичку. Спичка в руке главного пожарного почему-то не тухнет и, не замеченная

вовремя, неожиданно прижигает пальцы. Начальник, дёрнувшись, фукает на спичку и бросает её в

пепельницу.

– Так чего ты там хотел? – спрашивает он.

– Я хотел на работу устроиться…

– К нам?! – изумляется начальник, да так искренне, словно он может устроить на работу и куда-

то в другое место.

– К вам…

– Так ты же совсем молодой, – недоумённо произносит Прокопий Андреевич, – хотя, хотя… – тут

же бормочет он, барабаня пальцами по столу, – молодые-то нам, честно сказать, и нужны. Только

они к нам не идут. Ну, лады, лады, значит, так… Ну… А ты не скоро уволишься?

– Да не собираюсь пока.

– Лады. А то у нас, понимаешь, текучесть имеется, а за это из отряда по шапке бьют. Документы

давай…

– Так я зашёл только спросить.

– А чего тут спрашивать-то? На работу выходи, да и всё. Документы завтра принесёшь. Завтра

и медкомиссию пройдёшь. Не больной? Выпить не любитель?

– Только по праздникам – жена и всё такое…

– Да, жена – это в нашем деле верное дело. Ну, лады, я потом тебя оформлю, а теперь спустись

в караульное помещение и передай начальнику караула Каргинскому, чтобы он записал тебя в

журнал. Постажируешься до вечера… Как хоть звать-то тебя?

– Роман. Мерцалов Роман Михайлович.

До отказа вытянув свою короткую руку, Прокопий Андреевич записывает в настольный

календарь его данные. Роман наконец расслабляется. Дело, кажется, устроено. Прокопий

Андреевич между тем пристально смотрит в написанную им строчку и как будто находит в ней что-

то подозрительное.

– Постой, постой, – вдруг говорит он, откинувшись назад, – а вот скажи-ка, не ты ли это соседа

моего измордовал?

– Какого ещё соседа?

– Старейкина. Он завхозом в ОРСе работает.

«Вот те на! – пугается Роман. – Что же, теперь из-за этого коня и здесь всё сорвётся?»

– Так этого же никто не видел, – лепит он первое, что приходит в голову.

– Да это он сам рассказывал, – вдруг даже как-то миролюбиво сообщает начальник, так что

Роман невольно переводит дух: уж не настолько это, видно, любимый сосед. – Да и не мне

рассказывал-то, – продолжает Прокопий Андреевич, – а старухе моей. Ты ему голову чуть ли не на

целую четверть стряхнул. А старуха моя мастерица голову править. Вот он и приходил. Белый был,

178

как стенка, тошнило его, блевал, как мой кот, когда рыбой обожрётся. Говорит, этот амбал (это он

про тебя так) целых полчаса меня дубасил.

Роман опускает глаза, прячет лицо, чтобы невольно не рассмеяться.

– Так за полчаса-то нас бы всё равно кто-нибудь увидел, – говорит он, едва сдерживаясь.

– И то верно, – подумав, соглашается Прокопий Андреевич, – да его на полчаса-то и не хватило

бы. Значит, не бил ты его?

– Конечно, нет. Просто он там на крыльце споткнулся и упал.

– Ну, лады, – соглашается начальник, – ему давно уже надо было где-нибудь споткнуться, да,

видно, как-то всё не получалось. Он, главное, как только споткнулся, сразу мне прошлогодний долг

отдал. Наверное, подумал, что иначе моя старуха его голову на другую сторону поправит. А она у

меня мастерица, я же говорил. Ну, в общем, лады, лады. Иди, практикуйся пока…

Всё устройство на работу выходит настолько простым, что можно бы и подольше посидеть у

этого располагающего к себе начальника, посмеяться и рассказать что-нибудь ещё. Но, кажется,

Прокопий Андреевич выпроваживает его поскорей, потому что ему и самому смешно от этой

истории с соседом. Видимо, хочется посидеть и посмеяться наедине – не поощрять же ему,

начальнику, этот, понимаешь ли, мордобой. На сожалении об оборванном общении Роман ловит

себя даже с некоторым недовольством: ну, ладно, ладно, хватит слюни-то распускать! Приняли на

работу, и будь доволен.

В караульном помещении продолжается всё то же домино.

– А ну-ка, дай я вот этот камушек прилеплю. А? Как оно тебе?

– Со-ойдё-ёт. . У меня не домино, а черёмуха… А если вот так, Чумутлундий Иванович?

Роман садится на старый замызганный и перекошенный сразу во все стороны диван.

– Ну что, Ромаха, значит, Прокоп-то тебя в наш караул определил? – неожиданно будто сам для

себя говорит вислоносый.

Роман не сразу догадывается, что это относится к нему.

– К вам… – растерянно подтверждает он, не понимая, откуда они знают его имя.

– Ну, давай, Карга, начинай. Ты любитель муштровать, – говорит вислоносый своему партнёру:

бледноватому и костистому – это, видимо, и есть начальник караула Каргинский.

– А ты, Андрей, не указывай мне, – отвечает он.

– Там надо что-то в журнале отметить… – говорит Роман.

– Запись уже произведена, – отвечает Каргинский. – Прокопий Андреевич позвонил, и я

немедленно выполнил руководящее распоряжение. Посиди пока, а потом я проведу вводный курс

согласно указанию…

– Ну всё, пропал Ромка, – ехидно замечает Андрей.

– Не встревать! – обрывает его начальник караула и вдруг, буквально взревев, радостно

хрястает костяшками по столу. – Рыба! Остался козлом, так помолчи! Лучше на кухню сходи,

капустки у Мити попроси…

– Ну ладно, я-то первый раз козёл, – ворчит Андрей, высыпая на стол целые пригоршни

костяшек, – а ты уже пять раз. Да и шестой раз будешь…

– Да?! А вот поглядим, буду или нет.

Снова звенит перемешиваемое домино. Роман ждёт. Но ждёт спокойно. Надо, значит надо –

спешить не будем. Напротив, он даже доволен, что есть оправданная возможность посидеть без

дела, не гнать себя никуда. Можно даже вытянуть ноги и расслабиться. Минут через пять Андрей с

треском и с торжествующим криком вбивает в стол финальный «баян». Каргинский вскакивает,

швыряет свои костяшки так, что они сыплются со стола.

– Ты зачем «голого-то» сунул?! – орёт он на своего партнёра, лысого, невысокого Сергея с

тонким орлиным носом.

– А у тебя самого-то где глаза?! – орёт и Сергей.

На шум с картошиной и складным ножиком в руках выходит из кухни тот самый Митя – мужик с

большими ногами, которого время от времени вспоминают в связи с капустой. Он спокойно

смотрит на кричащих, усмехается и снова уходит. Теперь на Каргинского орут уже все.

– А, играйте сами! – кричит он и выбегает из караулки.

– Вот дурак так дурак, злится, как будто корову проиграл, – усмехнувшись, говорит самый

спокойный игрок, напарник Андрея, большой, грузный мужик, а по возрасту – почти дед. – Ну,

теперь берегись, – говорит он новичку, – сейчас он задаст тебе перца!

– Видишь, за перечницей побежал, – и тут поддакивает Андрей.

Лишь теперь Романа расспрашивают: кто он? откуда? где живёт? почему приехал сюда, где ни

родственников, ни знакомых? Роман отвечает коротко и односложно – зачем им всё знать? Ну,

будут они работать вместе, да и всё. На заводе он тоже был достаточно независим от бригады.

Таким будет и здесь.

Каргинский возвращается минут через десять с книжкой в руке. Квартира его находится в этом

же здании, на втором этаже, недалеко от кабинета Прокопия Андреевича.

Борис Борисыч Каргинский – это, пожалуй, самый замечательный человек пожарной части.

179

Некогда он был её начальником и занимал квартиру, положенную руководителю, да по

неосторожности запил. Его резко понизили до рядового бойца, и, чуть выдержав в низах,

приподняли до начальника караула. Но с шестерыми детьми из квартиры не выселишь, и его

оставили в покое. Эти нервные скачки своей карьеры Каргинский принял спокойно, осознавая, что

нарушать дисциплину не положено никому. Семи лет послевоенной службы и законченного с

отличием военно-пожарного училища для такого убеждения более чем достаточно. Однако же,

быть начальником или подчиненным – в святом пожарном деле Каргинскому не так важно. Его

горячая преданность пожарной части выше таких мелочей. В пожарку сошлись в основном рыбаки,

охотники, ягодники, черемшатники – все, кому нужна свобода. Но сколько тихий, кроткий Митя,

промышляющий черемшой, ягодами и орехами ни подбивал его к себе в напарники, Каргинский

всегда лишь отмахивался. Никакой посторонней добавки к уже отлитой судьбе Каргинскому не

нужно.

Пожарная часть для него логичная, необходимая категория мирового строения, и будь мир

каким-нибудь не горючим и огнеупорным, то судьба Каргинского не реализовалась бы вовсе.

Кстати, именно об этом спросил однажды его молодой журналист, когда о начкаре, как об отважном

пожарном, было решено в качестве поощрения написать в районную газету. Вначале

корреспондент задал ему стандартный вопрос о том, кем бы он стал, если бы не был пожарным,

чем загнал Каргинского в такой глухой тупик, из которого он выбрался лишь через минуту, ответив:

«Всё равно пожарным». Ответ журналиста не устроил и он уточнил: «Ну, вот если бы в мире не

случалось пожаров?» «Дорогой ты мой, – наконец-то поняв суть вопроса, радостно ответил

Каргинский, едва не погладив несмышленого журналёныша по голове, – пожары на Земле были

даже тогда, когда она ещё считалась плоской». Журналист, потрясённый подобной верой в своё

предназначение, даже хотел озаглавить очерк о Каргинском как-нибудь вроде «Пожарный планеты

Земля», но, поразмыслив, назвал его проще и остроумней – «Пламенное призвание». Да, сила

призвания Каргинского такова, что в огнеупорном мире ему, возможно, не потребовалось бы и

рождаться, потому что родился-то он, как утверждают в пожарке, не нагишом и не в рубашке, а в

каске и с топориком в руке. А над мнением, что в голове его качественно изогнуты лишь три

извилины – доминошная, биллиардная и пожарная – уже давно никто не смеётся, как над чем-то

очевидным. Весь мир осмыслен Каргинским с точки зрения пожарного дела. Даже Байкал

привлекает его не красотами, а как надежный резервуар для забора воды в автомобильную

цистерну марки АЦ-4.

На собрании он обычно режет правду-матку, становясь иногда в оппозицию всей части, не

страшась проверяющего начальства любого ранга. Между ним и его призванием нет посредников:

Каргинский напрямик служит главному делу жизни. Время между дежурствами он проводит в

караульном помещении, вдаваясь во все мелочи службы, и даже иногда невольно, по привычке

распоряжаясь. И пожарные, так же по привычке, подчиняются ему, потому что запой, из-за которого

когда-то пострадал начальник, великим грехом здесь не считается. А уж пожары Каргинский,

конечно, не пропускает. Робу свою он постоянно держит в квартире на крайнем от двери крючке.

Однажды в дежурство караула Фёдора Болтова за домино не хватало игрока и кто-то

надоумился вызвать Каргинского звонком тревоги. И вот буквально через какие-то секунды

Каргинский влетает в караульное помещение на крыльях своего брезентового плаща, уже

застёгнутый широким ремнём до последней дырки, в железной каске, надвинутой на лоб и с

топориком на поясе. Выдернутый звонком тревоги из-за стола, он успевает обмундироваться и

примчаться, но не успевает чего-то дожевать. С ходу рявкнув что-то невнятное на доминошников,

беспечно сидящих за столом при сигнале тревоги, Каргинский чуть было не пролетает в гараж

прямо в кабину пожарной машины, но здоровенный Фёдор Болтов успевает его перехватить.

Каргинский под небольшим градусом и, ничего не соображая, рвётся в дело. Его прямо в каске

усаживают за стол. Смешение двух главных, но обычно последовательных стихий – пожарной и

доминошной – кажется ему непостижимым. Нереализованный адреналин щелчками, как батарейку,

подбрасывает его со стула. Ему с трудом втолковывают, что пожара на самом-то деле нет.

Шипучий адреналин Каргинского выходит руганью и начальственным негодованием, и лишь вид

привычного домино позволяет караульному более или менее зафиксировать свой взгляд. Челюсти

его вспоминают о чём-то недожёванном и принимаются дожёвывать, руки сами по себе начинают

кругообразно двигаться над столом и запускаются в костяшки. Но игра, ожившая на радость

дежурного караула, длится только два часа. За Каргинским спускается жена и сообщает, что их

гости, а, главное, брат Каргинского, приехавший из Эстонии впервые за десять лет, никак не

дождутся его возвращения с пожара. Гостями-то она и послана узнать, не потушен ли, наконец,

этот несвоевременный пожар. Видя неожиданно мирную картину отдыхающих бойцов, разозлённая

жена тут же прилюдно сдирает с уже вспотевшего мужа каску с плащом. К удивлению всех,

Каргинский оказывается в праздничном пиджаке и даже при галстуке. Его тут же поздравляют с

приездом брата и благодарят за помощь в тушении, выгораживая перед женой. Хотя жена-то,

впрочем, кипит больше для виду. Если для других семей пожарных пламя поселковых стихий

бушует где-то, как на другой планете, а муж просто ходит на работу, то для Каргинских все пожары

180

Выберино проходят через их жизнь. Жена привыкла к тому, что её супруг Борис Борисыч больше

живёт в караулке, чем дома, привыкла к плащу на гвоздике и иногда, когда прохладно, а муж не

видит, она и сама накидывает его, чтобы вынести бурдушку поросёнку. Однажды в дождь, надев

ещё и каску, она оказывается застуканной мужем. Только чудом Каргинского от такого святотатства

не бьёт родимец. Инцидент заканчивается шумным скандалом с битьём крепких гранёных

стаканов и элементами взаимного выдворения друг друга из общей государственной квартиры.

– Ответь-ка для начала, – обращается Каргинский к Роману, – как правильно сказать

«пожарник» или «пожарный»?

Да кто ж его знает? Роману и в голову не приходило когда-либо задумываться об этом.

Растерявшись, он видит вдруг, как Андрей из-за спины начальника рисует в воздухе букву «И».

– Пожарник, – уверенно говорит Роман.

И тут Каргинский взрывается рёвом:

– А-а! Да не «пожарник», а «пожарный»! Тот, кто говорит «пожарник», не уважает наш труд! Да

если я прибуду с целью тушения возгорания, а хозяин скажет мне «пожарник», так я и тушить не

стану! Я ему не ванюшка какой-нибудь, не алкаш! Мы серьёзные труженики – пожарные! А не

какие-то там пожарники!

Андрей, отвернувшись, хохочет так, что его спина ходит ходуном. На мгновение усилием воли

он приводит лицо в серьёзное выражение. Каргинский орёт так, что даже слюной во все стороны

брызжет, а Роману любопытно – никакой особенной злости в нём нет, всё светло, без зла.

– Да куда ты денешься-то? – вставляет Андрей. – Всё равно тушить будешь…

– Нет, не буду! Не буду, и всё тут! – ещё круче взвивается Каргинский.

Его ещё минут десять распаляют, но делать это бесконечно скучно, и на начальника машут

рукой.

– Возьми-ка вот, почитай, – ещё толком не остыв, говорит Каргинский, протягивая Роману

маленькую книжечку.

– С личной полки, небось, – снова поддевает Андрей.

– Не с твоей же…

Роман читает, остальные возвращаются за домино, изредка подкалывая Каргинского мелкими

шпильками, но тут же и вынимая их, не доводя его до новой бури. Роман чувствует, что сходу

вникнуть во всё новое он не может. Более того, он почему-то вообще не способен понимать текст,

не может продраться за суконные слова инструкции. Со своей беспрерывной работой он, кажется,

и думать привык больше руками, чем головой.

– Вы бы лучше практически, на деле, всё это мне объяснили, – просит он начальника во время

очередного размешивания домино, – так я быстрее пойму.

Каргинский поворачивается к новенькому всем корпусом и пристально, продолжительно

смотрит. Слово «практически», заставляет караульного проникнуться к новенькому уважением. «А

ведь, возможно, из этого малого, – как будто думает он, – может выйти замечательный пожарный».

– Пойдём в гараж к боевым машинам, – строго, уже ввиду предстоящего объяснения, говорит

он, тут же оставляя домино.

– Так надо бы партию-то закончить, – напоминает Андрей.

– Отставить! – коротко бросает Каргинский.

– Ну всё, пропал Ромка, – со вздохом говорит Андрей.

– Коржов! Прекратите разлагать дисциплину! – приказывает начальник.

– А чего ты орёшь-то? Ой, вот дурак так дурак…

– А я говорю, всё равно прекратите!

– Ладно, ладно, прекратил уже. Иди муштруй, генерал…

В гараже Каргинский и вовсе переходит на специальный язык наставления по пожарному делу, в

котором Роман пока что ничего не понял. Эту книжку начальник, оказывается, знает наизусть. Но

больше всего новичка поражают его обширнейшие комментарии к этой вовсе не сухой, как только

что казалось, инструкции.

Каргинский рассказывает о машине, кажется, всё, что только можно о ней знать в принципе.

Рассказывает всё о пожарном насосе, о пожарных рукавах, о том, какие рукава производились в

разных городах Советского Союза за последние пятнадцать лет, о том, сколько миллиметров

сечение каждого, как называются соединения, то есть те гайки, что закреплены на концах

матерчатых рукавов, и какие соединения существуют во враждебных капиталистических странах, в

частности, в высокоразвитой Японии. Начальник говорит громко, повышенным голосом, словно

выветривая из головы новенького его «пожарника». Наконец останавливается, прикидывая не

упущено ли чего, и обещает, что на следующем дежурстве будет тренировать Романа в установке

трехступенчатой лестницы марки такой-то, влезать по ней на второй этаж, быстро надевать

пожарную робу и пользоваться спасательной верёвкой.

Занятие окончено. Новоиспечённый боец с дымящимися мозгами, ошарашенный

существованием неизвестного пласта жизни в уже, казалось бы, достаточно знакомом мире, робко

возвращается в караульное помещение.

181

– Ну что, Роман, теперь наша очередь тебя стажировать, – кивнув на домино, говорит самый

пожилой с продолговатым лицом, которого все называют Арсеньевичем.

– Я не играю, – отмахивается Роман.

– Как это «не играю»? А как же ты работать будешь? Садись, садись. Вливайся в коллектив. Ты

знаешь, как проходят испытание на звание пожарного? Не знаешь? Надо проспать без просыпа

сорок восемь часов. Если проснёшься раньше, значит, не подходишь… Я тут вчера в магазине за

хлебом стою, а впереди две старухи, – рассказывает он уже всем. – Одна и спрашивает другую:

«Как у тебя внучок-то? Растёт?» Та отвечает: «Растёт, растёт. Поест, да и спит себе, спит, как

пожарник». Вот как о нас… А где что загорит, так готовы в ноги поклониться… Хотя, баба, которая

будет кричать, что пожарники без воды приехали, на любом пожаре найдётся.

Каргинский входит в караульное помещение с охапкой старой робы. Бросает кучей около

дивана, щедро предлагает:

– Примеряй!

Роман начинает наряжаться. Вся роба в этом ворохе почему-то странная: куртки широченные с

длинными рукавами и кургузые брюки с гачами чуть ниже колен, да ещё с проймами, как на шортах

ребёнка. Однако вид Романа никого не смешит: такой наряд привычен для всех. Наконец, более

или менее подходящий комплект подобран. Пуговица на нём лишь одна, куртка в двух местах и

штаны промеж ног распороты. Каргинский достаёт из кармана горсть блестящих пуговиц и катушку

ниток с воткнутой иголкой: действуй! Роман принимается за работу. Это занятие уже автоматически

сближает его со всеми. Мужики вдруг вспоминают, что все они работают в пожарной части и

ударяются в пожарные воспоминания, случаи и анекдоты. Но всё это не столько для себя, сколько

для того, чтобы ввести новичка в свою атмосферу.

– Одного начальника караула уволили за пьянку, – рассказывает Сергей, заменив сегодня

обычного «пожарного» «начальником караула» и это сразу оживляет старый анекдот, потому что

все принимаются наблюдать за реакцией Каргинского. – Уволили, значит. . И куда ж ему бедному

податься? Пойду-ка, думает, в милицию. Пошёл, приняли. А он и там взялся заглатывать, как кит.

Выпинали и оттуда. Идёт по улице. Куда бы ещё бедолаге притулиться? Смотрит – на заборе

объявление: в музыкальное училище требуется преподаватель. Пошёл. А там спрашивают: «На

чём играть можешь?» «Да я на чём хошь сыграю», – говорит. «Ну, а знаешь чем, например, скрипка

отличается от контрабаса?» Думал он думал, чесал затылок, чесал, всю свою башку до такой же

лысины, как у меня и у Карги, стёр. «Однако, – говорит, – контрабас горит дольше…»

Все смеются. Лишь Каргинский серьёзно и неодобрительно качает головой. И уже одно это его

осуждение тоже смешно.

– А я вот тоже всё думаю, – с какой-то шутливой угрозой произносит он, – почему же это

контрабас горит дольше…

– Так в нём же дров-то больше… – с наивным видом подсказывает Андрей.

– А-а, так вот оно в чём дело… – так же наивно соглашается Каргинский.

Эту их ядовитую игру прерывает Митя.

– Да уж, создал Бог трёх ударничков: милиционера, кочегара, да пожарничка, – говорит он,

ковыряясь спичкой в своих полусъеденных зубах.

– Ты, Ельников, над своей профессией не изгаляйся! – повышает голос Каргинский. – Тоже,

нашёл с кем нас сравнивать!

– Суп уже остыл, – тут же глядя в сторону, сообщает Митя. – Сколько звать можно?

Ну, это уже совсем другое дело, хотя никто не помнит, чтобы их звали. Все поднимаются, идут

на кухню, увлекая за собой и новенького. Роману неудобно, но его и слушать не хотят.

Варево дымится в большой кастрюле, куда Митя, не сортируя, свалил всё, принесённое

мужиками: там и свинина, и говядина, но больше всего утятины – самого доступного мяса в

здешних магазинах. И тут-то Роман наконец (не считая памятного визита в столовую) наедается

так, как в Выберино ещё не наедался.

– А что, вкусно, – говорит Сергей, уже облизывая ложку, – вот если бы только эту утятину

поджарить…

– Я даже знаю, как, – подсказывает Андрей.

– Как?

– Так на твоей электросковородке, мощностью один киловатт, сто двадцать пять ватт. Той

самой, которой ты нам уже всю плешь проел.

– Точно, – соглашается Сергей, – вот это прибор так прибор… И, главное, знаете что?

– Ой, да может быть, уже хватит про эту твою сковородку, а? – просит и Арсеньевич.

После обеда к Роману, помыв посуду, подсаживается Митя с клетчатой шахматной коробкой.

– Давай, что ли, партейку…

Ну, это ещё куда ни шло: почему бы и не вспомнить уроки Ивана Степановича? Однако уже с

первого хода Роман понимает, что Митя играет лишь потому, что знает, как ходит та или иная

фигура.

– Зачем ты ставишь сюда? – подсказывает он ему в одном месте. – Ты же теряешь ферзя.

182

Переходи.

Митя с отчаянием и всерьез бьёт себя по лбу, но переставить фигуру отказывается – это

кажется ему не честным. Тогда Роман хода через два, тоже якобы по недосмотру, ставит под удар

своего ферзя. Митя отказывается брать, чтобы не обидеть противника. Роман настаивает. Митя

берёт, но с таким огорчением, будто наносит оскорбление.

Митя Ельников старше Романа едва ли не в два раза, но Роман почему-то сразу, без всяких

сомнений, называет его Митей. По-другому просто не выходит. Как раз Митю-то они с Ниной и

видели в день приезда у магазина, когда тот удивил их спокойным, философским ожиданием

машины с хлебом. Митя – мужик с сильными ногами, с большими руками-лапами, с маленьким

лицом, словно доставшимся от другого человека. Это лицо некоего пожилого ребёнка: чистое, с

тонким носом, но с чёрными, как сгоревшие спички, зубами. Работая пожарным уже с десяток лет,

Митя так и не перестаёт стесняться пассивности своей профессии, слывя по этой причине самым

исполнительным бойцом пожарной части. Домино он тоже сторонится: ему кажется глупым всего

лишь подставлять костяшки так, чтобы они совпадали по числу точек. А за шахматами, как он

выражается, «разрабатывается голова», потому что думать тут нужно «глубокоумно», то есть, до

самого дна своих мозгов. В пожарной части работает уборщицей его жена Настя, маленькая

женщина, кажущаяся рядом с ним жеребёнком. Вообще-то, по штату уборщицы в пожарной части

не полагаются, и потому Настя оформлена бойцом, так что пожарные, посмеиваясь, называют её

иногда «бойцом Ельниковой». Понятно, что Митя ревностней других следит за чистотой, часто и

без всякой неловкости подметает пол, а иногда вечером или ночью во время дежурства у телефона

моет пол шваброй, чтобы жене наутро было меньше работы. Понятно, что «чистое» поведение

Мити невольно распространяется и на весь караул Каргинского.

* * *

Домой Роман возвращается вечером. Дом стоит тихий и грустный, будто покинутый и

преданный. Не заходя в его пустые стены, Роман сидит на крылечке. Буйным осотом в огороде

нельзя не любоваться. Но теперь его остаток можно и выкосить. Как здесь тихо и спокойно…

Попросил бы сегодня Каргинский остаться и на ночное дежурство, так остался бы в пожарке с

удовольствием: почему-то там куда комфортней, чем дома.

Все утренние планы сломаны. Сегодня он настроен на другую волну деятельности, и работа

дома не идёт. Тем более, что намеченного уже не нагнать. И всё-таки Роман заставляет себя

сходить к Захарову за литовкой. Сил для такой непривычной работы, как косьба, хватает

ненадолго. Взмокнув после первого же прокоса, Роман, оглянувшись, видит, что трава скошена

высоко, а кое-где оказывается лишь примятой. Не одно лето работая на сенокосе, он косил на

конной косилке, но руками – никогда. Отец бы за такую кошенину отчитал. Вот уж если нет навыка,

так нет. С досадой махнув рукой на такую халтуру, Роман ставит литовку под навес. На сегодня

хватит – учёба начнётся с утра.

Войдя в прохладный дом, он выпивает стакан холодного, бледного чая. И – всё! Руки уже не

лежат ни к чему. Сегодняшнее пребывание среди людей сдвинуло что-то внутри. Не пора ли

освободиться от одного пустого принципа, который установился как-то сам по себе? «Почему я

считаю, что из нужды мне нужно обязательно выбираться в одиночку? – спрашивает себя Роман. –

Разве мало одного примера с отсрочкой поездки за Юркой?» Да в его-то положении нужно,

напротив, максимально открыться, чтобы прочнее впаяться в непростую здешнюю жизнь.

После чая он отправляется к озеру и на открытый берег выходит как раз в тот момент, когда

солнце уже окончательно тонет в водном горизонте на фоне алого неба. «А ведь если существует

такая красота, – размышляет он, – значит, она должна быть кем-то воспринята, чтобы иметь хоть

какой-то смысл». Но эта мысль мимолётна, её не хочется додумывать. Не до того сейчас, не до

того. Всё это после, после…

Отыскав на берегу новую интересную коряжку, Роман возвращается домой и принимается

обрабатывать её. Зачем нужны эти фигурки – не понятно и самому. Они нужны «просто так».

Никакой практической пользы от них нет. Видя в куске дерева какой-нибудь необычный образ,

трудно допустить, чтобы он пропал. Нелепо вырезать из такого куска что-то другое вопреки

подсказке природы – этого непредсказуемого и неизмеримо более талантливого соавтора.

Часы работы над фигурками делают давящую тишину благотворной. Хорошо сидеть, слившись

с домом, с шелестом деревьев за стенами, с пощёлкиванием дров в летние, но стылые вечера, с

природой, воля которой проступает буквально в собственных ладонях. И состояние этого рабочего

забытья похоже на полёт над бездной времени.

Угадать точное проявление своего великого соавтора выходит не всегда. Кажется, есть в коряге

что-то интересное, но сколько ни верти её так и сяк, а понять внутреннюю амбицию куска дерева

не дано. Очевидно, что причина этой слепоты в неком разладе между собой и природой. Было бы

согласие – видел бы всё. Наверное, примерно так же и со всей жизнью в целом. Потому и не

складывается у него всё так, как хочется. Ему бы идти вдоль волокон жизни, а он прёт, как попало:

183

и вкривь и вкось. Только вот понять бы ещё, как тянутся эти невидимые жизненные волокна?

Сруб или, по их совместному замыслу с Ниной, баня, постепенно превращается в мастерскую с

полками для поделок. Вначале, лишь взявшись за фигурки, Роман думал: а не подзаработать ли на

них? Недалеко от Выберино есть какая-то база отдыха (Роман слышал о ней ещё в поезде по

дороге) и, вероятно, отдыхающие не отказались бы купить на память неповторимый лесной

сувенир. Только вот заходит к ним как-то Демидовна и останавливается посреди комнаты, уставясь

на голову Бабы-яги, стоящую на стуле. Смугляна эту голову называет «Марией Иосифовной».

– Где ты её взял? – с удивлением спрашивает гостья.

– Нашёл. Там, на берегу…

– Как это нашёл?

– Ну, присмотрелся и увидел. Она уж там, наверно, лет сто валялась.

Демидовна потрясена. Сколько разных коряг переворочала она по берегам, сколько их

отправила недавно на костёр, но вот чтобы видеть что-нибудь в них …

– Ой, да как же она могла валяться-то, – с недоверием произносит гостья. – А где мне такую же

взять?

– Не знаю, – пожимает Роман своим косым плечом, – поищи, может быть, найдёшь…

Его шутку Демидовна принимает всерьёз. Весь вечер она и впрямь бродит по берегу, поднимая

и разглядывая разные куски дерева… И лишь на второй день под вечер снова заходит в дом,

устало опускается на стул и сообщает, что второй такой коряги нет ни на одном берегу.

– Наверное, и во всей тайге нет, – добавляет Роман, – в природе ведь всё в единственном

числе.

– Да я уж поняла это, – соглашается Демидовна, умудрённая теперь и ещё больше оценившая

его Бабу-ягу, – ну, тогда эту мне продай…

– Да зачем она тебе? – растерянно спрашивает Роман.

– Так красиво же… И чудноо. Как это коряга получилась такой.

И вот тут-то Роман обнаруживает, как жаль ему фигуру. Сколько может она стоить? Второй-то

ведь и в самом деле нет. Дёшево не отдашь, а если дорого (а Демидовна может заплатить и

дорого, а то и попросту списать весь их долг по доброте душевной), то за что? Его труд здесь

минимален, ведь это работа не столько его, сколько природы, которая лишь раскрылась ему. Так,

значит, это подарок. А подарки не продают. Вроде бы и не замечал за собой особой скупости, а

продать или отдать не может – не в силах оторвать эту фигуру от себя, и всё тут. К тому же, что за

образы подсказывает ему природа? Может быть образы духов этих мест? Вряд ли линии этих

фигурок случайны. Уж не оттого ли это странное преклонение Демидовны и перед этой и перед

другими его поделками? Нет ли в них каких-то земных магнетических линий?

Несмотря на то, что Роман не уступает никаким уговорам Демидовны, та на него не обижается.

Напротив – теперь она заходит чаще, спрашивая его мнение по различным вопросам. Более того…

– Тебя как по батюшке-то? – спрашивает однажды Демидовна.

– Михайлович, – отвечает Роман, – а зачем тебе это?

– Да так, – отмахивается она.

А вот и не так. Демидовна почему-то вдруг начинает называть его по имени отчеству. Сначала

вроде как в шутку, чтобы Роман не очень возмущался и смущался, а после и всерьёз. Роман

почему-то становится для неё авторитетом, и всё, сделанное им, воспринимается ей, как что-то

особенное… Удивительно даже. В армии было нечто похожее. Сначала он был для сослуживцев

просто Роман, а потом вдруг Справедливым сделался.

А может быть, для продажи попробовать резать разные причудливые маски? Роман пробует и

это. Маски, закопченные пламенем свечки, выходят интересные, но не увлекают. Без соавторства

природы работать не интересно, такая работа кажется пустой. Эти маски ничего не несут. Лучше

уж чистить чаны в овощехранилище и плеваться от вони, чем механически резать из-за одного

денежного интереса, хоть и очень насущного.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Освоение

Чем больше думает Роман о своём финансовом положении, тем чаще приходит к мысли, что

спасти его может лишь печное ремесло, которым нужно обязательно овладеть. Главное, что печник

будет востребован сразу. Демидовна горячо поддерживает эту идею, сообщив, что кроме того

спившегося печника Ковалёва, просившего у Романа копейки на опохмелку, в посёлке есть ещё

один. Живёт он как раз по соседству с ней, а зовут его Илья Никандрович.

Направляясь к нему, Роман, уже основательно настроенный на предстоящее дело, опасается,

как бы и здесь что-нибудь не сорвалось.

Дом печника за плотным, без щелей, забором широкий и квадратный. Тяжёлые ворота заперты.

184

Роман, дёргая за ремешок, брякает железной щеколдой, на что во дворе трубно гукает большая

собака – похоже, овчарка. К воротам кто-то приближается, шаркая ногами по деревянному настилу.

Это и есть сам Илья Никандрович – маленький старик со спутанными, мощно растущими бровями.

Оказывается, Роман уже не раз видел его на улице. Обычно он ходит очень медленно, с

велосипедом в поводу. Ездить на нём старик не мог из-за сильной хромоты, да, наверное, ещё и

потому, что сам-то чуть выше велосипеда. Велосипед же нужен ему ради багажника, к которому

постоянно приторочен рюкзак.

Свесив одно плечо в сторону короткой ноги, печник минуты две рассматривает гостя, как нечто

удивительное, но неодушевлённое. Глаза его так сильно провалены, что возникает сомнение –

можно ли вообще что-то видеть из такой глубины? Опасаясь, что хозяин, так и не сказав ничего,

просто закроет ворота перед носом, Роман скороговоркой объясняет, с чем пришёл.

– Женатый? – выслушав его, спрашивает старик.

– Женатый. Мы тут дом купили. По Речной улице, на углу, вон там…

– А-а… дом Скоробогатова. Я ему после наводнения печку клал. Раньше домик был хорош, да

наводнением его подмыло. А что с огородом сделалось: всё песком занесло. Теперь в нём долго

ничего не вырастет. Угораздило тебя, однако, этот дом купить. Ну да ладно – пошли на веранду.

Роману хочется как-то защитить свой дом, обидно за него, но не лучше ли помалкивать пока?

– Тут вот какое дело, – говорит печник, войдя на веранду и усевшись на сундук с полукруглой

крышкой, покрытой ковриком. – Некогда мне на подрядах работать. Дома работы навалом. Так что

ничего не получится…

Роман растерянно смотрит в пол. Что же, лишь для этого сообщения старик и привёл его сюда?

Выходит, разговор уже окончен? И куда же теперь податься? На поклон к Старейкину?

– Так, может, сначала помочь вам с делами по дому справиться? – предлагает Роман, тут же

озабоченно оглядываясь по сторонам. – Что тут нужно сделать?

– Экий ты прыткий, – чуть мягче произносит хозяин, – да есть кое-что. Мне, это самое, вообще-

то самому надо очаг в тепляке перекласть…

– Ну так тем более! – едва не подскакивает Роман. – Я помогу! Просто так, без оплаты. За

науку…

– Да чему же ты на очаге-то научишься: ни колодцев там, ничего… А так-то у меня уж и кирпич,

и глина заготовлены…

– Вот и хорошо…

С минуту печник сидит молча, о чём-то думая.

– Э-эх, а я ведь хотел этому делу своих оболтусов обучить, – говорит он. – Так нет, не хотят. На

инженеров да механиков выучились. Для них это, видишь ли, пыльно…

Что ж, решено, что за работу они возьмутся сразу после дежурства Романа в пожарке. Роман

уходит, ликуя – вот тут-то он уж не выпустит удачу из рук!

Утром, отправляясь на своё первое дежурство, Роман хочет лишь одного: чтобы в этом, по

определению Захарова, коллективе алиментщиков на него обращали поменьше внимания и не

пытались узнать о нём больше того, что он уже сообщил о себе. А ещё – чтобы как можно меньше

трепались о женщинах. Правда, как ему показалось, этим алиментщикам и самим-то такие

разговоры не по нутру. Но кто знает – за полдня стажировки этого не понять.

Два дня до первого дежурства прошли в постоянном движении. Роман выкосил всю траву в

огороде, ещё несколько раз доосуха вычерпал воду из колодца, отремонтировал прогнивший пол

под навесом, рассыпал завалинки, чтобы просушить опилки и нижние венцы дома. Лихорадочное

беспрерывное движение – это уже как норма жизни, и когда с утра первого дежурства в пожарке

Каргинский принимается его «гонять», то это воспринимается лишь как продолжение привычной

нормы. Вначале Каргинский приказывает Арсеньевичу выгнать машину из гаража и установить её

против тренировочной вышки, когда-то испугавшей Романа. Потом в паре с Митей Ельниковым

караульный показывает новенькому, как нужно быстро снимать лестницу с машины, как ставить её

около стены, как тянуть за верёвку, чтобы лестница развернулась на все три колена и

зафиксировалась, как взбираться по ней, перевесив через плечо матерчатый рукав. Сначала

Роман тренируется с Каргинским, потом с Митей и снова с Каргинским. Постепенно входя в раж,

начальник кричит и командует всё громче и, наконец вовсе осатанев, бежит в караульное

помещение, набрасывается там на доминошников, выгоняет на тренировку и их. Пожарные

подчиняются вяло, с едкими репликами и оговорками, робу натягивают с ленцой, но когда

Каргинский принимается по секундомеру засекать время выполнение упражнений, то и они волей-

неволей входят в соревновательный азарт.

А через час, когда взмокшие от пота пожарные снимают с себя робу, укладывая так, чтобы в

случае тревоги можно было легко запрыгнуть в неё, настроение их уже совсем благодушное. Все

дружно артельно идут на кухню отпиваться чаем, который в честь их подвига предусмотрительно

вскипячён Настей.

За краткое время тренировки Настя, подчиняясь общему подъёму, успевает побелить стены на

кухне и теперь домывает пол около порога. Даже невероятно, что так много было сделано лишь

185

двумя её маленькими ручками. Движения Насти не размашисты, но энергичны и сильны, словно

вся размашистость, свойственная большим людям, преобразована у неё в энергичность. Не

правда, что сила заключена лишь в большое. Сила заключена в гармоничное и правильно

сложенное. И потому миниатюрная жена Мити, похожая на маленькую энергичную пружинку,

обладает силой большого человека.

– Вот и боец Ельникова тренируется, – улыбаясь, говорит громоздкий Арсеньевич, проходя по

мокрому полу подняв носки на одних каблуках, чтобы поменьше следить.

– Ну, развезла тут. . – остановившись на пороге, с улыбкой упрекает жену польщённый Митя.

– Да тут у меня пока растворено, да не замешано, – смущённо отвечает Настя, – я ещё и в

коридоре хочу побелить.

– А извёстку где взяла?

– Дома, где же ещё? Думаешь, тут дадут?

Оказывается, она ещё и домой за это время сбегала! Митя, вздохнув о своей известке, проходит

на кухню.

– Надо бы вообще-то везде побелить, – словно оправдываясь, досказывает Настя идущему

следом Роману, – ну да ладно, хотя бы тут. .

– А заплатят тебе за это? – спрашивает Роман.

– Да кто тут заплатит? – стеснительно отмахивается она.

– Зачем же белишь?

– Так стыдно же… Ещё скажут, что я грязнуля.

Усевшись за столом, все пошучивают, подначивают друг друга, но больше всего Каргинского,

чем тот после удачной тренировки, кажется, даже доволен. Теперь уж Роман вместе со всеми. И

робу свою кладёт рядом с робой других: состояние постоянной готовности распространяется

сегодня и на него: случись вызов на пожар – и он такой же боец пожарной части, как все.

Домино после чая сегодня особенно жёстокое, потому что в игру включается и начальник части

Прокопий Андреевич, осчастливленный стихийной тренировкой подчиненных, так что кто-нибудь то

и дело «вылетает» из игры. Чаще всех не везёт Арсеньевичу. Раз за разом он оказывался на

диване рядом с Романом и Митей, играющими в шахматы. Шахматисты, правда, больше говорят,

чем играют, а Мите шахматы вскоре и вовсе надоедают. Он достаёт из своей продуктовой сумки

маленький узелочек с рыболовными крючками, разноцветными пёрышками, волосками от шкурок

каких-то животинок. Его жёлтые заскорузлые пальцы с трудом удерживают такие мелкие предметы,

однако уже спустя несколько минут он, подбросив на ладони своё творение, даёт его для оценки

Роману. Мушка и впрямь сильно напоминает живую яркую муху, с чётко выделенными головкой,

брюшком, крылышками. Такая симпатичная, аппетитная муха, только в середине её – острый

невидимый крючок.

– Тоже учись, – советует Митя, – опосляо велик купишь да будем на рыбалку ездить.

Митя рассказывает, как этой весной он ходил в тайгу за черемшой и как теперь добывает

обильно уродившуюся нынче чернику. Никто бы не стал слушать его таёжные истории

внимательней, чем свеженький, ещё почти городской слушатель. Митя за такой интерес тут же

буквально влюбляется в Романа, принявшись настойчиво убеждать, что тому надо обязательно

ездить вместе с ним.

– Тебе велик надо покупать, – внушает Митя. – Сколько можно проедем, а потом – на своих

двоих. А чего наберём, так на колесах-то легче привезти. Черники навалом везде, но рядом, по

оборышам, не наскребёшь. Без велика никак…

– Ты бы хоть себе новый велосипед купил, – замечает Арсеньевич, в очередной раз оказавшись

в «вылете», – а то ведь всю пожарную часть позоришь… Это я позавчера, значит, проснулся да

лежу, – поворачивается он уже к Роману, – думаю: вставать – не вставать? Вроде рано ещё.

Подремлю, думаю, ещё и тут слышу: на улице всё ближе и ближе шум какой-то. Да шум-то уж

шибко страшный. Я уж думаю: танк, что ли, прёт? Выбегаю в ограду как есть в одних кальсонах,

ворота открыл, щелочку одну. Гляжу: а это Митя едет! За ним пыль трёхметровым столбом! Курицы

от страха из перьев аж живьём выскакивают, собаки с визгом из-под ворот лают. Только две

отчаянные собачонки: пятнистая сучка Ваньки Пятакова да кобель чей-то (чей, я так и не понял, да

и какая разница, он всё равно на другой день от этой гонки сдох) бегут за ним, но языки уже в пене

и глаза навылупку: разве ж его догонишь!? Я кричу: «Здорово, Митька! Куда ты в такую рань?» Ну,

да наш Митька и не слышит. Голову, как гусь, на руль положил и педали крутит: коленки-то ещё

заметно, а сапог и не видать, всё в одно слилось. На спине горбовик брякает. «Ну, – думаю, – всё

ясно, за ягодой рванул…»

– Да ты, Арсеньевич, просто заспался, вот тебе и приснилось, – смеясь, говорит Митя.

– Ну да, приснилось… Мы ещё с Иваном Перфильичем, соседом, который механиком на базе

работает, постояли покалякали. Тот от неожиданности-то тоже в одних цветастых трусах вылетел,

только припозднился чуток. «Что это, – спрашивает, – было такое?» Я говорю: «Да не трясись ты

так. Это всего лишь один наш пожарный проехал». Иван Перфильич матерится: «Ну до чего же вы,

лодыри, машину довели! Чего она у вас бренчит-то вся?» Я говорю: «Да не было никакой машины.

186

Это же Митька на своём велике пропёр». А тот не верит. «Тогда чего же он такое провёз?» –

спрашивает. «Да ничего особенного, – говорю. – Только себя самого, да и то с грехом пополам…»

Роман уже и хохотать не может – живот надорвал. Не помнит даже – когда так хохотать

доводилось. Смешно не только то, что сочиняет Арсеньевич, как то, сколь ловко плетёт. Наверно,

лишь сибиряки умеют находу придумывать всякие хохмы. Таких мужиков и в Пылёвке много, да и

отец его, бывало, если загнёт, так не разогнёшь.

Над Арсеньевичем хохочут лишь Роман да Митя. Доминошники даже не слышат ничего.

– А всё-таки, – просит Митя своего нового друга, когда Арсеньевич возвращается за боевой

доминошный стол, – велик ты себе купи.

– Да ладно, – отмахивается тот, – денег пока нет.

– Так займи у кого-нибудь. Он же потом окупится.

– Да у кого я тут займу? – говорит Роман, посмеиваясь над самой этой идеей – до велосипеда

ли им теперь?

– Ну, давай мы с Настей наскребём.

– Да ты что?! У меня ещё старых долгов выше крыши.

– Так вот на ягоде-то и заработаешь.

– Нет, Митя, лучше не приставай. Да и что на этой ягоде заработаешь?

– А были б деньги, так купил бы?

– Конечно. Для меня вообще в радость по тайге бродить.

– Эх, что же делать-то?! – восклицает Митя, почти с отчаянием шлепая себе по коленкам.

Некоторое время он сидит, размышляя, потом безнадёжно машет рукой и уходит на кухню.

Где-то ближе к вечеру доминошники делают внеплановый перерыв. Столешница сутками

избиваемого стола обита ДВП, от которого уже летит пыль, вредя здоровью играющих, да и домино

мешается не так гладко – даже переворачивается иногда. Поменяв картон и аккуратно острым

ножом подрезав его края, пожарные продолжают игру, радуясь звуку обновлённого инвентаря.

Азарт игры от свежести ударов только усиливается. На заводе проигравшего в домино тоже

называли «козлом» или для разнообразия «рогоносцем», так же шутливо посылали за капустой, но

там проигравшего ещё загоняли под стол, заставляя «бекать». Пожарные профессионалы на такое

не расходуются. Тут надо колотить, колотить, колотить… Вечером, просидев сверхурочно полтора

часа, усталый Прокопий Андреевич уходит домой, но игра продолжается потом до самого отбоя.

Роман, оторванный от своих хозяйственных дел, чувствует себя как на жировке. Нельзя не

ощущать тепла этой своеобразной домашней атмосферы, несмотря на то, что все люди в карауле

разные, разных возрастов и судеб. На всякой работе люди вечером расходятся по домам, по

семьям, а в пожарке они остаются на ночь, и состояние семейной успокоенности приходит к ним

здесь. А вот о женщинах эти алиментщики молчат вообще. За весь день только одна шуточка и

находится. Вечером, когда Роман с Митей сидят перед телевизором и там целуется пара, Андрей

Коржов подмигивает Мите.

– Видишь, что вытворяют, – говорит он, – а у тебя Настя дома одна…

– Ну и что? – спокойно отвечает Митя, – Я что же, обломбирую её?

Коржов только коротко гыкает, сбитый его невозмутимостью. Ревнивый Митя обычно реагирует

на такие подколки куда болезненней.

Наконец, пора и спать. Романа оставляют дежурить у телефона. Полтретьего он должен

разбудить Каргинского. Все уходят в комнату отдыха, Каргинский ложится тут же на лавке:

новенького надо проконтролировать. Однако начальник караула как ложится, так и застывает: не

то заснул, не то умер, не то притворился. Но, судя по тому, что несколько раз он бормочет:

«Капусты ему, капусты…», можно догадаться, что всё-таки спит. Он лежит в сапогах на жёсткой

деревянной скамье, под его головой подшивки журналов «Советский воин» и «Пожарное дело»,

перед глазами сияет лампочка в двести ватт, по бледному лбу медленно ползает муха, но

Каргинский спит. Кажется, его наставления продолжаются. «Вот так должен спать образцовый

пожарный», – учит он всем своим видом.

В комнате отдыха тоже что-то бормочут. Может быть, во сне пожарным представляется, что они

дома спят рядом с жёнами, выдавая своим бормотанием, что уже пожившим на белом свете

мужикам – крикливым, дерзким и немного злым днём – на самом-то деле нравится ласково

поворчать, пожаловаться или просто прильнуть к тёплому, женскому.

Для чтения Роману достаётся лишь подшивка «Советских профсоюзов», но читать там нечего. В

другой раз надо будет книжку прихватить. Остаётся просто сидеть за столом, сонно размышляя о

своей жизни, о её неожиданных перипетиях. Все мысли в основном о деньгах. Конечно, ягодой

много не заработаешь – нужно ремесло, которое высоко ценится здесь. И, вероятно, он будет

печником. Хотя, если посмотреть на то, как живёт печник, то завидного в его жизни немного.

Особенно, если представить себя таким же маленьким, таким же хромым, как Илья Никандрович…

Однако новая идея, новое направление мыслей втягивают поневоле. Роману уже и в самом деле,

интересно как устроена эта печка, как располагаются в ней кирпичи. Отыскав какую-то старую

газету, он рисует на её полях различные печки. Потом выкладывает печку из домино. Жаль только,

187

что костяшек для полной кладки не хватает. Но чем больше переставляет он эти игрушечные

«кирпичи», тем больше чувствует зуд к настоящим.

Уже в конце его дежурства в комнате отдыха кто-то сильно и придавленно вскрикивает.

Задремавший было, Роман вскидывается, холодея. Вскрик такой чужой и жуткий, что по голосу

нельзя узнать, кто это. Страшен же тот кошмар, что приснился кому-то из сильных здоровых

мужиков. Тут же в комнате скрипит кровать, держась за косяк и покачиваясь со сна, выходит

Арсеньевич.

– Воды надо попить, – говорит он, словно оправдываясь.

– Приснилось что-то?

– Танк.

– Какой танк? – спрашивает Роман, удивляясь, что и здесь он продолжает шутить, как с Митей.

– Немецкий танк. «Тигр» называется… Я луплю в него, а он прёт и прёт. Я, наверное, снарядов

десять в него всадил. А он так через меня и проехал… Сволочь!

Роман вспоминает: на втором этаже на доске почёта висят три портрета ветеранов войны:

Прокопия Андреевича, Арсеньевича и кого-то ещё незнакомого из другого караула.

Утром Каргинский вдруг орёт каким-то дурным, дребезжащим голосом:

– Подъём!!!

Роману, досыпающему ночь в спальном помещении, вдруг вспоминается армия, и он вскакивает

впрямок, сам не понимая, как это с ним происходит. Остальные же в ответ на страшный рык

начальника лишь растревоженно шевелятся и ворчат. Роману ещё предстоит узнать, что здесь у

всех своя манера поднимать. Каждый пытается придумать что-нибудь поизощренней. Особенно

любимые команды – «Подъем, дармоеды!» и «Подъем, трутни!», но Каргинский кричит строго по

уставу: «Подъём!»

– Поднимайтесь, поднимайтесь, – покрикивает он сегодня, – надо машины протирать.

– А чего их протирать, – скрипит Сергей, поднимая от подушки блестящую лысую голову, – они

же чистые, мы никуда не выезжали.

– Ты, Сергей, прекрати, прекрати дисциплину разлагать, – спокойно и поучительно

выговаривает Каргинский. – Положено каждое утро протирать, и будьте добры, протирайте. Скоро

уже смена придёт.

– Ох, Карга ты Карга, – поднимаясь, огорчённо стонет Сергей, – до смены ещё целый час. Как

же ты мне надоел… Я, вроде бы, и во сне-то тебя же, дурака, видел. Уж как я только ни старался

посильнее глаза защурить, ничего тебя не берёт – всё равно лезешь…

До прихода смены и в самом деле ещё час, а с протиркой чистых машин управляются за

считанные минуты. Тогда снова начинается домино, которое потом эстафетно переходит свежему

караулу. Сначала начальник сменяющего караула Федор Болтов, крупный мужик с круглым крутым

животом и гордо открытой волосатой грудью, меняет за столом Арсеньевича, потом подходит

начальник части Прокопий Андреевич и садится вместо Андрея Коржова. Потом вылетает и лысый

Сергей. Последним за домино остаётся Каргинский. И за него даже командно болеют.

– Ну что, вы меняете нас или нет? – с прищуром прицеливаясь в свои костяшки, спрашивает он,

когда настенные часы показывают ровно восемь.

– Машины проверили? – не отрываясь от домино, спрашивает Болтов у бойцов своего караула.

– Всё нормально, – отвечает их водитель Вася Бычков, молодой, но весь какой-то вялый и

расслабленный.

– Меняем, – заключает Болтов, с волосяным звоном почёсывая грудь и вычисляя ситуацию в

игре.

– Лады, идите отдыхать, – соглашается со сменой и Прокопий Андреевич, которому по уставу

начальники караулов должны отдавать рапорт.

Отдежуривший караул подхватывает свои сумки и рюкзаки, освобождённые от провизии за

двадцать четыре часа, и расходится по домам. Каргинский остаётся за столом – после, перед

обедом, за ним, как обычно, спустится жена.

Роман выходит из дверей части даже в каком-то блаженном настроении: эх, да что же тут не

работать-то! Это же не работа, а отдых. Да ещё с такими интересными, серьёзными и бывалыми

мужиками. На улице его неожиданно догоняет Вася Бычков.

– Слышь-ка, – говорит он, ладонью приклеивая на лоб свой жидкий чуб, – мне оно, правда,

неудобно. Мы же с тобой не знакомы, ну, да ничего, ещё выпьем как-нибудь, познакомимся.

Короче, займи мне пятёрку. Опохмелиться надо. Болею… Вон, аж, руки трясутся. Не дай Бог выезд

будет, так ещё задавлю кого-нибудь.

«Ну конечно, ты задавишь, а я буду виноват, что денег на опохмелку не дал, – с кислой иронией

думает Роман. – Ловко, однако, подвёл».

– Да у меня денег-то… – замявшись, произносит он.

– Если с собой нет, так до тебя добежим, – опережает Бычков, – я сейчас у Фёдора отпрошусь.

Ты же тут недалеко живёшь.

– А ты откуда знаешь?

188

– Да так уж, знаю. Займи, а?

– Да не могу я… У меня последние пять рублей.

– Не боись, завтра к вечеру я тебе отдам, сам принесу.

Роман вздыхает и с огорчением отдаёт последнюю пятёрку.

«Какой же я тюфяк!» – ругает он потом себя всю дорогу. И всё – благодушного настроения уже

нет.

Хотя какой это, в общем-то, пустяк в сравнении с другими его проблемами, в сравнении с

перспективой стать классным печником, которого будет знать всё Выберино и его окрестности.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Принцип печника

Неразношенные, жёсткие, как колодки, сапоги Роман стягивает, зацепившись пяткой за

ступеньку крыльца. Босиком проходит в дом, ступая горячими натёртыми ногами по чистым

прохладным половицам. В спаленке снимает и по-армейски аккуратно укладывает в угол полатей

суровую необтершуюся форму: галифе, тужурку с блестящими, не поцарапанными ещё

пуговицами. Бросив в печку несколько полешек и горсть стружек, он уже чиркает спичкой, но,

вспомнив, что в доме нет хлеба, задувает горячий язычок. Чай без хлеба – всё равно не еда. Да

ладно, чего там – до обеда и так не умрёт. Лучше думать не о еде, а о предстоящем деле. Если

поразмыслить, так чего сложного в печном ремесле? Надо лишь освоить некоторые приёмы,

посмотреть, как что делается да расспросить подробней. Много ли надо ума для составления

кирпичей в каком-то, пусть и мудро придуманном порядке? Все, конечно, наслышаны о разных

фокусах, секретах печников вроде поющей стенки, которую мастера оставляют не очень щедрым

хозяевам. Но Илье Никандровичу хранить секреты незачем. Тут ситуация обратная – его умение и

перенимать-то никто не хочет. Главное – запомнить все его наставления, а уж дальше – дело

практики, отработки навыков, наращивания скорости.

Открыв ворота, Илья Никандрович удивляется Роману так, словно видит впервые. Стоит и

рассматривает его, как нечто удивительное и незнакомое. Роман поневоле подбирается – неужели

снова что-то не так?

– Ты что же, и впрямь собрался задарма работать? – спрашивает Илья Никандрович.

– Так мне же надо научиться, – словно оправдываясь, бормочет Роман.

– Нет, задарма не пойдёт, – говорит печник. – Мы так не согласны.

Он стоит и исподлобья смотрит на Романа. У того опускаются и голова, и руки.

– Но что же делать? Мне-то нечем платить…

Теперь с такой же растерянностью смотрит на него печник:

– А тебе зачем?

– Ну так за учёбу, за науку.

– Тьфу ты! – огорчённо сплёвывает Илья Никандрович. – Экий ты чудак, однако. Я ж не о том.

Мы тут с Семеновной покалякали и решили платить тебе по пять рублей в день, чтобы стыдно не

было…

Печник поворачивается и идёт к тепляку. Роман обрадованно и неожиданно для себя как-то

даже подобострастно кивает, хотя хозяин не видит этого. Здоорово! Для того, чтобы им не было

стыдно, он и от пяти рублей не откажется. Выгода, получаемая здесь, в отличие от работы в ОРСе

вычисляется сама: кроме науки он уже сегодня к вечеру получит пятёрку, а если тут ещё и

накормят. . Неловко, конечно, от некоторой унизительности этого объяснения с печником, от

ничтожности своих расчётов, но что поделать, если в голове они прокручиваются сами собой? Тем

более что о еде забыть непросто – о ней помнит не он, а пустой бестолковый и несознательный

желудок.

Войдя в тепляк, Илья Никандрович молча берётся за стулья, чтобы их вынести. Роман

бросается помогать. Вдвоём они выносят стол и комод. В зеркальном шкафу среди посуды – ворох

безделушек: какие-то бумажные цветочки, проволочные негритята, деревянные сувенирчики,

открытки с розочками и ещё много того, чем почему-то часто забавляются женщины в возрасте.

Роману невольно вспоминается, что его мама тоже не равнодушна к таким игрушкам. Кстати,

выпросить бы у неё при случае фарфоровую статуэтку девочки с синими глазами. Слишком уж

много она для него значит. Илья Никандрович боязливо выглядывает в окно тепляка и с грохотом

сметает в ведро добро своей жены. Суетливо и ищуще смотрит по комнате, находит кусок

мешковины и от греха подальше затыкает им ведро.

Хозяйка, Дарья Семеновна, появляется на скрип, с которым мужчины волоком вытаскивают

шкаф. Она пытается помочь, но своими габаритами занимает столько места вокруг шкафа, что

главной тягловой силе уже некуда сунуться. Хозяйка объёмна настолько, что её руки почти

фиксированно установлены нарастопырку. Такими руками удобно выносить что-нибудь

189

разрозненное, а не цельное и крупное. Оставив шкаф мужчинам, она помогает по мелочам,

тараторя как-то обо всём сразу. Однако язык, работающий независимо, её рукам не помеха. Она

что-то подаёт, выносит банки, кастрюли и всё прочее. Подхватыает и ведро с мешковиной, к

счастью, не заглянув в него. Выдержав лишь пять минут её, видимо, особо активной сегодня

говорливости, старик начинает урчать вроде закипающего чайника с уже побелевшей водой (но

пока без пузырьков). Тут не хочешь, да удивишься их странному союзу. Как это Дарья Семеновна с

её пёстрой, просто пулемётной речью, заряженной всякой всячиной, с её безделушками в шкафу и

строгий Илья Никандрович, словно выструганный из корневища какого-то крепкого дерева,

прожили под одной крышей такую долгую жизнь?

Наконец в тепляке с голубоватыми следами на белёных стенах от шкафа и комода остаётся

лишь сам обречённый очаг да разный мусор на полу. Этот очаг выдюжит, пожалуй, ещё целый век,

но хозяину он чем-то не по нутру. Включившись в работу, печник переходит на какой-то странный

язык редких междометий, бурчания, вздохов и взглядов. Он полупоказывает-полуобъясняет, как

разбирается печь: хорошие, но с пригоревшей глиной кирпичи укладываются в эту сторону,

половинки – в другую, сгоревшие отбракованные – ближе к порогу. Сняв с очага чугунную плиту, а

сначала отдельно её кольца, он разбирает первый ряд кирпичей, кашляет от пыли, уходит из

тепляка, оставляя работу помощнику. Однако минут через пять возвращается с ведром воды и

веником разбрызгивает воду по тепляку. Влага будит запахи глины, сажи, и печник словно

расправляется: его кривые плечи выравниваются, на морщинистом лице с далеко ушедшими

глазами тлеет улыбка.

Илья Никандрович распоряжается, чтобы Роман лез на крышу и разбирал трубу, а сам уходит в

дом. Ученик, озабоченный ответственным делом, взбирается наверх по деревянной

рассохнувшейся лестнице и, уже взявшись за работу, пытается вспомнить и никак не вспомнит

того, как было отдано это распоряжение печником: взглядом, жестом или как-то ещё? Или, может

быть, это он сам каким-то образом догадался, что ему нужно лезть на крышу?

Разобрав трубу до шифера и ровно сложив кирпичи на специально прибитую там поперечную

рейку, Роман осматривается по сторонам. Крыши посёлка видятся отсюда плотами, косо

плавающими в зелёной пене палисадников и огородов. А дальше эта зелень с утонувшим в ней

посёлком естественно переходит в сплошную зелень тайги. Постепенно голубея, она где круто, где

полого вздымается на склоны молодой, дерзко очерченной гребёнки хребтов с трёхзубчатой

короной ослепительных снежных вершин. Взор ограничивают лишь горы да чистая синь неба. И

весь этот мир насыщен свежестью Байкала, пронизан его влажным дыханием – приятным при

работе, но заставляющим поёживаться, если чуть засидишься. Не является ли величие этого мира

залогом того, что и в твоей жизни на самом-то деле всё так же прекрасно, только ты этого не

осознаёшь? Или, на крайний случай, обещанием того, что жизнь будет прекрасной через какое-то

совсем не большое время?

Разобрав потом ещё часть трубы на вышке, где висят такие же пыльные забытые берёзовые

веники, как и в своём доме, Роман спускается в тепляк и принимается за саму печку, время от

времени прибивая пыль водой. Хозяин всё это время не появляется. Вместо него приходит Дарья

Семёновна. Запах мокрой печной глины и пыли будоражит и её. Хозяйка на мгновенье замирает на

пороге, словно растворяясь в этой волнующей атмосфере – раньше она частенько работала

подручной мужа. И сегодня ей хочется так же, как и прежде, быть причастной к этому делу.

Кажется, лишь для того, чтобы не уходить отсюда, Дарья Семёновна принимается излагать

историю их жизни, тоже взбудораженную в памяти ностальгическими для хозяйки трудовыми

ароматами. Роман, разбирая кирпичи, переходит с места на место, и она, предпочитая говорить

вблизи, чтобы владеть полным вниманием, всюду следует за работником, переваливаясь с ноги на

ногу и не отрываясь ни на шаг. Роман мало следит за её рассказом, стараясь сразу же приучиться

работать легко и правильно. Единственно, что отмечает он для себя из её истории – это то, что

старики тоже не коренные жители Выберино. Они приехали с запада ещё в голодовку. Хотя ведь и

это было уже очень давно.

К моменту, когда печка превращается в ряды рассортированных кирпичей и последняя пыль

оседает, Дарья Семёновна выговаривается уже до состояния некой вины перед обречённым

слушателем, и потому при виде супруга, ковыляющего к тепляку с топором в руке, исчезает в

мановение ока.

Остановившись на пороге и попривыкнув к новому виду помещения, Илья Никандрович

протягивает Роману старый с зазубринами топор, кивает на кирпичи с пригоревшей глиной и снова

уходит. Это дело очень просто – стопки очищенных и готовых к новому воплощению кирпичей не

могут не радовать. И если бы не голод, хоть и привычный уже, но поневоле заставляющий

прислушиваться к звукам на веранде, где из бочки черпается вода, где звенят кастрюли и ложки, то

было бы и вовсе замечательно.

Наконец весь проём окна с выставленной рамой снова заслоняет хозяйка, принёсшая с собой

запах жареной картошки. Она принимается рассказывать о чём-то ещё, но, вспомнив, что пришла

не за тем, приглашает работника за стол. Роман голоден уже до головокружения и даже до

190

некоторого безразличия к своей блестящей трудовой перспективе. Подойдя к большому

умывальнику, стоящему на солнышке и прислонённому плоской «спиной» к стенке тепляка, он

моется, слабея от запаха крепко пожаренной картошки с мясом. Кажется, сытные волны струятся

даже во дворе. Вода в умывальнике мягкая и тёплая. Роман до локтей намыливает руки, чёрные от

сажи, ополаскивает их, с удовольствием разминая шероховатую кожу. Плеснув на потное, грязное

лицо, запускает пальцы в волосы, и рука застревает в них, кажется, уже даже не забитых пылью, а

просто засыпанных землёй. Ну, это мытьё останется до вечера.

Хозяйка, оценившая сноровистость работника, настойчиво подставляет ему то тарелку с

борщом, то картошку с мясом, то квашеную капустку. Уже после первой ложки борща Роман

чувствует что-то вроде опьянения. Пожалуй, это третье его пищевое событие в Выберино. В

первый раз он хорошо поел в столовой, потом – вместе с караулом в пожарной части и вот теперь.

Но по качеству пищи именно этот обед выходит на первое место. Понятно, что домашнее есть

домашнее. Как он, оказывается, любит вкусно поесть! Да, впрочем, не только вкусно, а даже и

просто поесть! Пока желудок без стеснения загружается всем выставленным на стол, в голове

щёлкает какой-то независимый от сознания расчёт новой выгоды. Страшно сказать, сколько стоил

бы такой обед в столовой…

– У, изверг! – кричит вдруг Дарья Семеновна на мужа, грохнув алюминиевой чашкой по столу. –

Всю жизнь ты мне погубил!

Роман даже вздрагивает от неожиданности, не сразу поняв причину её взрыва. А дело

оказывается лишь в том, что старик промолчал на какую-то реплику хозяйки.

– Дура, я дура, что за тебя пошла, – вымученно говорит она, так, словно этот факт произошёл

совсем недавно и уже спокойней, с надеждой на сочувствие, поворачивается к Роману. – Первый-

то мой мужик был большим, просто здоровенным, да помер в голодовку. Мужики-то, они вообще на

голод слабые, а уж большие, которым надо много питания, и вовсе… На меня потом много

охотников было, а я, дура, вот за этого спряталась. Думала, надёжней будет, он же вон какой

маленький… Если будет новый мор, так не сразу помрёт, выдюжит. Да, к тому же, тихий, кроткий –

чего бы, думаю, не жить? А он такой тихоня, что не приведи господь! Вот так всю жизнь и

промолчал.

Илья Никандрович между тем, не реагируя и на это, сидит, монотонно и сосредоточенно

пережёвывает мясо, думает о чём-то своём: сегодня, должно быть, о печке. Больше всего Романа

опять же удивляет это искреннее, совершенно свежее сожаление Дарьи Семёновны о своей

ошибке, потому что за их спиной жизнь с десятью детьми и десятками внуков…

– А что, много тогда людей от голода умерло? – спрашивает Роман.

– Много, ой как много-то… Мёрли и мёрли. От голода у людей ноги опухали и кожа лопалась

повдоль, а из трещин вода текла: кровь в воду превращалась. А хоронили их так себе… Если у

кого-то в доме появлялся покойник, то надо было просто в сельсовет заявить. За ним приезжали на

санях или телеге, волокли, как попало, укладывали на других покойников и везли зарывать. А уж

зарывали-то… Смех один. Нашу соседку тётку Олесю закопали, а у неё нога из земли торчит, так

взяли и отрубили эту ногу, чтоб не торчала… А ели-то чего… даже человечину.

– Как человечину? – оторопело спрашивает Роман.

– Да уж так: и человечину…

– И вы тоже?

– Ну а что же было делать?

– Её что же жарили или как?

– Так а на чём жарить-то? Масла не было. Отваривали в воде, да и всё.

– И что, вкусно?

– Кто пробовал, по-разному говорят, а по мне – мясо да мясо, – совершенно спокойно отвечает

Дарья Семёновна, кивнув на уже опустошённую сковородку.

– А где же его брали? – спрашивает Роман, кладя ложку.

– Раскапывали братские могилы, искали свежие трупы и отрезали что помягче: титьки да с

задницы. А в соседней деревне был такой случай. Там у одной женщины было шестеро детей,

двое умерли, а она возьми да роди ещё одного. И вот для того, чтобы поддержать тех, которые

остались, она взяла и скормила им новорожденного. И что-то с ней после этого случилось, вроде

тронулась чуток: всё время сидела и как будто о чём-то думала. А когда дети выросли, она

рассказала им об этом. И что ты думаешь? Они отказались от неё: мол, нам такая мать не нужна…

А она их спасла…

Романа аж передёргивает от этого античного сюжета о съедении младенца. Всё-таки факт

древней литературы и факт, услышанный от очевидицы событий, сидящей перед тобой – вещи

разные. Роман невольно, куда пристальней присматривается к Дарье Семёновне, к её дряблым

губам, к обвисшим складкам у рта. Теперь подозрительной кажется даже сама полнота хозяйки,

которая когда-то ела человечину!

– Но как же вы от трупов-то? – недоверчиво спрашивает он. – А трупный яд?

– Не знаю… Не травились как-то. Меня и саму один раз чуть на мясо не поймали…

191

– Ну, уж от тебя-то бы точно все перетравились, – коротко хохотнув, вставляет вдруг печник.

– Во! Прорезался! – радостно восклицает Дарья Семёновна, но теперь ей уже не до него. –

Дело было летом, в жару. Мы с подружкой шли мимо одного хутора. Захотели пить. Я говорю:

«Зайдём, попросим». Подружка боится. Я пошла одна, а ей наказала, чтобы стояла у ворот и

слушала. Вхожу в хату. За столом три мужика. Поздоровалась – молчат. У голодных обычно в

первую очередь языки отнимаются, как вот у этого. Я попросила воды. Один подошёл к бочке,

зачерпнул ковшиком, подал мне, а сам к двери и – на крючок! А другой – из-за стола да хвать меня

за косу. Я как заору! И-и-и… Ксаночка! Спаси меня!

Дарья Семеновна кричит так натурально, что Роман столбенеет. Её пронзительный резкий крик

наполнен таким ужасом, словно нечаянно провалившаяся в прошлое и снова ощутившая там на

своей косе цепкие пальцы, Дарья Семёновна с девчоночьим визгом возвращается в спасительное

настоящее. Роман, и до этого слушавший её не отводя глаз, чувствует, что от этого внезапного

визга по спине бегут мурашки.

– Мужик-то понял, что я не одна, – продолжала хозяйка, – руку расслабил, я вырвала косу,

отпихнула его, скинула крючок, да с подружкой почти лоб в лоб! Упали обе у порога, вскочили да от

этого хутора с визгом – ничего, что голодные…

Старуха замолкает, видимо, вспоминая что-то ещё, но уже без слов. Роман сидит, буквально

остывая от её рассказа.

– Вот так и жили… – добавляет Дарья Семёновна. – А сейчас стонут: голодуха, жить нельзя. А

чего ж нельзя? Вермишель в магазин завозят, даже рис иногда, а всё остальное – в огороде. И,

главное, никто этого не отбирает. .

Илья Никандрович вытерев полотенцем лицо, светлое от щетины, выкарабкивается со своей

прямой ногой из-за стола. Роман, тоже давно наевшийся, невольно радуется, что успел насытиться

до жутких историй хозяйки. Печник ложится отдохнуть здесь же, на коротком, горбатом сундуке,

застеленном ковриком, связанным крючком из разноцветных тряпочных ленточек. Роман выходит в

ограду, садится в тенёчке на чурбак.

О том далёком голоде, пережитом стариками, известно по шолоховским «Донским рассказам».

Но о людоедстве там, кажется, нет ничего. И понятно почему. Как об этом писать? Ведь мы-то в

своей стране ещё можем объективно вникнуть во всё, что было, можем понять, что тогда была

засуха, неурожай, а вот за границей сразу завопят, что это советская власть до людоедства довела.

Уж тут-то буржуям только повод дай…

Оказывается, печка не нравилась хозяину тем, что вопреки всем правилам печной науки стояла

без фундамента, прямо на полу. Всё это хозяйство было куплено стариками несколько лет назад, и

печку в тепляке клал неизвестно кто. Теперь для того, чтобы всё было как положено, Роман

выпиливает пол и копает яму под фундамент. В готовую яму Илья Никандрович звонко сыплет

ведро битого стекла, приказав ученику растолочь крупные осколки.

– А зачем это? – спрашивает Роман, понимая, что стекло как раз из разряда каких-то секретов.

Печник молчит. Всего он приносит шесть ведер стекла, которое, как видно, уже давно

припасалось для этого. Мельча осколки (в основном уцелевшие горлышки бутылок) торцом полена,

Роман уже забывает о своём вопросе, когда, наконец, Илья Никандрович поясняет:

– Это, значит, чтобы мыши фундамент не подрывали.

Роман невольно усмехается – да, такой мощный защитный слой не прогрызут и тигры, не то что

мыши. Судя по всему, эта печка возводится на века. Семидесятипятилетний мастер делает сейчас

то, что гарантированно переживёт его самого. Только вряд ли он задумывается об этом. Он делает

так, как привык, как приучен. «А вот я-то, конечно, эту печку переживу, – думает Роман, – и вообще

я переживу всё, что делаю сейчас. И какой же тогда смысл этих дел? Хотя, – тут же поправляет он

себя, – мне пока не до смысла. Мои дела будут потом…»

Работу они заканчивают задолго до сумерек. Роман не прочь поработать и ещё, но фундаменту

требуется затвердеть.

Дарья Семёновна приглашает его уже и на вовсе не планируемый вечерний чай, за которым

расспрашивает о жене, а узнав, что она в больнице, сочувствующе охает. А потом, провожая у

ворот, передаёт для Нины кулёк мягких пирожков с капустой и литровую банку молока. Тут же

Роман получает и пятёрку, смущенный всё теми же непроизвольными расчетами по поводу

непредусмотренных гостинцев.

– Откуда у вас молоко? – с удивлением спрашивает он. – Вы же не держите корову.

– У соседки покупаем, – поясняет хозяйка, – да ты не стесняйся, нам хватает.

В этот вечер Роман идёт к Смугляне с почти праздничным настроением. Вот уж сегодня он её

угостит.

Как обычно, они встречаются в больничном скверике.

– Молоко? – удивляется Нина. – Откуда?

Роман коротко рассказывает о замечательных людях, у которых он сегодня работал.

– Я не буду его пить, – говорит жена. – Это молоко дали тебе за твою работу.

– Ну так и что? Тебе-то оно полезней.

192

– Выпей его сам, – просит Смугляна, – ведь ты работаешь. Тебе нужны силы. А я лежу тут и

бездельничаю…

– А тебе силы сейчас не нужны? К тому же, знаешь, сколько я его сегодня уже выпил?

– Сколько?

– Да не меньше этого.

– Ну, тогда ладно, – соглашается она.

* * *

В девять часов утра Роман уже у стариков. Сегодня день кладки. Класть начинает сам печник,

забота Романа – раствор, к которому мастер относится чрезвычайно требовательно. Раствор

должен был чистым и строго определённой густоты. Глина для него хранится в сарае, в ящике,

дождевая вода – в бочке на углу тепляка. За песком приходится выходить за ограду, где около

палисадника снят тонкий пласт дёрна, под которым идёт чистейший песок (потом эту яму

предполагается забить мусором и закрыть тем же дёрном). Наблюдать за кладкой Роману просто

некогда. И вообще, учебой тут даже не пахнет. Пока что Роман подсобник, и не более. Все его

ученические амбиции Илье Никандровичу как будто безразличны. Он работает сам по себе.

В этот день кем-то из детей старикам подкинут трёхлетний внук, который плохо выговаривает

слова и всё ещё ходит с соской, чем Илья Никандрович возмущён до крайнего предела. Но если б

только это. В обед, когда, крякнув для важности и авторитета, печник берётся за ложку, внук,

словно специально подгадав момент, входит на веранду, вынимает соску изо рта и, на этот раз

достаточно чётко выговаривая слова, докладывает о тяжести, образовавшейся в его штанах.

– Наклал! – восклицает старик таким упавшим голосом, что от бессилия роняет и руку. – Ох, и

разбаловали его, ох и разбаловали!

Роман, уставившись в стол, едва успевает спрятать невольную улыбку по поводу такого

«баловства».

– А ты чего орешь-то!? – в два раза громче кричит Дарья Семеновна в ответ на редкие, а потому

дорогие слова мужа. – Полюбуйся-ка, – говорит она, необычайно шустро развернувшись к Роману,

– как он, изверг, детей-то не любит. Изверг и есть…

Роман пытался вообразить радость, с которой дед должен был бы встретить подарок в штанах

трехлётнего внука и едва удерживается, чтобы не рассмеяться.

– А на той неделе, – продолжает Дарья Семеновна, – кота расстрелял… Ой, батюшки-и, какой

кот-то пушистый был… А этот его кончил.

– За что? – удивляется Роман.

– Да за то, что сам дурак, за то, что ничего живое не любит. Мне так вот даже собаку, и ту жалко.

Я как-то в город к сыну ездила. Спускаюсь по лестнице, а у дверей собака сидит: и вперёд не идёт,

и в сторону не отходит. Я испугалась да пнула её. А потом смотрю: собака-то слепая, потому и

выйти не может. Ой, да за что же я, дура, пнула-то её?! Как я плакала тогда, как просила у неё

прощения. Даже думала, что мне за это обязательно какое-нибудь наказание будет. А этот!

Никого не любит! И ничего не боится.

–Так что с котом-то произошло? – напоминает Роман.

– Да у кота такая привычка была, что как почует мясо, так и начинает как-то по дурному орать.

Ну, а этот изверг начал его специально кормить. Хочу, мол, испытать, сколько в него влезет.

Кормил, кормил, пока моего котика не стошнило. Этот схватил его за шиворот и в окошко. Ну, кот,

понятное дело, проблевался и успокоился. Этот изверг снова в дом его впускает. А мясо-то, оно

же вот, на столе. Ну тот возьми, да снова по дурному-то и заори. Тогда этот сходил к сыну за

дробовиком. Ведь не поленился же, хромой, за две улицы тащиться! Поймал кота на верёвочку,

увёл его за огород и там как предателя какого-то расстрелял…

– А что же вы не заступились?

– Да как же тут заступишься, если он злой и с дробовиком!? Он бы, изверг, и меня пристрели-и-

ил, как какую-нибудь пособницу… Из-за какого-то дурного, прожорливого кота и меня бы, жену

родную, насмерть укокоши-и-ил…

Хозяйка, несмотря на страдальческое и терпеливое переминание внука с ноги на ногу,

собиралась было пустить слезу по убиенному любимцу, и тут-то, пресекая это неприятное дело,

Илья Никандрович мощно, нечленораздельно рявкает и бьёт кулаком по столу. Внук, заорав на всю

ивановскую от этой новой для него внезапности, мягко шмякается на пол прямо в своих

отягощённых штанах. Супруга же, вздрогнув от крика печника и словно что-то стряхнув с себя, тут

же как-то совсем покорно смотрит на мужа, легко выскальзывает из-за стола, как пушинку

подбирает внука с пола, выталкивает его на крыльцо и сама соскользом поддаёт ему там по

макушке. Вернувшись потом минут через десять, Дарья Семёновна почтительно и удовлетворенно

молчит до конца обеда.

Однако, этого ей кажется всё-таки недостаточно. Пообедав и чуть отдохнув, мужчины уходят в

тепляк. Проходит полчаса молчаливой сосредоточенной работы, когда хозяйка подходит к окну и

193

даже как-то чересчур ласково просит старика вынести с веранды ведро с помоями. Илья

Никандрович настолько меняется в лице, что Роману становится даже жалко его. И тут-то хозяин

повторяет свой убедительный концентрированный рык. Хозяйка слушает его, как музыку. Потом

поворачивается и удаляется с вполне полноценной заработанной обидой, которой ей, кажется,

давно уже не хватало.

– Помои, помои! – несколько раз повторяет и сплёвывает печник, равномерно спуская пары и

медленно возвращаясь к нормальному состоянию, как аквалангист, который постепенно

поднимается на поверхность, опасаясь кессонной болезни.

Понятно, что теперь его печная работа не обыденна. Всякое отвлечение от неё – святотатство.

Минут через тридцать Роман уже полностью забывает об последнем семейном инциденте хозяев,

как старик, уже сложивший целый ряд кирпичей, останавливается и выдаёт длинную, будто из тех

же кирпичей составленную речь:

– Я так думаю, что если начал печку класть, так и клади… Как настроил глаз и руку – так и веди.

А тут то помои, то ещё какая пакость! Тут и разговаривать-то вредно: на каждый ряд свой расчёт. .

Помои! Тьфу ты!

И после этого он немеет полностью. Через полчаса, когда Роман, сделав новый замес раствора,

прибирается около возводимой печки, а Илья Никандрович куда-то выходит, в тепляк по-лисьи,

насколько это возможно при её комплекции, проскальзывает хозяйка.

– Он ведь печником-то считай пятьдесят лет отбухал, – скороговоркой, но со значением

сообщает она. – Сначала и кирпичи сам делал. На берегу их обжигал. Ещё от отца всему научился.

Раньше мы с ним хорошо зарабатывали. Если б не печки, так десятерых-то детей нам бы не

поднять. Теперь-то он уж, конечно, остарел. За печки уж года четыре, как не брался. Его тут

недавно приглашали, так он не пошёл. А они печника не нашли, начали сами класть да такую

телегу залепенили, что смотреть тошно.

Тут Дарья Семёновна, ойкнув, буквально испаряется из тепляка. Старик входит и молча

продолжает работу. Конечно, пятьдесят лет работы с печками – это какая-то фантастика! И, судя

по всему, печник в эти дни просто вспоминает и смакует своё ремесло. Он сейчас настолько в

себе, что об ученике, пожалуй, и не помнит. Так они и продолжают – Роман делает своё нехитрое

дело, печник – своё, ни одним словом не обращаясь к ученику. Если ему не нравится какой-то уже

тщательно уложенный и пристуканный молотком кирпич, то он без сомнения снимает его, заменяя

другим. Или оставляет тот же самый, но только поворачивает другой стороной. Меняя кирпич, он

сбрасывает мастерком старый раствор, который в дело уже не идёт и требует новый. Если

неудавшийся кирпич обнаруживается (осмысливается) не сразу, то, возвращаясь к нему, печник без

всяких сомнений снимает и целый ряд кирпичей. Романа это ковыряние даже выводит из себя,

кажется нелепым. А если бы какой-то незначительный изъян обнаружился в фундаменте? Неужели

пришлось бы переделывать всё?

Видимо, уловив его недовольство, печник после очередной, особенно большой переделки,

выдаёт:

– Это я специально, чтоб ты понял…

Роман, уже привыкший к молчанию, очнувшись, задумывается над тем, что же ему требуется

тут понять? Он даже удивлён: так его обучение, оказывается, идёт?! Конечно, идёт. Только оно без

всякого объяснения, без ожидаемого разжёвывания. Сама работа, сам пример работы печника и

есть обучение. Надо лишь внимательно наблюдать за каждым его движением, запоминать,

повторять. Наука печника в самих руках – её и перенимать следует руками. И о том, почему,

например, Илье Никандровичу не нравится тот или иной кирпич, надо догадаться самому. Да ведь

каждый кирпич для него – это не просто кусок спекшейся глины и песка. Каждый кирпич обладает

индивидуальными характеристиками, и у каждого поэтому лишь одно единственное место в печи.

Наряду со старыми кирпичами мастер использует новые, принесенные из сарая, укладывая их там,

где предполагается наибольшая температура. Эти кирпичи он проверяет особенно внимательно,

некоторые даже пробует на звук. Один из кирпичей, отчего-то перевитый пропеллером, Илья

Никандрович с таким раздражением отшвыривает в угол, что тот откалывает около пола кусок

штукатурки со стены. Роман от этой бурной реакции печника и сам прижимает уши. Конечно же, и

молчание старика непросто. Уж не видит ли он, подобно художнику, будущую печку как некое

единое полотно, не чувствует ли огонь, создавая для него наиболее благоприятные условия?

Возможно, согласно этому виодению и подбирается каждый кирпич. Но какой же урок следует

извлечь из того, что печник, без всякого сомнения, переделал такой большой кусок собственной

тщательной работы? Скорее всего, тут нужно усвоить сам стиль печника, состоящий в том, чтобы

не отступать от задуманного и не оставлять за собой даже мельчайших ошибок. На дело нужно

тратить столько труда, сколько это дело впитает, вберёт. Кого интересует, быстро ты что-то сделал

или нет? Но для всех важно: хорошо или плохо.

Размышляя, Роман, пожалуй, впервые в своей жизни осознаёт, что свои-то дела он

воспринимает проще. Ведь для него и сделанное с ошибкой считается завершённым. Допустив

брак, он, в отличие от Ильи Никандровича, не возвращается к нему, а старается исправить его

194

дальнейшей работой. Но ведь это же не исправление, а замазывание. Так что тут очевидно:

принцип печника – это принцип прочности, качества и фундаментальности, а его принцип (если это

можно так назвать) – принцип халтурщика. И, по сути, это ведь – настоящее открытие. Если

оглянуться на свою жизнь с точки зрения печника, то жизнь эту вообще следует перетряхнуть,

перекласть всю до основания.

Вечером, использовав весь раствор последнего замеса, Илья Никандрович выходит из тепляка

и уже с немощным вздохом опускается на берёзовый чурбак.

– Ну вот, – устало усмехнувшись, говорит он, чуть шевеля колючими губами, – я взялся за

работу, а она за меня…

И нынешний вечер похож на вчерашний: с ужином, с подарками Смугляне.

Нина от их гостинцев становится совсем жалкой. Здесь, на Байкале, она понимает истинную

цену этим пирожкам и молоку. Роман же, глядя на вечернюю трапезу жены на скамейке у

больницы, переполняется благодарностью к старикам. Если бы они не помогали, то он не знал бы,

с чем сюда прийти.

Возвращаясь из больницы, Роман намечает успеть до темноты «поохотится» на берегу за

новыми деревяшками. В дом он забегает лишь за мешком, лежащим у печки, и видит в окно

Бычкова, идущего к дому. Того обычно видно издалека из-за его странной походки. Шагая он почти

не размахивает руками, а сутуло и расслабленно несёт их неподвижными впереди себя. Наверное,

долг хочет вернуть. Что ж, хотя бы в этом он молодец – умеет слово держать. Обещал, правда,

отдать ещё вчера, ну да и сегодня неплохо. А ведь Бычков способный, в общем-то человек, его

мозги работают удивительно свежо и оостро. Бывает, как загнёт какую-нибудь прибасенку, так аж

присядешь от удивления. И в то же время – безвольный, бесхарактерный, спившийся. Наверное,

живи он как-то иначе, то развился бы, как невероятно…

Роман встречает его на крыльце. Поздоровавшись, Бычков не торопясь и не замечая

нетерпения хозяина, со вздохом садится на ступеньку, закуривает, осматривается.

– Неплохо живёшь, – оценивает он, почти журит, – нам бы с Лариской такой дом… Скоро

прибавление ожидается. Лариска-то у меня беременная. А мы с мужиками всё гадали: кому

достанется этот теремок.

– Когда это вы гадали?

– Да вот недавно, этой весной.

– А, так это вы тут и насвинячили?

– Ага.

– И бутылки в колодец вы набросали?

– Ага, – хохотнув, радостно признаётся Бычков и в этом. – Дураки, конечно. Ну, да это уже когда

поддали хорошенько.

Роман просто обезоружен этой святой простотой, этим лёгким самопрощением. Но после

дневной усталости он способен лишь на снисходительную усмешку. Тем более, что неприятности

уже отработаны: колодец вычищен, стены побелены. Сейчас же в руках Романа – мешок, в

который не терпится накидать разных заготовок, чтобы потом в тишине при свете лампы с

удовольствием ломать голову, добиваясь изумительных открытий. И не будет для него более

восхитительного сюрприза, чем тот неожиданный образ, который проклюнется в какой-нибудь,

казалось бы банальной, коряжке …

– Слушай, Вася, – почти ласково говорит он, – ты меня извини, но мне некогда. Давай сразу по

делу.

– Ну, ладно, – потупившись, бормочет Бычков, – по делу, так по делу. Я, конечно, понимаю, что я

человек наглый и поступаю нагло. Ну, значит, так…

И он снова замолкает.

– Всё ясно, – торопит Роман, – ты не можешь отдать долг. Давай отсрочим…

– Да нет, я о другом, – отмахнувшись, как от чего-то несущественного, продолжает Бычков, –

дай мне ещё пятёрку, а?

– Да ты что!

– Нет, но я же понимаю, что я наглый, я тебя об этом уже предупредил. Но дай… а?

– А где ж я возьму? Я ведь эти пятёрки не рисую.

– Да ладно прибедняться-то… Я же знаю, что есть.

– Ладно, пусть есть, но тебе не дам. Я зарабатываю деньги точно так же, как и ты.

– Как будто я насовсем прошу, – обижается Бычков. – Потом всё сразу и верну. Лучше

сохранится.

– Не дам.

– А я буду сидеть, пока не дашь.

– Сиди. Скоро магазин закроют.

Бычков испуганно и озабоченно смотрит на руку.

– О! А, хочешь, часы в залог оставлю?

– У меня свои есть.

195

– У меня лучше.

– Не лучше. Свои я ещё в девятом классе купил, сам заработал. Они со мной уже столько всего

прошли.

– Ну дай…

– Ты с чего пьёшь-то?

– Да беда у меня, – доверительно сообщает Бычков. – Лариска изменила. Мы сидели на берегу,

выпивали: я, она да один мой друг. Я подпил и заснул прямо на земле. Просыпаюсь – их нет. Домой

прихожу – дома никого. Я к другу. А они сидят там, она у него на коленях. Ну, она мне говорит, мол,

ничего ещё и не было. Просто сидели водку пили, ну, обнимались там, целовались. А больше

ничего.

– Так ты же сказал, что она беременная… Какая водка?!

– Ну и что? – удивляется Бычков.

И впрямь, что такого – одним уродом в стране больше, одним меньше, не велика беда. Зато

процесс беременности совмещён с приятным времяпровождением.

Роману становится понятно, что тут надо либо отдать эту несчастную пятёрку и идти, наконец,

на берег, либо сидеть с гостем весь вечер, вникая в его дурацкие проблемы. И один не уйдёшь,

оставив его здесь – он со зла ещё какую-нибудь пакость устроит…

Выпроводив Бычкова за ворота с одной из синеньких бумажек, заработанных за два дня, Роман

бредёт по берегу речки к Байкалу. Но настроение испорчено, и, возможно, поэтому ничего

интересного он ни в одной деревяшке не находит. Завалы леса на берегу, вроде как не

существующие официально, снова напоминают о «принципе печника», о котором сам печник,

возможно, не задумывается. Откуда в нём такое представление о деле, когда всё вокруг, вся

страна больше живёт, если можно так сказать, по «принципу Романа» или по «принципу халтуры»?

Вся страна без оглядки несётся и несётся вперёд, не останавливаясь на ошибках и не исправляя

их. Доказательством тому и байкальский «деревянный» берег, и совхозные порядки в Пылёвке. Так

что же, значит, чтобы исправить эти ошибки, нужно вернуться к их истокам? И как далеко следует

разбирать эту «кладку»? Не до самого же фундамента? Спросив об этом себя, Роман и сам не

понимает о чём он, собственно, спрашивает. О какой кладке, о каком фундаменте речь? Тут уж,

пожалуй, какой-то большой политикой пахнет. На личном примере это куда понятней. Сколько он

уже покуролесил: и поблудил порядочно, и детей с женой бросил. Да и сейчас, если честно, то

истинно не живёт. Ведь жену-то он так и не любит по-настоящему… Вот она, его правда. В его

жизненной «кладке» полно кривых, уже горевших кирпичей, если смотреть на судьбу по большому

счёту.

* * *

На дежурстве Роман опасается, как бы Илья Никандрович на своей ностальгической волне не

закончил работу в одиночку. Однако печник, намаявшись за два дня, и не подумал работать без

помощника. В этот третий день обучения мастер позволяет кладку Роману. Сам же, вооружённый

уровнем и отвесом, тщательно контролирует его работу. И поначалу Роман даже волнуется от

такой высокой ответственности.

После обеда становится очевидным, что работа сегодня завершится. Печник веселеет,

покрикивает на ученика, называя его то Лёшкой, то Мишкой. Потом, заметив эту путаницу,

спрашивает, наконец, имя своего помощника, но и, услышав, путается дальше. Очевидно, кирпичи

он путает меньше, чем имена.

Когда печка поднимается до потолка, так, что уже пора переходить на трубу, Илья Никандрович

протягивает ученику свои главные, свято почитаемые инструменты – уровень и отвес. Работу

Роман должен завершить самостоятельно. Конечно, назвать доверием это трудно, просто самому

печнику на крышу уже не вскарабкаться.

Работает Роман неспешно и основательно, чтобы не рассердить мастера, да и сам уже не

может выбиться из настроя, заданного печником. Через каждые два ряда кирпичей промазывает

изнутри растущую трубу, на чём Илья Никандрович, сегодня к тому же и немного разговорившийся,

настаивает особенно. От гладкости трубы зависит тяга.

Выкладывать трубу над шифером, на виду пусть и редких прохожих, даже неловко. Печки нужны

многим, его могут взять на заметку, а он пока ничего не умеет. Эх, научиться бы класть печки по-

настоящему…

Закончив с трубой, Роман в ожидании новых распоряжений сидит на самом острие крыши,

снова с радостью осматриваясь в этом сине-зелёном мире. Как густа, массивна и основательна

здешняя жизнь. Какая ширь и щедрость кругом! Как всё это соответствует сейчас состоянию его

души!

Илья Никандрович выходит из тепляка с блестящим от пота лицом, с руками по локоть в глине.

Походив туда-сюда по ограде, поприцеливавшись к трубе с разных точек, он, не обнаружив

никакого изъяна, для порядка кричит:

196

– Изнутри-то хорошо промазал?

– Нормально, – ответственно заверяет Роман.

В голосах молодого и старого слишком много гордости собой, а когда они ещё и глазами

встречаются, то обоим становится даже неловко от этакого самодовольства и самолюбования.

– Сделал, так слезай! – тут же сердито кричит печник. – Не петух на коньке сидеть!

Оказывается, пока Роман занимался трубой, Илья Никандрович обмазал печь тонким слоем

глины и побелил на первый раз. Печка стоит сырая и серая, но её стройность и, как будто даже

лёгкость, поразительны. Все углы этой печечки словно отчёркнуты – прямые в какой хочешь

плоскости. Прикладывай линейку в любом месте – нигде просвета не найдёшь. Теперь, в глине,

печка видится уже чуть иначе. Оказывается, шедеврами могут быть не только картины и

скульптуры, но и печки. Удивительно, что такая красавица создана этим корявым, хромым,

занудливо аккуратным стариком. Как она вышла у него такого? Где, в каком уголке его души

таилась?

Теперь остаётся лишь уборка. Пол прометается мокрым веником, оставляющим грязные

полосы. Выходя из тепляка с двумя ведрами мусора, Роман видит появившуюся в воротах

Демидовну. Роману она улыбается во всё своё белое круглое лицо, иссечённое мелкими

поверхностными морщинками. Оценивающе полюбовавшись новой трубой над шифером, она

входит в тепляк, не опасаясь пыли и грязи. С восхищением осматривает печку.

– Ну что, весь берег-то спалила? – с усмешкой и с бодрым настроением спрашивает её хозяин.

– Да не-е, – отмахнувшись, говорит она, – там ещё навалом всякого мусора.

Дарья Семёновна выходит на крыльцо с ножиком и с недочищенной картошиной в руке.

– Демидовна! – окликает она. – Иди сюда, хоть покалякаем немного, – и, не дожидаясь, пока

вышедшая из тепляка гостья приблизится к крыльцу, уже «калякает» сама.

Но вот уборка закончена. Илья Никандрович и Роман моются под умывальником, поднимаются

на веранду, где на газовой плите довариваются ароматные капустные щи.

– Ну, слава Богу, закончили, – говорит хозяйка, расставляя тарелки. – Повезло нам, Илья, с

помощником-то – молодой, да боёвый.

– Эх, жалко, что у меня печка хорошая, – говорит Демидовна, – а то бы подрядила вас. И

заплатила бы хорошо. А, что Роман Михайлович, пол настелить ты сможешь? – спрашивает она

работника. – Мне надо в ограде доски заменить.

– Сможет, сможет, хватка у него есть, – заверяет Дарья Семёновна, с удивлением слыша, что их

молодого помощника Демидовна называет по имени отчеству.

– Да я знаю, что сможет. Согласен ли? Вы класть-то больше нигде не подрядились?

– Надо отдохнуть с недельку, – говорит Илья Никандрович. – Настели ей пока пол, а дальше

поглядим. Меня тут приглашали русскую печь класть. Вот уж там-то есть чему поучиться.

– Ладно, попробую, – соглашается Роман, довольный своим трудовым авторитетом.

Хотя он-то, конечно, настроен на печки. Отклоняться от задуманного не хочется. О, да они с

Ильёй Никандровичем ещё таких печек наделают! Самых правильных печек!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Созвездие Золотого Велосипеда

Просыпается Роман в каком-то помятом состоянии. Доски полатей выпирают сразу в двух

местах, так что вначале, оторвавшись от подушки, он некоторое время сидит на постели, растирая

онемевший бок. Ещё один матрас купить что ли, чтобы помягче стало? А это новая трата. Деньги,

деньги – их не хватает ни на что…

Надувшись чая с хлебом и маргарином, Роман берёт ножовку с молотком и отправляется к

Демидовне.

Широко, с размахом в Выберино живут немногие, но усадьба Демидовны была бы заметна и в

любом богатом посёлке. Войдя в ограду и поздоровавшись с хозяйкой, Роман озадаченно глазеет

по сторонам. Демидовна, польщённая его интересом, с удовольствием проводит экскурсию по

своим владениям. Фактически за воротами ограды, вроде как перпендикулярно поселковой улице,

располагается её личная улица, замощённая деревянным настилом. На этой улице главный

хозяйский дом, баня с предбанником, большой навес с колодцем, сарай с тележками, вилам и

лопатами, стогом сена под самую крышу, тепляк с диваном для быстрого дневного отдыха. А

замыкают всё это два домика, глазеющие в окна друг другу. В одном из них, с узорчатыми

занавесочками, живут квартиранты-молодожёны, в другом, с такими же по-женски окружевлёнными

окнами, шестеро мужиков-лесозаготовителей из какого-то украинского колхоза. (Роман видел

однажды эту бригаду на берегу. Трелевочным трактором заготовители выдёргивали из кучи дерева

хлысты покрепче и бензопилой выпиливали брёвна по стандарту для вагона). Так что городок

Демидовны заселён, а молодожёны даже обещают прибавление. Каждая постройка городка

197

выкрашена в свой цвет – такое впечатление, будто эта живописная улица приготовлена для съёмки

какого-то фильма-сказки. А снимать его будет непременно Михаил Ромм. Живописней всего

выглядит банька с крутой крышей в виде теремка. На коньке крыши приколочено выкрашенное

почему-то зелёной краской неловкое плотницкое рукоделие – не то криво выпиленная звезда, не то

растопыренная куриная лапа.

Низенький штакетник отделяет эту улицу от огорода такой длины, что у заднего забора ряды

картофельной ботвы уже сливаются в одно. Слух, переданный соседом-майором о том, что на

участке Демидовны и травинки не найти, оказывается чистой правдой. Роман впервые видит

огород, в котором вместо травяных межей рыхлая пробороненная земля. Перед таким огородом,

как перед великим творением, остаётся лишь постоять, почтительно склонив голову.

– Ну ладно, – говорит невольно воодушевлённый Роман, – а работа где?

Демидовна возвращает его к воротам под окна главного дома.

– Надо вот эти доски поменять – от ворот и до крыльца, – показывает она, притопнув по полу.

Проверяя пол, топает и Роман.

– Так эти доски ещё не один год простоят.

– Не-е, Роман Михайлович, не простоят. Они лежат почти на земле. Там подложена лишь одна

доска. А новый пол надо на лиственничные бревна настелить. И доски прибивать не так плотно,

чтобы и вода стекала, и ветерок обдувал.

Она показывает материал, лежащий на улице около забора: отличнейшие плахи –

пятидесятимиллиметровки и брёвна, уже ошкуренные ей самой.

Роман, вооружившись выдергой, отдирает старые водянистые доски. Ржавые гвозди скрипят и

визжат на полпосёлка. Демидовна, не снимая своего, как думалось Роману, кухонного передника,

относит эти тяжеленные доски куда-то через весь огород.

Обед у неё скромней и проще, чем у Дарьи Семеновны: чай, хлеб, картошка, отваренная в

солёной воде, и сало с чесноком.

– Я разносольничать не люблю, – поясняет Демидовна, – с детства не привыкла. У нас ведь

раньше-то, бывало, сильно не разъешься.

За обедом определяется, что работа Романа будет стоить двадцать рублей, а уж сроки – дело

его. Про остаток долга за дом оба молчат. Пока что Роман и без того едва-едва сводит концы с

концами. Спасибо Демидовне, что она понимает это.

По сути, весь день Роман только и делает, что ворочает тяжести – и старые, напитавшиеся

влагой, и новые сырые плахи, и длинные бревна – всё неподъёмное. Подогнать неокромлённые

длинные доски с небольшим ровным просветом между ними – тоже непросто: снимаешь один

выступ – находится другой. И так можно тесать бесконечно. Конечно же, работу хочется закончить

поскорее. В одном месте остаётся слишком широкая щель. Роман замечает её, лишь вколотив уже

десятка полтора длинных гвоздей. Огорчённо махнув рукой на этот косяк в своей работе, он

подгоняет и приколачивает ещё две доски, но оставшаяся щель не даёт покоя. И чем дальше, тем

больше набирается раздражения собой. Наконец, не выдержав, Роман отрывает всё прибитое до

злополучного места. Теперь уж Илья Никандрович со своим правилом будто за спиной стоит, не

позволяя халтурить. Да тут ещё и Демидовна с этим своим величанием по отчеству, отчего

выходит, будто и отец тоже откуда-то со стороны поглядывает. А подводить не хочется и его. (Уж не

для того ли принято у нас называть людей полным именем, словно вместе с тобой ещё и отца

окликать?) Переделав, наконец, всё как надо, Роман вдруг разрешает и свой утренний вопрос: да

ему нужно не второй матрас тратиться, а полати перестелить, сколоченные так же халтурно…

Работа уходит в сумерки и в темноту. Роман уже вымотан, мышцы напитаны слабостью и

неохотой. Хозяйка приглашает ужинать. В просторном тепляке на столе, пощёлкивая, стоит

чугунная сковородка с жареной картошкой, исходящей влажным, сытным паром. Бог знает, сколько

дел переворочала сегодня Демидовна. Теперь она устало сидит на табуретке около печи, положив

руки на колени ладонями вверх. Почему она устраивает их именно так? Может быть, раскрытые

ладони быстрее остывают от работы? Удивительно, но на её пухлых ладошках нет и намёка на

мозоли, словно она какая-то белоручка. И тёмного в Демидовне ни крапинки. Она белая,

светящаяся спокойным матовым светом.

Любуясь волчьим аппетитом работника, хозяйка зевает, тут же смутившись от этого.

– Охо-хох, набаинькалась за день-то, – оправдываясь, говорит она. – Поспать утром подольше,

что ли…

Трудно понять, что значит её «подольше», потому что, придя утром к восьми часам, Роман

застаёт Демидовну за окончанием обязательного ежедневного осмотра огорода с выдёргиванием

всех малейших пробившихся травинок. Разбуженная утром звоном умывальника и голосами

лесозаготовителей во дворе, она уже не могла не подняться – стыдно спать, когда другие встают.

Роман и на другой день работает до той поры, пока в темноте уже не попадает по шляпке

гвоздя. Усталость такая, что засыпается находу. Как хочется верить, что такое напряжение лишь на

время. Работать так постоянно невозможно. А как же Демидовна, вкалывающая в подобном ритме

изо дня в день, из года в год? И, главное, для чего? На дальнейшее строительство и поддержание

198

уже воздвигнутого уходит вся её пенсия, а также деньги с продажи картошки и клубники, не считая

черемши, ягод и орехов, которыми она промышляет ещё похлеще мужиков, потому что в отличие

от них не восстанавливается водочкой после каждой вылазки в тайгу. К чему её эта титаническая

работоспособность? Какая радость всю жизнь ходить по замкнутому материальному кругу,

вкладывая деньги в собственную, всё более закрепляемую кабалу? Или, может быть, работать не

покладая рук – это некий народный трудовой инстинкт, когда смысл работы состоит в самой

работе? Наверное, внешне это похоже на унылую обречённость, однако, если задуматься о

счастье, то, ведь эти-то люди единственно и счастливы. Радость для них не только в разовых

результатах труда, но и в самом каждодневном процессе. Именно эти-то творческие жучки и

продвигают жизнь вперёд, потому что постоянно грызут её твёрдую неподатливость.

* * *

Сутки дежурства пожарные коротают бильярдом, домино и телевизором. Но для Романа это

хорошая возможность читать. В очередное дежурство он отпрашивается у Каргинского на

пятнадцать минут в поселковую библиотеку, благо она рядом с частью. За всю свою службу

Каргинский не помнит, чтобы с дежурства отпрашивались в библиотеку. Это до того не нормально,

что, растерявшись, он разрешающе кивает головой и лишь позже спохватывается, что тем самым

позволил нарушить дисциплину. А когда Роман приносит книги и начальник караула, наморщив

лоб, контрольно осматривает обложки с мудрёными названиями вроде «Эсхил», то и вовсе

смотрит на подчинённого с опаской, как на какого-то провокатора. В книгах, которые всё же иногда

читают в пожарке, обычно передавая их друг другу, неизменно присутствует тайга, охотники и

рыбаки. А что может понимать в этом какой-то там Эсхил, чтобы ему была оказана честь

находиться на боевом объекте, которым, по сути, и является пожарное подразделение?

Озадаченно вернув книги, Каргинский садится к столу с телефоном и молча наблюдает за Романом

со стороны. В принципе-то новенький, кажется, такой же мужик, как и все, в таких же синих галифе

и в форменной куртке с пожарными пуговицами, только вот почему это он хочет читать какую-то

странную книгу на букву «Э» (понятно, что полное название уже забыто)? Остальные же пожарные

любуются Каргинским: редкий случай, когда его можно увидеть задумчивым и размышляющим.

Трепетный интерес к книгам проявляет вдруг Митя Ельников. Тщательно вытерев руки о куртку,

он осторожно листает страницы, и мощные воины в латах на одной из иллюстраций потрясают его.

– Это кто же такие? – с уважением спрашивает он.

– Их зовут Кастор и Полидевк.

– Ну и имена, – удивляется Митя, – про касторку слышал, даже пил как-то, а вот Кастора

пробовать не приходилось…

Роман смеётся и рассказывает о том, что смысл жизни этих героев состоял в братской любви,

благодаря которой они разделили бессмертие: один из них должен был находиться в жизни, другой

– в потустороннем мире, и наоборот.

Внимательно выслушав историю, Митя сочувственно вздыхает.

– Э-э, значит, ничего у них не вышло…

– Почему?

– Какое же это братство, если даже рюмку друг с другом не выпьешь? Первый на одном свете,

второй на другом, а потом местами меняются… Только, наверное, поздороваться и успевают на

пороге…

– Нд-а, – только и остаётся пробормотать Роману; а ведь эта простая мысль, наверное, не

приходила в голову ни одному профессору филологии.

Но и это ещё не всё. Митя уходит куда-то по делам, а, вернувшись через полчаса, сообщает

приказание Каргинского смотать сухие рукава, которые остались в сушилке от вчерашнего караула:

ночью был выезд на пожар.

– А вообще-то эти братишки здорово надули богов, – говорит он между тем, присаживаясь

рядом.

– Как это надули?

– Да так. Им же посулили одно бессмертие, а они получили два.

Роману остаётся лишь хмыкнуть и задуматься. А ведь, похоже, Митя прав и тут, потому что в

результате делёжки бессмертия ни один из братьев не умирает совсем. Бессмертие бесконечно, и,

сколько его ни дели, всё равно остаётся бессмертием… Ай да Митя! Как своеобразно и тонко

истолковал он этот древний миф.

Роман ещё многое помнит из той схемы взаимоотношений античных персонажей, что была

начертан на обратной стороне мелованного плаката в «Эпоху Голубики», и потому ему есть что

рассказать. Митя воспринимает древние сюжеты с восторгом ребёнка, слушающего

занимательные сказки. Однако и на часы он посматривать не забывает.

– Ну, ладно, – прерывает наконец Митя, – пойдём, смотаем рукава. А то Каргинский сейчас

прибежит и порвёт нас как твой Геракл грелку.

199

– Пойдём, – соглашается Роман, откладывая книгу и сопровождая это последней фразой,

прочитанной сегодня. – «О, если в мире есть беда всем бедам, её вкусил Эдип!»

– А это ещё что за тип? – спрашивает Митя, снова опускаясь на краешек кровати.

Роман пересказывает «Эдипа-царя», и литературная беседа в спальном помещении

продолжается ещё минут пятнадцать.

– А-а! – врываясь туда, кричит Каргинский. – Почему до сих пор не выполняется руководящее

распоряжение!?

Митя опрометью бросается к сушилке, Роман идёт следом, скрывая от начальника улыбку.

В два часа ночи, во время самого крепкого сна, Романа поднимают дежурить у телефона. Он

устраивается за ярко освещённым столом и ещё несколько минут сидит в полудрёме. Потом,

опасаясь заснуть, идёт на кухню, ополаскивает лицо холодной водой и, вернувшись, берётся за

книгу. Голова скоро светлеет окончательно, дрёма уходит, но Роман ловит себя на странной лени.

Желания читать отчего-то нет. Противоестественным кажется делать что-нибудь в то время, когда

все спят. «Да у меня, оказывается, стадные чувства, – удивляется он. – Даже удовольствие в

отрыве от других кажется мне ненормальным. А ведь для того, чтобы быть личностью, нужно в

некоторой степени быть одиноким».

Почему же его теперь вновь потянуло к античной литературе? Наверное, потому, что в

теперешней новой жизни не мало почти античного: сила и жизнестойкость здешних людей, мощь

окружающей природы с её безбрежным морем-озером, острыми вершинами, буйной зеленью,

гудящей водой. Очевидно, античная литература – это как раз самое подходящее чтение в этих

краях, созданных не для слабаков.

Сегодня Роман размышляет о созвездиях, название которых пришло из античных времён.

Интересно, кто эти названия создал? Кто над ними думал? Вот если б имена изобретал он, исходя

из своего мировоззрения, то на небе непременно было бы и созвездие Демидовны, и созвездие

Ильи Никандровича и, наверное, созвездие печки или очага. Впрочем, если так рассуждать, но,

наверное, каждый человек мог бы создать для себя своё собственное небо…

* * *

Принимая работу, завершённую Романом после дежурства, Демидовна идёт по плахам, топая

ногами так, что новый настил, лежащий теперь на лиственничных бревнах, гудит, как большой

барабан. И для хозяйки этот свежий звук – лучшая музыка. Проверять же ей по сути нечего – вся

работа делалась на глазах. Оставшись довольной, она приглашает Романа почаевать и за столом

вручает заработок.

– А ведь мне надо ещё забор переделать, – осторожно сообщает она. – Там, за огородом… Не

возьмёшься, Роман Михайлович? Он тоже сильно плотный, да ещё с нащельниками, гниёт быстро.

И столбы с прожилинами сгнили, пора всё полностью менять.

– Надо у Ильи Никандровича спросить, – отвечает Роман, – Он, наверное, уже отдохнул.

– Да какой там отдохнул, – вздыхает Демидовна. – Он на другой день и слёг. Семёновна говорит,

что, наверное, в больницу класть придётся. Что-то совсем ему худо.

– Вот оно что, – огорчается Роман. – Надо хоть зайти, проведать его.

Они отправляются через огород осматривать забор. В конце огорода – ворота в настоящий

склад стройматериалов, куда Демидовна перетаскивала старые доски. В складе, помимо

нескольких рядов длинных поленниц, – штабеля досок и брёвен. Невероятная обширность

хозяйства заставляет заглянуть и за ворота этого последнего почти трёхметрового забора: нет ли

чего-нибудь и там? Но дальше уже только лес с высокими ёлками и берёзами.

Примерно треть склада занимает высокая, едва не в рост человека, земляная гряда с

приставленной к ней лесенкой. Роман никогда бы не догадался назвать эту кучу земли грядой,

если бы на её плоской вершине не росла картошка да такими сильными кустами, каких он никогда

не видел. Хозяйка поясняет, что вся эта почва натаскана вёдрами из леса. На будущий год

Демидовна разбросает её по огороду, а нынче ради интереса выровняла и засадила картошкой.

Роман сначала было сомневается, что такую гору земли можно натаскать двумя вёдрами, но,

сделав поправку на костры Демидовны у реки, на её обширную усадьбу, на бестравный огород, ну,

и в конце концов, на египетские пирамиды, верит ей без сомнения.

– А разве так можно? – спрашивает он. – В лесу, там, где ты эту землю взяла, уже ничего не

вырастет.

– Да что этому лесу сделается? – отмахивается Демидовна. – Он же вон какой большой. А я

там, да там брала…

Для нового забора у неё уже всё заготовлено: массивные столбы, пачка досок, напиленных по

стандарту. Эту несложную работу можно закончить, пожалуй, дня за два, а хозяйка и тут обещает

двадцать рублей. Грех отказываться от таких денег.

Самое трудное и неудобное в этом деле – копать ямы в неподатливом суглинке и в одиночку

ставить длинные тяжёлые столбы для очень высокого забора. Но к закату расчёт Романа

200

оправдывается. Половина работы сделана, и, чтобы иметь задел, он до темноты успевает немного

«отщипнуть» и от завтрашней нормы.

Уже в сумерках с берега возвращаются хохлы-заготовители, стягивают с себя куртки, шумно

моются под умывальником. Один из них, маленький и чёрненький, сходив в уборную, подходит к

Роману.

– Смотрю, ты здесь всё пашешь и пашешь, – говорит он, – ещё один зять что ли?

– Я просто калымлю, – поясняет Роман, вколачивая уже последний на сегодня гвоздь, – хотя

неплохо было бы иметь такую хозяйственную тёщу.

– Да что ты! Боже упаси! – протестует заготовитель. – Нормальному человеку такая тёща не

нужна. Был у неё тут, говорят, один зять, так аж на соседнюю станцию драпанул.

А что? В словах заготовителя есть резон…

Благодаря заделу первого дня забор готов уже на второй день засветло. Одобрив работу,

хозяйка вдруг предлагает оплату на выбор: или двадцать рублей, от чего она и сегодня не

отказывается, или насос для качания воды из колодца.

– Мне дочь новый купила, – поясняет она, – а старый я тебе отдам. Да он и не старый, только

одно лето проработал.

Тут надо подумать. Деньги, конечно, нужны, но насос-то стоит больше тридцатника. Выгода

явная. Да и для жены это было бы удобно: ткни кнопку, и есть ведро воды. Не зная, что выбрать,

Роман просит на всякий случай показать предлагаемую замену.

Насос, как ребёнка запелёнатого в тряпки, Демидовна вытягивает из-под своей кровати. Роман

выносит его в ограду и разворачивает на свеженастланном, даже ещё не затоптанном полу.

Демидовна идёт в тепляк, ставит чайник на плиту и возвращается, чтобы узнать решение

работника. Роман сидит, раздумывая. Возле ворот раздаётся шарканье ног, с берега возвращаются

не то расстроенные, не то обрадованные заготовители – сегодня у них сломалась бензопила и

работа окончена раньше. Четверо из них здороваются и проходят мимо со злополучной

«Дружбой», а вчерашний собеседник, маленький чёрненький мужичок, присаживается рядом с

Романом.

– Это что за самогонный аппарат? – спрашивает он в тот момент, когда Роман должен сказать о

своём решении.

Демидовна, поджав губы, внимательно, оценивающе смотрит на квартиранта, сбивающего торг.

– Пойдём-ка, занесем из-за ограды один столб, – вдруг просит она мужичка, – а то валяется

там, как сирота…

Роман забывает и про насос. «Сироту» лежащего за оградой, поднять нельзя. Во всяком

случае, столбы, которые за дни вытянули его руки, легче раза в два.

– Ой, да пусть он лежит, где ему лежится, – говорит он, с жалостью глядя на Демидовну, – это

же лиственница, тяжёлая, как железо. Чего надрываться зря…

Но Демидовна уже идёт за ограду, увлекая за собой и нечаянно подвернувшегося помощника.

Спустя минуту Роман слышит неотрывное шарканье четырёх подошв по деревянному тротуару

и тяжёлое сдвоенное дыхание. Шарканье медленно приближается к воротам. Первым

показывается квартирант, распахнувший ворота задом, обострившимся, как шило. Ноги его

полусогнуты и неизвестно каковы от дикой тяжести лицо и глаза, которые видит лишь Демидовна.

К счастью, держится он за тонкий конец. Комель находится в пухлых ручках хозяйки.

– К-куда н-нести-то? – еле выдавливает из себя помощник, который уже явно не в состоянии

что-то куда-либо нести.

– О-ох, не могу, бросай! – со стоном произносит Демидовна, едва они минуют ворота.

Бревно, кажется, само выпадает из рук и так бухается о настил, что подпрыгнувший насос чуть

не тюкает Романа по носу.

– Ну его к лешему, – освобождено выдохнув, машет хозяйка рукой, – вот и пусть теперь

валяется тут…

Мужичок медленно, с трудом разгибается, потом выгибает спину назад, словно выправляя в

себе согнутую основу, и некоторое время смотрит на женщину глазами боксёра в нокдауне. Ему

уже не до шуток и не до «самогонного аппарата». Он поворачивается, и, забыв свою сумку около

Романа, отправляется к себе. Не наработался на берегу, так дома догнал.

– Я же говорил, что оно как железное, – сочувствующе говорит Роман, – стоило ли

надрываться?

– Ну, насос-то как? – озабоченно спрашивает Демидовна. – Будет он воду сосать?

– Будет. Только он дорогой. Я столько не заработал…

– Да ни чё-ё, – удовлетворённо говорит хозяйка, видя, что торг не сорвался. – Забор-то тоже

хороший получился…

Роман начинает упаковывать насос, а Демидовна, пройдясь по ограде, недовольно

останавливается около бревна.

– Ладно, Роман Михайлович, давай-ка, его всё-таки до места донесём.

– Ну вот, тебя не поймёшь, – говорит Роман, – то кричишь «не могу», то опять «давай

201

донесём…»

– Да я-то что? Я мужика пожалела. Подумала – вдруг завалится… У него и так уже глаза

окостенели…

Что ж, Роману не остаётся иного, как согласиться, честно взявшись, конечно, за комель.

Тяжесть в бревне и в самом деле неимоверная. Кисти рук и пальцы просто не выдерживают,

разгибаются сами собой. Однако же, проиграть Демидовне Роман не имеет никакого права.

Хорошо ещё, что хоть нести этого дурака недалеко. Когда они продвигаются мимо домика

квартирантов, то изумлённые лица заготовителей залепляют окошечко. И хоть все эти лица в

застеклённый квадратик не умещаются, но выйти наружу или даже выглянуть в дверь никто

почему-то не решается. Роман думает, что если бы он видел эту сцену со стороны то, наверное,

обхохотался бы, но теперь он больше озабочен выражением своего лица, которое, наверное, такое

же, как и у предыдущего помощничка. И улыбка у него, очевидно, как у Юрия Никулина в цирковой

миниатюре «Брёвнышко», только тут-то брёвнышко совсем не бутафорское. Теперь уж и Роману

без всякого сомнения очевидно, что чёрненький заготовитель прав тысячу раз: нормальному

человеку такая тёща действительно не нужна…

Бревно бросается за сараем. У Романа от перенапряжения раскалывается голова, перед

глазами пляшут тёмные мухи. Приходится и спину по примеру своего предшественника выгнуть в

обратную сторону.

– Вот и ладно, – тяжело опустившись на чурбан, заключает Демидовна, – я его завтра же

ножовкой на дрова иссажу.

– А что, за оградой-то его нельзя было иссадить? – спрашивает Роман.

– И то верно! – радуется она подсказке. – Можно было и там, да потом чурками стаскать. Не

додумалась. Да теперь-то уж ладно – припёрли… Не потащишь же обратно…

У Демидовны удивительно мягкий, даже какой-то ласковый выговор. Так же ласкова она со

всеми, хотя к существам мужского пола от ребёнка до старика, ласкова вдвойне. Почему в ней нет

презрения к мужчинам, которые слабее её? Или этому презрению мешает её нереализованная

любовь и нежность? Не в эту ли ласковую, безмозольную физическую мощь и переплавляется её

женская, никем не востребованная суть?

Интересные здесь люди. Кроме того, что почти все они здесь светлые, они ещё словно

очерчены густой чертой индивидуальности: Илья Никандрович, Дарья Семеновна, Каргинский, да и

все остальные. «Интересно, – думает Роман, – а каков на их фоне я? Серый, наверное, совсем не

заметный». Всюду слышно: коллектив, чувство коллективизма… А ведь самые-то интересные люди

как раз индивидуалы. И ничего тут не попишешь…

Домой Роман возвращается с насосом в мешке. Он уже знает, как его приспособить: установит в

колодце, а шланг от насоса проведёт прямо в дом. На зиму шланг утеплит тряпьём и зароет

поглубже в землю. Новая идея захватывает так, что Роман уже не может освободиться от зуда тут

же взяться за неё. Нет, ну надо ж, как ему повезло с этим насосом! Просто сюрприз, да и всё тут. .

На крыльце их дома кто-то сидит и курит. Наверное, Бычков, кто же ещё? Видеть его сегодня

совсем не хочется, даже если он и с деньгами. Ну не будет же он третий раз просить?!

Однако на ступеньках крыльца сидит Митя Ельников, а около завалинки стоят два велосипеда.

И то ли уж кажется Роману, или тут что-то совсем иное, может быть солнце вечернее виновато, да

только спицы одного из велосипедов почему-то отсвечивают золотом, и спицы, будто звонко

натянутые золотые струны. Просто чудеса какие-то! Или день сегодня такой… Хотя, всё равно тут

явно что-то не то. Не бывает таких велосипедов…

– Здороово! – говорит Митя со своей детской улыбкой. – Где это ты пропадаешь? Я уже целый

час тут загораю…

– А мог бы и вовсе не дождаться. Я обычно поздно прихожу. Калымлю. С кем это ты прикатил?

Роман озирается по усадьбе, не понимая, кто здесь ещё?

– Я-то? – говорит Митя, хитро засмеявшись. – Да я-то один… Это я тебе велосипед пригнал.

Поехали завтра в лес…

– Как это – «пригнал»? Где ты его взял?

– В магазине, где же ещё? Вишь, новенький совсем. Пока тебя ждал, все гайки протянул, всё

протёр и смазал, где надо. Во, как блестит! Настя сегодня отпускные получила. Я говорю: «Давай

Ромке велик купим, да мы с ним хоть за черемшой будем ездить или чо?». Она говорит: «Давай». И

отсчитала мне, зараза, точно девяносто рублей. Я говорю: «Ну, так и на бутылку тогда сразу

давай». Она ни в какую: ты, мол, и так закладываешь, как кишалот. Жадная, прямо не знаю, как

кто! Я уж собрался было психануть, да думаю: не-ет, с тобой надо лучше по-хорошему. Говорю ей

так это умно: «Слушай-ка, Настя, ты же образованная, умная женщина-баба. Ты что же думаешь, я

о своей глотке пекусь? Разве ты не знаешь, что если велосипед не обмыть, то он долго не

прослужит? Поверье такое есть». Ну, она после этого, конечно, сразу и согласилась. Во, видишь…

Митя тычет большим пальцем через плечо, а Роману и видеть не надо. Митя сидит весь такой

жёлтый, золотистый, просвечивающий насквозь, что трёхчекушечная бутылка монументального

«Агдама», стоящая в секрете за его спиной, видна и так. Роман садится на ступеньку вместе со

202

своим насосом в мешке.

– Митя, а насос тебе не нужен?

– Какой насос?

– Воду из колодца качать.

– Да не-е… Мы с Настей всего сложного, да путанного не уважаем – ведро-то куда надёжней.

Мы же в позапрошлом году даже мопед покупали. А потом продали. Ну его к чёрту. В нём же ничо

не поймёшь. То ли дело велик. Тут вон видишь: всё открыто и на виду.

– Ну а как я расплачусь-то с тобой?

– А-а, да чо об этом толковать? Расплатишься как-нибудь, – неопределённо машет Митя. – А не

расплатишься, так и не надо. Пойдём-ка лучше обмоем, а то у меня уже в горле пеокарчит. Уже

смотреть на неё, гадину, не могу, видишь, подальше убрал. Пусть у велосипеда колёса мягче

крутятся…

Требуется какое-то время, чтобы отойти от такого события. Ай да Митя! Ай да Настя! Вот,

кстати пожалуйста, ещё два современных античных персонажа со своей особой нечеловеческой

или, напротив, человеческой мощью! Так поступают или очень добрые люди или большие дети.

За столом Митино непосредственное восприятие жизни в очередной раз ставит в тупик. Выпив,

он спокойно делится такими интимнейшими деталями жизни с женой, что Роман сидит с красными

ушами. Но для Мити всё естественно, тем более что к своей Насте он относится уважительно и

трогательно. «Жена не печка, но без неё в доме холодно», – посмеиваясь, говорит он.

Какие же разные здесь люди: от мелкого Бычкова – до таких, как Митя. Только вот каких это

«таких»? Как их назвать?

Вечером, когда Митя отправляется домой, Роман, стоя под лёгким хмельком на крыльце,

слышит скрип его удаляющегося старого престарого велосипеда. А здесь, у завалинки, стоит

новенький, купленный для чужого, по сути, человека. «Ну и титан…», – думает про него Роман.

Пожалуй, это и есть его определение. А на своём личном небосклоне теперь, наверное, следует

создать ещё созвездие Мити и Насти, а ещё, конечно, созвездие Золотого Велосипеда, как символ

некой титанической душевности…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Смысл черемши

За черемшой Роман и Митя едут после дежурства. Все сутки на работе Митя только о поездке и

говорит, причём с такой обстоятельностью, что кругосветная экспедиция по сравнению с ней –

сущий пустяк. Теперь Роману уже не открутиться – велосипед обязывает. Тем более, что и причины

никакой нет. Илья Никандрович лежит в больнице, и когда выпишут – неизвестно…

Сменившись утром, Роман едва успевает дойти до дома, переодеться, затопить печку и

поставить чайник, как Митя уже подкатывает на велосипеде в своей неизменной пожарной

куртушке с сияющими пуговицами. На ногах его сегодня не сапоги, а ботинки, и потому правая

штанина лихо подобрана деревянной прищепкой, чтобы её не зажёвывало цепью. Пока Роман

заваривает чай, режет хлеб и намазывает его маргарином, Митя занимается техникой.

Единственный полагающийся к велосипеду универсальный, но легкомысленный ключ заменён у

него настоящими рожковыми ключами от какой-то машины или трактора. А так как в одну сумочку

эти ключи не влезают, то к раме приспособлена ещё одна – резервная. Аккуратно разложив ключи

на крыльце, Митя протягивает каждую гайку обоих велосипедов, потом вынимает из третьей такой

же резервной сумочки маслёнку и смазывает подшипники, большую и малую шестерёнку и даже

льёт масло на цепи.

– На цепи-то зачем масло расходовать? – замечает Роман, выйдя на крыльцо. – Всё равно

сотрётся да смоется.

– Конечно, сотрётся, – соглашается Митя, – но пусть хотя бы немного в смазке походит. Тут же

вот, обрати-ка внимание, видишь какое неудобство – весь механизм: шестерёнки и цепь –

находятся на открытом атмосферном воздухе. И потому изнашиваются быстрее всего. У меня эта-

то цепь старая, слабая уже… Боюсь, как бы не подвела. Но я сейчас новую достал. Ну, не совсем,

конечно, новую – сезон-то она уже отходила, но, думаю, послужит ещё. Вот на всякий случай беру

её с собой.

Митя приподнимает притороченный к багажнику линялый рюкзак и показывает цепь, аккуратно

смотанную прямо на багажник. Сам багажник на этом старом, забытой марки велосипеде

усиленный, сделанный из кованого полосового железа. Но и родной багажник не выброшен, а

установлен над передним колесом.

– Старый у тебя велосипед, – сочувствующе и виновато говорит Роман, – не пойму я тебя. Ну и

отдал бы его мне, а себе новый оставил.

– Да ты что! – изумляется Митя. – Ты на моём не уедешь. К нему привычку иметь надо. А так-то

203

он, конечно, старый. Хотя я ему нынче раму вот сменил. Ещё покрышки новые приобрёл – сосед

отдал. Соседу, конечно, спасибо, но, честно сказать, к технике он относится безалаберно.

Расхлестал свой велик за два сезона, даже резина не успела сноситься. Вот её-то он мне и отдал.

Тут-то резина у меня совсем лысая, – Митя пинает ботинком по шине велосипеда, как обычно

водители пинают по колесам Волг и КАМАЗов, только послабее, конечно, – надо бы сменить, а я

ещё чего-то привередничаю. Думаю, ещё и эта походит.

– А почему ты на работу на велосипеде не ездишь? – спрашивает Роман, изо всех сил пряча

улыбку. – Многие же ездят…

– А! – с огорчением отмахивается Митя. – Ты же видишь какой я безотказный. Все просят

съездить то туда, то сюда, куда же денешься, приходится давать. Поэтому на работу я лучше уж

пеоша хожу. А вообще, я вот всё думаю: это какой же умный человек велосипед придумал! Вот кому

бы памятник-то надо поставить. Не всё же Ленину красоваться. Несправедливо это.

– Ну а чем Ленин-то тебе не угодил?

– Так, а что он тут для нас такого сделал? – удивляется Митя. – Мой дед жил здесь точно так же,

как и я. Только велосипеда у него не было – вот и вся разница. А велосипед… Вот это уж

революция так революция! Ну ничего вроде бы сложного в нём нет, а сравни-ка пешего с тем, кто

на велике. Сила у обоих одна, но тут тебе и скорость, и груз везёшь, да ещё и сам сидишь-

посиживаешь…

От чая Митя отказывается наотрез, заявив, что уже начаевался дома. Чай он заменяет

самокруткой. С курительными приспособлениями у него тоже не всё так легкомысленно, как у

других. Есть портсигар с папиросами и дополнительно – большая металлическая коробка из-под

чая, в которую засыпан табак.

– Зачем тебе так много? – спрашивает Роман. – Обкуриться не боишься?

– Да это так, на всякий случай… Случилось однажды со мной в тайге такое несчастье, что

курево вышло. Иду и курить хочу так, что даже уши пухнут. И вдруг встречается мне один грибник.

Я его даже не знаю. Прошу закурить, а он берёт и отсыпает мне из кисета целую горсть. Так вот я

потом полдня ходил, курил, домой пришёл – и ещё осталось. Вот, думаю, бывают же добрые

люди… Потому-то теперь и сам беру про запас – вдруг кто без курева встретится…

– Ну и как? Много таких встречалось?

– Да я после того уже десять лет и с куревом-то ни на кого не натыкался, не то, что без курева.

Тайга же большая… Ну а если встречу?

Наконец черемшатники выезжают. И хохму Арсеньевича о стремительном велосипеде Мити тут

уже не хочешь, да вспомнишь. Не будь сейчас смазан этот Митин мастодонт, то он бы не поехал

вовсе, но смазка есть смазка, и велосипед идёт мягко, натруженно поскрипывая. Оба колеса

восьмерят, подшипники центральной звездочки с педалями то ли разбиты, то ли их там попросту

нет. Шестерня поэтому идёт криво, хотя ещё не настолько, чтобы слетала цепь. Митя, кажется, не

едет, а сосредоточенно упражняется на тугом тренажёре. Наверняка для привода в движение его

транспортного средства требуются лошадиные ноги, какими и впрямь обладает не каждый.

На выезде из посёлка уже взмокший Митя вдруг заявляет, что им нужно завернуть к отцу и

спросить, в какое место сегодня лучше ехать за черемшой.

– Так ты что, же сам не знаешь? – удивляется Роман.

– Знаю, но я уже что-то проголодался. Надо хотя бы почаевать. Не голодным же в лес ехать…

– Но я ж тебя приглашал! – орёт Роман, едва не задохнувшись от возмущения.

– Так я тогда ещё не хотел. А проехал и промялся. Да и потом, чего же я буду тебя объедать? Но

главное, тебе надо с моим отцом познакомиться.

В доме отца в сенях стоит опять же велосипед. Ну уж такой-то техники Роман и вовсе не

встречал. Его центральная шестерёнка какой-то удивительной узорчатой формы, сиденье со

странными вислыми пружинами. Видимо, это изделие самых ранних выпусков, когда всего

выпускалось поменьше да покрепче.

– Вот уж это машина так машина! – с гордостью говорит Митя, шлёпнув ладонью высохшую,

натуральную кожу седла.

Митя очень похож на отца. У того такая же сутулая осанка, но более сухая фигура, такой же

голос, такие же тягучие, неспешные движения.

Обсуждение вопроса, куда сегодня лучше двинуть за черемшой, серьёзное, основательное.

Рассматривается с десяток маршрутов, пока не определяется один. Митина мать, полная

белокожая старуха, наливает Роману козьего молока, но Роман, не привыкший к его вкусу, сидит,

не притрагиваясь к кружке.

– Сдалась тебе эта черемша?! – упрекает мать своего великовозрастного сына и

поворачивается к гостю. – Шлындает, шлындает по этой тайге, а толку-то… Наберёт черемши или

ведро ягоды, продаст за бутылку и радёхонек.

– Ну и ладно, – говорит Митя, – торговаться-то, у меня душа слабая. Зато в тайге я отдыхаю. А

бутылочка с устатку – само то…

Роман даже чуть завидует его простоте. Что со временем изменится в жизни Мити, в жизни его

204

родителей и жены? Да разве что сам возраст. Всё в его судьбе естественно и надёжно. Не потому

ли рядом с ним легко и спокойно?

Миновав посёлок, они едут до самой подошвы горы сначала по асфальтовой трассе, потом – по

извилистой тропинке. Погода сегодня мрачноватая, по небу плывут облака, набрякшие густой

синевой. Подъём становится всё круче, ехать всё труднее, ноги наполняются ватой и, наконец,

когда Митя уже не может от крутизны подъема продавить очередной поворот педали, они

останавливаются. Дальше легче идти пешком, а велосипеды лучше оставить здесь. Они сходят с

тропинки и оказываются в траве, вымахавшей кое-где до плеч, а кое-где – и выше головы. Рядом с

Байкалом растительность, придавленная его холодом, скромная, зато здесь все гигантское: и

деревья, и кустарники, и трава. Особенно впечатляет какое-то растение с широкими

зонтообразными листьями над головой. Идти по таким зарослям, когда не видишь, на что

наступаешь внизу, даже страшновато.

– Надо хорошенько спрятать велосипеды, – говорит Митя.

– А чего их тут прятать? Поставим около дерева, да и всё, – предлагает Роман.

Но у Мити на этот случай отдельная история. Ну да, оставлял он уж как-то свой велосипед

около дерева, когда они приезжали с отцом. А возвращаться потом пришлось на одном отцовском

велосипеде. Через неделю Митя обнаружил свою машину в посёлке, но уже без всякой оснастки.

Но чтобы Митя, да не узнал свой велик! Он его и по одной гайке узнает. Похитителю деваться было

некуда, но, защищаясь, он заявил, что не задарма же он отыскал этот велосипед в дремучей

чащобе, пригнал в посёлок и привёл в божий вид, очистив от всякой ерунды? И тогда Мите

пришлось поставить этому наглецу бутылку за возвращение собственного велосипеда со всей

необходимой деловой оснасткой, уже выброшенной на мусор.

– А зачем он багажники-то снял? – спрашивает Роман.

– Так чует же крыса, чьих мышей ловить, – отвечает Митя, каким-то непостижимым образом

переиначивая известную пословицу. – Конечно, для того, чтобы я свой велик не опознал.

– Ничего себе! – возмущаясь, говорит Роман. – Ему надо было морду расхелстать, а не бутылку

ставить.

– Да побоялся я, – отмахнувшись, признаётся Митя.

– Чего побоялся?

– Да кто его знает? Ещё сделает чего-нибудь… Он же татарин…

Роман не находит, что и сказать. Смотрит на своего товарища с недоумением. В голосе

простоватого русака Мити отдались нотки какого-то исторического, почти что генетического страха.

Чем именно страшен для Мити этот человек, подло умыкнувший велосипед – не понятно…

Впрочем, сама история про увод велосипеда из глухого леса Романа не убеждает. Ну ладно, был

такой невероятный случай. Значит, второй просто никак невозможен. Роман ставит своего «коня» у

дерева, считая, что хватит и этого. Митя достаёт из вещмешка большую чёрную

бутылку-«огнетушитель» и просит:

– Тут где-то вода журчит. Сходи, набери.

Роман взвешивает на ладони его походную «фляжку», идёт на приглушённый говорок воды. А

вернувшись с наполненной бутылкой, видит Митю, картинно стоящего около копны травы, под

которой уже погребены обе машины.

– Ну вот, замаскировал, – удовлетворенно говорит Митя, стирая пот со лба, – тут и делов-то –

пара минут.

Конечно, велосипедов не видно, зато таинственная куча, вокруг которой образовалось пустое

пространство от едва не с корнем вырванной травы, заметна издали. Но сейчас об этом лучше

промолчать. Иначе Митя начнёт измудряться как-нибудь ещё.

Склон, на который взбираются черемшатники, настолько крутой, что они, скорее, не шагают, а

ползут, хватая руками пучки длинной травы, упавшей вниз по склону. Подошвы обуви, мокрые от

травы, скользят, и они оба поминутно едва не клюют носами близкий склон. Через час подъёма у

них от пота промокают не только рубашки, но и куртки с брюками. Через каждые метров пятьдесят

они падают на склон и лежат, набираясь сил для очередного уже тупого усилия. На пятом или

шестом мини-привале Митя вынимает из рюкзака бутылку с водой.

– Ох, устал, – сделав несколько глотков, произносит он.

– А с чего тут уставать-то? – притворно усмехается Роман, и сам еле переводя дух.

– Эх, Рома, Рома, – вздыхает Митя, – да ведь ты же на целых двадцать лет лучше меня… Я тут

как-то недавно к зеркалу подошёл, посмотрел на себя и так удивился. Ой-ё-ёй, думаю, каким же я,

оказывается, стал… А я ведь совсем, совсем не хотел таким-то быть…

И тут, совсем невпопад такому потогонному подъёму у них возникает некая философская пауза,

вызванная внезапной Митиной задумчивостью. И как-то в тон его тонкой грусти до слуха обоих

доносится звук тепловозного свистка, неизвестно как покрывший большое пространство голубой

тайги, тающей в далёкой отчего-то ностальгической дымке. Митя лёгким вздохом отвечает на этот

звук, прилетевший как будто не из дальнего пространства, а из дальнего времени.

Стирая пот с лица, почти умываясь им, они ещё некоторое время любуются дымчатой

205

панорамой, похожей на вид из самолёта. На Байкале всё меняется быстро. Совсем недавно небо

было заставлено тяжёлыми тучами, а теперь оно как бирюза. Далеко внизу черемшатники кое-как

высматривают голубую тоненькую ниточку Ледяной, местами закрытую густой зеленью. Сколько же

здесь воздуха и свежести! А прямо перед глазами красуются две вершины со снежными

макушками. Прямо-таки рафинированная белизна снега спорит там своей чистотой с холодной и

бледной голубизной неба.

Вдавливая пробку в горлышко, Митя замечает восторженный взгляд своего молодого спутника.

– Я вот всё думаю, – говорит он, – зачем это земля так выперла? Ну, лежала бы себе ровно, да

и лежала. На ней можно было бы тогда хотя бы картошку посадить. А тут – вишь чё! Сколько земли

задарма пропадает. .

– А где бы тогда черемша, ягоды и орехи росли?

Митя задумывается, ещё раз вытирает кепкой лицо и соглашается:

– И то верно. Не подумал как-то… Ладно, пусть уж тогда выпирает. .

Как ни утомителен подъём, но Роману даже нравится эта крайняя нагрузка, которую он

воспринимает как своеобразный тренинг. На Байкале он похудел ещё больше, но это худоба

энергии и прибавившейся силы. Такое состояние будоражит. Оказывается, сила, если она есть,

сама требует своего роста. Физический и духовный упадок, ослабивший Романа после новости о

поездке Голубики в Пылёвку, уже сходит на нет. Теперь в нём крепнет новая уверенность. Их дела

уладятся, потому что всё зависит не от кого-то постороннего, а от него и от Смугляны. Главное –

здоровье и сила духа. Хватит слюни распускать. Сейчас ему требуется быть таким, как на границе:

энергичным, с поджарым животом. Они с Ниной обязательно тут выживут и поднимутся,

приспособившись к этому красивейшему, но суровому месту. Привыкнут и к влажному сквозняку с

заснеженных вершин, и к прохладному дыханию Байкала. Привыкнут к тому, что здешние

предметы не умеют хранить тепла. Здесь, как только солнце закрывается облаками, камни,

дверные ручки, дерево и всё что угодно становится холодным. Удивительно, что на Байкале можно

мёрзнуть даже летом. Не сразу догадавшись, почему это вдруг он стал тут «поморозником», Роман

пытался закаляться, бегая утрами по холодному воздуху и обтираясь ледяной водой, пока не

догадался, что дело здесь совсем в другом. Чтобы выровняться в закалке с аборигенами, надо, во-

первых, отказаться от всякой синтетики, которую он носил в Забайкалье, а, во-вторых, и летом не

забывать о зимних свитерах, байковых рубашках и вязаных носках. Впрочем, и разгадав «секрет»

байкальской закалки, Роман своё закаливание не бросил, а, напротив, пытался втянуть в него и

Нину. Здоровье для неё – это сейчас первое дело.

Когда черемшатники наконец буквально вползают на пологую площадку, Митя с облегчением

сообщает, что вот тут-то и растёт их заветная черемша. Достав бутылку, он допивает остаток воды.

Роман во время всего подъёма отказывался от его дорогой влаги, и пить ему действительно не

хочется. Всю дорогу он ждёт, что, выпив воду, Митя сунет этот массивный кусок стекла куда-нибудь

под корни, однако, тот, допив последние глотки, затыкает бутылку пробкой и убирает в рюкзак.

– Ты что же, попрёшь её назад?

– А ты двадцать копеек выбросил бы что ли?

– Так ведь на этот вес можно столько черемши нарезать.

– Черемшу-то ещё продать надо…

Из одного кармана своей линялой пожарной тужурки Митя вытаскивает коробку с табаком и

убирает обратно – не то достал. Тогда из другого кармана вынимает портсигар. Смешно видеть на

этой вершине коробку с табаком – кто здесь попросит закурить? Медведи даже и в цирке не курят.

Из-под резинки портсигара Митя вытягивает папиросу, которая оказывается смятой даже в этой

плоской алюминиевой коробушке, и некоторое время выправляет её заскорузлыми пальцами.

Потом, вставив бумажный мундштук в неровные зубы, охлопывает карманы, ища спички. Оба

кармана его синих галифе отзываются металлическим звяком.

– Что это у тебя?

– А-а, – отмахивается Митя, – да так… ключи от велосипеда…

– Ключи?! Ты приволок сюда тракторные ключи?! – потрясённо спрашивает Роман. – Ты что,

забыл их выложить?

– Да нет, специально прихватил.

– За-ачем?! Чего тут ремонтировать-то будем?!

– Не в том дело. На всякий случай прихватил. Ну… вдруг велосипед упрут. .

Роман падает лицом в траву, не в силах совладать с обессиливающим хохотом.

– Но если упрут велосипед, то зачем тебе ключи? – наконец спрашивает он.

Митя с минуту молчит, глядя куда-то на дальние горы, на бесконечную синеву.

– На память, наверное, – с такой грустью говорит он, словно велосипед уже снова украли. –

Пусть уж хотя бы ключи останутся… Хоть, конечно, они и не велосипедные…

Забавно, что Митя говорит это с неким намеренно эпическим выражением на лице и с усмешкой

над самим собой. Смеётся, а ключи-то на вершину этой высоченной горы всё равно тащит.

Потом, когда они уже режут черемшу, Роман всё не может забыть про его тракторные

206

инструменты, выдающий себя редким позвякиванием, и давится смехом.

– А вот интересно, – говорит он, когда они сходятся у одного особенно удачного участка с

черемшой, – представь, что ты теряешь ключи на этой вершине, а через тысячу лет их находят. Как

ты думаешь, смогут ли потомки как-то объяснить эту находку?

– Ничего себе! – изумляется Митя, даже не позволяя развиваться такой вредной фантазии. –

Это с какой же стати я их тут потеряю?

В одном Митя точно прав: здесь, на вершине, черемша совсем не та, что у подошвы. На горе

она вкусная, высокая. Её сочные стебли – толщиной в карандаш, а то и в палец.

– А ты знаешь, – спрашивает Митя, – что черемшу называют медвежьим салом?

– Как это?

– Ну, весной, когда медведь просыпается от спячки, он же голодный, как пожарный после

дежурства. А жрать-то нечего. Ничо ещё не выросло, только черемша одна. Вот он и жрёт её.

Охотники, которые в это время медведей убивали, говорят, что из пасти у них воняет почище, чем

от Каргинского, когда тот с похмелья.

Рюкзаки набухают быстро, и Роман, уже вычисляющий выгоду от продажи этого продукта, режет

ещё и в специально прихваченный мешок. Митя старательно и молча помогает ему. Но потом,

когда Роман поднимает одновременно всё, что предстоит нести, то даже крякает. Черемша легка

стебелёк по стебельку, а в мешках – неподъёмна. Остаётся надеяться, что спуск – это всё же не

подъём. Но, увы – тут-то как раз всё наоборот. Это подъём – не спуск. Спускаться по скользкому

склону куда труднее, а с тяжестью на плечах – и подавно. Пятки скользят по траве, и оба

черемшатника то и дело коротко, но увесисто долбят своими задами близкий склон. Роман

оказывается и вовсе беспомощным. Рюкзак и мешок, связанные друг с другом и повешенные через

плечо, как шары мотаются из стороны в сторону, раскачивая его и на ровном месте, а уж что

говорить о спуске? Каких только фантазий по облегчению своего положения ни возникает в голове.

Может быть, проще скользить на пятой точке, тем более что склон впереди ровный, с упавшей

травой? Однако первый же сучок в траве вырывает из штанов большой квадратный лоскут. Теперь

уже, наблюдая за Романом, смехом давится Митя, хотя нелегко и ему. Тогда Роман придумывает

другое: на сравнительно чистых участках склона он так запускает рюкзак с мешком вниз, что они

катятся, как колёса на одной оси, пока не застревают где-нибудь в кустарнике. Сбегать по склону

без груза и даже падать налегке – одно удовольствие. Роману это кажется замечательным

выходом, но Митя следовать его примеру не хочет. То и дело заваливаясь, он громко, на чём свет

стоит, проклинает эти неизвестно для чего выпученные горы, уже забыв, что они для черемши и

орехов. Освобождённому Роману просто жаль его. Но Митя стоит на своём. Тогда Роман, уже не

раз блестяще испытавший свой метод, просто отнимает у него рюкзак и отпускает по склону вслед

за своими мешками. Круглый рюкзак Мити, подпрыгивая и всё сильнее ускоряясь, несётся вниз! С

треском пролетев сквозь кустарник мимо застрявших мешков, он вдруг легко подпрыгивает на

какой-то кочке и, сочно охнув, оказывается насаженным на сук полулежащей сухой ели. Митя почти

что таким же шаром скатывается следом, словно надеясь спасти рюкзак, но ему остаётся лишь

бережно снять его на землю. На боку линялого мешка зияет зелёная рваная дыра.

Роман, опасаясь Митиного взрыва, с оттяжкой виновато спускается следом. Митя медленно

стягивает кепку с головы и, вновь печально вздохнув, смотрит куда-то вдаль на снежные вершины,

словно провожая взглядом отлетевшую душу своего рюкзака.

– Эх, – горько произносит он, – сколько я с ним прошагал. Бедный-бедный мой рюкзачок…

– А хочешь, я новый тебе куплю? – заискивающе предлагает Роман. – Или свой отдам?

Митя некоторое время стоит, никак не реагируя на его раскаяние, потом не спеша возвращается

в реальность.

– Да ладно, – говорит он, вяло махнув рукой, – фиг с ним с этим мешком. Он все равно уже

гнилой. Починять замучался. Выкинуть пора.

Прямо через дыру он засовывает в рюкзак кепку, расправляет её в виде внутренней заплатки и

подхватывает его за лямки.

Роман подавлен. Испортить вещь такого хозяйственного, бережливого человека!

– Да ладно, – где-то через полчаса повторяет всё-таки страдающий Митя, – я же понимаю, что

ты хотел, как лучше… Ну как, своя ноша не тянет?

– Да уж, не тянет…

– Видел я как-то: один вот так же набрал много, а потом шёл и пучками по дороге выбрасывал,

потому что уже нести не мог.

– А где ж ты раньше-то был! – восклицает Роман. – Мог бы и подсказать, что это тяжело. А ты

ещё старался, помогал.

– А это, чтобы ты сам меру понял, – отвечает Митя.

«Ну вот, ещё один учитель выискался», – невольно вспомнив печника, думает Роман,

довольный тем, что Митя на него не сердится.

Выйдя, наконец, на тропинку, они вздыхают с облегчением.

– Слышь, Митя, – окликает Роман из-под своих мешков, – а вот когда у тебя велосипед украли,

207

то отцовский велосипед вы такой же копной травы завалили?

– Да что ты! – отвечает Митя. – Та была вообще во! Мы же вдвоём рвали…

– Так может быть, копна-то и привлекла внимание твоего татарина?

Митя ещё некоторое время идёт с той же скоростью, переваривая слова Романа, и вдруг,

словно переключив скорость, учащает шаги.

– Да ты чего это? – уже метров через двести говорит запыхавшийся Роман. – Куда припустил-

то?

– Куда-куда, – тоже еле переводя дух, отвечает Митя, – солнце-то уже вон где, не успеем выйти

до темноты.

– Так оно уже давно садится, что ж ты раньше-то не вспомнил?

– Да не подумал я…

– О чём не подумал?

– Да, про копну эту… Надо бы как-нибудь похитрей маскировать.

В конце концов, расшагавшись, черемшатники едва не проскакивают мимо тайника. Сойдя с

тропинки, натыкаются на ручей, где Роман набирал воду. Митя идёт сразу к велосипедам. Роман,

сбросив груз, расправляет затекшие плечи, припадает к воде и пьёт, наблюдая за вьющейся

травинкой на дне. Пьёт до тех пор, пока не замерзают не только зубы, но и ладони, которыми

опирается о мокрую землю у ручья.

Митя среди разбросанной травы пристраивает рюкзак на кованый багажник своего мастодонта.

– Ну что, на месте наши кони? – весело спрашивает Роман.

– Велики-то на месте, – отчего-то угрюмо бормочет Митя.

– Ну? – настороженно спрашивает Роман.

– Велики-то на месте, – вздохнув, повторяет Митя, – а вот ключики-то – тю-тю…

Роман, ничего не понимая, стоит, уставясь на него.

– Так они же в карманах у тебя, – напоминает он.

– Были в карманах, – уточняет Митя. – Те, что были в левом кармане, сохранились, а в правом,

самые лучшие, прорвали, сволочи, дыру и прямо сквозь штанину вывалились. И как я, дурак, не

почувствовал! И почему я сегодня ботинки надел! Думал, легче будет. О себе подумал, а о ключах,

балбес, хотя бы чуть-чуть задумался. Была бы эта нога в сапоге, так ключи бы туда упали, и всё…

Да ещё и прищепку отцепил, думал, потеряю ненароком. А ведь прищепка-то тоже могла бы

помешать. Вот так всю жизнь: экономишь на прищепке, а теряешь ключи.

– Да, – поддакивает Роман, – вот такова она эта народная мудрость. Тебе бы надо было перед

подъёмом на правую штанину три прищепки прицепить, а на левую ногу сапог надеть. А теперь-то

что…

– Конечно, где их теперь найдёшь, – не принимая насмешки, говорит Митя. – Вообще-то можно

было бы по следу пройти… Ключи-то хорошие были, рожковые…

Роман переключается на снаряжение своего велосипеда. Сейчас Митю лучше не дразнить. Он и

без того расстроен неприятностью с рюкзаком. А тут ещё ключи. Он чего доброго, может и на

самом деле ринуться их искать.

Спускаясь, они намечали немного передохнуть около велосипедов, доесть хлеб и сало,

оставшиеся у Мити от обеда, однако из-за низкого солнца уже и впрямь не до привала. К тому же у

Мити и аппетит пропал. И вот тут-то наступает самый момент, чтобы по достоинству оценить такой,

возможно, впрямь, самый великий вид транспорта, как велосипед, невероятно высоко уважаемый

в Выберино. Мешок оказывается пристроенным на багажнике так удачно, что рюкзак, надетый на

плечи, лежит на мешке, не оттягивая плеч. Более того, на мешок можно даже навалиться спиной.

Крутить педали пока не требуется, тропинка идёт под уклон, так что только успевай поворачивай

да притормаживай, где надо. Тысячу раз прав Митя: простейшее приспособление – велосипед, но

и сотней ног его не заменишь.

– Ну, как тебе на велике!? – оглядываясь, кричит Митя, повеселевший от быстрой гонки. – А

тебе дак и вообще здоорово – хоть никто не увидит, как зад сверкает. .

В улицу поселка они въезжают затемно и едут по дороге, уже расцвеченной квадратиками

света, падающего из окон. Митя тяжело останавливается у своего дома, а Роман, вяло помахав

ему на ходу, едет дальше. На мосту, в самой провисающей его части, он останавливается, потому

что уже не может въехать на этот небольшой взъём. Перевесив рюкзак с плеч на руль, он ведёт

велосипед в поводу, по примеру Ильи Никандровича. Ноги не чувствуют сами себя и будто отстают

от шагов. Ввалившись в дом, Роман выпивает две кружки холодного утреннего чая с чёрствым

хлебом и падает на горбатые полати, уже не слыша, как упал.

Утром начинается маята. Если он хочет заработать черемшой, значит, её следует разобрать на

пучки и отвезти на маленький поселковый рынок. Но как там стоять? С каким выражением лица?

Как назначить какую-то цену за пучок травы, притащенной с горы? Как вообще брать в руки эти

деньги? Разве они зарабатываются так? Разве торговля – это работа? На городских рынках

торгуют лишь нерусские. Так их за это и презирают, как бездельников. А кто торгует на маленьком

рыночке в Выберино? Бабки, какой-то дед-инвалид, да иной раз Митя, от смущения красный, как

208

рак, больше не торгующий, а раздающий всё задарма. А как за прилавок встанет он – молодой и

сильный?! Да его в пожарке засмеют. Целый час Роман ходит вокруг да около своей черемши и не

решается за неё взяться. А между тем самое лучшее торговое время уходит, черемша лежит, теряя

так называемый товарный вид. Что ж, остаётся лишь одно: засолить её для собственного

пропитания. Роман собирает все банки, которые только есть, едет в магазин за солью и

полиэтиленовыми крышками. Ради любопытства заглядывает и на рынок. Так и есть: черемшой

торгуют две бабки, но их черемша – тонкая, слабая. Если выставить здесь свою, значит, испортить

всю торговлю им. А у них и без того никто её не берёт. Кто будет покупать в посёлке то, что можно

нарезать за любым огородом? Так что уж лучше съесть её самим.

Свежая, сочная под ножом, черемша пахнет вкусно, но к вечеру уже от одного её запаха

раскалывалась голова. К тому же, целый день определяя на вкус количество соли, Роман просто

объедается ей. И когда черемша уже не лезет в него, он ужасается объёму сделанных запасов. Их

хватит на несколько лет, потому что зараз, как он уже понял, много её не съешь. Единственно, что

хорошо, так это то, что поездка за ней состоялась, и теперь-то уж Митя успокоится.

Однако Митя, отдохнувший и сияющий, подкатывает к воротам на другое утро. Его машина уже

промаслена, на багажнике приторочен заштопанный бывалый рюкзак. Роман и слышать не хочет

ни о какой черемше, но от Мити не так-то просто отделаться. Не добыв его согласия сходу, Митя

сидит, осматривается, вертит в руках красивые банки посоленного продукта.

– Сбрось в каждую банку по нескольку камешков с берега, – советует он. – Черемша будет

вкусней и полезней.

– Ну а свою черемшу ты куда дел? – спрашивает Роман.

– А-а, соседу отдал, – отмахнувшись, говорит Митя. – Может быть, в праздник какой зайдёт с

бутылочкой, и ладно.

– Ну вот видишь, у тебя хоть какой-то смысл есть, а мне нафига она нужна?

– Как не нужна? Нужна.

– Зачем?

– Нужна, да и всё. Чего тут рассуждать? Собирайся давай, потом поймёшь.

Через час Роман сдаётся: ладно, он съездит за этой чёртовой черемшой, если уж Митя такой

противный, но в последний раз. Только смысла этой поездки он всё равно не понимает. И пусть

Митя это постоянно помнит, чтобы стыдно было…

– Сегодня поедем в другое место, – виновато успокаивает тот, – есть у меня одно заветное

местечко. Я, правда, там уже два года не был. Это не высоко, но черемша там нынче должна быть

такая, что хоть литовкой коси.

В этот раз Роман уже не противится требованиям Мити о маскировке велосипедов: пусть

делает, что хочет. Запомнив тайное место, они идут по густому лесу. Спустя полчаса Митя

останавливается на еле приметной тропинке, сворачивает на другую, такую же неприметную,

потом, пройдя ещё немного, останавливается и прямо сквозь кепку скребёт затылок. Роман,

догадавшись, что Митя заблудился, не подаёт вида, что понял это.

– А пойдём-ка вот так, – бормочет бывалый таёжник и уже вовсе без тропинки ломится

напрямик.

Пройдя ещё метров двести, они начинают спускаться по склону и не сразу осознают, что

проходят под кустом громадной черёмухи, усыпанной цветом так, что, кажется, на ней и листьев

нет. Запах же стоит такой, что, войдя в него как в облако, они поневоле останавливаются, озираясь

по сторонам, словно пытаясь увидеть сам аромат, создаваемый, конечно, не только одним этим

кустом, и обнаруживают себя в обширной чаше, заполненной гигантскими черёмуховыми кустами,

белыми от цвета.

– Митя, – взяв своего спутника за рукав, как за что-то спасительное, совершенно растерянно

говорит Роман, – сейчас какой месяц?

– Так июль, кажется, – так же растерянно отвечает тот.

– А черёмуха почему цветёт?

– Так это же Байкал, – не совсем уверенно поясняет Митя, – тут повсюду разный климат. Мы и

за черемшой всё лето ходим, только в разные места.

Ничего подобного Роман не видел никогда. Этой картиной, кажется, потрясён и немало

повидавший Митя. У обоих возникает ощущение, что сейчас они в каком-то другом мире, в другом

времени или в дурманящем, головокружительном сне.

– Вот это да-а, – присвистнув, тихо и как-то затаённо произносит Митя, – надо будет запомнить

это местечко да наведаться по осени за черёмухой.

– Так это когда по осени-то, в октябре что ли? Ты что, впервые здесь?

– Да что-то раньше оно мне не попадалось, – признаётся Митя. – Про эту плантацию вроде бы

вообще никто не знает.

– Почему ты так думаешь?

– Ну, обычно как наши варвары черёмуху берут? Сначала ветки ломают, а уж потом на земле с

веток обирают в ведро или горбовик. А тут видишь: веток-то сломанных нет.

209

Редкие сухие ветки, валяющиеся там да там под кустами, кажется, и впрямь сломлены не

человеческой рукой, а опали по естественной причине. Вообще земля под черёмухой, не считая

редких сухих веток, чистая. Даже трава на ней тычинками там да там и низкая, угнетённая мощным

влиянием кустов.

Обоим путешественниками начинает казаться, будто они уже пьянеют в этом густом

неподвижном воздухе. Уходить отсюда почему-то не хочется, но это-то и опасно – не заметишь, как

угоришь. Они прямиком пересекают неожиданный черёмуховый оазис, поднимаются на склон и

вновь оказываются в той же, более привычной, тайге. В изумлении черемшатники даже

оглядываются на озеро черёмухового цвета и аромата: не сон ли это был?

– Такое местечко надо запомнить, – озабоченно повторяет Митя, озираясь по сторонам, чтобы

хоть как-то сориентироваться.

Но кругом одни высоченные ели. Вершин гор, к которым можно было бы хоть как-то

«привязаться», не видно. Наверное, потому-то сюда никто не возвращается.

Идут они потом ещё долго, будто в прострации. Куда – известно только Мите. Или уже не

известно? Роман не спрашивает, просто идёт. Тайга всё такая же густая. Ноги путаются в траве. У

Мити блестит вспотевшая шея. Едят комары – по облаку на каждого. Роман всё время смотрит под

ноги, и когда Митя вдруг резко останавливается, едва не бодает его в спину. Рука Мити так

выразительно и предостерегающе поднята, что Романа вдруг уже от одной этой внезапно

напряжённой руки окатывает жаром. Остановив дыхание, он полностью уходит в слух. Где-то

рядом раскачивается сухое дерево, цепляясь ветками за соседние деревья. Митя осторожно

ставит ногу на толстый ствол, лежащий на пути, медленно, по-восковому приподнимается и

весело, но с выражением «вот наша песенка и спета», сообщает:

– Медведь…

Страх от этого сообщения уменьшается, потому что к страху добавляется любопытство.

– Дай гляну, – просит Роман и вскарабкивается на ствол рядом с Митей, держась за его

форменную куртку.

На сухое раскачивающееся дерево стремительно поднимается медвежонок. Видя медведей

лишь по телевизору, Роман и не предполагал, что эти звери так ловки. Взлетев на дерево чуть ли

не до самой тонкой вершинки, медвежонок так же быстро, почти падая, опускается вниз.

– Так это же медвежонок, – завороженно и почти весело говорит Роман.

– А внизу-то, внизу… – насыщенно шепчет Митя.

И тут Роман видит, как чёрное пятно, казавшееся вначале тенью от куста, придя вдруг в

движение стремительно и бесшумно, вопреки всем рассказам о беге медведя, с хрустом

ломающего сучья, скрывается за деревьями. Это большой чёрный медведь. Обоим

черемшатникам почему-то кажется, что он не прямо, а по какой-то дуге с обходом помчался к ним.

Митя стоит наготове с раскрытым перочинным ножиком, который просто смешит Романа. У него

самого ножичек из маникюрного набора Смугляны, которым очень удобно резать сочные стебли

черемши. Роман с усмешкой показывает теперь этот ножичек Мите. Митя его усмешку понимает, но

изменить своё неподвижное лицо не может. Минуты три они остаются в немой позе: окаменевший

Митя и неподвижный, глупо улыбающийся Роман, показывающий маникюрный ножичек. Обоим

кажется, что звуки тайги сейчас усилены, как в наушниках. Каждый звук рядом, здесь. Они слышат

свист какой-то птички, далёкую очередь дятла, писк безразличных к их страху комаров. Ещё

минуту назад чувствовавшие своё почти что полное слияние с тайгой, они, вцепившись теперь в

неё всем слухом, вдруг обнаруживают себя здесь совсем чужими и брошенными. Минуты бегут, но

ничего не происходит. Постепенно черемшатники начинают дышать полегче. Кажется, никого

нападения не ожидается.

– Ну и что? Куда теперь? Прямо? – отчего-то продолжая усмехаться, тихо спрашивает Роман,

указывая туда, где только что были звери.

– Нет, лучше обойдём, – предлагает Митя.

Роман не уточняет, почему нужно обойти это место – ему и самому хочется того же. Сухое

дерево, под которым только что находился медведь, они огибают по очень большой дуге. Митя не

перестаёт озираться, пугая своими оглядками и Романа.

– Они ведь любопытные, – шёпотом поясняет он, – любят понаблюдать. Обычно вот в таких

местах и прячутся.

Митя кивает на большой диск корневого выворота с землёй и камнями. Теперь и Роман

шарахается от каждого корневища, от каждого толстого ствола, за которым можно спрятаться.

Митя между тем поясняет, что они, видимо, наткнулись не на медведицу, а на пестуна –

прошлогоднего медвежонка. Бывает так, что медведица делает другой выводок, а прошлогодний

детёныш остается при ней и вроде как водится с младшим.

Про черемшу они с этим приключением забывают настолько основательно, что не вспоминают о

ней, даже забыв о медведях. Просто идут, каждый думая о своём. «А вот куда мы, собственно,

идём-то? – вдруг очнувшись, спрашивает себя Роман. – Какая у нас цель? Мы идём домой и очень

туда спешим? Да, вроде, не похоже – не очень-то мы туда и стремимся. Нам и здесь хорошо.

210

Просто идём, и всё». А ведь смысл этой черемши для Мити понятен. Если детям хочется какого-то

разнообразия и приключений, они, никак не объясняя своего желания, собираются и шагают в

тайгу. А как пойти туда взрослому серьёзному мужику? Вот Митя и говорит: «Пошли за черемшой».

Не может же он предложить: «Пойдем, побродим просто так».

К большому тихому озеру они выходят как-то внезапно, как к сюрпризу. Увидев его, Роман в

очередной раз немеет от восторга. Озеро похоже на громадное чёрное око. Всё, отражаемое им,

выглядит ещё более отчётливым и ярким, чем на самом деле: и небо с дымчатыми облаками, и

высокие тёмно-зеленые, но в отражении почти что чёрные деревья. Вода же, если взглянуть под

таким углом, чтоб она не зеркалила, столь прозрачна, что возникает заблуждение, будто эта

жидкая среда не многим отличается от прозрачного воздуха. Так бы взял и прошёл по дну озера,

как ходят в сказках, снятых тем же Михаилом Роммом. Как жаль, что этого не увидеть Смугляне! Ей

сюда просто не дойти – не по её силам. Только от чего, кстати, это его сожаление? Да видно от

того, что привык уже видеть всё и через восприятие человека, который живёт рядом. Так привык,

что взгляда жены не хватает для полноты собственных ощущений. Надо же… Даже не ожидал

такого от себя.

С берега в воду лежит мёртвый ствол большого дерева, по которому они проходят подальше в

озеро, как по пирсу. Роман стягивает свои пожарные кирзачи, Митя раздёргивает шнуровку

ботинок, и они опускают горячие потные ноги в чистейшую воду. Митя тут же около своих ног

зачерпывает кружкой воду и пьёт. Некоторое время сидят молча, глядя на другой берег, на облака,

в воду, где серебрятся стайки стремительных мальков. Это озеро находится куда выше уровня

Байкала. Сочные дожди и ручьи с ледников напитывают его так, что озеро как переполненная чаша

переливается через края и сочится вниз. В этом прекрасном мире всё так красиво, хорошо и

гармонично, как у людей, наверное, не бывает ни-ког-да. Эта красота существует лишь сама для

себя, её видят только забредшие сюда случайно. Зарисовывай, фотографируй эту картину и всё

будет не то. Её истинного ощущения передать нельзя. Эта картина может существовать лишь в

единственной форме – в натуре.

– Да уж, сколько мяска там ходит… – вдруг сетует Митя, кивая в сторону, откуда они со страхом

пришли.

До Романа не сразу и доходит, о чём это он. Но, вспомнив округлённые глаза Мити,

прошептавшего слово «медведь», лишь усмехается про себя: да ладно уж – пусть себе

похрабрится.

Потом всю дорогу назад, особенно уже на велосипедах, придающих, как ни странно, ещё и

какую-то защищённость, Митя строит различные фантастические планы поимки чёрного медведя и

тут же посмеивается над собой.

– А черемши-то мы так и не нарезали! – стремительно несясь вниз по утоптанной тропинке,

пробитой по средине какой-то просеки, кричит Роман.

– Да на фига она тебе нужна?! – отвечает Митя. – Тебе же без неё ещё лучше!

И то верно! Никто никого не лишает права оставаться детьми.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Выезд!

Своего первого пожара Роман ожидает с трепетом. Без пожара ему уже просто никак нельзя,

поскольку он получает зарплату бойца пожарной охраны. Иначе эти деньги вроде как дармовые.

Кроме того, не побывав на пожаре, он остаётся новичком, а стаж работы растёт с каждым

дежурством. Не правильно это. Ведь наверняка же на первом выезде в чём-нибудь оплошаешь. Но

одно дело – ошибиться новичку, и другое дело – пожарному со стажем. Конечно, наслушавшись

разных историй про пожары и про всякие происшествия на них, Роман слегка мандражирует, но что

делать? Пожар нужен!

Впрочем, по выезду тоскуют все. Пожары возникают по разным причинам, однако ветераны

знают, что их приближение заметно по некоему изменению атмосферы в самой части. Сегодня с

самого утра эту атмосферу чуть встряхивает знакомый сварщик, ремонтирующий систему

отопления – пора уже готовиться к зиме.

– Ну что, пожарнички, – весело дразнит он их, – всё жрёте да спите?

Раньше, забегая к ним сыграть партию в бильярд, он на такие реплики не отваживался, но

сегодня-то он, в отличие от них, при деле – чего ж не подразнить? Каргинский от его наглости

немеет и свой отпор начинает с каких-то междометий и беспомощного всплёскивания бледными

костлявыми ладонями.

– А чего бы нам и не поспать? – рассудительно вплетает тут Митя. – Харч свой – из дома

приносим, и сон свой – чужого не занимаем. Нам и платят не больше нашей службы. А ты над

нами изгаляешься, пока у тебя ничего не горит. А загорит какой-нибудь курятник, так ты молиться

211

станешь на нас.

– Молодец Ельников! Отвесь, отвесь ему! – едва не подпрыгивая, воодушевленно восклицает

спасённый начальник, понимая, что лучше тут уже не ответить.

Эх жаль, что Каргинский не генерал, а то орден бойцу был бы обеспечен! Однако сам-то Митя

говорит это не наступая, а словно оправдываясь: без пожаров он тоже чувствует себя

неполноценным работником, и реплика сварщика звучит для него укором.

В любом случае всем кажется, что начало возможному пожару положено. Атмосфера

взбудоражена и требует выхода. Арсеньевич, вылезая со своей прямой ногой из-за доминошного

стола, несколько осаженного в пол, вдруг ни с того ни с сего заявляет:

– Пойду машину проверю. Что-то уж сильно тихо сегодня. Не иначе, выезд будет.

– Типун тебе на язык! – радостно отзывается Каргинский, прилепляя очередную костяшку к

длинной дорожке домино.

И не успевает ещё закончиться эта трёхчасовая партия, как телефон, молчавший с утра (его

даже несколько раз проверяли на исправность), разражается бодрой отрезвляющей трелью. Митя

тут же бросается к телевизору и полностью выкручивает звук. Рядом с телефоном сидит

Каргинский, и трубка, кажется, сама прыгает ему в ладонь.

– Пожарная часть. Дежурный слушает, – как и положено, докладывает он.

Не надо слышать того, что сообщается Каргинскому – достаточно видеть его лицо. Строгое и

официальное вначале, оно вдруг принимает некое воодушевлённое выражение, словно в ухо

через трубку вливается какое-то возбудительное горючее топливо. У Каргинского уже дрожат

пальцы, лежащие на столе, раздуваются ноздри, словно уже чующие запах дыма, глаза

перестраиваются, обретая орлиную мощную зоркость.

Сергей, который из-за простуженной спины обычно отстаёт от всех, влезая в робу, не

выдерживает первым. Тихо положив домино дырочками вниз, он на цыпочках, чтобы не шуметь,

бросается к своей робе и до момента, когда Каргинский с треском бросает трубку на чёрный корпус

старинного телефона, уже успевает натянуть брезентовые штаны.

– Тревога! – орёт начальник, будто не своим подчинённым, а всему посёлку Выберино и,

пожалуй, дальше – всему беспечно успокоенному миру.

Причём делает он это, вылетая из-за стола, почти одновременно впрыгивая в свой плащ и

нахлобучивая на голову железную каску, висевшую на гвоздике.

Затягивая ремень, он кидается к забытому звонку и давит кнопку, извещая начальника части,

ушедшего в кабинет на втором этаже, пожалуй, уже и без звонка услышавшего своего боевого

начкара. Тут же ринувшись в гараж, Каргинский грудь в грудь ударяется с возвращающимся оттуда

Арсеньевичем.

– Тревога! – перепутав все тона и тональности, орёт на него так, словно водитель в чём-то

провинился. – На выезд!

– Ну, а базлать-то чего так… Выезд, так выезд, а то уж я подумал, что война, – отвечает

Арсеньевич и, прихрамывая, спешит к машине – водители могут робу не надевать.

Пока начальник караула, как требует того инструкция, открывает ворота, Роман и Митя уже

сидят на своих местах во второй кабине, застёгивая ремни и последние пуговицы.

– Трогай! – кричит Каргинский, врываясь в кабину Арсеньевича, и тут же застывает,

уставившись в лобовое стекло, полностью перевоплотившись в движение машины, которая

вообще-то ещё стоит.

Двигатель гудит, но Арсеньевич спокойно и задумчиво смотрит в открытые ворота.

– А-а-а-а! – уже просто так, без всяких слов орёт Каргинский.

Арсеньевич медленно поворачивает голову. Это продолжается какие-то секунды, за которые

Каргинский едва ни в труху перегорает изнутри.

– Ты хоть охолони маленько, – советует водитель. – Что же, вторая машина тоже пойдёт?

Начальник караула, как кукушка из часов, выпархивает на подножку.

– Коржов! – уже просто истерически кричит он. – Второй ход в резерве! Оставаться у телефона!

– Так-то оно лучше, – соглашается Арсеньевич, – вот теперь поехали…

Тут же, скорее для бодрости духа и впрыска адреналина, Арсеньевич включает мощную

пожарную сирену, от которой, когда она вопит у тебя над темечком, кровь в жилах стынет досиня.

– Ну! – возбуждённо восклицает Митя, повернувшись к своему напарнику. – Сегодня тебя можно

поздравить с крещением!

Романа это напрягает ещё больше. В каске, в робе, туго перетянутой ремнём, в рукавицах – во

всей этой защищённости он ощущает в себе решимость действовать, с бычьей силой и упорством

ломиться куда угодно. Ему кажется, что этой своей ногой в жёстком сапоге он прошибёт стену и

всюду пройдёт насквозь, а кулаком в сухой облегающей рукавице собьёт или переломит любую

горящую балку. Его сердце колотится вразнос, а резкий тревожный рев сирены, ещё несколько раз

включаемый Арсеньевичем для предупреждения встречных и обгоняемых машин, едва не

выдёргивает это сердце наружу. У новичка мелькает подозрение: не слишком ли он смешон в

своём состоянии? Но так же напряжён и Митя, сжимающий под мышкой скрученный в бухту сухой

212

рукав с присоединенным стволом, который, как ясно помнится из наставлений Каргинского,

называется рукавом первой помощи. В некотором напряжении находится даже внешне спокойный

Арсеньевич. Про Каргинского же лучше смолчать. Звук сирены будит в каждом пожарном что-то

вроде того, что, по описанию классиков, будил охотничий рог в охотничьих собаках. Роману

кажется, будто вся его спокойно текущая жизнь оборвалась, подскочив куда-то выше, и

продолжается теперь на иной, более горячей яростной параллели.

– Скажи хоть, что тушить-то едем? Куда поворачивать? – спрашивает Арсеньевич перед быстро

приближающимся перекрёстком.

– Возгорание склада опилок у ТЭЦ! – отчеканивает начальник.

– Ну-у, – разочарованно произносит Арсеньевич и после перекрёстка, кажется, уже спешит не

так, как раньше. – Вот уж там-то мы повозимся…

– Главное – быстро локализовать очаг пожара, – решительно заявляет Каргинский.

– Ну а как же иначе? Это само собой, – иронично соглашается Арсеньевич.

Этот их краткий разговор успокаивает Романа, а больше всего почему-то слово «локализовать»:

все-таки, как ни говори, рядом опытные, бывалые люди.

Машину встречает начальник цеха – высокий, худощавый и седой. Он вовсе не напуган, как

можно было ожидать, а лишь озабочен. Не успевает он и рта раскрыть, как вылетевший из кабины

Каргинский расспрашивает его сам.

Горят опилки под широким шиферным навесом, называемым складом. Вчера под его сводами у

электромоторов работали сварщики и, видимо, обронили искры. Тлеющий огонь незаметно ушёл в

самый низ этой необъятной деревянной горы к транспортеру, который теперь уже заклинен

перегоревшей балкой.

Каргинский распоряжается поставить машину у специально предусмотренного здесь бассейна:

при таком пожаре воды предстоит перекачать целое море. Наготове уже два бульдозера, которые,

повинуясь жестам неистового пожарного, тут же с достоинством начинают наступление на опилки,

чтобы обнажить тот очаг пожара, который предстоит «локализовать». Неожиданно опилки перед

носом первого же трактора проваливаются, трактор резко стопорит ход, едва не завалившись в это

раскрывшееся огненное жерло, а потом благополучно спячивается. Хлестать воду в эту дыру нет

смысла: основной огонь, расходящийся по транспортеру, далеко внизу. Горящие опилки обычно

расталкиваются на свободное пространство, где их легче пролить водой. Зарывать тлеющий огонь

в новой куче недопустимо: так можно тушить бесконечно. Митя Ельников и Роман работают со

стволом. Роман, как подручный стволового, помогает Мите подтягивать и расправлять рукав.

Митя разочарован тем, что поработать с усердием и удовольствием здесь не получится.

– Не было пожара, и этот не пожар, – даже чуть виновато говорит он, передавая ствол новичку.

– Разве это пожар? Так себе – «выезд».

Теперь Роман продвигается дальше, туда, где дым гуще и минутами, при перемене слабого

ветерка, нельзя ни смотреть, ни дышать. Дым лениво обволакивает, глушит, усердно и старательно

выедает глаза. Тогда приходится опускаться на колени и, кланяясь ему, дышать около самой

поверхности, где тонким слоем остаётся чистый воздух.

Через полчаса около Мити и Романа появляется Прокопий Андреевич в какой-то особенно

нарядной форме, видимо, специально надетой по случаю пожара. Потоптавшись и посмотрев на

работу подчиненных, он уходит без всяких слов. Сразу же после него подлетает Каргинский – в

опилках и в саже с головы до ног. Только что, проверяя, нельзя ли подобраться к огню снизу, под

лентой транспортера, он, вооружённый фонарём, лазил туда прямо из бункера котельной и метров

через двадцать обнаружил, во-первых, дымящийся непреодолимый завал прямо перед собой, а,

во-вторых, то, что проход, в который он влез, узок настолько, что развернуться в нём для

нормального отступления нельзя. Вдобавок ему лишь теперь приходит на ум, что такой же завал

может внезапно образоваться и позади: кто знает, как распространяется огонь над транспортёром?

Одно это предположение заставляет пожарного забыть такое красивое слово как «разведка» и

вызывает взрыв и без того мощной его энергии. Советский транспортёр марки такой-то (Каргинский

вдруг забывает эту марку, которую только что специально уточнил у начальника цеха по случаю

составления протокола) оказывается как раз соответствующим его габаритам. Он очень энергично

отрабатывает в нём задом, и похожий на плотный поршень в своём, задравшемся на голову

плаще, тянет за собой дым, копоть и огонь. Выбирается он благополучно, правда, вобрав в себя

столько опилок, что они колючат даже в кальсонах. Из-за мысли об опасности, которой он только

что подвергался, все события приобретают для Каргинского куда более жёсткую трактовку, чем для

остальных спокойных пожарных. Теперь ему хочется непременно разобраться, из-за чьей

конкретно халатности тушение данного возгорания едва не оказалось сопряжённым с

человеческими жертвами. А конкретно: с возможностью такой нелепой жертвы его самого! И вот,

ещё раз проверив наряды на проведение сварочных работ в пожароопасных местах, отматюгав

одного руководителя за формальное отношение к этим нарядам, а другому посулив несколько лет

тюрьмы, он, как горячий метеорит продолжает носиться по объекту, потому что с опилками,

колючащими повсеместно, и целым ведром собственного кипящего адреналина успокоиться уже

213

просто никак не возможно.

Однако как ускорить тщательное методическое проливание опилок? Все, за исключением

начальника караула, спокойны. Трактористы же – основные здесь работники – обозлившись, что их

не подменяют на обед, и вовсе бросив в два часа дня свою рокочущую технику, отправляются в

столовую.

– Куда же эти дезертиры-то рванули? – озабоченно говорит Митя, видя, как трактористы

пружинящими шагами сбегают вниз по мягкому склону. Он хочет почесать затылок, но на руке –

жёсткая рукавица, а на голове – каска, и для того, чтобы хоть как-то добраться до затылка, Митя,

прищурив глаз, точечно колотит кулаком по каске. – Однако, – добавляет он, приняв вдруг

решение, как будто как раз от этого постукивания, – надо бы попросить их по-хорошему, пусть

поработают ещё.

Ковыляя мощными ногами, разработанными тренировкой на своём велосипедном мастодонте,

он легко настигает мужиков, но те лишь отмахиваются от него. Сконфуженно вернувшись, Митя

шмякается в опилки. От расстройства его тянет закурить и он начинает охлопываться ладоням,

чтобы обнаружить на себе дислокацию курительных принадлежностей. Все они спрятаны в

карманах форменных брюк под робой. Добираясь до них, Митя поднимается в полный рост,

расстёгивает и бросает ремень, снимает каску и куртку, потому что верхние брезентовые брюки на

лямках нельзя снять, не сняв куртки. Приходится, конечно, и штаны эти приспустить, чтобы

достичь, наконец, заветных карманов. Из одного кармана Митя вытаскивает газету, специально

сложенную гармошкой, и коробок спичек, из другого – круглую баночку из-под монпансье с табаком

(на дежурстве он почему-то курит табак, а не папиросы). Медленно, с предощущением

наслаждения, он заворачивает папиросу, подкуривает, затягивается газетно-табачным дымом и

застывает на несколько блаженных мгновений, забыв про огорчение никудышным пожаром.

Естественно, Каргинский не был бы Каргинским, если б не возник именно в этот живописный

момент, который, кажется, специально и подготовлен для его появления. Вообще-то, начальник

караула с подоткнутыми за пояс полами брезентового плаща нёсся к замершим бульдозерам, и его

чуть не хватило ударом, когда кроме тракторов с пустыми кабинами он увидел своего самого

образцового, самого дисциплинированного пожарного, который прямо на передовой стоит в

приспущенных пожарных штанах и курит самокрутку, завёрнутую, чего доброго, из святой

пожарной газеты! Сделав крутой визгливый вираж, Каргинский, как коршун, надвисает над Митей,

который с мокрыми, потными нитями волос, прилипшими ко лбу, стоит, сладостно прикрыв глаза.

От крика начальника, лишь чуть уступающего воплю пожарной сирены, Митины пожарные штаны

падают окончательно, и Митя не успевает их догнать. Выйдя из шока, Каргинский обкладывает

бойца, в общем-то, вполне цензурными но крепкими словам насчёт порядка, дисциплины и

авторитета работника пожарного дела, подрываемыми таким его непристойным видом. Митя

вообще не умеет ничего делать быстро, даже если очень старается, но тут, в вихре этого

словесного урагана, ему всё же как-то удаётся мгновенно упаковаться, при этом ещё и сохранив в

зубах драгоценную самокрутку.

– А трактористы где? – вспоминает, наконец, Каргинский и о деле.

– Обедать пошли…

– Обедать?! Как это обедать?!

Понятно, что совместить понятия «обед» и «пожар», Каргинский не способен. Снова взревев и

сразу переключившись на четвёртую скорость, он с такой мощью рвёт в столовую, что правая пола

плаща, с хлопком вырвавшись из-за пояса, шуршит о встречный стоячий и безразличный воздух.

Внизу, на земле, множество луж, и в прыжках через них Каргинский в своём суровом брезентовом

плаще похож на однокрылую птицу. И это даже странно – как же на одном-то крыле его не

переворачивает в воздухе?

Вскоре дожёвывающие обед, хохочущие трактористы возвращаются под его конвоем к

тракторам. Пообедать они уже успели так и так, да ещё и на знаменитого пожарного кадра

налюбовались во всей его красе. Сколько бы он на них ни кричал, бояться его нечего – у них своё

руководство. Судя по бушующей рассерженности пожарного начальника, трактористы могли бы

подумать, что эти пожары тот просто ненавидит. Но кем был бы наш замечательный Каргинский

без пожаров?

Опилки приходится проливать всем караулом по очереди до самого утра, и дело завершает

лишь новый караул на вторые сутки.

Теперь пожары Роману уже не кажутся такими страшными. Тем более, что для всех других

бойцов они просты и обыденны.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Краткое тепло

214

Смугляну выписывают в день первого пожара Романа. Возвращаясь из больницы с сумкой

вещей, она даже слышит, как по соседней улице несётся дерзкий, рвущий воздух, звук сирены. И

муж, причастный теперь к этим тревогам, воспринимается ей куда более знаочимо. Он навещал её в

больнице в день получения формы: сапоги, тужурка, галифе – всё было необтёршимся,

негнущимся, ярким, со случайными слежавшимися морщинами. В этом неожиданном облачении

Роман выглядел очень мужественно. Спуститься к нему Смугляне не разрешили, и она выбросила

из окна палаты на втором этаже порхающую бабочку-записку о том, что она любит его ещё

сильнее, что ей уже лучше и что скоро её выпишут. Глядя из окна, Нина чувствовала себя

бесконечно виноватой перед этим мужчиной уже не только за свою болезнь, но и за всё на свете: и

за его бесконечную, изнурительную работу, и за те деньги, оказавшиеся здесь невероятно

дорогими, и за то, что даже на эти трудные рубли здесь нечего купить. Но как, чем ему помочь?

Женщины из палаты посоветовали ей ездить за продуктами на соседнюю станцию, где расположен

вонючий целлюлозно-бумажный комбинат, отравляющий байкальскую воду несмотря на

протестующее визжание газет. Но ведь за двумя банками консервов туда не поедешь, а тяжёлую

сумку ей не поднять. Значит, и тут без Романа никуда. А если вместе с ним, то зачем она? Лишние

деньги на билет тратить? Чувства раздирают её на части. С одной стороны, она не может не

восхищаться мужем, но с другой стороны, её, привыкшую считать себя самостоятельной, угнетает

жёсткая зависимость от него. В родительском доме всегда главенствовала мать, и Нине трудно

привыкнуть к иному.

Утром, возвращаясь с дежурства, Роман гадает, дома Смугляна или нет. Жены так долго не

было там, что он даже привык к своей неприкаянности. Находясь в больнице, Нина выходила к

нему со слезящимися глазами, с лицом, расплавленным высокой температурой, обычно укутанная

от постоянного озноба сразу в два больничных халата. От её одеяния несло такой матёрой

больницей, как будто халаты стирались там не мылом, а лекарствами. Встретившись, Нина и

Роман обычно молча сидели на скамейке в вытоптанном, замусоренном больничном скверике.

Нормального разговора не выходило. Роман рассказывал о делах и планах, а Смугляна, думая, что

из-за больницы муж совсем остыл к ней, требовала признаний в любви, как будто эти признания

могли сами по себе усилить его чувства. Отвлечь её на что-нибудь другое не выходило. Другого

она просто не слышала. Роман понимал, что жена, конечно же, тысячу раз права в ожидании

ласковых слов, но эти слова, если он всё же вынужденно их произносил, получались такими

бесчувственными, что остывали и выветривались, ещё не долетев до её ушей. Нина от его

формальных признаний ещё более замыкалась и поджимала губы. Холодность свою Роман

объяснял лишь перегруженностью работой. Хорошо, если бы и Смугляна чуть повременила со

своими претензиями, потому что для их семьи куда важнее сейчас его работа, а не чувства. До

нежностей ли тут, если, приходя в голодную больницу с пустыми руками, чувствуешь совсем иное –

свою неполноценность и стыд? Если другим женщинам из дома приносят солёные огурчики,

варёную, ещё с паром картошечку, сало, яйца, молоко, то он мог осилить лишь банку какого-нибудь

томатного сока. Лишь во время работы у печника, когда Дарья Семеновна посылала Нине

вкусненькие свёртки, ему было легче.

Всякий раз, уходя из больницы, Роман будто освобождался на некоторое время от тяжёлого

душевного груза. Остановившись потом на мосту, он подолгу смотрел на течение чистой, как

жизненная истина, воды. Посёлок почти всегда выглядел мрачновато: застывшие синие горы, небо

с низким облачным потолком и эта вода – гудящая, массивная, излучающая холод. Жутко было

думать, что у людей этого посёлка так же мрачна вся их жизнь изо дня в день, из года в год…

Распахнув ворота и не увидев замка на двери, Роман улыбается сам себе: пока он был на

дежурстве, жизнь его хоть немного, да изменилась. И встречает она его чистым, помытым

крыльцом. С наслаждением скинув сапоги, не снимаемые целые сутки, Роман протрясает портянки

от опилок, стягивает носки и босиком по холодным, блестящим половицам идёт в дом, с

удовольствием обнаруживая чистоту и в сенях, и в комнате. Но тут уже и приметы, свойственные

жене: одна её туфля валяется на боку, другая – вверх каблуком, кухонный фартук висит на оконном

шпингалете. Ну, да уж ладно, ну, да ладно уж…

Смугляна возится на кухоньке – только что поднявшаяся, мило припухшая ото сна, с румянцем

на щеках. Подхватив на руки, он кружит её по пустой избе, но, спохватившись, что запачкает,

отпускает. У Нины светятся глаза: после тусклых больничных свиданий этот его сильный, но

ласковый порыв не может не взволновать.

– Ты же голодный, – заботливо говорит она. – Хочешь суп из деликатеса?

– Из утки! Конечно! Очень хочу!

– Откуда ты знаешь, что из утки?

– Так другого деликатеса в магазинах нет.

– Я вчера сварила. Надо только подогреть.

«Ух, какая молодец, какая заботливая», – радостно думает Роман. Приятно ощущать такую

помощь. Ведь сейчас пришлось бы думать, что где взять, чего поесть. Он приносит дрова,

разжигает печку, ставит на плиту ведро колодезной воды: нужно помыться. Ожидая, пока вода

215

согреется, они присаживаются перед дверцей оживающей печки.

– Не боялась одна ночевать?

– Было немного… с вечера. А потом вспомнила тебя и заснула. И за всю ночь, кажется, не

шелохнулась. Дома спится хорошо…

На несколько минут они проникновенно замолкают, вроде как заново и едино осознавая себя в

своём доме, где царит сейчас уют чистых полов и попахивает дымком смолистых дров. В

кастрюльке уже аппетитно булькает суп. Но вначале хочется помыться. Захватив кастрюльку с

варевом рукавом куртки, Роман сдвигает её на край. Плита раскалилась докрасна, капли,

скатывающиеся с цинка отпотевшего ведра, будто вспыхивают на ней с резким шипением.

– Ты весь пропах дымом, – восхищённо замечает Нина, нюхая рукав его куртки.

– Ну, а куда же денешься… – со значением отвечает Роман.

Пока греется вода, он успевает рассказать и о пожаре, и обо всех забавных казусах с

Каргинским и Митей. Потом они сходят с крыльца. Смугляна кружкой льёт воду в его огрубевшие,

шершавые ладони. Роман моется до пояса, и Нина с удовольствием смотрит на круглую сильную

спину мужа с чёткой строчкой худых позвонков, на широко расставленные ноги с пузырями галифе.

А этот почему-то волнующий запах дыма! Здесь, на Байкале, Роман видится Смугляне ещё

сильней, надежней и, кажется, даже любимей. С удивлением узнаёт она о том, что, несмотря на

вал своей работы, он теперь бегает по утрам босиком по берегу Ледяной вплоть до Байкала и

обтирается холодной водой. Одно слово – мужчина, муж.

Есть о чём рассказать и за едой. Ведь остаётся ещё велосипед, купленный Митей, походы со

своим новым другом в тайгу, медведь, черёмуха и красивейшее озеро – горная таинственная чаша.

– А я, кажется, запомнил, где это озеро, – говорит Роман. – Просто мы с Митей слишком долго

кружили на одном месте и нам показалось, что оно далеко, но на обратном пути я всё заприметил.

Идти туда надо сразу тем путём, которым мы возвращались. Хочешь, сходим? Ты должна

обязательно увидеть это чудо.

Ему хочется добавить: «Это тебе не тот романтический мосточек в городе, куда ты меня когда-

то тащила», но вовремя останавливается – наверняка её это обидит.

– Конечно хочу! – с восторгом соглашается Смугляна. – А когда мы пойдём?

– Лучше после следующего моего дежурства, если, конечно, с погодой повезёт. А эти дни нужны

тебе для отдыха и подготовки.

Покончив с очень сытным, но вполне законным после ночной работы завтраком, Роман чмокает

Нину в щёку и выходит в комнату.

– Всю ночь не спал, – устало и разморённо говорит он, – вздремну немного.

– Хорошо, – соглашается Смугляна, замечая по его сладкому потягиванию и особому

поглядыванию на неё, что мужу, несмотря на усталость, хочется не только вздремнуть…

Их желание незаметно разгоралось, пока они грелись у печки, пока Роман мылся, чувствуя

спиной осторожное прикосновение ладоней Нины, пока сидели за столом, слегка касаясь

коленями. Роману, знающему вкус физического труда, бывало, хотелось уже от одного хорошего

настроения затормошить жену. Нина всякий раз пугалась его чисто физической силы, делающей её

маленькой и незначительной. И Роману поэтому всякий раз приходилось намеренно понижать свой

порыв. Жаль только, что такое понижение тут же происходило и с чувствами. По виду Смугляна и

сейчас ещё не совсем здорова, да вдобавок этот больничный запах, напитавший и само её тело.

Наверное, сейчас к ней нужно относиться и вовсе как к чему-то хрупкому и ломкому. Роман в

нерешительности мнётся среди комнаты, но Смугляна подходит, обвивает его шею руками. Все

сомнения и нерешительность исчезают. Роман подхватывает её на руки. Теперь ему даже нравится

усталость трудной ночи, естественно и сладко притупляющая силу его накопленного порыва,

нравится, что от усталости всё ещё слегка кружится голова. Как хочется ему сейчас уюта, ласки,

тепла. Они и сами не замечают, как оказываются в своей маленькой спаленке с окошком,

задёрнутым яркой голубенькой занавесочкой…

Когда Роман засыпает, Смугляна ещё долго томится рядом, поглаживая светлые волосы мужа,

любуясь им, греясь от него.

Просыпается он уже перед обедом, от звона ложки, упавшей на кухне. И пробуждение от этого

неосторожного звука радостно – в доме он уже не один, в нём есть, кому шуметь. Теперь у них всё

будет хорошо. Главное – быть вместе, главное – быть постоянно соединёнными душами, делами и

мечтами, как вышло сегодня утром. И тогда преодолимо всё.

– Ну что, Нина, пробежимся завтра до Байкала? – воодушевленно спрашивает он, появляясь на

кухне.

– Ой, я не знаю, – упавшим голосом отвечает она.

– Пробежимся, обязательно пробежимся. Готовься. Иначе до озера не дойдёшь. Кроме того,

тебе нужно закаляться. Главное – ноги закалить. Конечно, босиком тебе бегать не надо. Сначала и

комнатные тапочки сойдут, а там видно будет. Земля здесь как лёд. Чем ближе к берегу, тем

холоднее. Эта разница чувствуется ногами. Если бы босиком не пробежался, так и не знал бы.

Смугляна начинает отнекиваться, и Роман потом целый день пытается уговорить её между

216

разными своими делами.

– Завтра поднимемся рано, – предупреждает он её вечером перед сном. – Ты должна это

сделать хотя бы ради ребёнка. И если не встанешь, то я подниму тебя силой. И не обижайся на

меня, потому что это на пользу. Для того, чтобы быть крепким, надо поставить себя в жёсткие

условия. Ты достаточно умная, чтобы не болеть и не потакать своим болезням. А заболеешь –

сочувствия от меня не жди.

– Какой ты жестокий! – уже обиженно восклицает Нина.

– Почему жестокий? – даже теряется Роман. – Разве ты не понимаешь, что я специально пугаю

тебя, чтобы ты боялась заболеть и берегла себя?

Но объяснение уже опоздало – Смугляна обижена, и Роману приходится целый час успокаивать

её, ласково уговаривая заботиться о своём здоровье и недоумевая от нелепости этих уговоров.

К вечеру Нина со скрипом соглашается со всеми его доводами и предложениями, но утром,

едва почувствовав, что муж освобождается от одеяла, прижимается к нему, не отпуская.

– Нет-нет, давай-ка подниматься, – говорит Роман, разгадав эту уловку и снимая её руки, –

вставай, как мы договаривались.

– Я спать хочу, – жалуется Смугляна.

– Давай-давай поднимайся, – поторапливает Роман, уже расхаживая по комнате и потягиваясь,

– возвращайся к жизни. Движение – это жизнь. Знаешь, как проще всего прогнать простуду? Надо

разогреться движением на самом лютом морозе, то есть просто победить мороз морально и

физически. А потому вставай-ка на лечебную пробежечку…

– Ой, Рома, я не хочу… Не могу проснуться.

– Вставай-вставай. Бери себя в руки. Ты должна быть постоянно в тонусе. Надо быть сильной.

– А если я слабая? Человек имеет право быть слабым?

– Каждый человек должен стремиться к своей максимальной силе.

– Ох, снова эти твои доморощенные теории…

Роман растерянно останавливается посредине комнаты – она специально тянет время,

вовлекая его в пустые споры.

– Да вставай же ты! – уже несколько задето прикрикивает он, взглянув в окно на свежее утро.

Смугляне всё же приходится подчиниться, но после, взбодрившись лёгкой пробежкой,

полюбовавшись на речку, на кедры, на посёлок, обновленный ранним утром, она признаётся, что

после этого и впрямь чувствует себя куда бодрее, чем вчера.

– Почему ты постоянно пытаешься переделать меня? – тем не менее спрашивает она. – Зачем

какие-то свои мысли навязываешь мне?

Роман задумывается. Ответ напрашивается не очень приятный для Нины, но, может быть, эту

правду всё-таки сказать?

– Наверное, это от одиночества, – отвечает он через минуту. – Мне ведь хочется, чтобы мои

взгляды на мир разделял кто-нибудь ещё. Вот я и пытаюсь создать для себя человека, с которым

мне не одиноко.

– Так тебе со мной одиноко? – конечно же, обижается она.

– Одиноко, – признаётся Роман. – Конечно, мне было бы легче налаживать эти контакты с тем, с

кем они легко налаживаются. Ведь тот, кому я нужен и кому я интересен, будет сам

прислушиваться ко мне. Но ты, к сожалению, видно, не из них…

– Хорошо, – переборов себя, с напряжением соглашается Смугляна, – я попытаюсь бегать по

утрам.

Но на второй день повторяется то же. На третий день Роман действует кардинальней. Встав с

постели, он без слов идёт на кухню и приносит кружку холодной воды. Три капли, упавшие с её

дна, оказываются куда убедительней всех уговоров. А на четвертый день, уже перед дежурством

Романа, Нина с визгом вскакивает и от вида пустой кружки.

* * *

Вызов на пожар (горит частный дом) поступает в конце дежурства, когда протёртые машины уже

готовы к сдаче. Смена караулов поэтому происходит прямо на пожаре. Однако, сменившись, ещё

приходится заехать в часть, чтобы оставить обмундирование.

Домой Роман приходит лишь к половине одиннадцатого. Плохо, конечно, что припозднился,

ведь сегодня у них с Ниной план – они идут на таёжное озеро-око. Зато погода хоть куда:

солнечная на редкость, небо чистое, что уж и вовсе какое-то исключение.

Дверь дома заперта изнутри. Роман стучит, но Смугляна не слышит. Потоптавшись на крыльце

минут пять и разозлившись, Роман тарабанит кулаком так, что звенит колода. Испуганная жена

открывает ему в наскоро накинутом халатике.

– Ой, как светло уже! – выглянув из двери, удивляется она, словно этого света не видно в окна,

– а сколько времени?

– Много. Конечно, ты сегодня не бегала. Погонялки же не было дома, – говорит Роман, изо всех

217

сил стараясь не раздражаться.

– А я не спала. Просто подрёмывала и вспоминала, как романтично мы с тобой познакомились.

Какой это был прекрасный осенний вечер! Ты был в зелёной куртке и в клетчатой рубашке. А в чём

была я, помнишь?

В чём, в чём? Да он из их знакомства помнит лишь один её коричневый халатик. Только о нём

лучше не вспоминать… Такая вот романтика… Тогда Смугляна показалась ему смазливенькой

фифочкой, с которой можно лишь переспать для пополнения коллекции картой не очень высокого

достоинства. И не более того. До сих пор ничего, кроме стыда перед ней и перед Голубикой, это

воспоминание не вызывает. Вот с какого фундамента началась эта его новая семья… Их новая

семья.

В доме разбросано всё, что только может быть разбросанным. Один из чемоданов оставлен

раскрытым, всё в нём комом. Некоторые вещи валяются на полу. Видимо, вечером Нина

производила какую-то ревизию своим вещам.

– А озеро? – напоминает Роман. – Может быть, перекусим да пойдём?

– Ой, – растерянно говорит она, – так, а я ещё ничего не сварила.

– Ну-ну… А что ты делала вчера?

– Пол подметала.

– Весь день? И что, уже весь пол подмела? А вот помыть, наверное, не успела.

– Ну хорошо, помою, если ты хочешь…

Её растерянность и нелепые ответы раздражает больше всего. Она ведь и в самом деле не

знает, нужно было мыть пол или нет. И вообще, что-то никакой её обещанной самостоятельности в

свободной жизни не прибавляется. Напротив, здесь она может целый день ходить в распахнутом

халате с оторванной пуговицей, а, поднявшись утром, не умываться до самого обеда.

– Так что же ты на пробежку-то не вышла?

– Ну, Ромчик, – захныкав, говорит Смугляна, – надо же иногда отдохнуть…

Роман тяжело выдыхает, подходит к окну, бесцельно смотрит на далёкие, призывно белеющие

вершины. Ох, и погода сегодня – исключительная погодка! И тепло. Такое тепло нужно ловить, оно

здесь кратко и дорого.

– Да от чего же, черт возьми, ты устала?! – кричит он, стукнув кулаком о колоду.

И, не позволяя себе разойтись, выходит во двор. Нет, не нужно разжевывать ей того, что она

понимает сама. Будешь нудить – вызовешь ещё большее сопротивление. Пусть посидит и

подумает. А он пойдёт один. Но зачем? Зачем он хотел побывать сегодня на этом озере? Для того,

чтобы полюбоваться им ещё раз? Конечно! Но не это главное. Он хотел показать его жене, хотел

увидеть её восторг и порадоваться, что дал ей этот восторг. Но Смугляне-то, кажется, ничего не

надо. Её инертность просто убивает!

Крутнувшись по двору, Роман ныряет в сарай, к деревянным фигуркам. Он сидит там и все

доводы, невысказанные Нине, начитывает своим творениям, которые, вероятно, впитывают их, как

губка, потому что раздражение куда-то всё-таки уходит. Под ложечкой уже сосёт от голода, но не

идти же к ней на поклон! Не просить же её что-нибудь приготовить! Да и возвращаться пока ещё

рано – вряд ли она успела обо всём подумать. Не помешает и самому поразмыслить кое о чём. Как

надоели эти постоянные мелкие стычки! Как коротки минуты их душевной близости, подобные тем,

когда однажды утром он прокопчённый пришёл с дежурства. Но как обидно, что даже эти краткие

минуты зыбки и ненадёжны! Кто же их разрушает? Пожалуй, в первую очередь их краткий лад

разрушает прошлое. Слишком много неприятного позади: и болезнь жены, причину которой никак

не забыть, и «благословляющие» плевки её матери. Смугляна даже не подозревает, что он помнит

всё это. Прав Серёга: у человека всегда два «я». А ведь с Ниной-то ему хотелось жить слитно, без

этого второго скрытного «я». Только не выходит почему-то. «Чего я хочу от жизни с ней? –

спрашивает себя Роман. – Не лучше ли нам всё-таки расстаться…»

Перед обедом он слышит, что Смугляна вышла на крыльцо. А, глянув в окно, видит, как она

выплёскивает воду с картофельными очистками. «Эх, куда же ты плещешь-то!» – недовольно

морщится он, потому что сам-то выплёскивает помои в огороде, за домом. Но хорошо уже то, что в

доме что-то готовится. Сейчас она сварит и даст знать. Однако время обеда проходит, а его никто

не беспокоит. Остаётся одно: сидеть и резать свои фигурки. А может быть, и она со своей стороны

пытается заставить его задуматься о ней? Что ж, у Нины это выходит успешней, потому что она-то

при кухне.

Терпение заканчивается часов около пяти, когда Смугляна, как ни в чём ни бывало, начинает

мыть крыльцо. Отряхнув стружки, Роман выходит из сарая, идёт к дому. Перед Ниной таз с грязной

водой. Сидя на корточках в какой-то неловкой позе, она трёт его, выглядя зажатой, жалкой, какой-

то почти ничтожной – она здесь не хозяйка, а служанка, падчерица, которая вынуждена работать.

Даже в злом, раздражённом состоянии Роман не может отделаться и от острой жалости к ней.

Смугляна оглядывается на него, убрав прядь волос с лица, но смотрит каким-то боковым зрением.

Молча пройдя в дом, Роман видит, что пол вымыт и там. На уже холодной плите застывший суп с

картошкой и вермишелью. Роман отрезает кусок хлеба и ест его прямо из кастрюли.

218

– Может, подогреть? – спрашивает жена от порога.

– Сойдёт и так. А что же ты в обед не позвала?

– Я думала, ты ушёл куда-то…

Вот оно что. Только и всего. Дурак он, конечно, что сидел в сарае целый день, как сыч, но

разговаривать с ней всё равно не хочется. Теперь уже перегорев, он привычно и обыденно

признаётся себе, что на самом-то деле никогда не любил её, не любит сейчас и не полюбит

никогда… Какое чудо должно произойти, чтобы это случилось? Так что же тогда остаётся? В чем

смысл их жизни? И вообще, нужен ли им ребёнок, к которому они всё ещё стремятся? Нет-нет,

думать так нельзя. Но как можно построить основательную жизнь на таких ничтожных островках

тепла? Кстати, давно уже о своей любви не говорит ему и она.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

День итогов

Снег на горы опускается уже в конце июля. Роман смотрит на досрочно поседевшие склоны как

на какую-то нелепицу. Снежные шапки, сверкающие всё лето на двух вершинах, казались уже чем-

то летним и привычным, но теперь к посёлку подкрадывается самая настоящая зима. Эта мягкая

белая кошка, кажется, просто подрёмывала всё лето за ближними горами, а теперь, с

приближением своего часа, пробудилась и, томно потянувшись, приподнялась с той стороны.

Положила на хребты свои белые лапки и наблюдает за пока что беззаботно-зелёным миром, в

который уже вскоре ей предстоит нежно и мягко сойти. И это всё при том, что георгины,

вымахавшие к августу выше некоторых заборов, как беззаботные дураки выглядывают на улицы

своими разноцветными лохматыми головами величиной с тарелку. Удивительно, что в таком

летнем, разноцветном мире может пронзительно потягивать стылым. Летний воздух, оказывается,

бывает не только тёплым, но и таким вот свежим и холодным.

В преддверии осенних зачётов Каргинский окончательно отказывается от нормального языка,

перейдя на язык наставлений, которым выражается, даже покупая хлеб в магазине. Все

обыкновенные жители поселка глядят на известного пожарного с уважением и состраданием и на

всякий случай, сторонясь, пропускают без очереди. Семья Каргинского, конечно, тоже подбирается

и подтягивается, но, видимо, ещё не до требуемой формы, потому что, когда начальник

поднимается к себе на обед, то слышно, что команды с восклицаниями: «кыш, баба!» или «я научу

тебя по борозде ходить!» продолжаются и там. Про борозду он обычно выкрикивает, уже сбегая по

лестнице, и его худая жена, тоже выработавшая за долгую жизнь с ответственным лицом

подходящий командирский голос, теперь помалкивает и лишь крепко прихлопывает дверь, которую

её улетающий муж не успевает закрывать. Но как раз в это-то серьёзное, ценное время

Каргинскому приходится уехать на соседнюю станцию к дочери, в семье которой что-то случилось,

и он договаривается на подмену с начальником четвёртого караула Тараножкиным.

Веселье начинается утром с того, что на дежурство Тараножкин является украшенным

синяками.

– С кедра упал, – лаконично и кротко поясняет он.

И, наверное, в своём карауле его поняли бы так, как он этого хочет, но не в карауле Каргинского.

Его несчастное падение представляется всем слишком уж любопытным. Во-первых, чего это

пожилому пожарному приспичило падать с кедра в год, когда на кедрах ни шиша? Во-вторых, даже

если б и были там какие-то шиши, то шишковать-то всё равно ещё рано. И, в-третьих, как же это

умело надо было хрястнуться с кедра, чтобы синяки точно и развешено распределились под оба

глаза? Андрей Коржов даже просит Тараножкина хоть как-то более или менее наглядно

продемонстрировать последний момент, но тот лишь вздыхает и горестно качает головой.

– Всё ясно, – итожит Коржов, уже повернувшись ко всему караулу, – где-то мешок с пиздюками

развязал…

И эта догадка подтверждается уже к вечеру. В часть приходит рыжий нагловатый водитель

автобазы с требованием бутылки за то, что утром до дежурства он перевёз начальника караула с

домашним скарбом к его восьмидесятилетней матери. Оказывается, «мешок» Тараножкина

развязался прямо дома – начкара отделали жена и сын. Тараножкину после этого предательского

визита шофёра остаётся лишь опять же горестно покачать головой.

– Да уж, ребята, жизнь прожить – это вам не поле пешком прошагать, – умудрёно заключает он

своё вынужденное признание.

– И не с кедра упасть, – в тон ему добавляет Коржов.

Вечером Роман, как обычно, уходит в спальное помещение с книгой, но туда тут же заявляется

и горестный Тараножкин.

– Читаешь, – грустно вздохнув, замечает он то, чего нельзя не заметить, – Горького, наверное.

Роман читает всё того же Эсхила, но, чтобы не объясняться, кивает головой.

219

– Наверное, «Хождение по страданиям», – снова предполагает Тараножкин. – Вот тоже пожил

человек… Всю свою жизнь пешком прошёл… Потому и фамилия была у него – Пешкоов. А

«Горький» – это же так, партийная кличка…

Понятно, что душа Траножкина страдает, но Роману в этот момент интереснее Эсхил. Закрыв

книгу, он изображает внимание, не зная как отделаться от начальника, как вдруг минут через пять

взрывается звонок тревоги, и у Тараножкина отнимается язык. Увидев его вытаращенные глаза,

Роман тут же вспоминает, что именно об этом-то караульном и ходит слава как о самом

выдающемся паникере части. И теперь это подтверждается вполне, хотя вызов совсем пустячный

– горит высоковольтный столб.

Однако ж тревога есть тревога. Машина мчится на место возгорания. Коржов честь по чести

подгоняет её к столбу, Роман цепляет рукав. Тараножкин трясущимися руками хватается за ствол.

– Включай! – командует он Коржову, но тот лишь стоит и, насмешливо покачивая головой,

смотрит на начальника.

И тут-то Роман, ещё не остывший от муштровки Каргинского, тоже всё понимает.

– А если провода под напряжением? – напоминает он Тараножкину.

– Что же делать? – в полной растерянности бормочет тот, опустив руки под светящимся, как

факел, столбом.

– Разрешить этому столбу самостоятельно под наблюдением пожарных догореть, –

подсказывает Коржов. – Теперь его всё равно менять надо.

– Нет, не успеем, – ничего не слыша, безнадёжно продолжает начальник.

– Куда не успеем?

– Потушить не успеем… Сгорит столб. Совсем сгорит. . Государственное добро…

– Бедный государственный столб! – восклицает Коржов. – Нашей стране его будет так не

хватать! Ну, и хрен с ним, пусть себе сгорит! Это его дело.

– Ну ладно! – принимает вдруг решение Тараножкин, на мгновение превратившись в твёрдого

мужчину. – Была – ни была! Сделаем так: вы молодые и вам ещё жить да жить… Отойдите

подальше. А я уж, можно сказать, отжил своё: у меня и дети, и внуки есть. Убьет, так небольшая

потеря…

– Скучно им станет без тебя, – замечает Коржов, зевнув и потрогав бородавку на тупом

подбородке, – совсем некого дубасить станет. .

Однако Тараножкин, успев уже растрогаться от расставания с этим неласковым миром,

промокает жёсткой рукавицей мгновенно набежавшую слезу. Роман отбирает у него рукав с

брандспойтом – не дай Бог, Коржов возьмёт да включит воду.

– Вы чего это? – говорит Митя, появившийся откуда-то со стороны, – заливайте огонь. Я от

соседей позвонил на подстанцию. Линию обесточили… Видите, свет везде погас?

Что ж, вот теперь-то начальнику можно предоставить почётное право собственноручно спасти

государственное добро.

Поздно вечером, прихлебывая чай за столом в пожарной части, Тараножкин печально изрекает

такую фразу, которая, наверняка, прославит его надолго:

– Знаете, ребята, а ведь я сегодня мог и погибнуть…

– Да ты-то ещё ладно, – прощает ему такую возможность Коржов, – но ты же мог погубить и

кого-нибудь из путных людей, кто рядом стоял… А вообще-то, я даже удивляюсь: тебе ведь уже

скоро на пенсию. Как же ты до сих пор ещё живой? Как ты умудрился не отдать свою жизнь за

какой-нибудь штакетник, трактор или столб? Читали же вон в газетах про одного придурка, который

из-за трактора погиб. Ему вроде бы даже звание героя присвоили посмертно. А вот интересно –

тебе за столб тоже могли бы героя дать? Или нет? Ну, если б дали, так знаешь как гордились бы

мы тобой, дураком!

– А-а, – отчаянно машет караульный, – никаких идеалов и принципов у вас нет! Я действовал

так, как нас учат партия и правительство!

– Ну, Тараножкин, – почти стонет Коржов, – я сам дурак, многих дураков видел, но таких, как ты,

пока ни разу.

Дежурство Тараножкина оказывается отмеченным ещё и тем, что как раз в эту ночь из отряда

приезжает комиссия, возглавляемая самим «отрядным» Березиным. Комиссию ждали давно. Она

должна серьёзно перетрясти часть и, возможно, кого-нибудь уволить. Со станции комиссия

отправляется в гостиницу, а Березин приходит в часть. Отрядный – подтянутый, жилистый мужик с

крепкой рукой, чего не стесняется подчеркнуть жёстким, сухим рукопожатием. У телефона как раз

дежурит Роман, и Березин, удовлетворённый его бодрым, не сонным видом, уже ищет место,

чтобы прилечь, но тут нелёгкая поднимает и выносит из спального помещения Тараножкина. Чуть

не свалившись в обморок от явления такого чина, да ещё ночью, он сходу принимается жаловаться

на всевозможные непорядки в части, сплетничать, о чём только можно, рассказывает и о вечернем

пожаре, где он едва не погиб. Все дела Березина намечены с утра, он клюёт носом, намекает о

переносе беседы, но Тараножкина несёт, как по волнам бурной Ледяной.

– Фёдорович! – наконец не так обходительно, как Березин, обрывает его Роман. – Хватит тебе!

220

Закругляйся!

Тараножкин, очнувшись, видит глаза Березина, грустные от тоски его слушать и красные от

желания спать, и лишь теперь смолкает. Отрядный освобождено поднимается, и они оба уходят в

спальное помещение. Молчание для Тараножкина невыносимо и чем-то неловко. Укладываясь на

матрас, обшитый дерматином, он вздыхает и, показывая начальнику своё покорное присутствие в

углу, с треском чешет голову – мол, здесь я, всё равно рядом с вами.

Проверка начинается с самого утра. Перед лицом комиссии каждому требуется не только

ответить на теоретические вопросы, но и, укладываясь в норматив, надеть робу, связать

спасательную верёвку, установить трехступенчатую лестницу и влезть по ней.

Проверку подытоживает собрание, на которое сходятся бойцы всех караулов и женщины-

инструкторы. Говорит в основном Березин, указывая на слабую работу начальника части Прокопия

Андреевича Белугина, потому что из всех пожарных в нормативы уложились только Каргинский (от

дочери он вернулся как раз в разгар проверки) да новенький, Роман Мерцалов. Всех удивляет, что

о Прокопе заявляется слишком открыто, без всякой заботы о его авторитете. Похоже, над его

головой сгущаются тучи.

* * *

Спустя неделю, когда проверка уже оказывается забытой, Березин приезжает вновь. Вместе с

ним на собрание приходит, садится рядышком и вдруг объявляется новым начальником части

новое лицо. Зовут его Виктор Семёнович Будкоо. По губам нового начальника, сидящего за столом с

красным бархатом, перебегает суровая натянутая улыбка. Странно, что человек с таким

откровенно наглым взглядом может быть вот так просто определён руководителем.

Впрочем, это лицо новое только для Романа. Как раз Будко-то и был краткое время

начальником части после Каргинского и до Прокопия Андреевича, да отчего-то перепутал

пожарное имущество с личным, так что столы, стулья, портьеры, краска и всё прочее стало

исчезать из кабинетов и склада пожарной части, появляясь то на квартире начальника, то на его

даче, то и вовсе нигде не появляясь. Каким-то образом перепутал он тогда с личным синим

жигулёнком и красную пожарную машину, на которой ездил на обед, перевозил прямо на цистерне

всякий домашний скарб и даже дрова. Снимал его тогда сам Березин, и сам же гневно, больше

всего в обиде за пожарную машину, повторял это слово «перепутал».

Теперь же все видят, что, снова представляя Будко, Березин находится в некотором смущении,

вроде как сам не понимая себя. И всем уже откуда-то известна причина такого смущения. Она,

конечно же, от того, что отрядному приходится выполнять поручение райкома. А вот как райком

додумался до такого назначения – это уже вопрос.

– Ну что ж, товарищи, – говорит Березин, – не буду вас обманывать – вы всё знаете и так… У

Виктора Семёновича были определённые недоработки, однако он сделал для себя

соответствующие выводы и, конечно же, ничего подобного в дальнейшем не допустит.

Будко мелко и часто кивает-подёргивает головой, цепко всматриваясь в своих прошлых и

теперь, без сомнения, уже настоящих подчинённых. Судя по его многообещающему взгляду, он,

кажется, чувствует себя на гребне восстанавливающейся справедливости. Однако же,

большинство пожарных находится в состоянии некоторой униженности – ну вот что хотят с нами,

то и делают! Они уж давно просмеяли и забыли этого начальника, а он снова тут как тут. Явился –

не запылился!

С переднего ряда поднимается Каргинский, оборачивается ко всем.

– Ну а чего вы все сморщились-то в три ряда? – решительно говорит он. – Нам что? Приказ дан

– надо выполнять!

– А-а! – вдруг кричит и вскакивает Чепилев, боец из четвёртого караула. – Да как же тут не

морщиться-то?!

Чепилев, кажется, взрывается, и сам не ожидая от себя такого: многие сейчас на грани, а

срывается он один. До этого Чепилев сидел, опустив голову, глядя куда-то под ноги, а, вскочив,

упирается в прямой взгляд Будко и даже чуть проседает от него. В свободное от дежурств время

Чепилев подрабатывает в ОРСе, развозя по столовым, садикам и яслям молоко во флягах и ящики

с продуктами на единственной на весь посёлок лошади. При этом он неизменно ласков и пьян, так

что у Бычкова про него сочинена загадка: «Кто это? На жопе сидит, в жопу глядит и в жопу

пьяный?» Подряжается Чепилев и пахать огороды. В прошлом году вспахал два огорода у соседей.

Жена говорит: «Ну вот – людям спахал, а дома руками ковырять будем?» И тогда, разозлившись,

Чепилев пашет прямо по снегу, выпавшему в тот день. Соседи смеются, а картошка выходит потом

на редкость. Такой хорошей картошки у них отродясь не бывало.

– Знаем мы его, знаем, – уже по инерции под тяжёлым, как у удава, взглядом Будко продолжает

Чепилев, – понимаем, зачем ему снова пожарка потребовалась. Вы-то не здешний, не знаете, что

он за три этих года наворовал на комбинате бруса и досок, а теперь ему нужна работа

повольготней, чтобы дом поставить. Да ему с этим домом не до пожарки будет. Зачем его снова

221

сюда толкать? Он что, ещё не всё отсюда уволок? А Прокопа-то, то есть Прокопия, как его,

Андреича, куда? На свалку? Он же, между прочим, фронтовик! Дайте ему до пенсии доработать!

Он чо, зазря на танке до самого Берлина доехал? А вы чо воды в рот набрали!? – почти испуганно

кричит Чепилев на остальных. – Сейчас молчите, а потом крякните. Чо вы, не знаете этого Буодко?

Разволновавшись, Чепилев делает ударение на первом слоге фамилии нового начальника,

отчего тот болезненно морщится и ломко поводит толстыми покатыми плечами, словно выпрямляя

покорёженного или перекошенного себя.

– Ну а чего ты разорался-то? – вдруг спокойно и сухо спрашивает он, заставив несчастного

пожарного замереть с открытым ртом и недоговорёнными словами.

– Товарищи! – поспешно оправляясь от смятения, вызванного резкостью Будко, говорит

Березин. – Товарищ выступающий, конечно же, прав. Прокопий Андреевич – человек, безусловно,

заслуженный. Мы помним и про его фронтовые заслуги. Но в современной обстановке руководить

частью требуется твёрже. Дисциплина-то у вас, прямо скажем, швах! Вот почему нужны изменения.

А Прокопий Андреевич останется на должности заместителя начальника части товарища вот,

значит. ., – на мгновение он спотыкается, словно выбирая правильное ударение, – Будко. Будет

передавать ему опыт. Предоставляю слово товарищу Будко.

Виктор Семенович поднимается коротко и с готовностью. Ростом он низенький и, кажется, очень

тяжёлый от плотной энергии: в воде такой тут же дробиной пойдёт на дно.

А говорит он, всё так же мелко подрагивая головой, глядя узко, многообещающе и с каким-то

совершенно нелепым логическим ударением.

– Товарищи, хоть я и не проработал по некоторым причинам в пожарной части определённое

количество времени, но хорошо осведомлён. Повторяю, хорошо осведомлён о том, что здесь в

настоящий момент полный разброд и отсутствие дисциплины. Гайки, товарищи, надо

закручивать! Необходимо повышать выучку личного состава так, чтобы на отрядных

соревнованиях снова занимать места, как это происходило в мою бытность. Вот этим-то мы с

вами сразу и займёмся. А так же будем успешно решать и другие вопросы.

– Надо с формой что-то решить, – вставляет Митя Ельников, легко и сразу смирившийся со

сменой власти.

Будко, конечно, замечает неуместность этой реплики, однако, ведь она похожа на поддержку – с

ним уже начинают говорить по делу.

– А что такое с вашей формой товарищ Ельников? – строго и взыскательно спрашивает он.

– Так ведь в ней стыдно по улице ходить…

– Что…о…о? – изумляется Будко. – Вам, Ельников, стыдно ходить по улице в форме

пожарного? Товарищи, я так думаю: тому, кому стыдно ходить в форме пожарного, тому вообще

не место в пожарной части!

Тут от такого борзого начала уже и Березин отпадает на спинку стула.

– Почему стыдно-то, Ельников? – растерянно уточняет он.

– Да выдали мне штаны на два размера больше, – поясняет перепуганный Митя. – Так в них

только медведей в тайге пугать. Я в них, как в мешке: одни уши торчат.

Одна пожилая инструкторша, Клава, одинокая и полноватая, взвизгнув, закатывается смехом,

видимо ясней других вообразив Митины уши из мешка.

– Ничего-о, зато из большого не выпадешь, – добавляет кто-то ещё.

Все смеются, обстановка разряжается.

– Да-да-да, это – старый вопрос, – тоже невольно хохотнув в общей атмосфере и даже радуясь

этому шуму, говорит Березин. – Тут наше упущение. Прокопий Андреевич нам об этом

сигнализировал. Что ж, постараемся присылать форму по размерам.

* * *

Придя на первое после собрания дежурство, Роман удивляется – в части не стучит домино. А

без домино – это уже вроде как и не пожарка. За доминошным столом боком на стуле сидит лишь

новый начальник с круглыми обтянутыми ляжками. Мелко вибрируя головой, он взглядом того же

удава смотрит то на одного пожарного, то на другого, и все сидят, как в гипнозе. Сменяемый караул

уже с сумками в руках припухло пристроился на лавке ближе к дверям и, глядя в пол, молча

вытягивает дым из последних в это дежурство сигарет, папирос и самокруток.

Наконец пожарные почти одновременно с облегчением вскидываются на настенные часы:

стрелки показывают ровно восемь.

– Ну что, Виктор Семёнович, мы меняемся? – почти виновато спрашивает Каргинский, отчего-то

именно сегодня забыв свой строгий уставной вид.

– Та-ак, – поднимаясь, многозначительно произносит Будко, – оказывается, вы забыли как

положено меняться. Что ж, мне не трудно и напомнить. Караулам построиться в робах!

Проверить состояние обмундирования!

Сменяемому караулу приходится вплюснуть недокуренное в консервную банку, открыть свои

222

уже замкнутые шкафы и натягивать амуницию.

Когда все обмундированные пожарные выстраиваются друг против друга и, скрывая неловкость

подчинения, как футболисты встретившихся команд, шутливо жмут друг другу руки, Будко идёт

между рядов медленно и взыскательно, как на манекенах рассматривая робу. Одному делает

замечание за распоротый шов, другому – за пуговицу, висящую на нитке.

– Мне не трудно напомнить и то, что по расписанию смена караулов должна начинаться на

полчаса раньше, нежели сегодня. Сейчас оба караула, как положено, отправятся в гараж сдавать и

принимать чистоту автомобилей… – Будко говорит, расхаживая и зачем-то нажимая остроносыми

лакированными туфлями на каждую половицу, словно распрямляя сказанные им слова. – Каждый

боец осматривает закреплённый за ним участок машины и докладывает командиру отделения.

Командиры отделений докладывают начальникам караулов. Начальники караулов поднимаются

ко мне в кабинет, куда я сейчас уйду, и просят у меня разрешение на смену. И так будет впредь.

Если в пожарной части по какой-то уважительной причине не будет меня, то в кабинете будет

сидеть мой заместитель, вот, значит, Белугин.

Прокопий Андреевич смотрит на всех с кроткой, горьковатой улыбкой. «Так-то вам, так-то…» –

говорит весь его вид.

Завершив наставления, Будко так же изучающе вжимая половицы каждым шагом, отправляется

за дверь. Пожарные матюгаются, стаскивая робы.

– Да чего я там забыл, в этом гараже? – заявляет Андрей Коржов, шлёпнув на лавку краги. –

Сейчас ещё разок перекурим да идите, докладаойте.

Тут было начинается шум, но дверь, в которую так основательно ушагал восстановленный

начальник, медленно приоткрывается. Виктор Семёнович даже с какой-то улыбочкой всовывает

голову в караульное помещение и сразу же точно, без всяких поисков взглянув на Андрея, тихо

произносит:

– А вы всё-таки сходите, сходите, пожалуйста…

Дверь снова затворяется, и тут прорывает Каргинского, наконец-то ощутившего за своей спиной

настоящую твёрдую категорию. Он машет рукавами, орёт, и, не сортируя, гонит в гараж оба

караула. Конечно, в принципе-то, возражать против вполне законной дисциплины нелепо, однако,

всем тягостно от сознания, что подчиняются они именно нажиму. Добрых человеческих

увещеваний Белугина не слушались, а перед Будко руки по швам…

Когда, наконец, смена караулов совершается и старый караул уходит, Будко спускается вниз. В

момент, когда он открывает дверь, Каргинский кричит «Рыба!» замахнувшись, чтобы от души

врезать по столу, и потом несколько секунд сидит с поднятой рукой, прежде чем тихо и безвкусно

приткнуть костяшку. И выходит у него не РЫБА, а так себе – какая-то тощая безрадостная

рыбёшка.

– Ну так что, сменились, говорите? – ядовито произносит Будко, хотя, конечно, никто ничего

ему не говорил. – Среди вас были, кажется, недовольные… А вот мы сейчас пойдём и посмотрим,

как вы приняли чистоту… А потому будем вас немного наказывать.

Само собой, что после такого предисловия Будко должен был просто в лепёшку разбиться, а

грязь или пыль обнаружить. И он её, конечно же, находит, принеся в караульное помещение на

пальце. Распорядившись, чтобы все три машины были протёрты заново, начальник

демонстративно вытирает палец, правда, мазутной тряпкой, обронённой кем-то из шоферов у

порога, стряхивает пылинку с рукава и снова уходит на второй этаж. Домино после протирки

возобновляется, но костяшки теперь почему-то звенят тускло. Со стороны посмотреть, так

доминошники сегодня становятся вроде как внимательней и культурней. Роман берётся было за

книжку, но к нему подсаживается Митя.

– На-ка вот, возьми пощёлкай, – предлагает он, насыпая в ладони горсть жареных семечек,

которые он обычно называет «калёными». – А в шахматы сыграем?

Ох, и хитёр же Митя – предложил бы сразу шахматы, можно было бы отказаться в пользу книги,

но после угощения уже неловко.

Не успевают они толком начать первую партию, как вновь является Будко. Увидев шахматы, он

уже от порога собирает лоб в очень умные складки и, уставившись в доску, по-наполеновски

подходит к игрокам. Митя почтительно уступает место, и Роман со своими белыми фигурами

становится противником начальника.

– О-о! – удивлённо тянет Будко после самого обычного его хода, словно Роман делает чёрт

знает что. – Значит, вы сходили так? А мы вот этак. Вы не возражаете? Не возражаете, вот и

славненько…

Его комментарии раздражают и, несмотря на то, что играет он уж как-то совсем поверхностно,

Роман стремительно проигрывает. А когда под боем оказывается ладья, то начальника и вовсе

рвёт от воодушевления.

– Ну, а теперь мы будем вас немного раздевать. Вот так вот, раз! – говорит он, забирая фигуру

каким-то особенным вычурным жестом, оттопырив толстенький мизинчик.

Как ни печально, но очень скоро приближается и развязка.

223

– А вот сейчас мы вас окончательно и натянем, – комментирует Виктор Семёнович. – Мат!

Маточек. Не желаете ли ещё партеечку?

Роман соглашается, но проигрывает снова.

– Может быть, достаточно? – излишне заботливо, как больного, спрашивает после этого Будко,

вроде как раз и навсегда и сразу по всем статьям далеко вперёд обходя подчинённого.

– А я бы не против ещё, – говорит уже просто раздосадованный Роман.

– Ну что ж, если вам ещё не убедительно…

Самое разнообразное у Будко – это его комментарии. А ходы стандартны. И потому третья

партия идёт иначе, его комментарии спадают. Роману интересно не столько выиграть, сколько

посмотреть, как начальник станет почёсывать затылок. Но происходит неожиданное. Примерно к

середине партии, когда перевес в пользу Романа становится очевидным, Будко вдруг тем же тоном

превосходства начинает подсказывать противнику, как обыграть его самого. При последних

завершающих ходах Роман, опасаясь оплошности, задумывается дольше, и Будко, кажется, теряет

всякое терпение от его несообразительности, раздражаясь, что он вынужден проиграть такому

недостойному противнику.

– Это можно было сделать и двумя ходами раньше, – небрежно и с претензией произносит он,

когда противник делает, наконец, итоговый матовый ход.

Кажется, для посторонних наблюдателей так и остаётся не ясным, кто же выиграл теперь.

– Два-один, – поднимаясь, подводит итог Будко, – пожалуй, на сегодня с тебя и хватит. .

Удалившись в кабинет, он спускается оттуда перед обедом. Выглядя крайне озабоченным, он

прямо от дверей требует от Каргинского письменные сведения о заправке машин. Водители знают,

что баки полны, но ввиду такой серьёзности идут и на всякий случай проверяют ещё. Каргинский с

их слов составляет справку, расписывается и тут же через стол протягивает начальнику. Будко

окидывает бумажку глазами.

– Отлично, отлично, – сосредоточенно говорит он, перегибает справку несколько раз, прячет её

в карман пиджака и, направляясь в гараж, распоряжается, – Ельников, откройте ворота! Мне нужно

срочно съездить домой по делам.

Митя, опустив плечи, плетётся за ним, остальные оторопело смотрят друг на друга. И смотрят

так до тех пор, пока не слышат, как в гараже начинает урчать боевая пожарная машина.

– Да-а, – тянет лысый Сергей, начиная перемешивать чёрные костяшки, – ну и де-ела-а…

– В уборную поехал, – говорит Арсеньевич, – мы ему для этого даже бумажку дали. Только

размяли плохо, как бы не ободрался…

Через два часа, когда, отобедав, все курят, заполняя помещение свежим облаком синего дыма,

к воротам подходит и глохнет любимая начальником машина резервного хода. Будко входит

стремительно.

– Андрей, загони машину в гараж! – распоряжается он, опять пробегая в свой кабинет как будто

по какому-то важному делу.

– Так он что же, так и не научился задом-то заезжать? – усмехнувшись, говорит Арсеньевич.

Загонять машину сразу в гараж нет смысла. Вначале её надо помыть. Лихач-начальник где-то

на полном ходу промчался через лужу. Моют её уже в сумерках, когда Будко уходит домой. Как-то

неловко мыть её на виду у него.

Ночью в половине четвертого тревога! Недалеко от пожарной части горит жилой дом.

Удивительно, что о пожаре по телефону сообщает сам Будко. Оказывается, пострадавший, лично

знакомый с Виктором Семёновичем, позвонил ему домой, чтобы уж тот распорядился, так

распорядился. Не так, как обычно, а как следует, по знакомству.

У дома горит крыша под шифером. Погода безветренна, так что случай – так себе. Быстро

разбросив рукав, Роман с Митей влезают по лестнице на крышу веранды, отрывают выдергой

заколоченную дверцу. И тут-то они видят, как бешено, с мигалкой и сиреной, раздирающей ночную

тишину, по безлюдной улице мчится машина резервного хода. Тормознув у палисадника, она

останавливается, как вкопанная. Поразительна даже не стремительная реакция начальника,

примчавшегося на пожар, и даже не то, что он оказывается при этом в форменном парадном

кителе, застёгнутом на все пуговички. Потрясающ его демонический, всё тот же наполеоновский

вид, который он чётко фиксирует на подножке авто, устремляя свой пламенный взор на коптящую

крышу из-под козырька ладони, не подумав как-то, что даже при ярком солнце для этого хватает и

козырька фуражки. Тут же, не слушая доклада Каргинского, Будко приказывает Роману и Мите

спуститься вниз и укоротить рукав.

– Мерцалов – на ствол! – кричит он, дождавшись выполнения приказания, – Ельников –

подручным! Дягилев! – поворачивается он к Арсеньевичу, обыденно съёжившемуся от ночной

прохлады у машины. – Подавай воду!

Струя бьёт из брандспойта. Роман направляет её на шиферную плоскость крыши, из-под

которой валит дым, потому что направлять больше не на что. Вода от крыши разлетается веером.

Шифер от холодной воды дымит бусым паром. Это вроде бы и красиво, только при чём здесь

красота? Роман от такого пустого дела в полной растерянности – дом-то всё так же горит! Будко,

224

подбежав, что-то спрашивает у него, но из-за шума мотора ничего не разобрать. Будко наклоняется

к самому уху.

–Я задаю вопрос: вы четыре очка удержите?!

От этого непонятного вопроса Роман и вовсе перестаёт соображать. Какие ещё очки? Он

держит ствол, а не какие-то очки. Что это вообще такое? Будко повторяет одно и то же несколько

раз, прежде чем доходит, что речь идёт о давлении. Очки – это атмосферы! Ну, в конце концов, не

всем же быть настолько пожарно-грамотными! К тому же, откуда стволовому знать, сколько

атмосфер в струе: манометр-то на машине.

– Я не пойму, куда лить? – кричит Роман. – Надо на вышку лезть, а то вода кончится.

– Ничего, в резервной машине ещё полная цистерна…

– Но смысл-то какой?!

– Направляйте струю в швы между шифером, срывайте его. Дягилев, давай полное давление!

Ровно на одну минуту замысел начальника кажется даже остроумным. Давление плавно

возрастает. Вода лупит из брандспойта, как из пушки – рукав сильно тянет назад. Выпусти его, и он

заскачет, раздавая подзатыльники и уже многочисленным зевакам, сбежавшимся на вой сирены, и

хозяевам, которые на всякий случай, и, видимо, уже небезосновательно выносят вещи из дома, и

пожарным, и красивому начальнику лично. Митя помогает удерживать ствол, однако, как тут ни

измудряйся, а шиферу – хоть бы хны. Вода из цистерны вылетает за какие-то минуты. Будко лихо,

как пожарный барс, впрыгивает в кабину своей машины, подгоняет её задом вместо машины

первого хода, помчавшуюся за водой, и сбивает зеркальный шкаф с хрусталём, только что

аккуратно, как самую большую ценность, вынесенный хозяевами. Хозяева, вызвавшие пожарных

по блату, дико орут, и этот крик имеет для них самое счастливое последствие. Их отчаянные

возгласы, а также почти новогодний звон хрусталя пробуждает сознание истинного пожарного

Каргинского. Медлить, пожалуй, уже и нельзя. На чердаке занимается основательно. С другой

стороны крыши вырываются яркие высверки – огонь может перекинуться вниз на деревянные

стены дома или на другие постройки. Вернувшись в своё теперь ещё более бешеное и более

лихорадочное состояние, Каргинский уже не видит своего хитромудрого начальника. Он

приказывает снова надставить рукав и тянуть его на вышку. Теперь он сам чуть не с разбега

взлетает на крышу веранды, вышибает ногой и без того уже отрытую дверку и ныряет в густой дым.

Почти тут же с крыши слетает лист шифера, поддетый снизу – это отдушина, чтобы дышать. А

дальше – ещё проще. Роман и Митя, забравшиеся следом, скидывают вниз какие-то коптящие

картонные ящики, вонючие ватные матрасы, другую мелкую рухлядь и струёй воды в каких-нибудь

жалких пол-очка (если уж кому-то эти очки интересны) заливают деревянные балки и громоздкий

старый диван, который не сбросишь. Через десять минут команда уже не спеша, расслабленно

свёртывает мокрые рукава, не глядя на босса, грустно сидящего чистыми штанами на затоптанной

подножке машины.

По возвращении в пожарную часть Арсеньевич на той же машине резервного хода отвозит

сосредоточенного задумчивого Будко домой. Машины мыть не хочется. Помыть их можно и утром

до сдачи смены. А пока лучше прикорнуть хотя бы часика на два. Лучше-то лучше, а сами потом

почти до утра сидят, обсуждая этот пустяковый пожар. Начальнику ставится простой диагноз –

полный, окончательный дурак.

– И хозяева такие же дундуки, – добавляет Каргинский. – Ну, и сложили бы этот свой хрусталь

где-нибудь в сторонке. Кто его там возьмёт? Так нет же – снова в шкаф засунули…

На том-то и успокаиваются горячие пожарные сердца.

* * *

В части начинаются реформы. Укрепляя дисциплину, Будко перетрясает все караулы, и Роман

вместе с Андреем Коржовым оказывается в команде Фёдора Болтова.

В этом карауле всё как в другом, сопредельном государстве. Габаритный, объёмный и крепкий

Болтов своим подразделением не управляет, а вроде как верховодит. А если учесть, что он любит к

месту и не к месту затягивать своим дребезжащим басом «Хазбулата удалого», то можно

предположить, что он и в самом деле осознаёт себя не иначе, как лихим атаманом. На громадной

руке Болтова надпись, выколотая двухсантиметровыми буквами: «Жизнь идёт, а счастья нету».

Этот нательный плакат, видимо, свидетельствует и об объёме жизни Федора Болтова, и о размерах

несчастья, возможного только в такой великой жизни, и о самой твёрдости этой жизни, потому что

мягкий знак в слове «счастья» пропущен. И в себе, и в других Болтов выше всего ценит прочность

и ум. От подчинённых же требует не столько самого подчинения, сколько осознания того, что они

подчиняются умному человеку. Матерится Фёдор очень естественно и лишь в крайних,

ответственных случаях.

В первое же дежурство в обновлённом карауле Болтов приходит каким-то взъерошенным, как

огромный воробей.

– Что, Федя, жена, что ли, выгнала? – похихикивая и поправляя свой косой чуб, спрашивает

225

Бычков.

– Умный человек должен успеть смотаться за пять минут до того, как его выгонят, –

наставительно отвечает Фёдор… – Приветствую свежее подкрепление, – продолжает он, пожимая

руки Коржову и Мерцалову. – Как я понимаю, вас внедряют к нам для того, чтобы мы, видя такие

образцы, подзатянули свои глотки и меньше лакали всяческое пойло. Мудро поступает товарищ

Будко, очень мудро, – и, поворачиваясь, обращается уже к своим, – воспитывать вас надо,

воспитывать как сидоровых коз… Кстати, не зря я, видно, вспомнил о выпивке. Что-то давно уже

водочки не пил… Так что с сегодняшнего дня и начну… Васька, – говорит он Бычкову, – а не сгонять

ли тебе до магазина?

– Не-е, Федя, у меня и так руки трясутся, – жалуется тот. – Не дай Бог, выезд будет. Мне вообще

климат менять пора: утром трясёт, вечером качает.

– Да ты что?! Эти шпионы тебя уже завербовали? Нет уж, Васька, пока ты в нашем карауле,

тебя всё время трясти будет. Климат у нас крепкий, и это ещё вопрос, кто кого тут перевоспитает.

Шутки шутками, но после обеда, когда Будко исчезает и, по прогнозам, теперь уже до самого

утра, в карауле появляется водка. Всё происходит чин чином. И всё открыто. Разогревается суп,

разливается водка, все садятся и со смаком выпивают. Коржов присоединятся к ним с радостью –

здесь не то, что в карауле Каргинского. Роман отказывается наотрез.

– Молодец, стойко держится, – с усмешкой хвалит его Болтов. – Кто знает, может он-то и сломит

нас своим мужественным примером. Что ж, давайте выпьем за путь истинный и за то, чтобы

праведники, шагающие по нему, куда-нибудь приходили.

Быстрее всех пьянеет Чепилев, весь сморщенный, с пустыми мешками под глазами. Считается,

что теперь ему всё равно – вряд ли Будко простит подчинённому такие правдивые слова на

собрании. Хоть пей, хоть не пей – всё равно уволит. Так что, конечно, лучше пить. У Федора от

выпитого лишь глаза блестят, а у Чепилева уже странно дёргаются и ходуном ходят губы, наползая

друг на друга. Он уже мелет что-то трогательное о своём Савраске. На него машут рукой и

выталкивают из-за стола.

– Да не-е, мне сейчас-то ничего, – бормочет Чепилев, мутно глядя слезящимися глазами, – мне

бы к утру проспаться, чтобы старуха не увидела.

– Тебе хорошо, – с усмешкой замечает Болтов, – тебя хоть старуха гоняет, не даёт сильно пить.

– Теперь уж не гоняет, – безнадёжно сообщает Чепилев. – Только смотрит да вздыхает. Как-то

один раз говорит: «Эх, Коля, Коля, ну когда ты только кончишь пить?» А я ей: «Вот когда меня

вперёд ногами понесут, тогда и кончу. Только не забудьте на могилку стопочку плеснуть, может и до

меня просочится». Она говорит: «Дурак ты, Коля, совсем дурак…» Вот и всё. А что ей ещё

остаётся?

Чепилев сопит и с какой-то обидой заключает:

– Вот ведь какие люди бывают…

– Какие? – уточняет Болтов.

– Да такие вот балбесы вроде меня да тебя…

Болтов солидно гогочет – на слабых он не обижается.

– Да я-то что? – отвечает он. – Это у тебя никакого здоровья нет – сразу в штопор уходишь. Хотя

зачем оно тебе? Это моё здоровье дорого стоит. Я должен сохранять себя хотя бы для алиментов.

Как ни странно, но в карауле с этой выпивкой наступает вдруг какое-то умиротворение. Тут

невольно захмелеешь уже от самой атмосферы. Уйдя в спальное помещение, Роман достаёт книгу,

но сегодня хочется просто посидеть и подумать.

Время идёт. Лета нет как не бывало. Теперь уже осень… У них с Ниной выстраивается тут

какая-то новая жизнь, а прошлое медленно укутывается туманом забвения. Оглядываешься назад,

а прежние нервные события уже, как призраки. И какая разница: был ты там в чём-то виноват или

нет? Сегодняшняя жизнь выстроена совсем другим: собственным домом, снежными вершинами,

речкой Ледяной, пожарной частью со всеми этими новыми (и уже не новыми) людьми.

Под вечер в караульном помещении появляются два маленьких мальчика года по два – по три.

Удивительно, откуда они? Младший – как раз такого возраста, каким должен быть сейчас Юрка.

Роману от этого почему-то даже страшно к ним приблизиться.

– Внучата Каргинского, – поясняет Фёдор. – Он недавно к дочке ездил, а теперь она сама

накатила с этими гавриками. Между прочим, одинокая мамка, – добавляет он, обращаясь к

потенциальному жениху Бычкову, который, оказывается, недавно разбежался со своей Лариской,

собирающейся рожать.

– Хе… одинокая, – говорит Коржов, – всё равно у неё кто-нибудь есть.

– Ну зачем ты так… – с притворным укором произносит Болтов. – Они что же, все такие, что ли?

– Конечно все. Ну вот, смотри… Иди-ка сюда, – подзывает он старшего из детей.

Парнишка стеснительно подходит, остановившись в двух шагах от дивана.

– Как тебя зовут?

– Дима.

– Дима? Это хорошо, что Дима. А папка у тебя, Дима, есть?

226

– Нет.

– А тот дяденька, который вечером приходит?

– Дядя Гена? – спрашивает ребёнок.

– Ну конечно, дядя Гена. Он тебе папка? Не папка, значит? А тот, который… повыше или

пониже…

– Дядя Коля… Так он уже не ходит.

– Конечно, дядя Коля, – говорит вислоносый Коржов, смеясь и победно глядя на всех.

– Ну ты даёшь! – восхищается Болтов. – У тебя талант. Хоть кого расколешь. Тебе бы в НКВД

работать. Ну ты точно не в своё время родился.

Ободрённый поддержкой, Коржов начинает новый заход, чтобы повеселить караул ещё.

– Значит, дяди к вам ходят, а папки нет? – спрашивает он.

Дима грустно качает головой, стриженой лесенкой.

– А тебе настоящего папку надо?

Ребенок, насупившись, скребёт что-то на ладошке и как-то украдкой, почти незаметно, кивает:

надо.

– А этот тебе подойдёт? – спрашивает Коржов, указывая на Бычкова.

Дима оценивающе смотрит на кандидата.

– Ага, подойдёт, – говорит он, снова кивнув.

– Ну так и забирайте его, – «разрешает» Коржов, подталкивая к ребятишкам Бычкова.

Младший так ничего и не понимает, а Дима с загоревшимися глазами неожиданно для всех

хватает Бычкова за рукав и тянет, чтобы увести. Бычков растроганно и мягко, словно от лёгкой

щекотки смеётся – надо ж, как его оценили.

– Погоди ты, погоди, – со смехом говорит он, отцепляя его ручку, – скажи матери, что потом

приду, попозже.

– Когда потемнее будет, – поддакивает Болтов.

Дима обиженно и растерянно выпускает рукав.

– Иди, иди, – повторяет Бычков, смеясь и забавляя подвыпивший караул, – сказал же, попозже

приду.

Дима как-то деловито, как после принятого надёжного решения, берёт младшего братишку за

руку, доходит до двери, оглядывается ещё раз и с какой-то надеждой уходит.

«Эх, сволочи вы сволочи», – думает Роман, чувствуя от этого развлечения своих коллег-

пожарных надрыв в сердце. Да, младший как раз такой, какой сейчас и Юрка. А вот Серёжка

старше Димы. Пускает ли он теперь кораблики в ванной?

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Тишина

Роман сегодня на дежурстве, и Смугляна всё утро собирается засесть за учебники – сессия уже

не за горами. Но с утра она долго спит, потом затевает небольшую стирку. После стирки, чувствуя

усталость, решает немного прилечь и проваливается в сон едва не на два часа. Так да сяк, но

учебники ей удаётся разложить на столе лишь в четвёртом часу дня. Едва успев вчитаться в

первую страницу, она слышит на крыльце какие-то грузные шаги. Кажется, там кто-то разувается.

Она встаёт из-за стола, чтобы встретить неизвестного гостя, как дверь отворяется и в избу

вваливается большая, невероятно толстая старуха.

– Здравствуйте, – говорит гостья, тяжело дыша, – ходила вот в больницу старика навестить, да

устала. Дай-ка, думаю, зайду, отдохну.

– Отдохните, отдохните, – растерянно, ничего не понимая, соглашается Нина.

Старуха садится на стул, осматривается. Молчит и Смугляна, не зная, что сказать. Но гостью её

молчание не смущает. Чуть отдышавшись, она поднимается, проходит по комнате, заглядывает в

кухню, потом в спаленку.

– Однако я полежу маленько, – сообщает она и влезает на надсадно скрипнувшие полати, а,

немного повозившись там, просит, – набрось-ка мне что-нибудь на ноги…

Смугляна укрывает её ноги телогрейкой Романа и оторопело возвращается за стол. Не

проходит и двух минут, как за перегородкой уже слышится ровное освобождённое сопение. Нина

пришибленно сидит и ничего не поймёт. Эта беспардонная гостья кажется вроде некой неожиданно

заплеснувшей волны здешней жизни – своенравной и непреклонной, перед которой остаётся лишь

потесниться.

Какое уж тут чтение! Что ж, если в доме гостья, значит, согласно всем обычаям, надо ставить

чай – благо, что несколько дней назад Роман купил электроплитку, теперь не надо всякий раз печку

разжигать. Вода закипает быстро, чай заварен, а гостья всё ещё безмятежно посапывает. Может

быть, начать что-то делать, чтобы показать гостье её неуместное присутствие? Например, начать

227

готовить что-нибудь. Нина разминает и заливает кипятком брикет пшеничной каши. Снова

включает плитку, чтобы распарить крупу.

– Охо-хох, я уж и отвыкла на твёрдом-то спать, – бормочет, наконец, старуха за перегородкой, –

всю спину отлежала. Ты, чую, кашу варишь. Что ж, попробуем давай.

Садятся за чай и кашу, заправленную маргарином.

– Да уж, совсем плох мой кормилец, Илья Никандрович, – вздыхает гостья.

– Как это кормилец? – с недоумением спрашивает Смугляна.

– Ну так, а как же? Муж – он ведь завсегда кормилец. Помню, ещё полгода назад это было, не

спит что-то ночью, ворочается с боку на бок, встаёт, воду пьёт. Я его спрашиваю: «Чего не спишь-

то?» А он мне: «Умирать, видно, уже пора. Вот складу ещё одну печку и тогда уж помру. Плохо

только, что некому мне это дело передать. Никому не нужным оно оказалось». А летом твой Роман

как раз и приходит, предлагает, мол, научи печки класть. Будто призыв его услышал. Так мой-то

потом от радости снова целую ночь не спал…

Только теперь Смугляна понимает, что это за гостья. Правда, имени-отчества её не помнит.

Роман называл, да она запамятовала, не придала значения имени. Как раз её-то гостинцы муж и

приносил в больницу. Спасибо ей, конечно, но рассказы печничихи бесконечны и неинтересны, а

Нину ждут учебники. Гостья рассказывает о своей дочери, которая из-за несчастной любви едва не

отравилась эссенцией.

– Мы такое пережили, такое пережили, – говорит старуха, – а они, сучки, отраву пьют из-за

какой-то там несчастной любви…

Приближаются сумерки, и Смугляна, намекая на время, специально рано включает свет. Гостья

с недоумением смотрит в окно, потемневшее от света в комнате, и поднимается.

Встретив утром Романа, вернувшегося с дежурства, Нина, конечно же, первым делом

рассказывает о вчерашнем происшествии. Придя домой, Роман всегда садится чаевать. Без этого

простого ритуала трудно почувствовать себя по-настоящему вернувшимся. Жену он слушает,

благодушно посмеиваясь. Как ещё может вести себя Дарья Семёновна, если не с этой, как

выражается Смугляна, «чудовищной непосредственностью»? Просто надо привыкнуть к таким

людям, принять их, и всё. Им, пережившим многое, можно многое и простить. Рассказывая о ней,

Роман между прочим вспоминает и о том, что во время голода Дарье Семёновне приходилось есть

человечину. Смугляна от этого известия едва не захлёбывается чаем.

– Что?! – с ужасом произносит она. – А как же я теперь буду оставаться одна?

– Да ты не бойся, не будет она тебя есть, – смеётся Роман, – ты для неё невкусная, слишком

худая.

Ему и в голову не приходит, что Нина при таком разговоре обидится на «худую», а больше всего

на «невкусную». Резко сменив тему, приходится долго убеждать её в том, что как раз худые-то ему

и нравятся больше всего. Ну не все, конечно, а именно она. Она одна. К тому же, она не такая уж и

худая, а просто стройная. Запутав жену и запутавшись сам, Роман кое-как добивается её улыбки

сквозь слезы. Заглаживая эту нелепую размолвку, он предлагает Нине сходить в лес и пособирать

что попадётся – ягод или грибов, хотя дома у него работы невпроворот.

Лес находится за огородами той улицы, на которой расположено государство Демидовны. Он

начинается сразу стеной: хватит и нескольких шагов, чтобы затеряться в нём. Глухая тишина,

крепкий дух брусничника, хвои, стланика, кажется, уплотняют его ещё больше. Сегодняшний день,

как и обыденный, среднестатистический байкальский день, смурый, место солнца на туманном

небе не угадать, и в лесу под толщей хвои и листвы впору ходить с фонариком. Трава тёмная и

массивная. А паутина между некоторыми ветками столь туга, что, попав в неё лицом, не сразу

глаза продерёшь. Находясь в таких плотных объятиях тайги, не подчиниться её воле нельзя.

Странной кажется самоуверенность какого-то человека, который, испытывая бриткость топорика

или ножа-тесака, срубил у тропинки молодую ёлочку. Как он не боится ничего?

Роман и сам не замечает, как здесь, на Байкале, у него складывается нечто вроде философии

обязательного сживания с окружающим. Ничего не придумывая специально, а лишь осмысливая

свои шаги, вызванные необходимостью, он понимает, что и его пробежки по берегу босиком

(поближе к земле и природе), и неспешные прогулки по берегу в поисках затейливых деревяшек, и

само проклёвывание различных фигурок из вычурных находок – и есть суть этого сживания.

Примерно так же сживается он с выберинцами. Ведь даже дела в пожарке ему уже не совсем

безразличны. Эту свою странную причастность он впервые с удивлением открыл в себе,

возвращаясь с собрания, на котором появился Будко. Остановившись тогда на висячем мосту и

глядя оттуда на свой дом, окруженный кедрами и берёзами, он понял, что всё это постепенно

становится своим. Уже скоро берёзы пожелтеют и будут видны издалека, а кедры покажутся от

этого ещё темней. Будь в этом году урожай то, по уговору с соседями, им достались бы шишки трёх

кедров. Странно, что ещё совсем недавно в его жизни был город, автобусы, пыльный воздух,

бензиновый перегар, а теперь – кедры, берёзы, деревянный дом и вот эта стремительная вода под

мостом.

Смысл этой всеобщей сживаемости очевиден. Поток окружающего, если ты сольёшься с ним,

228

обязательно поддержит тебя, избавит от болезней, сделает жизнь удачней. В этом смысле Роман

намного опережает Смугляну, которая остаётся как-то наособицу – здешних людей она не

понимает, и те в ответ словно не видят её. Некоторые их поступки бывают настолько непонятны

Смугляне, что Роману приходится растолковывать их. Возможно, из-за этого дисбаланса со всем

она и болеет постоянно. Неизменно закутанная, нахохленная, она, кажется, всё время ходит по

границе с простудой. Пробежки или хотя бы небольшая утренняя зарядка с обтиранием ей не по

силам. Однажды в стопке её учебников Роман находит книжку об уходе за грудными детьми,

которую Нина читает тайно. Желание ребёнка у неё всё больше и больше. Только к желаемому ей

хочется пройти напрямик. А ведь в данном случае это невозможно.

– Культурный человек простужаться и болеть не должен, – внушает ей Роман. – Если ты

знаешь, что какие-то обстоятельства опасны для здоровья, то должна их избегать. Всё твоё

здоровье у тебя в сознании, в голове.

Соглашаясь с ним, Смугляна со слезами на глазах твердит, что болезнь её запущена настолько,

что пробежки и всякие там ополаскивания даже вредны. Помочь ей могут лишь хорошие лекарства

и врачи. Сейчас главное – избежать осложнений и не доводить дело до операции. Если случится

операция, то о ребёнке придётся забыть. Врачи так и говорят.

Вначале чёрные, как угольки, ягодки черники Роман и Нина складывают, конечно, на язык.

Однако уже часа через два они не только наедаются ягоды, почернев губами и пальцами, но и

набирают трехлитровую банку: черники в этом году полно. А вот грибы приходится поискать.

Каждую новую находку Смугляна встречает радостными восклицаниями, так что Роман волей-

неволей замечает, что тут-то она куда удачливей его. И это здорово! Не надо, чтобы «баланс»

сживания с миром находился на его стороне, пусть Нина тоже подтянется в этом. Лес сегодня

благоволит к ней, принимает её! Это ли не добрый знак того, что окружающее начинает ей

помогать? Сам не осознавая того, Роман даже пытается как-то попридержать собственную грибную

удачу, чтобы побольше оставить для жены. Идёт следом за ней, не спешит. Найдя гриб,

внимательно осматривает его, тут же срезает всё гнилое и червивое. Никто не учил его собирать

грибы, чистя их сразу на месте. Но это же разумно: зачем из леса нести лишнее, нужно брать лишь

необходимое. Да это и удобней – зачем тащить домой ненужный груз, ненужную работу?

Неторопливо переходя с места на место, он то и дело слышит от Нины: «Ух, какой славный

грибочек! Вот грибочек так грибочек…». Что ж, удача ей нужна ещё и для того, чтобы почувствовать

свою знаочимость.

Время клонится к вечеру. Сумка Нины уже совсем отяжелела. Роман забирает её – да уж,

поднабрала, с его урожаем не сравнить! Молодец! Пусть погордится…

В какую сторону идти, определяют не сразу. В лесу сыро и зябко. По небу, клубясь, тащатся

низкие тучи. И это самый верный ориентир – облака идут с Байкала. Родившись там, они ещё

водянисто-слоистые, как чайный гриб в трёхлитровой банке, толстые, многоярусные, тёмные и

ядреные. Это потом, удалившись от озера, они станут светлее и выше.

В посёлок Мерцаловы входят в сумерках, и идут уже вдоль тёплых прямоугольников окон.

Усталость такая, что если бы не волчий голод, то сразу бы упали и отключились. А готовить нужно

именно грибы – нечищенными их не оставишь. В тепле да в куче они за ночь будут съедены

червями. Лишь ополоснув свои, уже готовые грибы, Роман принимается за собранное женой. Сил

Смугляны хватает лишь на то, чтобы сидеть рядом и наблюдать. Ещё в лесу у Романа

закрадывалось подозрение, что она собирает всё, что находит, но поучения обидели бы её, да и

уменьшать её удачу не хотелось. Но куда денешься теперь? Большинство её грибов червивы, уж

не говоря о куче несъедобных. Конечно же, надо относиться к этому снисходительно, занимаясь

работой без всяких комментариев. Однако Нина видит, что почти весь её урожай уходит в отвал. Ей

обидно и без всяких его слов. Очень часто она упрекает его в желании верховодить, быть правым

во всём, но сейчас-то он молчит. За него говорят её урожай, откидываемый в сторону. Не станешь

же травиться и есть червей лишь для того, чтобы показать чью-то правоту…

Конечно, на ужин им вполне хватает и того, что остаётся, но Роман расстроен за Смугляну.

Может быть, в ней самой есть какая-то тайная червоточина? Ведь в жизни ничего не бывает просто

так. Или тут виной всего её пассивность? Ей нужны не только лекарства, но и напряжение, работа

над собой. Вжиться во всё, что тебя окружает, можно только так.

Утром Нина поднимается разбитой, нездоровой. Состояние вялое, делать ничего не хочется.

– Мне нужно в больницу, – тихо сообщает она, – со мной явно что-то не то.

Роман видит это и сам.

– Давай, я свожу тебя на велосипеде, – предлагает он.

– Да ты что? Мы же весь посёлок усмешим.

– А-а, пусть смеются…

Роман выводит велосипед на дорогу. Смугляна подсаживается на раму, прижимается спиной к

груди мужа, и Роман даже через одежду ощущает её жар – неужели снова какое-то обострение?

Но ведь вчера всё было так хорошо. Или не было? Может быть, он это хорошее просто придумал,

потому что хочет хорошего?

229

Нина уходит в больницу, Роман ждёт на улице, сидя на велосипеде у белёного штакетника.

Спешить никуда не хочется. Ему кажется, что если сейчас спокойно сидеть и ждать результата, то

результат будет лучше. Сегодня он собирался засыпать завалинки опилками, которые уже высохли

под навесом. Но эта работа недолгая – успеет.

Смугляна выходит с поникшей головой. У неё снова обострение, нужно ложиться в больницу.

– Ну что ж, – даже как-то спокойно соглашается Роман.

Вернувшись домой один, он раскрывает чемоданы, подбирает для жены бельё, какое она

наказывала, и вдруг на мгновение ловит себя на недоумении: «А отчего это я роюсь в трусах и

рубашках какой-то женщины?» Удивительно, что он именно так и думает – «какой-то». Но почему,

почему она так и не становится своей?!

Нина, вышедшая к мужу за пакетом, улыбается виновато и обиженно. Два больничных халата,

надетых один на другой, и аптечный запах окончательно отшвыривают её от души. Она и в этот раз

обещает выздороветь поскорее.

– Тебе завтра что-нибудь принести? – вздохнув, спрашивает Роман.

– Не приходи завтра. У тебя столько дел.

– Хорошо, – грустно, но с охотой, в которой не хочется сознаваться даже себе самому,

соглашается он.

На самой нижней точке моста Роман останавливается и долго смотрит на воду Ледяной,

пытаясь увидеть рыбу. Нет, не видно там рыбы…

* * *

Просыпается Роман от тишины. Единственный звук в доме – то же тиканье ручных часов.

Вероятно, не будь этого еле слышимого звука, и сознанию не за что было бы зацепиться, чтобы

вытянуть себя в реальность. Однажды Роман планировал-спорил с Ниной, что купить в первую

очередь, если у них, наконец, появятся деньги: холодильник или телевизор. Так вот, оказывается,

не то и не другое. Самое необходимое для них сейчас – это обычный транзисторный приёмник.

Они уже глохнут тут от тишины, о которой так мечтали в городе, и тупеют от недостатка

информации. Удивительно, что тишина обладает каким-то наркотическим свойством: она давит, но

её не хочется нарушать. Она втягивает в себя всё больше и, кажется, постепенно сводит с ума.

Сегодня Роман и себя самого с большим трудом выгоняет на пробежку и, пока бегает, созревает

окончательно: приёмник нужно всё-таки купить! Вернувшись в дом, он, отодвинув планируемые

дела, вытряхивает из кошелька весть наличный капитал. Набирается тридцать два рубля. А ведь

ровно столько, из рубля в рубль, стоит транзисторный приёмник, стоящий на полке промышленного

магазинчика, рядом с которым они живут. Это последние деньги, и если их потратить, то останется

лишь мелочь, которой не хватит и на булку хлеба. Этот расчёт отрезвляет. Роман прячет деньги, но

мысль, что если взять их, пойти в магазин и уже минут через пятнадцать, а то и меньше заполнить

звуковую пустоту вокруг себя голосами людей, музыкой, новостями, не даёт покоя. Это не

сравнится даже с хлебом. А, кстати, каким сюрпризом станет эта покупка для Смугляны! Он

специально не скажет ей о приёмнике, пока она в больнице, но когда, вернувшись домой, Нина

услышит в своём обычно беззвучном доме музыку, то будет просто в шоке!

Роман на большие шаги идёт в магазин, но, к его огорчению, дешёвый приемник, которым он

давно уже любуется на полке, единственный и неисправный. Продавщица, полноватая,

добродушная женщина, сидящая в полутёмном, сыром магазине в какой-то оранжевой, чуть ли не

железнодорожной жилетке, предлагает ему другой приёмник, за шестьдесят рублей. Конечно, это

уже приёмник так приёмник, который, наверняка, и волн ловит куда больше, да на что его купить?

Роман лишь виновато вздыхает, разводит руками и уходит.

В глухой молчаливый дом его, кажется, и ноги не несут. Издали он видит на дороге какую-то

зелёную бумажку, а, подойдя ближе, испытывает нечто вроде тягучего столбняка – на укатанной

песчаной дороге не только зелёная, но ещё несколько синеньких и даже одна красненькая бумажка

– десятка. Деньги, лежащие ворохом, нехотя шевелит воздух. Роман оглядывается по сторонам,

пытаясь понять, кто потерял деньги, но и на улице, и на берегу – ни души. В одно мгновение, в

течение которого он подбирает деньги, переживается целая эпоха нравственных падений и

подъёмов. Что делать с находкой? Повесить у магазина объявление? Или смолчать? Конечно, по

совести-то надо найти владельца, но, с другой стороны, кто ещё в посёлке так нуждается сейчас в

деньгах так, как они с женой? Может быть, такое везение выпадает им не случайно? Да ведь

теперь у него может хватить и на приёмник за шестьдесят рублей. Или не хватит? Сунув деньги в

другой карман, чтобы не перепутать со своими, Роман как можно спокойней, чтобы не вызвать

подозрений у какого-нибудь случайного прохожего, шагает к своей ограде. Домашний пересчёт

ввергает в растерянность – ровно тридцать два рубля! Удивляет и другое совпадение: найденные

купюры точно такие же, как у него. Их можно даже сравнить. Роман суёт руку в карман со своими

деньгами, но там пусто! «Потерял!» – ужасается Роман, потрясённый тем очередным, уже

совершенно невероятным совпадением, что, оказывается, можно одновременно потерять свои

230

деньги и найти чужие. Сегодня что, день какой-то аномальный? Запустив пальцы в волосы и сжав

голову, Роман минуты две смотрит на деньги, пока не узнаёт их – да они же свои и есть! Сначала

он их потерял, а потом нашёл. Теперь остаётся пережить лишь это очередное, но вполне законное

потрясение своей тупостью. Ситуация не кажется даже смешной. А вообще-то ему просто повезло,

что найденные деньги оказались своими. Нашёл бы чужие, то вряд ли бы вернул, потому что денег

страшно не хватает. А если б не вернул, то, потом съела бы совесть… Да уж, жизнь испытала его

на пустяке, показав, каков он на самом деле. Как быстро решил он выбор в свою пользу и даже

оправдание успел найти – они самые нуждающиеся! И сколько же дней его совесть могла бы

довольствоваться таким доводом? Ситуация с расчётом не столько смешна, сколько унизительна –

ведь надо же было из-за этой мелочной суммы пойти на сделку с совестью! Вот что значит тишина

и замкнутость… Приёмники по тридцать два рубля есть в другом магазине, который в центре

посёлка – надо всё же съездить и купить. «Жаль, конечно, что не вышло купить этот, за шестьдесят

рублей, – думает Роман, – жаль, что всё так нелепо сорвалось…» И после этой мысли ему уже не

остаётся ничего, как развести руками перед самим собой.

Приёмник, купленный в центре посёлка, он включает прямо перед прилавком, да так с музыкой

и выходит на крыльцо. И снова совпадение, но теперь уже вполне «нормальное» – как раз пикают

сигналы точного времени. Теперь чуть-чуть отстающие часы можно подвести по общему времени

страны и всего мира. До этого он мог проверить их лишь в пожарке. А теперь пожалуйста – в

любое мгновение! Ну до чего ж удобно! Нет, таить такую важную покупку от жены нет никаких сил.

Ведь это всё равно, что жить с ней в разных измерениях. Да и зачем ждать её выписки? Он

разыграет и обрадует её иначе: вызовет сейчас из палаты и, когда они будут сидеть на скамейке,

незаметно включит спрятанный приёмник, делая вид, что не понимает, откуда что звучит. .

В приёмной больницы Роману встречается молоденькая медсестра, уже знающая его в лицо и

спокойно сообщает, что Мерцалову ещё вчера вечером увезли на «скорой» в райцентр.

– У неё серьёзное осложнение, – говорит она, – возможно, потребуется операция.

Это как раз и есть самое страшное для них. Снова вспоминаются слова врачей, переданные

Ниной: «Если дело дойдёт до ножа, то детей у вас не будет». Стоя на улице с велосипедом, на

руле которого висит сумка с приёмником, Роман не знает, что делать. Ехать к ней на поезде в

райцентр за шестьсот километров? Денег нет, да и чем он там ей поможет? А если просто

напиться? Так ли уж он прав, осуждая пьющих? Жизнь может так повернуть, что не хочешь, да

запьёшь. Хотя, этот вариант всё равно не для него. Спиваются от слабости. Водка в таких случаях

не спасает, а лишь добавляет проблем. Спасение тут, как обычно, в самообладании и в той же

работе. К тому же, кто знает: а вдруг обойдётся без операции? А он возьмёт и накушается зря.

Вернувшись домой, Роман засыпает завалинки опилками и закрывает досками. Работает через

силу – обычного азарта нет. Дел невпроворот – всего не переделаешь. Как далёк он от Ильи

Никандровича или Демидовны, обладающих каким-то изначальным врождённым трудовым

инстинктом. Ему же во всём нужен смысл. Сейчас смысл всех его трудовых подвигов в создании

нормальной семьи. А если из этой семьи ничего не выходит? Что тогда? Ох, как не любит он таких

унылых, каков сейчас сам, как не по душе ему нытьё Серёги Макарова. «Возьми и стряхни всё это

с себя, – говорил он ему, – ведь у человека столько разных возможностей». Вот и попробуй –

стряхни тут, воспользуйся собственным советом…

Некоторое успокоение приходит лишь вечером, когда уйдя в сарай и, повернув лампочку под

эмалированным уличным абажуром, подобранным на мусоре, он включает свет, настраивает

приёмник на спокойную, вроде как вечернюю музыку и возвращается к деревянным фигуркам.

Приёмник теперь словно привязан к нему – всюду рядом. Радиостанция «Маяк» целый день

сообщает о всяких больших успехах, происходящих в стране, о визитах правительств, о дружбе с

другими странами. Хорошо было бы иметь в этой большой жизни какое-нибудь значимое, своё

дело.

Жаль, конечно, что у нас в стране нет пока того, что передаёт радио, о чём поётся в песнях, о

чём говорится по телевизору, рассказывается в газетах. То есть, нет у нас, например, того

яростного комсомола, который нам хотелось бы иметь, нет ещё, как говорят, «кое-где имеющихся

недостатков», а есть самые натуральные и многочисленные прорехи. Но ведь всё это преодолимо,

всё, о чём мы мечтаем, настанет обязательно. «Ну, вот взять хотя бы мою маленькую, частную

жизнь, – рассуждает Роман. – И в ней не всё так, как я бы хотел, но я обязательно сделаю всё, как

надо, всё вытяну. И без хорошего настроя мне не обойтись. Точно так же оптимизм необходим и

всей стране. Вот потому-то у нас и даётся этот настрой на преодоление». Смешно вспоминать

прогнозы бывшего тестя Ивана Степановича, что Советский Союз вот-вот развалится. Да как же

это такая громадина может развалиться!? С чего? Всё будет, как надо. Вот только не делали бы

Смугляне эту чёртову операцию…

* * *

Дежурство выдаётся спокойным – за день ни одного телефонного звонка. Будко в

231

командировке, а пожарные без него теперь спокойны и расслаблены, тонус ослаблен.

Телефон вздрагивает под вечер. Трубку спокойно и даже с некоторым недоумением поднимает

Федор Болтов.

– Ой, вас так плохо слышно… Да, так точно, мадам, это пожарная часть, – отвечает он под

настороженными взглядами. – Мерцалов? Так точно, мадам, боец Мерцалов сегодня на дежурстве.

Федор протягивает трубку удивлённому Роману и уступает место за столом. Понятно, что

звонить ему тут может только Смугляна. И, конечно, не надо было бы Фёдору так развязано

разговаривать с его женой. Однако в трубке оказывается голос медсестры из районной больницы.

– Ваша жена просила вам передать, – говорит она, – что у неё всё закончилось нормально.

– Что? Что у неё закончилось? – кричит Роман, перебивая тишину, съедающую в трубке все

звуки.

– Операция закончилась успешно, – старательно выговаривая слова, сообщает медсестра, – не

волнуйтесь.

– Что-о?!

– Не вол-нуй-тесь…

– Так операция была?

– Уже бы-ла….

Роману кажется, будто он прирастает к табурету. Всё пропало – детей у них не будет и, значит,

не будет уже ничего… Теперь всё определённо и всё безнадёжно. Роман невольно ловит себя на

каком-то изменении собственного лица, оно как будто само собой стягивается холодной судорогой.

Кажется, с лица уходит кровь. Нечто похожее было в городе, когда он почувствовал поседение

волос на голове.

– Ну и что? – спрашивает Федя, не понимая о чём нужно спрашивать.

– Да так, ничего, – отвечает Роман, неточно, со стуком роняя трубку в гнездо.

Скрывая странное непослушное лицо, он поднимается и уходит в спальное помещение. Слёзы

подкатывают так близко, что их уже, кажется, нельзя предотвратить. Только этого ему ещё и не

хватает. Хорошо бы сейчас уйти из части. Роман подходит к начальнику караула.

– Фёдор, отпусти меня с дежурства, – просит он, равнодушно глядя в сторону, – отдежурю потом

один раз в другом карауле.

– Хорошо, иди, – даже как-то слишком легко соглашается тот, не решаясь спрашивать о

причине.

– Ты мне должен десять рублей, – тут же повернувшись к Бычкову, напоминает Роман.

– У меня сейчас нет десяти, – смешавшись, отвечает тот.

Повернувшись боком на диване и распрямив ногу, он вытаскивает из брюк кошелёк с застёжкой

шариками, вынимает пятёрку. Роман берёт пятёрку и, заметив в кошельке тройку, забирает и её.

– Ты чего это?! – возмущается Бычков.

– Только не надо возражать, – произносит Роман какую-то совершенно чужую для него фразу, –

хорошо? Я спрашиваю, хорошо?

Бычков видит его побледневшее лицо и опускает взгляд. В части уже все знают, как однажды

Роман ударил завхоза ОРСа Старейкина. Ударил всего один раз. И говорят, теперь Старейкин

закрывает своим работникам наряды по самым справедливым расценкам.

– Хорошо, – соглашается Бычков.

– Вот так-то лучше. За тобой ещё два рубля. Не забудь. Хорошо?

– Не забуду.

Сначала Роман отправляется в магазин, всю дорогу пытаясь сохранять на лице ту мёртвую,

жёсткую корку, которая помогает удерживать слезы. Удивительно, что это удаётся долго. По пути из

магазина становится ещё хуже: бутылка водки, болтающаяся в кармане, подстёгивает жалость к

себе. Но ему, пожарному в кирзачах и в синих форменных галифе, было бы позорно идти по улице

с мокрыми глазами. Войдя, наконец, в ограду, он стискивает голову ладонями и опускается на

крыльцо. Но слёз уже почему-то нет. Что с ними стало внутри – не понятно. Он встаёт, проходит по

двору, перебирая взглядом всё своё хозяйство. Будущего здесь нет. В городе, где у него живёт

собственный ребёнок, будущего больше. Роман входит в дом, скоблит ножиком мягкий

алюминиевый колпачок с буковками на голышке бутылки, чувствуя, что на самом-то деле пить ему

не хочется: зачем к одной гадости добавлять другую? Но так делают многие, когда им плохо.

Попробует и он. Наверное, лучше всего хлопнуть сразу целый стакан. Но со стаканом не выходит.

Водка очень тёплая и противная. Задохнувшись с первого глотка, оттого что водка попадает куда-

то «не в то горло», Роман несколько минут сидит, откашливаясь. Наконец, жжение в глотке утихает,

и со второй попытки удаётся влить в себя весь стакан. А через час без всякой закуски оказывается

опустошённой и вся бутылка. Водка выпивается с отвращением, как горькое лекарство, которое

нужно обязательно принять. Тут же за столом и засыпает. Двери в сени и на улицу открыты

настежь, приёмничек орёт на полную громкость длинным, бодрым концертом Иосифа Кобзона.

Никто к Роману не заходит. За эти часы мимо дома и проходит-то лишь два или три человека…

232

* * *

Через две недели Роман привозит Смугляну из райцентра. Почти всё время пока они едут по

длинной, но ровной асфальтовой дороге, тянущейся по берегу Байкала, Нина молча смотрит на

озеро, безразличная ко всем масштабным красотам за окном. Больной темы они не касаются ни в

дороге, ни дома. Всё идёт, как шло.

До сессии Смугляне остаётся лишь неделя. Она углубляется в чтение, но иногда, оторвавшись

от книг, начинает плакать. Роман не спрашивает её, о чём она плачет – понятно и так.

На животе Нины остаётся прямой поперечный шрам, который, как утешили врачи, со временем

затянется и станет незаметным. Лишь через несколько дней жена рассказывает, что операция

была напрасной: разрезали, посмотрели и, не обнаружив предполагаемого, зашили. Во время

операции она всё хорошо слышала и, кажется, даже догадывалась, что они делали в животе, хотя

чувствительности там не было. За действиями врачей наблюдала группа студентов. Все –

ровесники Нины. Они смотрели жалостливо на неё, а она жалела их. Жалела за то, что им

приходится всё это видеть. Тем более, что один паренёк свалился в обморок. Каждое действие

хирурга комментировалось студентам. По этим-то сконфуженным объяснениям Смугляна и

поняла, что операция не имела смысла. Потом особенно усердные утешения сестры и отдельные

осторожные слова окончательно убедили её в этом. Хотя, конечно, никто из врачей не признался

ей в этом прямо.

– Ничего себе! – возмущается Роман. – Выходит, ты была у них чем-то вроде наглядного

пособия?

– Выходит так.

– Постой-постой, – постепенно доходит до него, – но если операция была напрасной, то можно

считать, что её вроде и не было? Значит, ситуация не изменилась, и у нас всё ещё небезнадёжно?

– Я просто не хочу ни о чём сейчас думать, – говорит Нина. – Знал бы ты, как мне надоели эти

больницы, эти запахи, эти уколы, эта боль. Я просто хочу немного отдохнуть.

– Хорошо, отдохни. Но, отдыхая, укрепляй общее здоровье. Всё-таки бег и закаливание тебе не

помешают.

Бедной Смугляне кажется, что в этой её несчастной жизни не ожидается никакого просвета.

А в принципе, безвыходных ситуаций нет. Если у Смугляны ничего не получится, есть и другой

выход. Можно просто съездить в детский дом и взять ребёнка оттуда. Надо только узнать, где он

находится. Съездить, хотя бы посмотреть, а там уж видно будет. Но это не сразу. «Может быть, мы

ещё и сами с усами?» *7

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Своё небо

Очень скоро становится как-то уже и не до закаливания. Во всяком случае, наиболее

подходящее время для него минуло, хотя никакой видимой стыковки зимы с летом незаметно. Две

сестрицы – недельки, летняя и осенняя, различаются, лишь если их сличать по календарю. Обе –

серые, промозглые, невзрачные. Обе – ну просто тьфу! И, наконец, когда в уже полноправно

зимнее, но всё ещё относительно тёплое время с неба глухими бесформенными лафтаками

парашютирует снег, сомнений не остаётся: это – зима. Правда, зима какая-то не совсем сибирская:

влажная и слишком уж многоснежная. Первому морозцу Роман радуется, как какой-то

неожиданной помощи – с холодильником теперь можно и обождать. Новое «приобретение»

хочется тут же апробировать. Купив сразу двух уток, Роман оставляет их в сенях на окне. Утром,

уходя на дежурство, проверяет качество морозца, потыкав тушки пальцем, и разочарованно

констатирует, что этот холодильник пока не работает. Бедных стылых уток приходится тут же

упаковать в целлофановый пакет, потом – в тряпичную сумку, а сумку зарыть в снег у крыльца.

Иначе они не доживут и до его возвращения с дежурства.

Вернувшись через сутки, Роман обнаруживает развороченный сугроб со следами крупных

собачьих лап. У самого крыльца валяются разодранные сумка и целлофан. Собака, осилившая за

один присест пару уток, посетила хранилище ночью и, судя по всему, откушала тут не спеша. Она

вроде как даже не воровала их, а пришла, угостилась и, не скрывая следов, удалилась домой

через огород. Этой гостьей, без сомнения, была молодая жизнерадостная овчарка соседа-майора.

Только что, когда Роман проходил мимо Захаровых, она с сытым удовольствием облаяла его от

ворот, хотя раньше обычно помалкивала. Благодарила, может быть?

Роман, сплюнув с досады от этого предательского «холодильника», стучит ногой по ступеньке

крыльца, обколачивая снег с кирзачей, и входит в дом.

Нина сидит на корточках у печки со спичками в руках.

– Всё – обворовали нас начисто, – говорит Роман, со скрипом стаскивая у порога мокрые

233

сапоги.

Смугляна, уже зная про ограбленный сугроб, думала, что муж будет расстроен, но, видя сейчас

его неожиданную улыбку и смеющиеся глаза, радостно поднимается навстречу.

– Лает теперь довольнёхонькая, – продолжает Роман. – Чего бы и не погавкать на сытый-то

желудок? Вон, слышишь, как снова заливается на кого-то? Да радостно-то, радостно-то как!

Нина прижимается к его груди, ощущая щекой холодную пуговицу на форменной тужурке.

– Какой же ты хороший у меня, добрый…

– А давай-ка тоже заглотим чего-нибудь.

– Только чай… Уток же нет. Уплыли…

И они снова смеются. Чай разогрет, тугой чёрный хлеб порезан. Они садятся за стол и опять же

слышат знакомый восторженный лай.

– Вон, слышишь? – говорит Роман, кивает в окно. – Нет, но за что же она меня-то, кормильца,

облаяла? Может её ещё и чаем напоить?

Смугляна фыркает с полным ртом. И потом из-за этого небольшого происшествия весь день

выходит у них таким радостным, каких, к сожалению, бывает не много. Да, теперь они уже могут

шутливо и беззлобно называть «несчастной» собаку, сожравшую нешуточные для них запасы.

Теперь, уж хотя бы на питание, денег хватает. Подработки Романа там да там всё же позволяют им

вырваться из полного безденежья. Жаль только, что стать печником так и не удалось: Илья

Никандрович болеет и всё никак не поправится.

Подработка по домам помогла и в другом: со многими хозяевами Роману удалось выгодно

договориться о продуктах. Яйца они покупают теперь у одинокой соседки Зои Тимофеевны, сухой,

узенькой, настолько прокурившейся старушки с пористым лицом, что никотином от неё несёт, как

от бычка из пепельницы или как от губки, напитанной старым загустевшим дымом. Она-то как раз и

растолковала Роману в первый его приезд в Выберино, где живёт Демидовна.

Картошку Роман покупает, само собой, у Демидовны. В один осенний день, придя с утра, чтобы

поменять электропроводку в одном из подразделений её государства, он застаёт хозяйку за копкой

картошки на высокой гряде из лесной земли. Демидовна рада появлению свидетеля, потому что не

поделиться с кем-нибудь восторгом от такого могучего урожая – всё равно что этого урожая не

иметь. Чтобы лучше обозреть гряду, Роман поднимается на две ступеньки лестницы. Ботва

картофельных кустов похожа на кустарник со стеблями толщиной в палец. Демидовна копает лишь

четвёртое гнездо, а рядом с ней уже три полных ведра крупнейшей диковинной картошки: с гнезда

выходит чуть не по ведру! Земля на гряде настолько рыхлая, что Демидовна даже не подкапывает

гнёзда, а просто, ухватившись за ботву, вытаскивает на поверхность всё гнездо и подбирает

вылетевшие картофелины. Потом всовывает руки в податливую почву, как в какую-то квашню, и

выворачивает остатки. Со стороны Роману кажется, что вся земля этой гряды просто нашпигована

картошкой, поднявшись от неё опарой.

– Вот картошечка так картошечка… – даже с недоумением, как от какого-то сюрприза, твердит и

сама Демидовна уже, казалось бы, видевшая за свою жизнь какие угодно картофельные чудеса.

Роману она вручает один из самых впечатляющих экземпляров, чтобы подивить Нину. И та не

верит потом тому, что видит. Смешно смотреть, как чистит потом Смугляна этот «картофан»,

который не удержишь в руке. Он как дыня лежит на столе, и жена скоблит его то с одной, то с

другой стороны. И кто бы мог подумать, что, оказывается, можно объесться одной картошиной на

двоих!

Традиционное утреннее чаепитие заканчивается, пора уже браться за нескончаемые даже

зимой домашние дела.

– Кажется, идёт кто-то, – вдруг говорит Смугляна.

– Где?

– Да вон, в окне мелькнул.

На крыльце слышатся шаги, потом перемещаются в сени, открывается дверь. На пороге

Демидовна.

– Здравствуйте вам, – говорит она каким-то упавшим, тусклым и отчего-то совершенно

траурным тоном.

– Здравствуйте, – отвечает Роман, пытаясь отогнать ненужные мысли. – Нина, давай-ка снова

чайник на плиту…

– Ой, да не до чая мне, – отмахивается Демидовна, – мне надо дальше бежать. Меня же Дарья

Семёновна отправила. Ты, Роман Михайлович, ничего ещё не слышал?

– Нет, не слышал, – отвечает Роман, цепко всматриваясь в гостью и уже догадываясь обо всём.

– Илья Никандрович же помер…

– Когда? – лишь автоматически уточняет он.

– Вчерась. Сёдни его домой привезли. Сейчас дома в гробу лежит, зайди, простись.

– Конечно, конечно, – кивает Роман, чувствуя какую-то твёрдость в сердце, как жемчужинку в

раковине.

– Вот так вот… – задумчиво, несмотря на спешку, произносит Демидовна, словно посыпая свою

234

весть неким порошком душевной горечи.

– А я ведь к нему так ни разу и не зашёл… Дела эти замотали…

– Ой, да в последнее время было не понять: то ли он дома, то ли в больнице лежит. Я уж не

помню, сколько раз его и клали.

Несколько минут после ухода Демидовны Роман сидит и молча смотрит в окно, не осознавая,

что там видит. Вот и нет последнего печника в Выберино.

…Войдя в ограду Ильи Никандровича с воротами, непривычно и жутковато открытыми настежь

так, словно теперь вся прошедшая жизнь старика открыта и доступна без утайки всем, Роман

замечает движение в окне тепляке. Там сидят, пьют чай незнакомые люди, наверное, какие-нибудь

приехавшие родственники Ильи Никандровича. Выходит из дверей и, не заметив Романа, уходит

куда-то в огород один из его сыновей: высокий, худой и сутулый – кажется тот, кто работает

инженером на комбинате. В это же время в доме слышны причитания Дарьи Семёновны. Значит,

идти нужно туда. Там, наверное, тоже люди, обычно замершие вокруг гроба посредине комнаты.

Роман входит в избу, однако там лишь одна большая грузная Дарья Семёновна, сидящая у

изголовья сухого, почти потерявшегося в гробу, покойника.

– Ой, кормилец ты наш, – в одиночестве, отчаянно и от всей души причитает Дарья Семёновна,

– как же жить-то мне теперь без тебя? Опора ты моя несокрушима-а-я… Скала ты моя гранитна-а-

я…Сколько же ты вынес-то всего, сколько ты пеорежи-ил… Как же я буду-то без тебя, дорогой мой,

любимый Ильюшенька-а? Уж как сладко жилося-то мне с тобо-ой… Как же любила-то я тебя-я…

Как же терпел-то ты меня, дуру старую, непонятливую-ю… Уж каким строгим да властным

мужчиной-то ты бы-ыл! Если уж бывало, что скажешь, так скаже-ешь! Если уж прикрикнешь, так

прикрикне-ешь – это тебе не комар пропищи-ит. А уж если вдаришь по столу, так посуда на пол

лети-ит!

Неловко быть свидетелем таких признаний, хоть и покойнику уже. Бедный-бедный Илья

Никандрович! При жизни-то он никогда не слышал ничего и близкого этим, теперь уже, конечно же,

искренним словам. Десятки лет прожили они вместе с Дарьей Семёновной, и все эти годы она

ворчала на него. Но сейчас в её недовольстве нет никакого смысла. Недовольство уже некому

предъявлять – поставлена в их жизни точка, как предел. И другой жизни не будет. Настало время

на всё прожитое взглянуть в целом. Что было – то и прими как завершённую отчеканенную судьбу,

похожую на горячую, только что отлитую монету.

Роман в смятении. Может быть, сначала следовало зайти в тепляк, переждать чуть-чуть? Может

быть, Дарью Семёновну специально оставили здесь одну, а он вторгся непрошено… Но уйти уже

нельзя – скрип двери выдаст его. Остаётся лишь стоять, не обнаруживая себя.

Наконец Дарья Семёновна успокаивается, оборачивается к тому, кто несчастно и растеряно

замер у порога.

– Проходи ближе, садить вот сюда, – приглашает она, утираясь платком.

Роман идёт, садится на стул около самого гроба, смотрит на осунувшееся лицо печника, нелепо

обрамлённое бумажными искусственными цветочками, так похожими на безделушки Дарьи

Семёновны, когда-то сметённые в ведро умершим хозяином.

Лицо Ильи Никандровича маленькое, совсем оплавленное смертью. Теперь у него уже не глаза,

а чёрные дыры – ох, в какую глубь улетела его душа вместе с глазами! Удивительно, что такой

маленький человечек успел так много перелопатить за свою жизнь. Вот так-то, наверное, и надо.

Вот так-то оно и правильно…

– Вчера умер, – уже успокоенно сообщает Дарья Семёновна, – прямо при мне. Я как раз

пельмешки ему принесла, какие он просил. А он их даже не поел. Так они в тарелке и застыли, –

она снова всхлипывает и едва удерживается, чтобы не заплакать.

– А как он умер? – спрашивает Роман, отвлекая её от слёз. – Сказал что-нибудь?

– Да что он скажет? Он же молчун! И в этот раз опять же никому ничего не сказал. Про тебя вот

только вспомнил…

– Про меня?! – изумляется Роман.

– Про тебя. Передай, говорит, Мишке или Гришке, как его там… Ну, ты же знаешь он всё время

тебя по-разному называл. Только ты не обижайся на него. Он и своих-то детей всегда путал. А если

путал тебя, значит, и тебя своим считал. Так вот, передай, говорит, ему, пусть он простит меня, что

я не показал, как русскую печку надо класть…

Роман чувствует, как у него от этого прощального привета кожа покрывается мурашками. Уж не

придумывает ли всё это Дарья Семёновна, утешая его? Чего это старику не детей перед смертью

вспоминать, а чужого человека? Хотя как такое придумаешь? Да и к чему?

– Я ещё хотела прикрикнуть на него, – продолжает Дарья Семёновна, – чего ты, мол, опять про

свои печки пластину завёл? Лучше пельмени ешь, пока совсем не остыли. Смотрю, а он уже затих,

уже нет его родимого. Умер. Даже пельмешков моих не поел. Так и отошёл с печкой в мыслях …

– Может быть, вам помощь какая-то нужна? – спрашивает Роман, даже приподняв плечи от

внутренней холодной дрожи.

– Да у нас и так мужиков полон дом, – отвечает Дарья Семёновна, медленно кивнув в сторону

235

тепляка. – Справимся. Только ты не обижайся на него, если уж он попросил. И на меня тоже обиды

не держи. Не сердись на нас обоих, ладно?

– Да за что же мне сердиться на вас? – говорит Роман уже в совершенном потрясении.

Почему она сказала «на обоих»? Разве они с мужем не в разных сейчас мирах? Похоже, она

считает, что в одном. Ведь какой-то частью себя она, наверное, ушла туда вместе со своим

супругом.

За оградой Роман останавливается. Ему хочется зайти в тепляк, чтобы взглянуть на

изумительную печку, которую они склали с Ильёй Никандровичем. Но в тепляке его дети, которых

Роман почти не знает. Не поймут они постороннего человека.

Похороны печника совпадают с дежурством. Роман даже рад: по этой причине можно не ходить

на похороны. Илью Никандровича он по-своему уже проводил. А на похоронах будут только его

родственники, ведь стариков обычно хоронят лишь свои…

* * *

С наступлением холодов Роман берётся подрабатывать сторожем в зелёном промтоварном

магазинчике, на полке которого так и пылится никуда не годный приёмник за тридцать два рубля.

Магазину требуется сторож-надомник, то есть такой сторож, в дом которого проведена

сигнализация из магазина. Прежний сторож, живший через забор с магазином, был любитель

выпить и для увеличения своей небольшой ставки умышленно портил сигнализацию, требуя потом

ставки «нормального» сторожа. За эту жадность и вредительство его и уволили.

Романа принимают с готовностью. Заминку вызывает лишь то, что каждые третьи сутки он

дежурит в пожарной части, но Роман заверяет, что в этих случаях его станет заменять жена. На

деле же расчёты нового сторожа просты, а надежды – просто легкомысленны. Смугляне он вообще

ничего не говорит про её обязанности – она и так дрожит от каждого шороха, оставшись дома одна.

Если уж в магазин не влезали за последние пять лет, то почему должны влезть в ближайший год, а

тем более именно в те сутки, в которые он будет на дежурстве? Постоит магазин и так, ничего с

ним не случится.

Завхоз ОРСа Старейкин, теперь обходящий Романа дугой в три метра, обещает в срочном

порядке протянуть сигнализацию, но, несмотря на полученный урок и радиус огиба, забывает об

этом в первый же день, так что Роман вполне законно получает ту полную ставку, в борьбе за

которую спёкся его предшественник. Но лучше бы уж эту сигнализацию сделали, потому что

теперь, хошь не хошь, а ночами приходится делать обход. Ружье-одностволка, переданное

прежним сторожем, без ремня, грязное и ржавое. Впервые взяв это оружие, Роман даже с каким-то

невольным волнением вспоминает, как ловко стрелял он на заставе из автомата Калашникова, как

возбуждающе-горько пахло после этого порохом и раскалённым металлом ствола, как будто это

был запах самого горящего холестерина. Однако от «оружия», полученного в магазине, воняет

лишь мышами и по стойкости этот запах таков, что французские духи и рядом не ночевали.

Поговорка, что один раз в год и палка стреляет, пожалуй, более всего относится к палке, чем к

этому целомудренному, ни разу в жизни не выстрелившему ружьецу. Патроны к нему, конечно же,

не полагаются, ствол заткнут «противопыльной» кумачовой тряпичкой. Вынув её, Роман

поозирался, куда бы выкинуть эту затычку, да в ствол же и засунул – ночью всё равно её там не

видно, а какой вор рискнёт проверять, что в стволе ружья? Кроме того, Роман никак не может

собраться привязать к своему оружию хоть какую-нибудь бельевую верёвку вместо ремня.

Вспоминает о ней ночью, когда требуется идти, откладывает на день, а днём забывает. Но с

ружьем выходить куда веселее. Удобная дубина на плече ещё ни одному сторожу не помешала.

Конечно, вставать ночью, повкалывав весь день, не очень-то хочется, а что делать? Роман

использует и это время. Он берёт за правило просматривать перед сном схему античных богов и

героев, нарисованную на обратной стороне политического плаката, а потом, когда, поднявшись по

будильнику, выходит к магазину, то старается вспомнить что-нибудь из своего оригинального

конспекта. На звёзды и созвездия он смотрит теперь как на гигантскую иллюстрацию той

литературы, которой страстно увлечён.

«А ведь наши античные предки, конечно же, считали звёзды более близкими, чем они есть на

самом деле», – думает он, выходя на крыльцо. О миллионах лет, за которые звёздный свет

достигает Землю они, разумеется, не знали. Очевидно, представление предков о безграничности

было таково, что «их» звёзды оказались бы звёздами лишь на потолке какого-нибудь современного

планетария. Кто из древних видел уже «наше», сверхвысокое небо? Может быть, Вергилий,

продемонстрировав это такой пронзительной строчкой, как «студёные звёзды Медведиц»?

Безграничность пространства в этих словах неизмерима. Но то Вергилий… «Общее» же, народное

мировоззрение было куда «камерней» нашего.

Остановившись со своим ружьецом на плече, Роман смотрит в небо, именно ночью свободное

от туч, и никак не может смириться с обыденностью вечности, в которой время не измеряется

вообще. Здесь – мгновения, часы, дни и годы, там – безбрежность времени и пространства.

236

Ржавое ружьё и объект, именуемый магазином промышленных товаров, который он вроде как

охраняет, и – вечное небо над головой. Сколько человеческих взглядов было уже устремлено в

небо. Звёздное небо – вот самое постоянное из всего, что соединяет нас с людьми, умершими за

тысячелетия истории. Безграничное пространство похоже на небытие. На то самое небытие,

которое тоже объединяет нас всех.

…В небытии пребывать суждено одинаково долго

Тем, кто конец положил своей жизни сегодня, и также

Тем, кто скончался уже на месяцы раньше и годы…

«Но ведь, – додумывает за Лукреция Роман Мерцалов, – достаточно долго суждено там

пребывать и тем, кто скончается позже, то есть, в частности, и мне».

Странно, что чёрная безысходность небытия в этом размышлении не пугает. Смерть обычно

представляется как большое одиночество (об это же говорил и Серёга), и человеку как существу

социальному она, наверное, этим-то и страшна сильней всего. Но если в небытии уже столько

народу, если быть там со всеми вместе, то не страшноо и небытие.

И ещё одно интересное рассуждение о созвездиях. В античности их, конечно же, знали лучше.

Ведь мифы хранились тогда не в книгах, а в умах и мировоззрениях. Для древних небо было

расписано в первую очередь созвездиями-знакомцами: Персей, Орион, Медведицы. За каждым

небесным «персонажем» – определённая история, почти реальная для всякого античного

человека. Небо надёжно подтверждает все их представления об истории, об их собственном

происхождении. Вон на небе созвездие Ориона, беотийского великана, сына Посейдона, которого

ослепил царь Хиоса Энопион, но которому Гелиос возвратил зрение. А вон созвездие Северной

Короны. Этот венец в качестве свадебного подарка был подарен Гефестом Ариадне, дочери

критского царя Миноса, когда она стала супругой Вакха-Диониса. Всё в этих историях увязано, всё

понятно. Это сейчас мы задаёмся вопросом: существует ли любовь? А в античности её

существование считалось бесспорным. Причиной любви был Амур, он же Эрот, он же Купидон,

который прилетал и поражал своей золотой стрелой не что-нибудь, а само сердце. Вот и всё. Вот и

вся причина! И не надо ни о чём рассуждать…

Эх, сердце, сердце… Но как обстояло у них дело с душой?

Роман представляет Человечество как одного большого Человека, который живёт неизмеримо

долго. У этого Человека так же, как и у всякого просто человека есть Разум и Душа. И, конечно же,

и то и другое у этого Человека постоянно изменяется. Только у обычного человека эти изменения

происходят в течение его короткой жизни, а у большого на это уходят сотни и тысячи лет. И точно

так же, как всякий маленький человек руководствуется в своей жизни тем, что подсказывают ему

Разум и Душа, так и большой Человек развивается, подчиняясь своему большому Разуму и

большой, можно сказать, общечеловеческой Душе. Так что, всё развитие общества на самом-то

деле зависит от роста большого Разума и большой Души, а не от экономических, социальных и

прочих составляющих, о чём постоянно талдычил на пустынной заставе майор-замполит.

Ну, с Разумом или с познанием мира у Человека всё более или менее понятно. Если, например,

мир античных людей объяснялся мифами, которые были для них доказательней всякой истины, то

любой возникающий пробел познания тут же латался новым мифом. Пробелы Разума почти всегда

очевидны и конкретны. Мы легко признаёмся, например, в том, что до понимания той или иной

проблемы мы ещё не дотягиваем, что та или иная теорема нам ещё не по зубам, миримся с тем,

что теорию Эйнштейна понимают лишь единицы.

А вот с пробелами Души куда сложнее. Ну, взять хотя бы то (это было написано в предисловии

одной из книг), что стыдным у древних считалось лишь то плохое, что становилось известным

другим. Но если плохое оставалось тайным, то чувство стыда у человека не возникало. Скрытно

сыпанул яд в кружку соседа и ходи посвистывай – никто ж ничего не видел, значит, ты не виноват и

мучиться не надо. Совесть античного человека была понятием общественным, а не личным. А что

это, как не свидетельство неразвитости Души? И всяческих дыр в общечеловеческой Душе, не

поддающихся объяснению, постижению, прочувствованию – хоть отбавляй. Факты, описанные в

некоторых произведениях античной литературы необъяснимо жестоки. Знаменитый Геракл, так тот

вообще убивает просто так – не задумываясь и случайно, а, поддавшись безумию, приканчивает и

собственных детей. Медеи же и безумие не нужно. В полном рассудке она трогательно прощается

со своими детьми, а потом убивает их, зажаривает и подаёт на стол мужу, мстя тому за измену.

Другой же, уже смертельно раненый герой, раскалывает голову своего противника и «живьём»

выпивает его мозги. Как объяснить всё это античное: чудовищную жестокость, фантастическую

ярость в бою, вдохновение убийством и опьянение кровью? Пожалуй, лишь какими-то

необъяснимыми пробелами, а точнее, провалами Души.

«Но, кстати, – задумывается однажды Роман, – а есть ли какой-то рекордный, самый жуткий

факт всех времён и народов? И когда он произошёл?» Быть может, это было в средние века, когда

людей пытали с помощью специальных орудий пыток? Возможно. Но куда страшней факт, когда

237

совсем недавно в Чили эти орудия извлекли из музеев, починили, почистили и вновь пустили в

дело. Конечно, последний факт страшнее, ведь мы-то идеалисты надеемся, что люди становятся

всё мягче и пушистей. Только, судя по происходящему сейчас, что-то не получается эта

пушистость! А вот событие совсем свежее – прямо из газеты. Так сказать, «сигнал» из Кампучии.

Расправляясь с жертвами, некий убийца поступает просто: втыкает кол в живот лежащему на

спине человеку и топчется вокруг кола, с удовольствием наблюдая за агонией жертвы. Когда один

человек умирает, он идёт к следующему по очереди. И так – десятки жертв за один приём.

Этот последний факт долго кажется Роману рекордным по жестокости. Однако его затмевает

другой, но уже близкий, доморощенный, свой. Как решилась рассказать об этом газета – не

понятно. У одного нашего советского врача-хирурга соседи убивают собаку, укусившую их девочку.

Тогда этот врач крадёт девочку, ампутирует ей ручки и ножки, делает операцию на горле, чтобы она

могла издавать лишь собачье повизгивание и заставляет есть из миски любимой собаки. Вот это

уже – финиш! Это переплюнет любой античный или кампучийский сюжет. К тому же, преступление

это совершается по-современному, на основе научных знаний о строении человеческого тела.

Спрашивается, делаемся ли мы душевней, становясь умнее и разумней? Увы! Разум в данном

случае, как нож, которым можно и шедевр искусства из куска дерева выстругать, и человека

зарезать. Разум вроде бы ведёт к нарастанию духовного дёрна над бездной Души (ну хотя бы тем,

что даёт больше информации для её работы), но может и легко смахнуть весь пласт духовности до

самой бездны. Вон, по телевизору показывают, как где-то на жестоком западе солдаты

расправляются с демонстрантами. Несколько военных окружают одного, лежащего свернувшись,

тщедушного человека. Командир-мордоворот, присев перед ним и держа его сверху за шею, другой

рукой сильно и методично бьёт по спине. «Вы видите жестокие кадры», – с горечью говорит в это

время диктор за кадром. Да уж, конечно, жестокие – жестокие настолько, что возможно, и сам

диктор не до конца понимает меру этой жестокости. Ведь этот блюститель порядка не просто бьёт,

а со знанием дела и анатомии отбивает несчастному лёгкие. Он не колотит куда попало, как

бывает в драке, а действует точно, обрекая человека на нездоровую жизнь и, вероятней всего, на

недалёкую смерть после этих побоев. А вокруг громилы-командира стоят его подчинённые,

перенимающие умение на практике.

Вот и выходит, что общечеловеческая Душа в сплошных провалах – местах, не освоенных

духовностью, которые, похоже, ещё не скоро затянутся этим зелёным покрытием. А у каждого

человека на общечеловеческой Душе своя определённая точка: у кого-то – рядом с провалом, у

кого-то – на возвышенной лужайке. И толщина духовного дёрна у каждого своя. Почему-то у

Романа, по определению прапорщика Махонина, она не превышает длины штыка сапёрной

лопатки. Обидная характеристика, а что поделать? Именно Романа Махонин в первую очередь

выделял среди солдат за способность мгновенно обнажать свою бездну, легко раскрепощать в

себе «внутреннего зверя», открывая провал, как он говорил «бездонного душевного кариеса». И

это состояние, когда кажется, будто за тебя начинает действовать уже сама бездна, когда тёмное

рвётся из тебя, готовое сметать всё без разбору, Роману и самому помнится хорошо. Оно и совсем

недавно мелькнуло в глупой стычке с орсовским завхозом. В моменты этого состояния тебя

охватывает какое-то бесшабашное опьянение. Ты ощущаешь себя непобедимым, и чтобы

остановить тебя – бледного с налившимися кровью глазами – тебя надо просто убить.

Утверждается, что для бойца это состояние – первое дело. Но откуда это в нём? И для чего?

Почему слой его духовного нароста столь тонок? Отчего так? Отчего, кстати, его занимает само

коллекционирование этих крайних случаев человеческой дикости? Почему именно ему пришло в

голову придумать это понятие, эту коллекцию? Что привлекательного в ней? Не странно ли всё

это?

А кстати, сам-то Махонин (если уж он вспомнился сейчас), с его загадочным, но, по всей

видимости, жёстким прошлым, чем не античный герой? Так что стоит, наверное, поместить на свой

личный небосвод созвездие воинственного прапорщика Махонина, чтобы хоть как-то уравновесить

там явный перекос в сторону добрых созвездий Демидовны, Хромого Печника, Мити и Насти, а так

же созвездия Золотого Велосипеда.

В середине зимы образовательный интерес Романа ещё более расширяется. Митя, с которым

они видятся теперь редко, проговаривается как-то, что его Настя читает Библию и вообще верит в

Бога. Романа больше удивляет не вера Насти, а то, что у них в доме есть Библия. Для него это

экзотика. Много слыша про эту книгу и даже читая о ней немало критических статей, Роман никогда

не видел её «вживую». И он начинает осаду Мити: «Попроси у Насти, пусть она даст мне

почитать». Митя отнекивается, ссылаясь на запрет жены, но однажды является к нему домой с

большим свёртком и сообщает, что Настя разрешила, но с условием, чтобы читал он её только

дома. Роман, затаив дыхание, разворачивает аж три газеты «Советская Россия», в которые

завёрнута книга. Дыхание останавливается уже от одного вида принесённого: таких больших

основательных книг он никогда не держал в руках. Книга очень старая, в кожаном перёплете, с

глубоким тиснением на обложке, объёмом более полутора тысяч страниц на очень тонкой бумаге.

Роман и не предполагал, что Библия столь объёмна и теперь для начала открывая наугад её там

238

да там, понимает, что это, конечно же, полный свод – Ветхий и Новый заветы. Нельзя не

чувствовать трепета, прикасаясь к такой древней книге. Роман не помнит, чтобы кто-нибудь в

Пылёвке верил в Бога. Откуда же в нём тот внушённый кем-то страх, что человек, читающий

Библию, может заразиться верой в Бога? Чем эта вера страшна?

Теперь его чтение мешается: дома – Библия, на работе – античная литература. Впечатления от

Библии противоречивы: временами кажется, что эта, как принято называть, святая книга, если

читать её не предвзято, никаких великих премудростей не открывает, а бывает, что вдруг за какой-

нибудь строчкой распахивается такое, что стоит и впрямь осмыслить и пережить. Но, в общем,

если взглянуть на Библию с точки зрения уже сложившихся взглядов на великую человеческую

Душу со всеми её провалами и высотами, то тут книга ничего значительного не даёт. Проблему

Души Библия не решает, а лишь лакирует её.

Библию и в самом деле лучше читать дома. В комнате тихо, сквозь окно слышится отдалённый

шум реки, а на столе тикают наручные часы, со скрежетом грызущие кромку необъятного времени.

Однако детские страхи Романа оказывается были напрасны – в Бога само по себе не верится.

Никакого заражения им не происходит. Трудно им заразиться. Бог, о котором свидетельствует

Ветхий Завет, кровожаден и зол. Ну вот внушает он, к примеру, евреям, чтобы те шли за Иордан,

занимали землю, прогоняли живущих там и были счастливы. Много раз евреи противятся этому, и

тогда Бог наказывает их, убивая великими тысячами. То есть, специально, насильно заставляет

евреев быть счастливыми. Библия убеждает, настаивает, что евреи могут и имеют право

уничтожать всё, не оставляя следов и свидетелей. Наиболее кровава книга Иисуса Навина

рассказывает о том, как воины, захватывая страну, полностью изничтожают и народ, и его культуру.

«И перебил их всех, так что никого из них не осталось, кто уцелел бы и избежал». «Ибо от господа

было то, чтобы они (враги Израиля) ожесточили сердце своё и войной встречали Израиль для того,

чтобы преданы были заклятию и чтобы не было им помилования, но чтобы истреблены были так,

как повелел господь Моисею». Оказывается, враги не имели права быть даже помилованными –

Господь намеренно загодя ожесточил сердца врагов, чтобы после иметь основание их уничтожить.

Некоторые народы Господь оставляет не из жалости к ним, а для того, чтобы они искушали

израильтян для проверки: станут ли израильтяне держаться пути Господня? А ещё Господь

оставляет их для того, чтобы «знали и учились войне последующие роды сынов израилевых,

которые прежде не знали её». Что ж, почему бы и не верить евреям в такого Бога? Ведь он даёт им

землю, право убивать и ещё многое. Но зачем такой Господь другим, тем, кого он убивает?

Пожалуй, язычество было куда душевней, жизненней, светлей. Поклонение местным богам

помогает человеку приживаться, осваиваясь в тех условиях, в которых он живёт. Становится

понятным теперь и то, почему от язычества мало что сохранилось. Если, захватывая страну,

полностью уничтожать её народ и культуру, то иного и быть не может. И как такой Бог может

заботиться о тебе на каком-то том свете, если уже на этом ты для него – пыль? Если он

распоряжается, что и тебя (в том числе и тебя) можно спокойно убить? А как можно поверить в

святость Христа, имеющего такого отца и почитающего его? Откуда она, от какого она дерева, эта

святость и забота Христа? Не лицемерие ли это? Так что, если взглянуть на такую веру трезво,

самостоятельно, своим умом, то ничего притягательного в ней нет. Как могут заражаться ей другие

– даже не понятно. Очевидно, что эти другие идут в стаде, не думая самостоятельно.

После бесед с Иваном Степановичем Роман, конечно, понимает, что Библия – это книга,

наверное, в чём-то и мудрая, да только вместо каких книг и знаний она осталась? Христианство,

возможно, потому и победило язычество, что было записано на бумагу. Оно победило не потому,

что было сильнее духовно, а потому, что оказалось сильнее технически. Сформулированное в

книгах его проще было распространять и навязывать. Язычество же как вера передавалось из уст

в уста. Понятно, что слово написанное легко побеждало слово устное, какой бы мудростью слово

устное ни являлось. Христианству тысячи лет. И мы прославляем его, потому что в него верили

наши отцы и деды. А для нас пример отцов и дедов – уже авторитет. Но почему мы не возьмём в

толк, что отцы и деды были обмануты? Мы лишь потому не можем распознать ложь, что она

слишком грандиозна. А ведь для того, чтобы она возникла, продолжалась и множилась,

требовалось обмануть лишь первых. Наше ощущение истории таково, что нам кажется, будто вся

история и началась-то с христианства. Но ведь это же ложь. А язычество где?

Обычно, устав от чтения и размышлений, Роман уходит в сарай и уже руками крепит свои

языческие убеждения, вырезая фигурки, которые подсказывает ему дерево, выросшее именно на

этой земле. Не так ли в языческие времена возникли идолы? Возможно, первым идолом, первым

откровением и первой подсказкой природы была фигура, созданная самой природой.

Размышляя, Роман всё чаще и чаще спрашивает себя о том, зачем ему в его довольно простой

жизни нужны все эти глобальные рассуждения? Разве его жизнь зависит от них? Ну, а как же?

Конечно, зависит. Все мы живём и строим свои жизни в соответствии со своими представлениями и

взглядами. И если наша личная жизнь почему-то не удаётся, то это происходит либо потому, что

неправильны наши представления о ней, либо не правильно устроена сама жизнь.

239

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Рубашки

У Смугляны приближается сессия, и она просит Романа поехать в город вместе с ней. Ей

страшно с ним расставаться. Их союз скрепляют трудности и неудачи. Роман и Нина не столько

прижились или пригрелись друг к другу, сколько слиплись как два камешка-голыша, окаченные на

морозе ледяной водой. И такое их единство, как всякое слишком болезненное состояние, страшно

разрушить даже на час. Внешним же доводом Смугляна выдвигает то, что после операции ей

тяжело везти увесистую сумку с книгами, устраиваться в гостинице и прочее. Ожидая его решения,

Нина говорит, что эта поездка могла бы быть для него заслуженным отдыхом. В Чите он может

посмотреть фильм в нормальном кинотеатре, посидеть в читальном зале. И, кстати, почему бы ему

не навестить своих детей?

Услышав последний довод, Роман смотрит на Смугляну долгим пристальным взглядом. И

снова, как когда-то в городе, ловит себя на том, что, возможно, недооценивает её. Хорошо бы и

впрямь навестить ребятишек, о которых он старается не помнить, чтобы не мучиться. Хорошо

было бы пожить там немного, пообщаться с ними, куда-нибудь их сводить. Он ведь так перед ними

виноват… Не помешало бы и Серёгу Макарова отыскать, уточнить его адрес, чтобы завязать

потом переписку.

Но как оставить без присмотра дом? Как быть с охраной магазина? Как быть с работой в

пожарной части? Где взять деньги?

Вопросы кажутся неразрешимыми, а разрешаются потом в один день: на работе накоплено

достаточно отгулов, деньги можно занять у Мити, за домом присмотрит прокуренная и одинокая

соседка Зоя Тимофеевна, за охраняемым магазином – прежний сторож (не бесплатно, конечно).

* * *

Свободный гостиничный номер они находят после двух часов таскания с сумками по всему

областному центру. Гостиница неуютная и дешёвая, зато рядом с институтом. В номере две узких

кровати, две тумбочки и вешалка. Если судить по обстановке, то почти как дома.

Вечер в их маленькой комнатушке выходит тёплым и непринуждённым: все дела и заботы

оставлены дома, друг от друга здесь не отвлекает ничто. На обоих действует сама новизна и

камерность обстановки. Нина, последнее время обычно холодноватая в близости, в гостиничном

номере ластиться к мужу как-то совсем незнакомо, и это приводит их к такой бурной страсти, о

которой они уже давно забыли.

После, не включая света, они сидят на кровати, навалившись спинами на стену, и смотрят в

окно. «Я снова здесь», – думает Роман сразу обо всём, связанном с этим городом. Каким

многообещающим океаном казалась ему после армии городская жизнь. Как интересно было гадать

тогда, какой же будет та женщиной, что останется с ним после всех? И она вот рядом с ним –

маленькая, ласковая. На её чёрных, как перо ворона, волосах лежит отблеск городских уличных

фонарей. И она отчего-то счастлива…

Утром Смугляна, заранее взбудораженная событиями предстоящего городского дня,

поднимается, не в пример подъёмам в Выберино, оживлённой и энергичной. В ней – тоненькой,

смуглой, с полноватыми, сочными губками, подкрашенными коричневой душистой помадой, –

обнаруживается вдруг что-то сногсшибательное, совсем не деревенское. Кроме того, сегодня она

надевает какое-то шикарнейшее сиреневое платье, которого Роман ещё не видел. Нина скрывает

от него вещи, присылаемые родителями. Просто однажды, в пору безденежья и наибольшей

голодухи, Роман, взяв в руки присланную Гуляндам Салиховной очередную модную юбку,

неосторожно высказался, что деньги для них были бы сейчас куда полезней. Однако даже эта

привлекательность и воодушевлённый вид жены вызывают сегодня в Романе грусть: он постоянно

помнит, что на самом-то деле Смугляна несчастна.

Проводив её у порога, Роман тщательно бреется станком, с удовольствием умывается тёплой

городской водой гостиницы и отправляется к Ирэн. Не верится, чтобы встреча с ней была

возможна вот так легко – обязательно обнаружатся какие-то помехи. Он их даже ждёт. Он даже

хочет, чтобы они были.

Звонок двери отзывается таким знакомым звуком, что, откликнувшись, в тон мелодии трепещет

и сердце. Однако за дверью тишина… Потоптавшись на такой знакомой, ничем не изменившейся

площадке, Роман вдруг как-то вяло недоумевает: почему это он не вынет сейчас из кармана

собственный ключ и не отомкнёт замок? Обыденность приезда не перестаёт удивлять. Как-то не

стыкуется лёгкое прошлое (каким оно кажется сейчас) с тугой и неподатливой сегодняшней

жизнью.

Продолжая стоять на площадке, Роман понимает, что ведь сейчас он явно всё усложняет сам.

240

Зачем надо было ехать сюда утром? Голубика на работе. Почему он поступает так не разумно? Да

потому что пытается отдалить встречу…

Может быть, позвонить Ирэн в её магазин по номеру, оставшемуся в записной книжке? А что

сказать? Нет, лучше сначала увидеть её. Увидеть не подготовленную новостью, взглянуть

«внезапно», на такую, какая она сейчас в повседневности. Стала ли она другой без него?

Он едет в центр города в большой магазин, где работает бывшая жена. Долго бродит по всем

отделам, но Голубики нигде нет. Может быть, она перевелась в какой-то другой магазин? И живёт в

другом доме, а то и в другом городе? А, может быть, и вовсе – у неё уже другая семья? А что?

Почему ей этого нельзя? Всё это вполне возможно и даже правильно. Роман спрашивает об Ирине

Мерцаловой у продавщицы на кассе, и та его не поправляет – да, работала у них Ирина, и именно

Мерцалова (фамилию она не сменила), только перешла теперь в другой магазин, рядом с её

домом.

Роман вспоминает этот новый магазин недалеко от остановки, которого раньше не было.

Сегодня он уже проходил около его витрин… А если Голубика заметила его? Ну и что? Она не из

тех, кто выбежит и окликнет. Она способна не только на писание писем по разным инстанциями, но

и на то, чтобы лишь спокойно проводить его взглядом.

Входя в новый магазин, Роман видит Ирэн уже из входного тамбура сквозь стеклянную дверь.

Голубика и здесь работает в своём любимом музыкальном отделе. Сейчас, с утра, покупателей у

неё нет, и понаблюдать за ней со стороны не получится. Однако бывшая жена не замечает его.

Вначале она сосредоточенно пишет ценник через трафарет – прозрачную линейку с вырезами,

потом к ней подходит пожилая покупательница, и Голубика объясняет ей что-то про пластинки с

музыкой Рахманинова. Что потрясает Романа, так это то, что на Ирэн сегодня тоже сиреневое

платье, только чуть иного покроя, чем платье Смугляны. Трудно сдержать невольную улыбку – ох,

не дай-то Бог, чтобы они встретились и увидели это совпадение! Хотя совпадение это, конечно же,

глупое и бестолковое. Оно ничуть их не роднит, не объединяет. Голубика, словно «перекрывая»

Нину, полностью затмевает приятное утреннее впечатление от неё. Теперь бывшая жена кажется

ещё женственней. Отросшие волосы заплетены в короткую, но толстую косу с золотистыми

прядями от летнего солнца. В музыкальных отделах обычно работают какие-нибудь

экстравагантные фифы, но Голубика – исключение. И подкрашена она теперь так, что этого не

видно. Совершенно неожиданно в душе Романа мелькает нечто похожее на ревность. Кажется, он

ревнует её ко всему городу, ко всем, кто её видит, к мужчине, который у неё, такой красивой, такой

русской, обязательно есть, к самой жизни, в которой она осталась, но из которой уехал он.

Подождав, пока покупательница удалится, Роман подходит и останавливается перед низким

прилавком, положив на него руки. Голубика сначала смотрит на эти руки и вдруг замирает. Потом

её взгляд медленно поднимается вверх.

– Привет, – просто, как знакомому или частому посетителю магазина, говорит она, невольно

улыбнувшись, – когда приехал?

– Вчера.

– Ну-ну…

– Я заходил сегодня… – бормочет Роман, не понимая, как назвать теперь место, куда он

заходил. – Хочу на ребятишек посмотреть.

– Ну что ж… – произносит она, равнодушно пожав плечами. – Сегодня я работаю до четырёх. К

этому времени и подходи сюда…

– Хорошо. Ну, а ты-то как живёшь?

– Ты извини… Только не сейчас… В четыре часа …

Коротая время, Роман идёт в кинотеатр, смотрит какой-то детектив про доблестную советскую

милицию, о том, как ловко расправилась она с преступниками: кто-то убит, кто-то отправлен за

решётку. Потом заходит в магазин, хочет купить игрушечные автоматы, но после фильма про

милицию решает, что грузовики лучше: один – большой, другой – поменьше. И это всё – денег

больше нет. Зато есть время. Бесцельно бредя по улице с коробками под мышкой и будто снова

напитываясь городской жизнью, он останавливается в одном месте на тротуаре, пропуская

траурную процессию, выходящую из двора на улицу. Принято, что покойников обычно уже у

крыльца загружают в катафалк, а здесь вся процессия выходит на центральную улицу. И люди в

процессии какие-то особенные. В основном – мужики, причём явно такие, на которых лежит печать

зоны, печать слишком правильного тюремного питания. Это и сухощавые лица, и наколки на

пальцах (у некоторых вообще все кисти синие), фиксатые рты, жаргонные словечки. Прохожие

невольно подаются от них в сторону. Про эти похороны знают многие и с удовольствием, но

шёпотом рассказывают. Хоронят бывшего, в общем-то, простого заключённого, в прошлом вора.

Выйдя недавно из тюрьмы, он никак не мог устроиться на работу. На работе требуют прописку, а

для прописки нужно, чтобы он где-нибудь работал. С месяц походив по этому кругу, он снова пошёл

на воровство. В этот раз своровав у соседа канистру с бензином. Потом вышел с ней на площадь к

памятнику Ленину, облил себя и чиркнул спичкой. Его успели затушить прохожие, но ожоги

оказались более семидесяти процентов. До больницы пострадавшего не довезли. Помня широкую

241

тёмную реку таких людей на зоне в Выберино, можно удивиться, что в этой процессии их не так и

много. Хотя, конечно же, об этом случае знают все бывшие зэки города. Да только, видно, не

особенно уважают погибшего: надо ж, чего удумал – на работу устроиться. Ну, не пускают тебя в

эту жизнь, так и не суйся, не унижайся.

Как-то странно смотреть на эти похороны почти сразу после боевого, бравого фильма про

милицию. У этой жизни там много пластов, но почему-то они не сходятся… Только об этом ли

думать тебе сейчас? У самого-то что, всё сходится?

В назначенное время он встречает Голубику на крыльце магазина, и они идут домой. В

прихожей Роман помимо воли цепко всматривается в каждый предмет. Всюду, как обычно, чисто

прибрано, свежо, но – увы – никаких мужских туфель или плаща на вешалке… Всё новое, что тут

есть, – детское. У Ирэн ничего нового не прибавилось, да и с каких денег? С зарплаты продавца?

Дети в садике. Точнее, Серёжка в садике, а Юрка в яслях, но садик и ясли рядом. Идти за ними

ещё рано. Роман садится в кресло, Голубика на диван, который служил им когда-то и кроватью.

– Замуж-то ещё не вышла? – спрашивает Роман, стараясь выглядеть раскованным и

непринуждённым.

– Пока нет.

– Пока? Значит, варианты всё же есть?

– Это значит – пока никаких.

– Что же, у тебя вообще никого нет?

– Никого.

– А что так?

– Да перегорела я, что ли… Просто не надо, и всё. Конечно, у меня, как у женщины, есть

определённые потребности, но они так далеко, что их можно не принимать в расчёт. Мучит разве

что ощущение, что время моё уходит. Но это так, больше от ума. У меня ведь дети, и, значит, моё

время уходит не совсем бесследно. А потребности… Наверное, они у меня от природы не слишком

велики. Бывает, пристают, конечно, разные… Отшиваю, да и всё. Тебя вот всё жду…

Последняя фраза буквально мнёт Романа. Он, кажется, ещё глубже проваливается в диван, не

зная, что ответить. Нет, не верит он ей. Она, как и раньше, посмеивается над ним, потому что

никогда не любила. Лучше сделать вид, будто её последняя фраза не услышана. Пусть всё

остаётся, как есть. Хорошо, что всё у них нормально. Удивительно быть в гостях у прошлой жизни.

Оказывается, можно продолжать иметь и всё, что уже было: эту квартиру, тот же хвойных

«лесниковский» запах в ней, ту же мягкую мебель. Ведь, по сути-то, эта жизнь не так уж и далека

от него: выкраиваешь два свободных дня, покупаешь билет и приезжаешь. Это можно делать

сколько угодно. Хотя, конечно, как можно иметь это, если ты уже имеешь всё другое?

– А ты похудел, – замечает Голубика, тоже с любопытством рассматривая его.

– А-а! Что говорить обо мне! – отмахивается Роман и спрашивает её о том, о чём уже

спрашивал, другими словами: Ты-то как?

– Да всяко-разно… – повторяет свой ответ и она.

Разговор становится пустым. Они слишком отстранены друг от друга, чтобы беседовать о чём-

то общем. Вот если бы они почувствовали возвращение к прошлому, то, наверное, просто

захлебнулись бы словами. Роман невольно ловит себя на сильнейшей, так никуда и не

исчезнувшей тяге к ней. Лицо Голубики, знакомое до мельчайших черточек, и сейчас кажется

постоянным, родным. Нину он так часто уверял, что настоящего чувства к Ирэн не осталось, что

убедил и себя. Но, оказывается, врал. И Смугляне, и себе.

– А ведь мне приятно видеть тебя, – признаётся он, – всё нехорошее уже как-то стёрлось. А

тебе?

Спрашивает, не понимая себя – ведь только что специально замял её фразу, так похожую и на

признание, и на издёвку, а теперь сам провоцирует на нечто подобное. Зачем?

– Приятно ли мне видеть тебя? Да так себе, – отвечает Голубика с иронией, которая прежде

нравилась ему, да только теперь в этой иронии слышится постоянная, устоявшаяся обида. – Ты-то

счастлив?

– Да вроде ничего…

– Не разбежался ещё со своей татаркой?

– Ну зачем ты так? Нет, не разбежался… Как Тамара Максимовна? Как Иван Степанович?

Пишет свои книги?

– Да можно сказать, не пишет, а пашет. Меня просит от мамы защитить. Она его почему-то

Салтыковым-Щедриным дразнит.

– Жаль, что я так мало с ним общался тогда.

– Так вон же телефон-то, – кивает Голубика, – позвони да поговори. Правда, если на маму

нарвёшься, то она расскажет тебе куда больше. И про себя, и про тебя, если ты до сих пор не всё

знаешь о себе.

– Ну уж, нет-нет, – отмахивается Роман.

– У них всё нормально. За меня только переживают. А чего за меня переживать: живу да живу.

242

Я, если честно, то обманула тебя. Я ведь замужем.

– Ну и где же он?

– В командировке. Вернётся через неделю. Вот мы и ждём его… Оля-ля-ля… А ты чего это сник?

Расстраиваешься что ли? Тебе-то что? Мужик он хороший. Серёнька называет его дядей, это он

только тебя папой-то звал, а Юрка зовёт его папкой. Юрка вообще хорошо говорит. Ещё в деревне

у твоих родителей начал. Матерился, кстати, как сапожник. Твоя мама научила. Мол, для того,

чтобы быстрей заговорил и все буквы выговаривал. Зато мою маму он потом тут своими

словечками просто уронил. Ну, а папа, как всегда, даже какую-то чисто русскую теоретическую базу

обучения под это подложил. Вот так… А моего нынешнего мужа Серёнька всё дядя да дядя зовёт.

Ну, ничего, привыкнет ещё. Сейчас он часто про «настоящего» папу спрашивает – это он так

выражается. Ну уж, про того, про настоящего-то, я не рассказываю: всё равно он тебя за

настоящего принимает… Маленький ещё… Пока что ему всё это сложно. Сочиняю ему о тебе

разные истории… Вот видишь, какая я нехорошая: двое детей у меня, а пап у детей в полтора раза

больше. Да кто вас знает? Как верить-то вам? Роди от этого, а он, чего доброго, тоже потом хвост

трубой… И тогда уж у меня с отцами моих детей будет полный перебор.

Роман путается в мыслях и предположениях. Вначале был уверен, что про нынешнего мужа она

всё придумывает, но в её словах есть и нечто такое, что как будто не придумаешь.

– А ты что, рожать собираешься? – нерешительно спрашивает он.

– Ну, это уж моё дело… – с усмешкой отвечает она и тут же смеётся. – Ой, да нет, конечно. Что

же мне, совсем с ними чокнуться? Думаешь легко… Даже и с мужем. Он же всё равно им не

родной. Ну ладно, хватит трепаться, пошли…

«Нет, – думает Роман, – никого у неё сейчас нет. Но, возможно, кто-то есть на примете. Вот про

него-то она и сочиняет, можно сказать, фантазирует».

Сначала из старшей группы садика забирают Серёжку. В раздевалке ещё несколько родителей

снаряжают своих детей. Роман незамеченным стоит в стороне, наблюдая за Серёжкой.

– Серёнька, а вон посмотри-ка, кто там стоит, – говорит Ирэн, склонившись к сыну с

пальтишком.

Серёжка смотрит на него и пожимает плечиками.

– А кто это? – спрашивает он неожиданным чистым выговором и таким тоном, каким можно

спрашивать только про чужого.

«Да как же он успел забыть-то меня? – недоумевает Роман, пытаясь подавить в себе

растроганность. – Да быть такого не может».

– Так это же твой папа… – довольно громко поясняет ребёнку Голубика.

Родителям и родительницам мгновенно становится понятна вся ситуация, и они с

любопытством разворачиваются к Роману. Роман ловит на себе мстительный, улыбчивый взгляд

Ирэн. А, вот оно что… Она специально устраивает это представление. И здесь он перед ней

безоружен.

– Папа? – удивляется Серёжка, приглядываясь внимательней, и вдруг узнаёт, выдёргивает руку

из рукава пальтишка, бросается к Роману, обхватывает за ноги. – Папа! Папка приехал! – Но вдруг

отстраняется, и недоверчиво разглядывая снизу, уточняет: – А правда, что ты мой папа?

– Конечно, правда, – растерянно отвечает Роман, озираясь и присаживаясь перед ним.

– А ты привёз с собой рубашки?

– Какие рубашки? – изумляется Роман.

– Ну, рубашки, рубашки свои привёз с собой?

Голубика всплёскивает руками и стоит, закрыв ладонями пылающие щёки.

Роман не сразу понимает Серёжку. Ах, так, значит, у него уже был какой-то опыт с рубашками

другого папы? Значит, кто-то у них уже был со своим тряпьём? И это понимает не только он, но и

все зрители. Голубика видит, что «актёры» её «спектакля» уже играют сами по себе и не в её

пользу. Она решительно берёт сына за руку.

– А ну-ка, перестань! Одевайся скорее.

– Не буду! – вдруг ещё решительней бастует её маленький «актёр», надувая губы. – Пусть

сначала папка скажет, привёз он свои рубашки или нет.

– Ну что ты, что ты… – сидя перед ним и гладя его руки и голову, уговаривает Роман. – Сейчас

придём домой и разберёмся…

– Нет, ты мне прямо здесь скажи, – с обидой требует Серёжка, – а то я не пойду…

– Ой, да скажи ты ему про эти рубашки, – сердито шепчет на ухо Ирэн.

– Ага, а ты не подсказывай! – кричит на неё Серёжка.

Роман беспомощно смотрит на неё: как это – «скажи»? А как потом оправдываться?

– Тьфу ты, два дурака! – бросает Голубика, видя его беспомощность. – Ну вот что, Сергей, –

говорит она, тряхнув сына за плечо. – Сейчас же собирайся! Будет он ещё условия ставить!

Собирайся или ремня получишь!

– А у тебя тут нет ремня, – всхлипнув, замечает Серёжка.

– Ничего, у папки вон есть.

243

Серёжка теперь с опаской смотрит на Романа, но уже тоже, как на возможного обидчика, и,

насупившись, отправляется к шкафчику с нарисованным на нём голубым цветочком-

колокольчиком.

В ясли за младшим Роман идёт, как на голгофу, как-то не сразу сообразив, что Юрка и вовсе его

не узнает. Так оно и выходит. Голубика, обессиленная предыдущей сценой, позволяет Роману

одеть младшего. От этих маленьких родных плечиков, ручек, от самой покорности, с которой Юрка

позволяет вертеть себя и одевать, душу Романа окатывает таким растворяющим теплом, что он не

может говорить. Юрка молчит, но каждый раз, оказавшись повёрнутым лицом к отцу, как-то

слишком серьёзно, изучающе вглядывается в него, будто что-то вспоминая. Роману странно, что и

Юрка не узнаёт его. Ведь сам-то он помнит сынишку до подробностей, хоть тот и сильно подрос.

Потом, уже дома, Юрка, то ли признав его, то ли просто по примеру старшего брата, тоже

называет Романа папой. Чего они только ни делают с ним: повиснув на руки, пытаются побороть,

лазают чуть ли не ногами по лицу. Кажется, они стараются набеситься про запас. Роман вручает

им игрушечные машинки, к которым оба относятся довольно спокойно, но приходят в восторг от

фотоаппарата, который самовольно вытаскивают из отцовской сумки. Эта находка кстати.

Ребятишек нужно сфотографировать. Но света в квартире уже не хватает. Что ж, айда на улицу!

Голубика в ответ на приглашение присоединиться к ним лишь яростней звенит посудой,

отвернувшись к раковине, чтобы скрыть лицо. Кажется, она плачет. Романа её отказ не огорчает:

пусть лучше фотографии, которые увидит потом и Смугляна, будут без бывшей жены.

Во дворе много соседских ребятишек, скамейки заняты бабками и мамками. Серёжка тут же

собирает своих приятелей, и с гордостью, по-хозяйски расставляет перед отцом, объявив, что к

ним приехал их папка, который сейчас всех легко перефотает.

Роман помогает организовать сыну его вертлявую команду, наводит резкость по своим двоим,

самодовольно устроившимся в центре, щёлкает раз и, перематывая плёнку, слышит, как она

внутри соскакивает с валика. В фотоаппарате, прихваченном в последний момент перед отъездом,

оказывается, оставался лишь один кадр. Вот так влип! На мгновение Роман и сам застывает, как

сфотографированный. Но дети про плёнку не знают. Их легко обмануть. Их всегда можно запросто

обмануть. Нет, не хорошо это. А приходится. Только вот уши, как у какого-то ребёнка, становятся

всё краснее с каждым сухим холостым щелчком затвора. Эх, фотоаппарат, фотоаппарат, многое

уже ты прошёл со мной. Многое видел и красивого, и стыдного. Но работать, как слепому, впустую,

тебе ещё не приходилось. А ведь именно эта память необходима, как никакая другая. Ты у меня

вроде талисмана, ты подарен отцом, но сейчас ты будто издеваешься надо мной.

Входя со своими ребятишками в подъезд, Роман встречает знакомую старушку-соседку, которая

раньше всегда доброжелательно и ласково здоровалась с ним.

– За карточками приехали? – ехидно спрашивает она теперь. – А нам-то карточки будут?

И снова Роман замирает, как на очередном снимке. Откуда она знает, что фотографий не будет?

Кому это им нужны фотокарточки? И вообще что это его сегодня фотографирует самого? Сама

всевидящая совесть что ли?

– Будут, будут, – не останавливаясь, отвечает он, сгорая от стыда.

– Ай-я-я-я-яй, – глядя вслед, осуждающе качает головой бывшая соседка.

Ну и старуха – просто ведьма какая-то!

Ужин у Голубики, как и прежде, таков, что пальчики оближешь. Но за столом Роману уже не

сидится – Нина, знающая о его визите, уже, конечно, не находит себе места в гостинице. И

наверняка у неё уже тысяча разных нелепых предположений.

Наконец дети выходят из-за стола. Голубика ловит взгляд Романа на часы.

– Спешишь? – спрашивает она, склонившись над самым его ухом и качнув волну знакомого

родного запаха.

И в этом вопросе Роману слышится вдруг столько робкой надежды и ожидания, что вздрагивает

сердце.

– Да, мне нужно уйти, – так же шёпотом отвечает он. – Остаться, к сожалению, не могу.

– О-о! – говорит Ирэн, мгновенно изменившимся тоном. – Так ты ещё и остаться предполагал!

Нет, нет, Роман Михайлович, конечно же, вы удалитесь. Но только, пожалуйста, когда дети заснут.

А утром я им скажу, что вы просто приснились… Ничего, ничего, посидите немного. Подождёт ваша

любимая смугляночка…

Роман молчаливо сносит её грубоватую шпильку. Объяснить бы ей, что на самом-то деле эта

«смугляночка» перенесла в жизни куда больше, чем сама Ирэн. Да только вот вряд ли Голубика

посочувствует ей. Что она сделает, скорее всего, так это напомнит о своём проклятии, наложенном

на них, подведёт к тому, что напасти потому и преследуют их, что они ещё не прощены.

Своё пальто Роман надевает уже около одиннадцати часов, когда дети, наконец-то, уложены.

Ирэн, открыв дверь, пропускает его на лестничную площадку и печально застывает, приникнув

к колоде. Роман топчется с ноги на ногу, виновато улыбается, хочет бодренько помахать ей

ладонью, но выходит как-то жалко – не более чем сгибание и разгибание пальцев. Он смотрит

вниз, чтобы шагнуть и не оступиться.

244

– Роман, – окликает Голубика.

Он замирает на полушаге и, оглянувшись, вдруг понимает самое главное: бывшая жена весь

вечер находится в состоянии порыва к нему. И это состояние ни в одном моменте не зависело от

того, что она говорила. Видимо, чего-то похожего она до сих пор ждёт и от него.

– Возвращайся к нам, – просит она сухо, словно уже без чувств, словно чувства давно

испарились, оставив лишь один каркас этого желания, – мы тебя ждём.

И, не дождавшись какой-либо его реакции, мягко затворяет дверь. Она даёт ему подумать.

Теперь уже без всяких розыгрышей и насмешек. Несколько минут Роман стоит неподвижно,

держась обеими руками за перила, как на мостике качающегося корабля. Слышно, что Голубика

тоже не отходит от двери. Пауза затягивается, становится нелепой. Ирэн словно предлагает

подумать ему прямо тут, прямо сейчас же ожидая ответа. И не выдерживает первой. Роман

слышит, как его красивая, мягкая, женственная бывшая жена в домашнем облегающем халате

входит в ванную и открывает кран. Наверное, она снова плачет. Был ли у неё мужчина с его

рубашками или Серёжка говорил о рубашках Романа – это уже не важно. И разбираться в этом не

стоит. Ни к чему. Никакого выбора между женщинами тут нет, потому что Нина несчастна, и потому

уже вне выбора. Вот если бы она тоже могла иметь ребенка… «И что тогда? – желчно спрашивает

себя Роман. – И тогда я имел бы больше права бросить её?» Но это же полный абсурд! Из этой

запутанной ситуации лишь один правильный выход: он должен построить, наконец, крепкую новую

семью. Только это его и оправдает…

Смугляна и впрямь уже мечется по номеру из угла в угол. В гостинице прохладно, и она ходит,

обхватив себя руками. От её превосходного настроения, принесённого из института, не остаётся и

следа. Старые подруги и сокурсники восприняли её повествование о житье на Байкале с таким

восхищением, что Нина и сама вдруг обнаружила в себе некую романтическую незаурядность.

Впервые за долгое время она видит свою жизнь хоть и не совсем удачной, зато до конца

определённой. Но сейчас-то эта определённость и рассыпается. С чем придёт муж? Почему его

так долго нет? Да и придёт ли он вообще?! Надо ж было так сглупить – взять и самой отправить его

туда! Был же уже один нелепый опыт, был! Смугляна даёт себе слово: когда он вернётся, ни о чём

его не пытать – пусть сам решит, о чём рассказать.

Роман входит поникшим и подавленным. С окаменевшей душой рассказывает ей только о

садике, о злополучных рубашках, о возне с ребятишками. Нина смущена. Она привыкла считать

его детей совсем маленькими, а они уже вон как дерзко себя ведут. У её мужа уже такие большие

дети… Этот факт ещё больше уменьшает её, делая совсем ничтожней.

Утром она тянет Романа за собой в читальный зал, чтобы не отпускать его больше в старую

семью. Однако тот и сам не способен повторить вчерашнее. Сценой с этими «рубашками» он

полностью обессилен и выжат. Нельзя играть с детьми, чмокать их в душистые затылки, давая

понять при этом, что не останешься с ними, что у тебя есть какая-то другая женщина, более

важная, чем их мать. От его визита плохо всем: детям, Ирэн, Нине, ему самому.

И Серёгу теперь уже тоже не хочется видеть. Лучше уж как-нибудь в другой раз…

Из города он уезжает на третий день, обещав Смугляне приехать за ней после сессии.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Область высокого давления

У пожарных поневоле складывается впечатление, что реформы нового начальника растрясают

не только пожарную часть, но и всю пожарную стабильность посёлка. При Прокопе пожаров не

видели неделями, а при Будко что ни дежурство, то выезд, а то и два. Конечно, пожары,

возникающие чёрт знает от чего и перетряска в части – вещи несовместимые, но что делать, если

эта закономерность налицо?

Правда, тут, возможно, виновато и высокое атмосферное давление, центр которого

наваливается как раз на Прибайкалье, а самое его остриё, судя по фактам, утыкается в Выберино.

В этой же системе поселковых сбоев оказывается и смерть печника Ковалёва, который летом

отказался учить Романа ремеслу по причине своей алкогольной немочи. Печник замёрз у дверей

сторожки ОРСа, в которой как раз сторожил его друг Елизаров, греясь у печки, сложенной этим

самым Ковалёвым десяток лет назад. Ковалев даже не постучался в дверь, потому что не дошёл

до неё метра три. Рассказывая о нём в пожарной части, пьяненький Елизаров с жалостью и

сморканием плачет по своему давнишнему другу. Плаксиво кривясь лицом, он говорит, что у

Ковалёва в такой сильный мороз была задрана рубашка на красном животе, в то время как

остальное – тело и особенно лицо, обросшее сивой бородой, – были синими. Этот факт почему-то

впечатляет его больше всего.

И если уж острие высокого всемирного давления упирается в посёлок, то, вероятно, самое жало

острия достаётся пожарке, напряжение в которой доходит до такой степени, что она загорается

245

сама. И случается это опять же не в какой-нибудь благоприятный момент, а именно в дежурство

караула заполошного Тараножкина.

Первым пожар обнаруживает завхоз ОРСа Старейкин. Видя, что из-под крыши пожарной части

валит дым, он стоит, уставясь на него остекленевшими от изумления глазами. Секунды бегут,

Старейкин смотрит, рассуждая, что у пожарников, наверное, какое-то учение, и чувствует, как через

открытый рот у него на холодном ветру уже стынет горло. Потом он начинает думать, что

пожарники с этим учением, вероятно, перестарались. В этой озадаченной думе проходит ещё

минуты две. И лишь не только увидев, но и услышав, что огонь уже как-то совсем не по-учебному

хрустит крышей здания, бросается спасать славных бойцов.

Караул выслушивает новость Старейкина даже с ехидным любопытством: ну всё, последние

грибы встали на дыбы! Уж каких только шутников и насмешников они тут не видели, но чтобы над

ними, «тружениками огня и дыма», по выражению Каргинского, смеялся ещё и орсовский завхоз!

Тараножкин, как и полагается начальнику, возмущён больше всех. Пожарные едва не выталкивают

неповоротливого, как мул, Старейкина в шею, но тут оживает телефон. Тараножкин, поднявший

трубку, хватает дрожащей рукой карандаш, спрашивает адрес и тут же, выронив из рук всё, что в

них было, с выпученными глазами, раскоряченно в своих широких галифе бросается на улицу.

Взглянув вверх и увидев там кудрявый дым, он приседает ещё ниже, немеет, как обычно, и уже не

знает, куда бежать дальше. Конечно, для Тараножкина состояние прострации почти обыденное

состояние, но тут такой же вязкой волной растерянности накрывает весь его караул. И очевидно,

во всех перепуганных мозгах бойцов возникает примерно одна и та же жуткая картина: они ничего

не смогли сделать и пожарная часть сгорела! Сгорела дотла! Ну, ладно сгорают чужие дома, к

которым они даже не успевают приехать, а тут собственное, родное гнездо! Это же такой позор на

весь белый свет, который и пережить-то нельзя. И вот стоят они потом все во главе с Будко,

поникнув головами перед дымящимися руинами с обгоревшими пожарными рукавами в руках, а

вдоль фронта их строя идёт отрядный Березин и произносит буквально следующую речь: «Ну что,

доработались, соколики, доохраняли народное добро, доигрались в своё домино и бильярд,

довозили дрова на боевой пожарной машине! И что же мне теперь делать-то с вами, а? Я

спрашиваю – а?!» И тогда Каргинский, как самый ответственный, самый кристальный пожарный,

отслуживший срочную службу бок о бок с фронтовиками, сделав шаг вперёд, честно отвечает

сразу за всех: «А ничего, товарищ Березин, с нами сделать уже нельзя. Только расстрелять, как

собак!» И падает на колени в своих синих пожарных галифе. Следом за ним падают все остальные

опозорившиеся бойцы, и, наверное, лишь Будко визжит, пытаясь убежать зигзагами…

Оказывается, пожарные, привыкшие куда-то мчаться, одеваясь и готовясь в дороге, орлы и

молодцыо лишь при пожарах на чужих крышах, но чтобы вот так, сразу, без всякой подготовки

тушить свою! Ведь ехать-то никуда надо. Ещё одну целую минуту они не могут понять, надо им

надевать робы с касками или тушить по-домашнему, в чём есть? Кто станет обмундировываться у

себя на кухне, чтобы залить из чайника какую-нибудь загоревшуюся прихватку? И пожарные

бросаются в работу в том, в чём сидели за домино. Однако дома их смущает всё. Они не могут

сообразить, как протянуть матерчатый рукав по знакомым родным коридорам, и от излишка

старания прокидывают сразу два рукава, ни один не подсоединив к воде. Стоят перед огнём с

сухими стволами и не поймут, почему вода закончилась, даже не начавшись? Зато, одумавшись и

подключив оба рукава сразу, они вбухивают в огонь столько воды, что она потом ещё целую

неделю по разным щелям и дырам стекает через второй этаж на первый. И Насте, «бойцу

Ельниковой», приходится отбеливаться каждый день.

Причиной пожара оказывается очаг на первом этаже. Сложенный лишь для приготовления

пищи, он делался без всяких обогревательных колодцев: труба прямиком устремлена в небо сквозь

второй этаж и высокий чердак. Этот мощный четырехугольный ствол создаёт такую чудовищную

тягу, что поленья в очаге тают огнём без дыма и копоти. В топке можно плавить чугун, зато углы

кухни блестят льдом, потому что весь жар улетает в трубу. Старожилы помнят, что здание части

строилось заключёнными много лет назад, однако лишь теперь выясняется, что, оказывается,

когда на пути дымохода попалась балка из лиственничного бруса, то печник-заключённый оставил

её внутри трубы. Наверное, этот печник ожидал очень скорого пожара, однако за всю историю

части до нынешней, невероятно холодной зимы, никто не додумывался кочегарить очаг не только

для готовки пищи, но и для тепла.

Однако дальше – больше. Такое понятие, как «возгорание» для главного авторитета пожарного

дела Каргинского – это понятие не абстрактное. Возгорание – это тот конкретный враг, с которым

он борется всю свою жизнь. И то, что этот враг нагло и подло наносит удар по самой пожарной

части, бьёт, можно сказать, в самое сердце борьбы с возгораниями, настолько потрясает славного

пожарного, что он впадает в жестокий запой и какую-то просто обвальную депрессию. Понятно, что

в этом мире может гореть всё, но не пожарная же часть, в конце-то концов! Это уже – всё! Это,

практически, конец света! Пропив два дня после этого курьёзного пожара, Каргинский пьяным

выходит и на дежурство. К этому моменту ступеньками лестницы у него уже снесена правая

половина лица, а передвигается бравый начальник, близоруко выставив руки впереди себя,

246

подобно панночке из «Вия». «Походочка как у балерины», – так оценивает его стиль Фёдор Болтов,

но только лишь потому, что «Вия» в клубе не видел, а до книжки ещё не дошёл и никогда, конечно,

не дойдёт. Но представить Каргинского в таком виде на каком-нибудь маломальском пожаре –

значит представить картину куда более кошмарную, чем в произведении Николая Васильевича.

Каргинский, в ответ на эту характеристику Болтова, лишь покорно кивает головой. Ему теперь всё

равно. Жизнь его почти закончилась. Таким смирённым и поникшим его видят раз или два в году.

Будко, расхаживающий по караульному помещению, возмущённо и на этот раз справедливо скрипя

своими начищенными остроносыми туфлями, снимает недееспособного начкара с дежурства,

обещая и вовсе уволить к чертям собачьим. Каргинского такое отношение руководства

расстраивает настолько, что он пьёт ещё три дня. Над ним традиционно потешаются, но Роман

вдруг замечает, что Каргинский просто не может справиться с собой. Он находится в провале, в

какой-то своей дыре, и у него нет сил из неё выкарабкаться. Для него запой тоже вроде некой

бездны – ходил постоянно рядом с ней, да вдруг оступился – только сапоги пожарные и мелькнули.

Понять бы ещё, что за неодолимая сила время от времени задёргивает его туда!?

В одно из дежурств караула Болтова происходят один за другим два выезда. Первый –

пустячный: в тупике на станции, где никто не ходит, вдруг отчего-то вспыхивает списанный

тепловоз. Второй – серьёзней: горит кабина башенного крана в зоне. Предполагаемая версия

такова, что крановщик-заключенный, уходя, забыл выключить «козёл». А по более вероятному

предположению, специально спрятал в кабине тлеющую тряпку, которая разгорелась к ночи. Без

крана вся работа в зоне обычно стопорится, и заключённых оставляют в тёплых бараках.

Горящий кран торчит в окружении пачек леса, подъехать к нему нельзя. В эту ночь к тому же

дует устойчивый пронизывающий ветер, и пока пожарные по лесенке затягивают рукав наверх,

пылающая кабина гаснет сама, уже выгорев и превратясь в пустую металлическую коробку, быстро

остывающую на ветру. С высоты крана, куда Роман поднимает рукав, виден освещённый двор

зоны. Снег, выпавший днём, притоптан заключёнными, которые возвращались с работы. Романа

удивляет ширина полосы, которой прошли зеки. Это не просто тропинка, не просто дорога, а

именно широкая полоса. Сколько же человек прошло в колонне? Какой огромный заснеженный

огород можно было бы вытоптать такой толпой! Сколько непороочной белизны могли бы они

испортить!

Когда вздыбленный Будко запоздало прилетает на машине резервного хода к крану, бойцы уже

скучно заливают водой, а то и просто присыпают снегом места, куда упали горячие куски кабины.

Вот и весь пожар.

– Не горюйте, – посмеивается Болтов, когда его караул со швырканьем греется обжигающим

чаем в столовой, – такая мелочёвка обычно бывает перед большим пожаром.

И потом, через одно дежурство, выслушав в трубку вызов и небрежно бросив «выезжаем»,

Болтов разводит руками:

– Ну вот, орлы, и дождались. Для нас горит пассажирский вагон.

Почти радостно примчавшись на станцию, пожарные видят, что вагон, уже собравший зрителей-

зевак, выставлен на запасной путь, так что подступ к нему обеспечен. Но из полых оконных дыр

вьётся уже лишь какой-то жалкий, остаточный дымок. Конечно, этот пожар мог бы выйти знатным,

не поработай тут пожарный поезд, выхлеставший железнодорожную цистерну воды. Караулу опять

же остаётся лишь мелкая заливка.

Новый вагон, выпущенный в первый рейс, воспламенился от замыкания электропроводки.

Огонь, к счастью, был замечен рано. Пассажиры, благополучно перемещённые в соседние вагоны,

теперь уже спокойно едут дальше. На станции болтается лишь один пассажир этого вагона –

курчавый парень с посиневшими от холода губами, в джинсовом костюме и в какой-то сердобольно

выданной неизвестно кем железнодорожной телогрейке. Про пожар он услышал по внутренней

связи, сидя за винцом в вагоне-ресторане, но не поверил, что горит именно его вагон. Чемодан

пассажира, а главное, куртка с документами остались здесь. Теперь он просится в тлеющий вагон,

но специально выставленный дежурный железнодорожник не пускает его.

Роман с сухим рукавом под мышкой поднимается в вагон, где нет уже ни переборок, ни

рундуков. Ядовито коптят матрасы, подушки, прочее тряпьё. По уцелевшим стоякам Роман

высчитывает восьмое купе, в котором ехал беспечный пассажир, сгребает там сапогами грязные

тряпки, сочащиеся водой, и выкидывает наружу. Парень ковыряет палкой горелый мокрый ком и,

плюнув, отправляется в зал ожидания. Про все его предстоящие мытарства с документами и

думать не хочется.

Постепенно все взрослые серьёзные зрители пожара расходятся, остаётся одна пронырливая

ребятня. Пожарные уже просто ради проформы очищают вагон от всего чадящего. Все уже в

промокших рукавицах и сапогах. В одном полусгоревшем рундуке на краю вагона обнаруживается

большая, с полмешка, сетка с апельсинами. Мокрые, аппетитные апельсины, похожи здесь, в

Выберино, на праздничные пятна какого-то иного, красочного мира. Роман снимает рукавицу,

засовывает один оранжевый шар под мышку, вытирает его о китель, потом осторожно, чтобы не

запачкать гарью восковое сочащееся нутро снимает кожуру, откусывает и сплёвывает. Апельсин

247

насквозь пропитан чадом ваты и сгоревшей синтетики. Подходит Фёдор, откусывает от очищенного

апельсина Романа и тут же с раздражением выкидывает всю большую сетку в окно. Апельсины

раскатываются по грязному утоптанному снегу. Ребятишки, съедавшие по одному апельсину в год

из новогоднего подарка, как воробьи бросаются к этому чуду. Пробуют, плюются, и чтобы хоть как-

то использовать эти красивые предметы, швыряются ими, как мячиками. Случайные взрослые

прохожие, остановившись, смотрят на них, оторопев. Но наши-то бы ещё куда ни шло, так ведь как

раз в эти минуты (надо ж было подгадать!) мимо перрона медленно (куда медленней, чем обычно,

когда на станции всё штатно) посвистывающий тепловоз протягивает вагоны международного

поезда «Москва-Пекин», на котором когда-то Роман вместе с Витькой Герасимовым, по прозвищу

Муму, возвращался со службы, а проводницей в их вагоне была душевная девушка Люба. И

квадратики окон этого поезда оказываются залеплены, как лицами отечественных пассажиров, так

и лицами разномастных буржуинов, которые с открытыми ртами смотрят на сибирских пацанов в

затасканных стежёных телогрейках, весело швыряющихся апельсинами! Примерно так же совсем

недавно из своего домика смотрели мужики-заготовители на другое русское чудо – добрую,

пожилую женщину Демидовну, несущую белыми ручками тяжеленное бревно. Да уж, для

иностранцев это, конечно, сцена! Наверное, потом не одну ещё сотню километров пути они будут

на разных наречиях обсуждать странную игру местной ребятни, которая, конечно же, станет одним

из их самых ярких и ошеломляющих впечатлений от поездки в Советский Союз.

– Черт возьми, обед уже, жрать охота, а тут столько продуктов пропало! – с досадой восклицает

Болтов, наблюдая за полётом сочных апельсинов на перроне. – О! – вдруг вспоминает он. – Да

ведь тут есть ещё одно заветное местечко!

Размазывая грязь на мокром полу, Фёдор отыскивает крышку металлического ящика под полом.

В ящике как по заказу оказывается большая, залитая водой сумка с толстой молочной колбасой.

Начкар едва не захлёбывается от восторга и гордости за себя. Даже на пожаре он ходит с открытой

волосатой грудью и сейчас ему не достаёт, пожалуй, лишь каких-нибудь пятидесяти граммов

радости, чтобы начать колотить своим мощным кулаком по этой живописной шерстяной груди.

– Ого-го! – торжествующе вопит он. – Вот она награда за труды наши великие! Да вы бы сегодня

без меня с голоду подохли!

– Она, наверное, тоже провоняла, – предполагает Роман.

Фёдор смотрит на него, как на оскорбителя – чтобы воняла колбаса, найденная им?!

– Чудак, – продолжая захлебываться уже не только гордостью, но и слюной, отвечает он. – Это

тебе не какие-нибудь там апельсинчики! Разве колбасу дымом испортишь? Да её же специально

коптят, если ты хочешь знать! Зажарим, так тебя за уши не оттащишь.

Эта колбаса превращает возвращение в часть в некий торжественный въезд. Фанфары

отсутствуют, но ценный продукт вносится, как царственный трофей. Федя, напевая «Хазбулата

удалого» и никому не доверяя такого ответственного дела, собственноручно жарит колбасу, какой в

поселковых магазинах не видели даже продавцы.

Всех наблюдателей Фёдор отсылает драить машины, чтобы они не портили своё здоровье

излишним желудочным соком. Чепилева, почему-то всё ещё не уволенного, Болтов командирует в

магазин, благо, что Будко, наполненный сегодня чувством выполненного долга, уже никак не

должен появиться в части до утра. Фёдору хочется блеснуть: сейчас он так накроет стол, что его

команда ахнет, оценив своего атамана с новой стороны.

И вот колбаса готова, атаман широким жестом приглашает свою бравую банду к столу, где уже и

водочка разлита, и «фирменное» блюдо, украшенное колечками лука, сочно шкворчит строго по

центру.

Колбаса – колбасой, но для начала следует выпить. Роман свою порцию отставляет.

– Стойкий ты, однако, парень, – с усмешкой замечает Болтов, специально наблюдая, как

слаженно взмывают над столешницей остальные кружки и стаканы. – Даже завидно. Может, и

вправду перевоспитаешь нас – алконавтов. Ну ладно, – продолжает он, отворачиваясь от скучного

Мерцалова, – значит, так! Сегодня надо сказать! Оно, конечно, если каждый день пьёшь, то не до

тостов, но тут случай особенный. Давайте выпьем за того хозяйственного мужика, который ехал в

нашем родном сгоревшем вагоне, вёз килограммов этак восемь колбасы, но не успел упереть её с

собой. Пусть дальше он едет спокойно, и пусть жена не пилит его тупой пилой прямо под крышей

родного дома за потерянный продукт. Пусть он будет здоров и не худеет. И пусть у него будут

воспитанные дети, которые никогда не пьют и не матерятся, как мы, пожарники…

– И путь хотя бы один из них будет космонавтом, – добавляет растроганный Бычков.

– Ну, это само собой, – одобряет подсказку Фёдор. – Как мы можем жить без космонавтов?

– Сразу видно, хозяйственный мужик, на всю семью колбасу вёз, а может быть, и для

родственников… – развивает тему Бычков.

Чуть-чуть не дотянув до слёз умиления, пожарные выпивают холодную водку, пробуют колбасу

и морщатся. Чепилев ищет, куда бы сплюнуть, но под строгим взглядом Болтова глотает, громко

глыкнув. Продукт резко отдаёт чадом, лишь чуть притупляемым луком. Роман с трудом

прожёвывает несколько кусочков и понимает, что обмануть удаётся лишь язык, но не живот,

248

который просто скукоживается, чтобы только не принимать такой гадости. Постепенно

нарастающее брезгливое выражение прописывается даже на лицах тех, кто выпил. Обижать

торжественного Фёдора никому не хочется, однако с Федей оказывается не согласен и его

собственный желудок.

– Да ну её к чёрту! – наконец, первым заявляет Болтов, швырнув вилку. – Мы что, нищие, чтобы

всякую там колбасу по сгоревшим вагонам подбирать!? Пусть собаки её жрут. Столько жиру на неё

извёл! Не мог уж этот барбос сумку с собой прихватить! Видать, такой же паникёр, как Тараножкин.

Нет, наверное, даже хуже. Поэтому пусть ему баба дома поварёшкой по балде настучит! Такой

продукт погубить!

– Да это спекулянт какой-то ехал, – добавляет Бычков. – Я сразу догадался. Куда столько

колбасы везти? Ясно, что для спекуляции. Наверное, и апельсины его. Так ему и надо!

– Ясно, что спекулянт, – соглашается Федя, – даже я не купил бы столько колбасы… Даже если

б деньги были…

Эта подлая предательская колбаса настолько портит всё благоприятное впечатление от пожара,

что он признаётся вовсе не тем стоящим полноценным пожаром, что постоянно пророчит Фёдор.

Наутро, когда умывшийся, слегка причёсанный караул снова находится в боевом

протрезвевшем виде, как обычно, появляется Будко. Но сегодня он ничего не осматривает и ни к

чему не придирается. Сегодня у него новая забота. Надо ехать в зону, оформлять какие-то

документы по поводу инцидента с пожаром крана.

– Поедешь со мной, – вдруг сообщает он Роману.

– Так у меня же дежурство закончилось, – отвечает тот. – Да и зачем я там нужен?

– Будешь меня сопровождать! Как представитель части. Плохо только, что не брит.

В чём состоит суть этого сопровождения, не понятно. Кажется, надо просто выполнить роль

какого-то адъютанта для повышения знаочимости начальника.

Что ж, ехать так ехать. В зоне, пока Будко вместе с майором в красных погонах обсуждают уже

подготовленные протоколы, Роман сидит у окна и смотрит во двор с высоты второго этажа.

Заключённых выводят на работу – кран нужен не для всякой работы. Вот теперь вся эта толпа,

которую он воображал по ширине следа на снегу, видна в натуре. Это колышущаяся, чёрная,

особенно чёрная на фоне белого снега человеческая река. И в этой реке качаются головы в

одинаковых чёрных шапках. Никто из этих людей не находится там просто так. За каждым какая-то

своя, отдельная судьба, история, а если конкретно – статья и преступление. Каждый здесь

искупает какую-то свою вину. И если всю их вину слить во что-то одно, то, очевидно, получится

вязкий дёготь. Сколько же нужно духовной энергии и света, чтобы растворить его до прозрачного

состояния?!

Каждого человека можно отличить по цвету, излучаемому им, но сразу всех людей в какой-

нибудь разномастной городской толпе в цвете не увидишь. Чтобы видеть человека в цвете, надо

пристально в него всмотреться. С человеческим же потоком, который течёт сейчас внизу, всё куда

проще. Эта толпа тёмная. В ней преобладают серые и коричневые тона с редкими цветными, но

должно быть медленно исчезающими, вкраплениями.

И ещё одна мысль вдруг потрясает Романа. Ударь он тогда этого несчастного завхоза не в меру,

а чуть сильнее, то и сам сейчас шёл бы таким же серым или чёрным в какой-то похожей колонне. И

тогда эта его жизнь с женой, с домом, с заботой о деньгах и со всем прочим, была бы для него так

далека и так нереальна… Мысль проста, но этот тёмный поток уже не кажется почему-то таким

чужим…

* * *

По-настоящему большой пожар случается через одно дежурство. Начинается он ещё за сутки

до дежурства Романа, так что смена караулов происходит на пожаре. Полыхает лесоцех, где опять-

таки работают заключённые. Сгоревшего подъёмного крана им показалось мало, потому что этот

пожар уже никак не назовёшь случайным. Штабель леса высотой в пятиэтажный дом вспыхнул

мгновенно. Судя по всему, внутри штабеля ухнула бочка с бензином, подожжённая в нужный

момент искрой от электрических проводов.

Пожарные с самого начала оказываются беспомощными перед такой мощью. К пламени,

гудящему внутри горы леса, не добраться. А когда пламя вырывается наружу, то пластает уже так,

что струи воды испаряются, не достигая огня. Лес, заготавливаемый всё лето на севере Байкала и

сплавляемый сюда сигарами, пожирается огнём с каким-то хищным и деловым утробным

урчанием. Для тушения пожара привлекаются почти все работники комбината – они следят за тем,

чтобы огонь не перекидывался на другие цеха, потому что от этого костра летят «искры» в целые

поленья. На пожар стянуты команды окрестных станций и посёлков, подходит два пожарных

поезда, съезжается всё отрядное начальство. Руководство советуется с Будко как со

специалистом, хорошо знающим объект. Голос у Будко от ощущения важности своей персоны то и

дело прорывается какими-то петушиными тонами. Выходит, что распоряжается он теперь не только

249

своей частью, а несколькими частями сразу. Два военизированных экипажа прибывают в такой

экипировке, которую Будко и сам-то видел только в кино: блестящие светоотражающие

комбинезоны, каски с какими-то хитроумными защитными стёклами. Возможно ли без гордости

командовать такими полуроботами, такими рыцарями огня? Вода в течение двух суток качается

прямо из речки, через целый пучок длинных, как лапша, рукавов. Но даже эту реку воды больше

льют не на огонь, а охлаждают ей соседние штабеля и стены ближайших цехов, дымящиеся белым

паром. Два башенных крана, один из которых был с новой, только что отремонтированной кабиной,

падают прямо в огонь, перекошенные и изогнутые жаром.

Постепенно пламя, сожрав всё, способное гореть, стихает. Струи воды бьют его и гасят.

Делается это, пожалуй, уже больше для морального удовлетворения. Работники комбината как раз

за то, чтобы выгорало всё полностью. Обугленные полусгоревшие лесины всё равно уже никуда не

нужны – одна морока растаскивать их тракторами, грузить и куда-то вывозить. Но пожарным важно

как можно скорее потушить пожар: так положено, это их работа.

Сбив пламя, команды других частей уезжают по домам. Завершать победу (хорошо уже то, что

огонь, зажатый со всех сторон не перекинулся на цеха комбината) предстоит собственными

силами.

Большую часть ночи Роман проводит на пожарище. В местах с полностью выгоревшими

брёвнами остаются огромные обледенелые мотки тросов, когда-то скреплявших пачки леса. Лазая

по пожарищу с мокрым рукавом, он заливает тлеющие места и никак не может отыскать бочку, с

которой, как предполагается, начался пожар. Ночью на пожарище холодно, и бойцы посменно

ездят отогреваться в часть. Там стаскивая с себя робы, стоящие коробом ото льда, сушатся, греют

руки около раскалённого малинового «козла», пьют горячий чай. Роман едет в часть после трёх

часов ночи. Вместе с ним приезжает туда и Будко с ещё не иссякшей командной лихорадкой.

Начальник с порога направляется к телефону, на ходу распоряжаясь, как именно, по какому

рецепту сготовить горячее из продуктов, выданных комбинатом по случаю большого пожара.

Автоматически набирает номер домашнего телефона.

– Ну как там у тебя? Доложи обстановку! – строго спрашивает он жену, забыв, что на часах

четвёртый час ночи. – Спишь, значит? Как спишь? Почему спишь? Ну хорошо, спи. Только я сейчас

заеду на пять минут. Обстоятельства таковы, что приготовь мне тёплые кальсоны и шерстяные

носки. Будь готова!

– Ну всё, тушите свет. . – со смехом и куда-то в сторону говорит Бычков, поправляя свой жидкий

чуб.

– И чего этим заключённым не хватает? – устало и разморённо говорит Роман. – Зачем надо

было поджигать?

– Э-э, парень, да им там далеко не сладко, – отвечает сторож ОРСа Елизаров, зашедший среди

ночи узнать подробности пожара. – Это их месть. Им же на октябрьские праздники амнистию

обещали, да не дали. А уж вырваться им оттуда ой как охота. Вон, в прошлом году одного только

привезли, а он наутро исчез. Три дня искали – нет, как провалился. Потом кто-то заметил, что в

уборной, в очке, какая-то тряпица. Оказывается, он хотел время там переждать и уйти, когда

поиски закончатся. Как он там сидел – не понятно: там же одно говно. На него, считай, каждый

день четыреста человек оправлялось. Как его только не затянуло? Ну что, оторвали доски,

дотянулись до ног, начали вытаскивать и вся эта жижа прямо ему на голову… Тьфу! Но ничего,

дышит, вроде, через пузыри. Замёрз уже так, что говорить не может. Его окатили ведром холодной

воды, он кое-как разделся, его ещё тремя вёдрами окатили, сунули какую-то одежонку, налили в

консервную банку горячего чая, забросили в открытый кузов и увезли на губу. Бить, правда, не

стали: побрезговали, видно. Да он какой-то маленький был, головка вот с мой кулак. Мне потом

рассказывали, что он, мол, может быть, и втянулся бы помаленьку, да попал сразу к педикам, вот и

не выдержал. Так что там, парень, далеко не курорт. Хотя это вот – всего лишь через забор…

Несмотря на всё своё закаливание, Роман, застудившись на заливке после пожара, болеет

почти неделю. Валяясь с температурой и вяло рассуждая, он пытается связать все последние

бурные события в единую систему, но ничего в них не вяжется. Просто какое-то стечение

обстоятельств, и всё.

Однако, обстоятельства стеклись ещё, как видно, не все. На конец недели Будко намечает

субботник. Минувший мощнейший пожар глубоко пробил или точнее прожёг его сознание. С новой

силой осознав серьёзность своей должности, начальник в том же яростном темпе минувших

событий берётся наводить чистоту и порядок по всей пожарной части. В свободной комнате

второго этажа оборудуется нечто вроде зала заседаний, в котором выставляется красная трибуна с

гербом СССР. На стену вывешивается два стенда, «наши лучшие люди» и «ветераны войны», с

фотографиями Прокопа и Арсеньевича, под которыми, как и полагается, их полные официальные

имена: Белугин Прокопий Андреевич и Дягилев Иван Арсеньевич.

Часа в три ночи перед субботником Роман просыпается с необычайно ясной головой. Сон

почему-то исчезает сразу и без всякого остатка. Такое просыпание кажется подозрительным само

по себе. Уж не навевает ли эту ясность какой-нибудь его ангел (если он существует)? В первую

250

очередь вспоминается злополучный магазин, который он вроде как охраняет. Для него же это не

подработка, а настоящая муока. С одной стороны, всё тут ясно: если ты сторож и тебе за это платят,

то будь добр – сторожи. А с другой стороны: вот стоит себе магазин, да и стоит, и никому в голову

не приходит в него лезть. Так чего же, спрашивается, понапрасну бдить около него? Торчишь без

всякого смысла, не досыпаешь, а днём, когда надо действительно что-то делать, ходишь, как

варёный. И не откажешься: деньги нужны. Вот и получается так, что иногда Роман выходит к

магазину два или три раза за ночь, а иногда, надеясь на «авось», – ни разу. Понятно, что в это

«авось» входят и дежурства в пожарной части. Одно хорошо в этой системе охраны – то, что

никакой системы в ней нет. А, значит, ни одному вору её не изучить и к ней не приспособиться.

Полежав ещё с минуту в прозрачно-ясном сознании, Роман приподнимается на подушке,

прислушивается и обнаруживает, что в избе не слышно привычного шипения электросчётчика. В

посёлке отключен свет. Так случается часто. И это значит, что сейчас около его магазина полная

тьма и сигнализация, выведенная на звонок не работает. Что ж, для вора это самый момент.

Опустив ноги на холодный пол, Роман для проверки щёлкает выключателем. Света

действительно нет, и на мгновение это кажется самым достоверным подтверждением его

опасений. «Всё ясно, – думает сторож, чувствуя, как сердце учащает ритм, – когда-то это должно

было случиться». Инстинктивно нащупав в темноте заржавленное ружье-дубину, он начинает

одеваться.

Однако как пронзительно скрипит под сапогами только что выпавший снег! Сторож лишь

выходит на крыльцо своего дома, а его уже, наверное, слышат даже самые глухие воры всего

посёлка. Вот и застукай их, решительно крикнув: «Руки вверх!» Да ещё напугай до полусмерти

ружьём с красной тряпочкой в стволе. К магазину Роман приближается медленно: останавливаясь

и прислушиваясь через каждые десять шагов. Свежий снег под ногами лежит пышно, словно пух от

тополей, слоем сантиметров в пять и, пожалуй, он-то как раз и поглощает все звуки без остатка.

А, кстати, что делать с ворами, которых он застукает сейчас на месте преступления? Отвести их

к участковому на дом? Но где этот участковый живёт? Воры этого не скажут. Не пытать же их…

Разбудить кого-нибудь из соседей и спросить у них? А ведь, наверное, не случайно и то, что эти

мысли приходят в голову именно сегодня. Значит, что-то там не так…

Не доходя до крыльца магазина метров тридцать, Роман снова останавливается,

всматривается, прислушивается до звона в ушах – кругом ни звука, ни следа… Магазин лежит

тёмной грудой под толстой снежной шапкой крыши. Всё спокойно, как обычно. Но что же означает

такое ясное ночное пробуждение?

Роман намеренно притаптывает пятачок снега, чтобы стоять в холодном пуху, тающем на

сапогах. Откликаясь на этот более сочный скрип, у Захаровых тявкает маленькая собачка-звоночек

и будит овчарку, любительницу спрятанных уток. Овчарка лает-бухает как из пушки. Конечно же,

будь что-то подозрительное около магазина, собаки лаяли бы уже давно. По сути-то, вот она его

настоящая сигнализация…

Вернувшись домой, Роман не может успокоиться от этого ясного полуночного пробуждения.

Может быть, какие-то нелады в остальном мире? Он забирает приёмник и, выйдя на крыльцо,

чтобы не разбудить Смугляну, прослушивает мир на КВ и УКВ. Но в мире всё как обычно: в

империалистических Соединённых Штатах опять какая-то мощная забастовка трудящихся, а у нас

что-то где-то строят сверх плана, что-то реконструируют, заключают договор с Кубой, другой

договор подписывают с Польшей, награждают кого-то третьим орденом Ленина. В общем,

каждодневные, будничные новости, свидетельствующие о нашей мощной стране, стремительно

несущейся в коммунизм. Но ничего особенного вроде бы нет – даже в космос сегодня никто не

летит… Странно… И чего надо было просыпаться?

Субботнее утро субботника (хотя, как известно, субботники бывают и в другие дни) выдаётся

насупленным и холодным. Дым из труб, не поднимаясь ввысь, тянется на уровне крыш, сливаясь с

пухлым снегом на этих крышах в единый белый пласт. И лишь за посёлком, уже у самого Байкала,

где тяга тоньше, изощрённей и пронзительней, этот пласт блином заворачивается вверх и,

разрываясь, превращается в стадо ковров-самолётов.

Не поднимая Нину, Роман пьёт холодный чай, раздалбливая в нём прочные кубики рафинада

так, что алюминиевая ложечка едва не гнётся, и отправляется в часть. Конечно, куда приятнее

было бы сегодня растопить печку, сесть у дверцы с какой-нибудь деревянной заготовкой и сидеть с

теплом на лице, постругивая дерево острым ножиком, чем тащиться на какой-то субботник…

Теперь, когда речка подо льдом и снегом, можно ходить напрямик. На открытом пространстве

речки лицо жжёт сквозняком, как некой паяльной лампой деда Мороза. И всё же настоящим

сибирским морозом это не назовёшь. Всё ещё можно ходить в обычных кирзовых сапогах. Пальцы

на ногах, правда, иногда прихватывает, но это даже любопытно: можно ли в эту холодную для

живущих на Байкале людей, но непонятно тёплую для забайкальца зиму проходить в кирзачах? А,

в общем-то хорошо: бело, просторно, зябко. Редкий лай поселковых собак так стеклянно чисто

отдаётся в прозрачном, свежем воздухе, что их, наверное, и в космосе слышно.

Около дверей части Романа догоняет Митя Ельников и, оскользаясь, радостно хлопает по

251

плечу. Сегодня как раз тот редкий случай, когда все караулы сходятся вместе. Митя с красными,

нажжёнными ветром щеками улыбается, довольный встречей.

– Ох, и люто же сёдни, – говорит он, обстукивая о маленькое крылечко сапоги, которые стучат у

него, как деревянные.

В караульном помещении уже не продохнуть от примо-беломоро-махорочного дыма. До восьми

часов ещё есть достаточно времени, но бильярд и домино почему-то отдыхают.

– Ну вот, в нашей похоронной команде прибыло ещё, – говорит Болтов вошедшим.

Роман не понимая шутки своего начальника, здоровается за руку с теми, кто поближе, но

каждая рука, которую он жмёт, сегодня какая-то как бы неохотная.

– Почему похоронная-то? – спрашивает он.

– Потому что сегодня нам предстоит другой субботник, – со значением сообщает Болтов. –

Могилу Прокопу копать будем.

Ну понятно, рискованные шуточки – это конёк Федора: кажется, тут явный кивок на реформы

Будко, следуя которым, они вроде как «зарывают» старого начальника. Роман усмехается, чем

приводит Болтова в замешательство.

– Да сгорел сегодня Прокоп, – говорит он уже без обычно бравады. – Ночью сгорел.

И это вовсе не шутка. Несколько дней назад Прокоп поссорился с женой из-за того, что начал

прикладываться к рюмочке, чего не допускал, контролируя, согласно должности, выпивки других.

Кроме того, он ещё и отставку свою пережил не совсем. Рассерженная жена уехала к

родственникам, оставив его одного. Вчера вечером Прокоп заходил с бутылкой к Арсеньевичу, а,

придя домой, судя по всему, добавил ещё. Потом лёг на кровать, закурил и уронил папиросу на

коврик. Нашли его лежащим на одной панцирной сетке. В последние минуты он, видимо, ничего

уже не соображая, поскидывал вниз всю постель, которая полностью истлела. Но проснуться не

смог. Пожарный из второго караула, обнаруживший его, едва не провалился у кровати в подполье,

потому что половицы около неё тоже истлели. Больше в доме не сгорело ничего, лишь всё

закоптилось до черноты.

Хоронить Прокопа решено на старом кладбище, где остаётся уже не так много места. Копая

могилу для печника Ковалёва, там трактором растолкали снег на слишком большом участке, и

землю на нём проморозило основательно. Верхний глинистый пласт прочен от мороза, как бетон.

Острейшие ломы оставляют на нём лишь царапины или небольшие ямки. После слоя глины идёт

более податливый мёрзлый песок, но через метр встречается такой громадный валун, который ни

вытащить, ни обойти. Приходится бросить эту могилу и начать новую чуть в стороне. Но и тут

через полтора метра – сплошной каменный пол – вход в землю снова запечатан.

– Ну Прокоп, ну Прокоп! – даже раздражённо и осуждающе говорит Фёдор, с мокрой от пота

головой вылезая и из этой могилы. – Стараешься, стараешься для него – всё без толку.

– А у меня дядька из Приморья перекочевал, – рассказывает Бычков, – не хочу, говорит, там

умирать. Потому что там не хоронят, а топят. Могилу копают, а в ней уже вода набирается. Так что

там копают и тут же поскорей хоронят, пока воды нет. Тоже, наверно, скоро придётся долбить и для

него…

Однако что тут делать? Непохороненным Прокопа не бросишь. Начинают третью могилу. Кто-то

загадывает: если выйдет всё нормально, значит, Прокоп жил неплохо, то есть, правильно.

Сказанное даёт определённое настроение: всем хочется проверить эту мысль. И могила удаётся.

Кто-то даже шутит: зря, мол, не загадали с первого раза, не мучились бы тогда. Камни в этой

могиле мелкие и легко выворачиваются, а если попадаются крупные, то их удаётся обламывать

кувалдой. Попадает краем и прочный валун, но его обходят стороной, чуть расширив могилу и

оправдав эту ширину тем, что так-то Прокопу будет даже просторней. Последний вариант могилы

кажется легче ещё и потому, что Будко на машине резервного хода привозит водку. Понятно, что

начальник и на похоронах – начальник и распорядитель. Провались все они сейчас на тот свет, то

Будко и там оказался бы каким-нибудь старостой. Деньги на водку получены от жены Прокопа,

срочно вызванной телеграммой. С горячительным дело продвигается веселее, разговоры

оживляются. Всех забавляет то, что тут-ьл Будко не только сам привозит водочку, но ещё и

разливает её. А на субботнике в части ходил бы и принюхивался ко всем. А что? Выше обычая не

прыгнешь. Уважая его, начальник и сам очень демократично пропускает стопочку. Впрочем, о своей

должности он не забывает и тут – держа в руке налитый стаканчик, грустно, скорбно и задумчиво

произносит:

– Теперь на нашей доске ветеранов войны останется лишь один портрет. .

Арсеньевич, последний человек с этой доски, вздыхает, но молчит.

Выпивает Будко тоже как-то особенно – деликатно оттопырив пальчик. Бычков, заметив эту

манеру, не может удержаться, чтобы не прыснуть со смеха.

– Ох, Будко, ох, Будко… – шепчет он кому-то в стороне. – Говорят, он такой интеллигент, что

даже в уборной никогда не пукнет. Ой, ну так бы подошёл и пнул ему в самый гудок. Пить, и то по-

человечески не умеет…

Роману от весёлости пожарных неловко. Сколько вместе прожито у них с Прокопом, сколько,

252

если уж на то пошло, километров домино проложено вместе за эти годы, и вдруг – улыбки и даже

смешки! Что это – чёрствость, душевная глухота? А может, это оттого, что Прокоп не оставил злой

памяти? Могила для недоброго человека, как это не парадоксально, радовала бы, наверное,

иначе. Да что удивляться – в язычестве людей на тот свет отправляли и вовсе с песнями и

плясками. Может быть, это и правильно?

Хоронят Прокопия Андреевича Белугина через три дня. Дом его на четыре раза побелен

женщинами, инструкторшами части, и всё равно на стенах местами проступают тёмные пятна

копоти. В усадьбе Прокопа есть всё необходимое: и гараж, и банька, и сарай. Хорошо жил хозяин,

хорошо. В полном ладу с миром. А вот смерть его совершенно несуразна.

Прокопия Андреевича несут по всему Выберино на руках. Музыканты духового оркестра, видя

толпу провожающих, играют, не жалея себя, позволяя лишь небольшие передышки. В перерывах

музыки взвывают сирены всех трёх красных пожарных машин части, следующих позади процессии.

Каждая сирена, оказывается, звучит на свою ноту, и вместе они выдают терпкий, терзающий душу

аккорд, не доступный ни одному громкому оркестру. Этот странный и яростный звук придаёт

шествию такой трагизм, который встряхивает весь посёлок. Определённую государственную

монументальность похоронам придаёт присутствие ветеранов Выберино при орденах и медалях.

А, в общем-то, как мог бы сказать любой посторонний, это похороны деда (пусть и фронтовика),

который нажрался водки до такой невменяемости, что сам же себя и поджарил на сетке панцирной

кровати. И это (никуда не денешься) – жестокая правда. Хотя не закури Прокопий Андреевич, или

урони папиросу чуть в сторону от коврика, то, поболев с утра похмельем, попив огуречного

рассолу, он уже к обеду стал бы тем же Прокопом, каким знали его все. Сейчас бы, наверное,

сидел и играл в вечное домино…

Пожарные машины оставляют процессию на окраине посёлка и ещё раз, прощально, но дерзко

поголосив, возвращаются в часть. Теперь гроб везут на бортовой машине. До кладбища остаётся

длинная задумчивая дорога среди снегов. В лесу оркестр уже не играет, и все идут молча, уже

чисто функционально. Сегодня с утра сквозь молочный туман не было видно даже ближайших

предметов. Деревья застыло стояли в шикарном насыщенном инее. Солнце неопределённо

маячило где-то на полнеба и лишь теперь, после обеда, определившись и ярко проступив в одном

месте, оно пригревает теплом свыше. Проходя по лесной дороге под набрякшими снегом еловыми

ветками, люди, бредущие за гробом с обожжённым пожарным, невольно подставляют ладони,

бережно придерживая падающие блёстки чистейшего инея.

На кладбище Роман помогает снять гроб с машины, искренне жалея мужиков, которые не один

километр несли его по улицам. Выпили они перед этим, конечно, не зря. Отвратительный запах

идущий от их ноши Роман ощущал даже издали, а, взявшись за гроб руками, невольно, уже от

самого судорожно зашедшегося дыхания, тянет носом сильнее и вдруг почему-то самим желудком

вспоминает этот запах – запах ядовитой молочной колбасы, которую Фёдор жарил на сковородке.

Тут, уже около могилы, с лица Прокопа осторожно стягивают простыню, которой он был накрыт

всю дорогу. На крахмально-белом нутре гроба его чёрное лицо кажется головёшкой с едва

знакомыми чертами. Роман чувствует, что его мутит. Продравшись сквозь толпу, он уходит в глубь

белоснежного, блестящего, самого покойного в мире кладбища.

…Ночью Роман просыпается для того, чтобы пойти взглянуть на охраняемый магазин. Вставать

не хочется: день был слишком утомительным. Но надо. Выходя из дома, он суёт под полушубок

приёмничек. На крыльце включает. Ох, какая там хорошая песня: «Для меня нет тебя прекрасней,

но ловлю я твой взор напрасно. Как виденье, неуловимо каждый день ты проходишь мимо…» А

после неё начинаются новости. В стране опять же всё привычно хорошо. Только вот опять эта

чёртова Америка! Страшно думать, что могло бы быть, если бы не наш генеральный секретарь

партии товарищ Леонид Ильич Брежнев! Ему одному удаётся удерживать Землю на грани войны и

мира. Как бы чего не случилось с ним самим. Ведь тогда всё, катастрофа! Как Америка жаждет

войны! И пусть в нашей стране есть апельсины на грязном снегу, бездомный печник, замёрзший у

дверей, заключённый в сортире, тёмный поток зэков в зоне, пожары, горелые брёвна, Демидовна,

которая может перевернуть сколько угодно работы и с ней ничего не случится, дурачок Будко,

упивающийся своим положением, и много чего ещё. Но всё это у нас не так и плохо, потому что мы

– самая великая, самая прогрессивная страна, в которой всё строится и развивается, в которой

достигаются такие потрясающие научные результаты! А каково простым людям в Америке и в

других капиталистических странах, если эти люди даже готовы с нами воевать? А каково в

миллиардном Китае, в котором один человек сидит буквально на голове другого?

Катастрофическое положение людей в других странах просто трудно вообразить! *8

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Отцова ревизия

253

Зимой Смугляна устраивается работать воспитательницей в садик. Её дешёвая работа и

притягательна, и тягостна: трудно видеть чужих детей, зная, что не будет своих. Оберегая себя,

она, подобно Текусе Егоровне, старается как можно реже брать на руки чужого ребёнка, и вообще

смотрит на детей скользящим взглядом. Но в садике это всех удивляет, такие воспитательницы там

не нужны. А перед Романом у Нины постоянная, нудная вина: оторвать мужчину от красивой жены,

от детей, а самой оказаться пустой! После операции у неё напрочь пропадает страх боли. Она

пойдёт теперь и на десять операций, если они необходимы. Ради ребёнка она готова уже на всё.

С началом первого весеннего тепла Смугляна изумляет мужа вопросом: почему он в этом году

не бегает по утрам? Что ж, уже на следующее утро Роман выхлапывает на крыльце пыль из своих

старых, сплюснувшихся китайских кед. Нину он не приглашает, и так понимая, что её вопрос

неспроста. И она присоединяется сама. Это и впрямь уже нечто новенькое.

Приближение весны заметно и по пожарным, которые всё чаще выпускают из рук избитые

доминошные костяшки и выходят на улицу пожмуриться на солнышке. Поглядывая на

ослепительные снежные горы, они оживляются: приближается черемша – первый весенний

промысел. Послушать пожарных, так только снег и мешает расти черемше. А Фёдор Болтов горячо

и почти всерьёз доказывает, что если среди зимы пожогом согнать снег на южном склоне какой

хошь горы, то черемша вырастет и к Новому Году – такое уж это замечательное, полезное и

жизнеутверждающее растение!

Таянье снега, невпроворот наваленного щедрой зимой, столь сочно и обильно, что кажется,

будто истаивает не снег, а сам посёлок. Хотя внешне, в силу своей массивности, сугробы в

огородах и на плоских крышах навесов утончаются не спеша. И совсем уж потрясающе: в часы,

когда сквозь всю эту байкальскую весеннюю хмарь проглядывает нормальное ласковое солнышко,

над холодными сугробами взвиваются мушки и даже какие-то, видимо особо морозоустойчивые,

экономно-мелкие бабочки-мотыльки. Всему живому на Байкале отводится так мало времени, что

оно не ждёт ухода снега.

Однако свет и мрак меняется здесь как глазом моргнуть. Солнце на небе может запросто

потеряться и в полдень. И тогда в избе без настольной лампы уже не почитаешь. В байкальских

затемнениях чудится даже что-то рукотворное: ну не может, не может эта темнота держаться

целый год сама по себе! Поживи на Байкале несколько лет и естественным образом станешь

мрачным мистиком, поверив в любые потусторонние силы. А силы эти, кажется, лишь тем и

озабочены, что качеством мрака. И потому каждое незначительное высветление неба считается

ими упущением, в ответ на которое с Байкала тут же направляются тёмно-фиолетовые тучи, а то и

просто одна массивная матушка-туча, которая в одиночку низким мрачным потолком спрямляет

всю купольную выпуклость неба. И, сидя в этом мраке, трудно уже поверить, что лишь какие-то

минуты назад на горизонте сверкали ослепительные вершины, потому что с неба сыплется снег не

снег, дождь не дождь, а нечто совершенно фирменное, байкальское: некая сырая крупчатка. И вот

там, за этой темью потолка, что-то (вероятно, молния) медленно приглушенно искрит, словно

отблеск далёкой электросварки, а следом придавленно и неохотно проворачивается худыми

рёбрами тощий байкальский гром. Никуда не денешься – сверкнуло, так придётся хотя бы как-то

громыхнуть. Что ж, спасибо и на том. Не так-то просто боженьке провернуть лопатой всю эту муть

так, чтобы ещё и громыхнуло как следует. И это называется маем! Вот тебе и «люблю грозу в

начале мая»! Здесь Тютчев никогда не написал бы этой строчки. Он просто сидел бы у тусклого

окна и горько плакал от невозможности её написать. В байкальской весне на самом-то деле так

мало весеннего, привычного с детства, что она кажется какой-то ненастоящей. Можно сказать, что

в байкальской весне очень мало весны. Прямо как весна, разбавленная зимой. Смотришь на такую

весну и не ощущаешь её. В кино она и то приятней смотрится. Там хотя бы знобящего воздуха нет.

Уже от одного слова «май» Роману вспоминается Пылёвка, а душа растворяется нежностью ко

всему миру. Сколько волнений, сколько счастья, сколько детства связано с маем! Только теперь

эти воспоминания мешают, ведь его дом – здесь. Теперь категория «родное» снова становится

чем-то особенным, как было когда-то в армии. Здесь, на Байкале, в это весеннее время, душа не

наполняется весной. В мае душа должна лечиться, восполняясь ароматом выветренной за зиму, но

оживающей земли, прозрачностью пространства, акварельно-бирюзовой высью неба, журчащими

ручейками, которым в детстве Ромка прочёркивал русла какой-нибудь щепкой. Грустно знать, что

там, по-настоящему дома, всё это есть и сейчас. Есть, но не для него. Прямо как будто вся жизнь

идёт сейчас мимо, а он от чего-то затаился здесь в стороне, упуская своё правильное, настоящее

время…

Становится всё очевидней, что на Байкал, на это трижды прославленное священное озеро,

лучше всего смотреть из окна проходящего поезда. Или приезжать сюда на экскурсию. Но для того,

чтобы жить здесь постоянно, нужно переменить все представления, в том числе и о той же весне.

Хорошо на Байкале лишь тем, кто здесь родился, кого волнует такая странная весна, кому не надо

змеек-ручейков, искрящихся на ароматной, оттаивающей после основательных морозов, земле, в

чьей душе живут местные боги.

Хватит уж петушиться – пора признать себя проигравшим. Самоутвердиться, развернувшись в

254

хорошего хозяина, здесь не получается. Хотя, конечно, такие выводы делать ещё рано. Ведь

именно в этом году рассаженная клубника должна дать первый хороший урожай. Да и огородные

дела следует начинать не с лета, как вышло в прошлом году, а с весны. Не нравится другое –

непродуктивность, а порой и бессмысленность работы. Сразу после того, как сходит снег, Роман с

удивлением замечает, что его соседи блуждают между деревьями, что-то собирая в вёдра.

Оказывается, что эти весенние грибники охотятся за редкими коровьими лепёшками, неосторожно

обронёнными такими же редкими поселковыми коровами. И это называется заготовкой навоза!

Попутно соседи разворачивают старые изгнившие пни, собирая труху. Понятно, что для

обеспечения собственного урожая следует делать то же самое, но, помня кучи навоза,

наваливаемые в Пылёвке за зиму в огороде, Роман не может заставить себя ходить с ведром едва

ли не за самой коровой. Да и насколько поднимет урожайность какое-то несчастное ведро навоза!?

Что поможет земле, а в его огороде так и вовсе песку, как сито промываемому дождями, родить

хороший урожай? Здешняя земля не создана ни для картошки, ни для капусты. Только мучая,

насилуя её и себя, как делает это Демидовна, здесь ещё можно что-то получить.

От скепсиса не спасает уже ни ставка на упорство, ни установка на выживание. Обойдясь без

этого унизительного навоза, Роман всё своё второе байкальское лето наблюдает за картошкой,

посаженной в песок, хотя тут и так всё понятно: урожая не будет. А от этого и вовсе ничего делать

не хочется. Даже бегать по утрам не тянет. Зато Смугляну теперь уговаривать не нужно. И не

понятно от чего: то ли от этих пробежек, то ли от какого-то созревания её здоровья, но только

однажды, уже в середине июня, Роман застаёт жену за тем, что она как-то странно прослушивает

ладонью свой живот. Роман делает непонимающий вид. А на следующий день, собираясь на

работу, Нина предупреждает, что сегодня задержится – зайдёт в больницу. Домой же она

возвращается такой счастливой, какой Роман не видел её никогда. Смугляна просто цветёт. Бросив

сумку у порога, подходит с глазами, блестящими от лёгких слез, и успокоенно, счастливо льнёт к

мужу. Она ничего не говорит, но им всё понятно. Роман со вздохом садится, почему-то уже не

находя в себе никакой радости. В нём всё уже перегорело. Более того, его захлёстывает жгучей

обидой. Конечно, это должно было случиться. И уже давно. А не случалось из-за её болезни, из-за

её бездумной жизни до замужества. И как могла она сопротивляться, когда он уговаривал её

укреплять здоровье? Почему он должен был тратить на этот очевидный факт столько нервных

сил?

Конечно, сейчас самый момент сказать жене что-нибудь ласковое, ободряющее, но ком

неожиданной обиды клинит все приятные слова. Роман просто поднимается и уходит в сарай к

своим деревяшкам. Смугляну его реакция потрясает, как измена.

Но всё равно это их самые лучшие, счастливые дни. В пустую жизнь вливается смысл, которого

они уже совсем, совсем заждались. Теперь Роман и Смугляна почти всё время находятся вместе,

расходясь лишь по своим делам. Когда Нина садится за учебники, Роман идёт в свою живописно

обставленную мастерскую с множеством причудливых фигурок на полках. Через какое-то время

Смугляна, отложив книгу, приходит к нему, молча отнимает нож и деревяшку, садится на колени,

усыпанные стружками, и в упор смотрит чёрными глазами, в которых Роман, правда, так и не

различает зрачков.

Нина просто гордится растущим животом – вот он их настоящий урожай! Однажды Роман

говорит ей, что с животом она очень красива, и Смугляна воспринимает это как самым лучший

комплимент в своей жизни и как самый удачный комплимент мужа.

– Сейчас я часто вспоминаю себя маленькой, – растроганно говорит она. – Ты знаешь, меня

мучит совесть перед одной коровой…

– Перед коровой?!

– Ну да. Правда, её уже, конечно, нет в живых.

– Её уже съели?

– Ой, Рома не говорит так… Она была старенькой, а я гоняла её бегом на прорубь. Было

холодно, и я торопилась. Ничего не понимала, дурочка. А ещё к матери просилась на санки, когда

она младшего братца возила. И мама таскала нас обоих. Хотя я такой толстой была. Почему она

меня ни разу не отшлёпала?

– Эх ты, будущая мамка, – с улыбкой говорит Роман, – ты и сама-то ещё ребёнок.

Даже ощущая живот, Нина иногда не верит, что всё это происходит с ней. Её чувство

неполноценности постепенно исчезает: беременность даёт ей полное, настоящее право на семью.

Счастье, по сути, оказывается простым, оно уже не маячит где-то в неопределённости, а создаётся

в ней самой. Но какое оно, оказывается, предметно-ощутимое! В эти дни, снова и снова

прислушиваясь к себе, Смугляна с восторгом думает: «Вот – я, а вот ребёнок, который возникает

во мне…» И эта простейшая мысль трогает её до слёз. Впервые в жизни она ловит себя на

способности улыбаться без всякой причины.

– Ты чего это? – спрашивает её Роман.

– А знаешь, я всё-таки молодец…

– Ты о чём? – уточняет муж, притворно не понимая её.

255

– Да всё о том же, – отвечает Смугляна, глядя на живот. – Ой, как буду я его любить! Я уже

сейчас его люблю. И тебя буду любить ещё сильнее, чем сейчас.

* * *

Конечно, никакого агрономического чуда осенью не случается: с трёх экспериментально

посаженных вёдер картошки накопано одно. Причём каждая новая картошинка чуть больше

грецкого ореха – можно сварить и по одной закидывать в рот. Пожалуй, это чудо наоборот. Не

оправдывает надежд и клубника-виктория, тоже не умеющая расти из одного песка. «Господи, –

думает Роман, удручённый итогами своей сельхозхозяйственной деятельности, – я почему-то

ничего не могу… Каким же мне нужно стать, чтобы хоть что-то значить в этом мире?!»

Теперь-то он уже знает: чтобы создать в Выберино хороший огород, надо сначала завезти на

участок несколько машин глины, раскидать её по всей площади и потом на эту подложку засыпать

десятки машин опилок, навоза, плодородной земли. Многие преуспевающие хозяева именно так и

делают. Но человеку, выросшему на земле, которая плодородна сама по себе, такие действия

кажутся ненормальными.

Одним осенним днём Роман вдруг с удивлением осознаёт, что на Байкале-то они живут уже

второй год. (Эх, время, время… Вы всегда его не замечаем…) Тут же осмотревшись по дому

новым взглядом, он обнаруживает в нём маленький телевизор с оптимистичным названием

«Рекорд», небольшой холодильничек на кухне, на полках – много новых книг, которые, пожалуй, и

греют душу более всего. На стене висит старая гитара, случайно купленная за бутылку водки у

магазина. Роман иногда тренькает на ней, мечтая научиться играть по-настоящему. Всем этим

приобретениям помогли его плотницкие подработки там да там и ставка сторожа, хотя от этой

должности всё же пришлось отказаться. С такой системой охраны можно было очень сильно

прогадать. Теперь остаётся ещё денежный долг перед родителями за дом. Конечно же, ничего они

от него не возьмут, но положить деньги на стол перед отцом с матерью он просто обязан. Это

важно, как сдача экзамена на полную жизненную самостоятельность. Только, конечно, экзамен

этот состоится ещё не скоро.

Так что ощущения проигрыша или поражения уже нет. Просто условия, в которых живут здесь

другие люди, не для него. Такие глупости, как, например, нехватка навоза для огорода, он и

преодолевать не собирается.

Всё чаще поговаривают они о необходимости переезда с Байкала. Особенно ввиду

предстоящего рождения ребёнка. Роман почему-то уверен, что у них будет сын. А для сына (да

хоть и для дочки) он непременно хочет такого же детства, как своё. От своего детства у него

осталось ощущение долгого-долгого лета с раскалённым солнцем над головой и с тёплой,

ласковой водой ононской протоки. Время ему и всей ватаге купающихся пацанов подсказывал

тогда лишь желудок: пора бы уже и домой отвалить, но вместо этого все снова несутся к воде, к

доске, установленной на чурке и каждый старается нырнуть с «прыжка» этак по-пижонски, без

брызг. В голове от жары и долгого купания – вата и муть, но именно этим-то ощущением и

окрашено всё детство, кажущееся теперь тягучим и нескончаемым. Хотя, конечно, на самом-то

деле таким было, наверное, лишь одно какое-то лето или даже один запомнившийся день.

То, что их путь лежит назад в Забайкалье, – это понятно, только вот куда конкретно?

– Поедем в Читу, – предлагает Нина. – Я всегда мечтала жить в городе. И ребёнку нашему там

будет хорошо.

– Не выйдет. На деньги от продажи дома в городе не купишь ничего. А снова мыкаться по

квартирам – это не дело.

– Тогда в Елохово, к моим. Поначалу они помогут мне с ребёнком справиться.

Нет уж, только не к её родителям, хотя, конечно, уж теперь-то на него не плюнешь. В письмах

они уже пишут не просто: «Здравствуй, Нина!», а через запятую добавляют и «Роман». Ну, слава

Богу! Смугляна же твердит, что если он поживёт рядом с ними и они узнают, какой он хороший, то и

вовсе признают его. Только их признание почему-то мало стоит. Ничего доказывать им не хочется.

Лучше уж в Пылёвку! Хотя приехать туда – это всё равно что проиграть самой жизни. Всё равно что

пригреться под боком родителей. А он не из таких…

* * *

Почти под самый Новый Год Смугляну кладут на сохранение. Теперь уж Роман навещает её

каждый день, пропуская лишь дни дежурств. В коридор жена выходит с достоинством, вразвалочку

и как лодка к причалу, осторожно прижимается к его плечу.

– Какая я? – спрашивает она.

На этот привычный её вопрос Роман должен выдать какой-нибудь комплимент. И на этом

вопросе кончается его хорошее настроение: говорить комплименты, а тем более планово выдавать

их в большом количестве, он никак не научится. Лишь однажды у него это как-то неожиданно

256

выходит.

– Ну как – какая? – отвечает он. – Ты пузатенькая и брюхатенькая…

У Нины от этих, в общем-то и не особенно ласковых слов, глаза блестят слезами. Роману же и

самому удивительно, как такое может нравиться. И ничего подобного он придумать потом не может,

хотя Смугляна ждёт этого всегда.

Возвращаясь с очередного дежурства и увидев дымок из трубы своего дома, Роман поневоле

ускоряет шаг. Что-то тут не то: выписывать Нину, кажется, ещё не собирались, и никаких других

новостей от неё не было.

Уже в сенях Роман чует запах варёного мяса и удивляется ещё больше – откуда у них мясо?

Распахивает дверь и вовсе теряется: в кухне около печки в его комнатных тапочках сидит отец и

чистит картошку.

Огарыш приехал вечером, отыскал дом по адресу и, увидев замок, хотел уж было идти искать

пожарную часть, но на всякий случай пошарил рукой над карнизом и так же, как в Пылёвке,

отыскал там ключ.

В доме тепло и уютно. На плите булькает кастрюля. На столе ждёт нераскрытая бутылка

"Московской". Отец, кажется, ничуть не изменившийся, всё такой же чернявый. Такого чернявого,

наверное, трудно быстро изменить.

– Ну ты даёшь… – с радостью и восхищением говорит Роман, когда они без всяких не принятых

в семье объятий крепко пожимают друг другу руку. – Вчера приехал?

– Вчерась.

– А что же меня не нашёл? Я бы отпросился.

– Да, думаю, чо бегать-то. Всё равно домой придёшь – куды денешься? Я гляжу, вы тут с хлеба

на воду перебиваетесь…

– Что ты! Сейчас-то мы уже не бедствуем.

– Да уж, не бедствуете… Я тут всё проверил, можно сказать, навёл ревизию. А вот скажи: это чо

тако?

– Как что? Маргарин. Ну, это у нас вместо масла. Масла-то тут в магазинах не бывает, да

маргарин и дешевле.

– Дешевле тебе… Да как его с маслом-то сравнишь… А краля твоя где?

– В больнице.

– Чо, всё так и хворат?

Роман едва сдерживается, чтобы тут же не вывалить новость. Но лучше всё-таки помолчать.

Пусть он увидит её сам и всё поймёт.

– Да так, по мелочам, – отмахиваясь, говорит Роман и, скрывая улыбку, присаживается к печке,

вроде как для проверки как она топится.

– Ты чо же, здоровую-то не мог найти, или чо? То ли дело Ирина – просто кровь с молоком. Ну

да ладно, ладно, чо теперь уж об этом, раз не сошлись…

Суп уже готов. За обедом с водочкой разговор тот же, только основательней и вдумчивей.

Приятно осознавать, что спешить никуда не нужно. Говори, сколько хочешь, слыша голос отца,

чувствуя хмель хорошей водки и дремотное тепло печки. Роман ловит себя на мысли, что ведь,

пожалуй, самоутвердиться-то ему всегда хотелось для того, чтобы что-то доказать родным. А тут и

доказывать, вроде бы, ничего не надо – отец и сам относится к нему уже как к равному. Теперь

Роман и хотел бы не соглашаться с ним, хотел бы стоять на том, что всё у них здесь прекрасно, что

выстоят, выживут, да только надо ли? Правильно: и выстоят, и выживут, сил на это хватит. Но

только как-то уже и не хочется тут выживать.

– Поглядел я твоё хозяйство, – гнёт Михаил своё. – Много ты начал, да толку мало. А проще

говоря – дурью маешься…

– Ты это про фигурки? – спрашивает Роман, кивнув в сторону сарая.

– Да не, тут всё в ажуре, – говорит Михаил, на мгновение сменив строгое выражение на тихую

улыбку. – Я даже подивился, как это ловко у тебя получатца. Где ты токо этому и научился?

Деревяшки – это ладно, а вот всё твоё хозяйство – дурь…

– Ну почему дурь-то? – даже с некоторой, правда, небольшой обидой возражает Роман.

Как бы оправдываясь, он рассказывает обо всех своих уже прошлых хозяйственных трудностях.

Про песчаный огород, побывавший под наводнением, молчит – тут отец сразу выскажет, что,

значит, не надо было этот дом и покупать.

Огарыш не перебивает, слушает, кивая головой. Знает он все эти проблемы, знает. Тоже жили

здесь когда-то. Удивительно только, что эти трудности остались теми же. Вчера, идя по улице, он и

нового тут ничего не увидел – всё то же. И жизнь здесь всё такая же голодная. Как будто Выберино

в какой-то немилости у государства. Из-за зоны, наверное. Хотя вот в Пылёвке зоны нет, а картина

схожая. Просто там работать можно. И толк от этой работы заметен.

– Ну вот гляди, чем вы здесь питаетесь, – рассуждает Михаил. – Даже молока не видите, я уж

не говорю о какой-нибудь там сметанке. А мы летом простоквашей чушок кормим. Чо же, мы бы

вам не помогли, живи вы рядом? Нам это добро уже и наживать некуда. У нас в гараже и мотоцикл,

257

и машина стоят, а ты тут педали крутишь.

– Когда-то и педалей не было, – задумчиво, но как-то больше себе самому, замечает Роман, не

понимая, как объяснить отцу, что он потому и не хочет возвращаться домой, что там от их помощи

не уйти. А он хочет иметь всё сам.

– Да, забыл совсем! – вскидывается вдруг отец, отыскивая глазами свою сумку. – Счяс я тебе

чо-то покажу…

Из сумки он достаёт районную газету и аккуратно расправляет её на нужном месте. В статье,

рассказывающей о каких-то районных итогах, подчёркнуты короткие строчки: «Мерцалову Михаилу

Петровичу, заведующему молочно-товарной фермой № 2 присуждены первое место и Диплом

первой степени с предоставлением права на приобретение вне очереди мотоцикла с коляской».

– Во, видел! – с гордостью восклицает отец. – Не поленился – привёз похвастать. А ты знашь,

чо тако «мотоцикл с коляской»? Это же «Урал»! Я специально поинтересовался. Да я его уж лет

десять купить хочу. Деньги есь. Так вот, себе я возьму "Урал", а "ИЖ" твой будет. Он же новый

совсем, его токо чуть подремонтировать надо. Так это же не велосипед! Езди, куда хошь! Хошь на

рыбалку, хошь на сенокос…

– Да какой там мотоцикл, – с неловкостью говорит Роман, – я ещё и за дом не рассчитался.

– За какой дом?

– За этот.

– А кому ты должен?

– Так вам…

– Нам? На-ам? Да ты чо!?

Михаил с минуту тупо смотрит на него. Выпитые две стопочки делают своё дело, Роман видит,

что глаза отца начинают блестеть слезами обиды.

– Нам? – глотая комок, переспрашивает он. – Вот ты дурак так дурак! Как тебе не стыдно? Ты чо

же, нам чужой что ли?

Роман не знает, как выправить этот ляп. Конечно, отцову обиду можно было ожидать, но как тут

промолчать? Нельзя же постоянно брать, ничего не отдавая.

– Да ладно, ладно тебе, – говорит Роман, пытаясь сгладить неловкий момент. – Хорошо,

хорошо. Будем считать, что ничего я вам не должен…

Но отец не может справиться с собой. Сидит, сопя, смотрит в сторону.

– Ты токо не вздумай матери чо-нить тако сказануть… Она тя сразу зашибёт…

– Ну всё, всё. Я понял…

Отец сидит, всё так же поникнув плечами, уйдя куда-то внутрь себя.

– А давай-ка выпьем, – предлагает тогда Роман, протягивая стопку, чтобы чокнуться. – О

переезде-то мы уж и сами думали. Нина предлагает ехать в Елохово, к её родичам.

– Ну ничо себе! – возмущённо восклицает Михаил, поворачиваясь к столу. – Придумал тоже –

Елохово! Како тако Елохово! Домой, и никаких делоов! Мы ведь там теперь одни остались. Тимофей

куда-то аж на Запад мотанул, мол, откуда наших предков сослали, туда и вернусь. Был один брат, и

тот смылся. А вообче-то, это баба его так настроила. Сам-то он бы недотумкал. Как они там

устроились, не знаю: ещё ни одного письма не было. Мне, веришь-нет, иной раз не с кем вот так

посидеть, поговорить. Так что давайте-ка собирайтесь… Нас же мало. Нам в одно место

кучковаться надо. Надо же, чтоб семья была…

Роман смотрит на него с удивлением – никогда не слышал он от него таких речей про семью.

Обычно больше про колхоз да про своё хозяйство говорил. Мудреет, наверное, или стареет уже. И

хорошо, наверное, что они сидят сейчас вот так и выпивают. Водочка размягчила душу отца,

позволила быть откровенным. А ведь ситуация-то здесь и впрямь совсем иная. Может быть, хватит

уже болезненно трястись над своей самостоятельностью? Хватит избегать заботы родителей,

потому что помощь-то, хотя бы вот такая душевная, когда можно просто посидеть и поговорить,

нужна и родителям… Зачем закапывать тут в песок свою энергию, если дома она нужна для

поддержки родных людей?

– Плохо, конечно, что с ребятишками у вас не получатца, – продолжает Огарыш. – Уж как мы

тогда к Юрке-то привязались… Жалко было его отдавать… Маруся, когда его Ирина увезла, целые

сутки ревмя ревела. Я уж материться на неё начал. А теперь у неё друга думка: чтобы вы

приехали. А, может, и не одна. Ты же знашь, что мать-то в этих бабских делах кое-чо кумекат, у нас

же дверь-то так и не закрыватца, хоть часы приёма вывешивай. Она же теперь, после Юрки, всё о

внуках думат. Может, и помогла бы чем нашей новой невестке, котору мы ещё и не видели даже.

Ты хоть бы карточку её показал…

– Ничего, сегодня сам увидишь. Под вечер сходим, навестим.

Ох, как хочется снова всё ему рассказать, но рассказывать, говорят, нельзя – сглазить можно.

А ведь ситуация-то снова в чём-то повторяется. В письмах в армию отец, рассказывая о

совхозных делах, всяко разно намекал, что Роману надо возвращаться домой. И сейчас что-то

вроде того. Сходится даже то, что отец, рассказывая о хозяйстве, так же срывается на

раздражение. Совхозом до сих пор заправляет компания во главе с Ураевым. Они там что хотят, то

258

и творят. Роман слушает, не перебивая – удивительно, как всё это интересно. Постепенно от

совхозных новостей отец переходит к более частным. Оказывается, Боря Калганов женился, да

только не на Кармен – Тоне Серебрянниковой. Накануне свадьбы он на какой-то пирушке вдруг

поспорил на ящик водки, что может жениться на ком угодно. Да вот хотя бы на племяннице одного

из дружков – подросшей десятиклашке. И этот ящик он потом выиграл. Тоня после этого назло ему

загуляла с одним шабашником-армянином, который старше её лет на двадцать, и родила от него

сына.

Некоторое время Роман сидит, ошарашенный такими новостями. Он помнит тот вечерний

разговор с Тоней, когда она просто струилась любовью к Боре, а он завидовал, что это струение не

для него. Теперь её планы – нарожать детей и быть хорошей женой – Роман оценил бы ещё выше.

Правда, что теперь об этом – теперь у него всё настроено по-своему.

Очень обтекаемо, заходя издали, рассказывает отец и о Наташке Хлебаловой, из-за которой

прервалось тогда ухаживание Романа за красавицей Светой Овчинниковой. Сейчас Наташка живёт

в соседнем районе, замужем, но муж, судя по слухам, просто мается с ней, потому что гуляет она

налево и направо.

Слушая отца, Роман понимает, что какую-то главную ударную новость тот ещё утаивает,

подходя к ней как на цыпочках. Но вот и она. В Пылёвке достраивается понижающая

трансформаторная подстанция, которую пустят после Нового года, но уже сейчас для работы на

ней подыскивают двух дежурных электриков. Там, кстати, и квартира сразу предоставляется…

Рассказав об этом, Михаил сидит, молчит, ждёт реакции, как рыбак, закинувший удочку. Роман,

задумавшись, смолкает. Михаилу кажется, что думает он уж что-то слишком долго. Так можно и не

в ту сторону удумать.

– Ты ж на электрика учился, – осторожно подталкивает он сына в нужном направлении.

– Э-э, когда это было, – отмахивается Роман, – я уж и забыл всё.

– Вспомнишь. У нас дома, кстати, надо проводку сделать – но так, чтобы посторонние не

знали…

– Да ты что? Это чтобы электричество воровать?

– А чо делать? Не замерзать же. Дрова не выписывают. Машину, чтобы съездить заготовить, не

дают. Там надо кинуть провод мимо счётчика прямо с вышки, но так, чтобы не искрануло. Не

будешь же электрика вызывать, чтобы он всё, как надо, сделал.

– Лучше бы уж ты не воровал, а? – с неловкостью просит Роман. – Сам же раньше не одобрял

такого.

– А-а, – отчаянно отмахивается отец, – теперь уж все воруют. А, да ты же у нас партейный… Я и

забыл. Коммунисты – люди чисты.

– Да при чём здесь партийный…

– Так ты что же, сына, всерьёз меня осуждаешь за это что ли? – помолчав, вдруг с такой

обидой, да ещё с этим ласковым словом «сына», как когда-то в автобусе, говорит отец, что и у

Романа слёзы на глазах и комок в горле.

Выпили, видно, слишком много, вот и пробивает на чувствительность.

– Ну, всерьёз – не всерьёз, – мямлит Роман, чувствуя, что на самом-то деле осуждение вышло

всерьёз. – Я думаю, что лучше бы уж всё чисто и честно.

– Эх, – произносит с какой-то далёкой грустью отец, – чисто да честно, говоришь? Так ведь оно,

это чистое да честное не всегда поверху лежит. Ты и про себя-то ещё не всё чистое да честное

знашь.

– О чём это ты? – вскидывается Роман.

– Да так. Придёт время – всё само собой узнатца.

– Да говори уж прямо, без всяких там намёков.

– Вот я прямо и говорю: придёт время – узнашь. Значит, не время ишо.

– Ну ладно, не хочешь – не надо. А о переезде надо подумать.

– А чо тут думать? Мне директор и отпуск-то подписал только потому, что я посулил ему

уговорить тебя.

– Вот оно что…

– А ты как думал? Плохо, что ли? Вспомнили про тебя.

– И где же эту подстанцию построили?

– А вот как за ток выедешь, – оживлённо поясняет отец, рисуя пальцем на столе, – одна дорога

налево в МТС, друга – направо, к кладбищу, а подстанция вот тут, посерёдке.

– Тут рядом ещё такой небольшой овражек есть? – уточняет Роман, волнуясь уже от того, что

ярко представляет знакомые с детства овражки, сопки, пригорки.

Почему-то именно это уточнение: где, на каком конкретно пятачке этих родных мест стоит

подстанция, а не доводы отца об удобстве большой, государственной квартиры и довольно

спокойной работы, убеждают больше всего. Это место помнится хорошо. Сколько раз в детстве

Роман сидел на том пригорке, наблюдая за селом, откуда оно как на ладони. Простор с той точки

открывается такой, что душе вспорхнуть хочется. Как он мечтал тогда о бинокле, чтобы видеть ещё

259

дальше. А теперь там как по заказу стоит дом, в котором можно жить, а из окна постоянно видеть,

что происходит в селе и в природе под громадным куполом неба. Раньше и предположить было

нельзя, что когда-нибудь придёт кому-то в голову поставить там дом. Зачем он там на отшибе?

Однако, надо же, нашлась причина… Так почему бы вот так сразу взять и не признаться в своём

согласии? Ведь согласен же… Но это уж вроде как-то совсем легкомысленно. Поманили пальчиком

– и побежал. Мужчина ты или не мужчина, в конце концов?

– Хорошо, я подумаю, – говорит он отцу.

К трём часам они идут в больницу к Смугляне, выловив из кастрюльки отваоренное мясо. До

вечера ещё далеко, а в посёлке уже как в сумерках.

– Ну и солнце сёдни, – глядя на небо, тусклое, как матовое стекло, бурчит Огарыш, – не солнце,

а так себе – название одно. И как вы только тут живёте…

– Так же, как и вы когда-то жили, – с усмешкой замечает Роман.

– Жили, да не долго. И вам не к чему затягивать.

Нину, идущую к ним по коридору, Михаил рассматривает, поворачивая голову то так, то эдак.

– Она што ли? – шёпотом спрашивает сына. – А чо это она така чернява-то? Не русска, или чо?

– Да уж как видишь…

– А чо это она у тебя така…

И тут Огарыш смолкает – слово «толстая» прилипает к языку: он уже видит, что это за толщина.

Вот так-так! Так вот в какой она больнице! Ну и сынуля! Вытерпел – не проболтался. Эх, врезать бы

ему с радости по макушке, да не получится, слишком уж макушка высоко.

С «новой» невесткой, смутившейся до крайности, говорить не получается. Растерявшись,

Михаил не находит, что и сказать. Это же надо ещё как-то переварить. Он уже представляет, как

рассказывает про новость Марусе, мыслями он уже дома, и для разговора здесь его остаётся не

много.

– Вон, видишь, в каком она халате, – говорит Роман, – ну и наряжают их тут. .

Роману неловко за жену. Не ожидая такого гостя, она не прибрана, не привлекательна. Неловко

и Смугляне. И отца своего мужа она не понимает – чего это он такой, вроде, как плаксивый

немного? Или выпили уже изрядно?

По дороге назад Роман всё пытается заглянуть отцу в лицо, чтобы понять, понравилась ему

Нина или нет, но отец молчит, думая о своём.

– А вот интересно, – говорит он наконец, – кто будет: парень или девка? Маруся бы сразу, по

одному виду определила.

Вечером дома они продолжают своё небольшое застолье.

– Ну что, сына, – говорит Михаил, всё ещё растроганный новостью о будущем внуке или внучке,

– я бы погостил у тебя ещё, да мне домой ехать надо. Значит, завтра утром и поеду.

– Да ты что! – с огорчением восклицает Роман. – Куда торопишься-то?

– Не могу: без меня на ферме удои упадут.

Роман смеётся:

– Но ты-то здесь при чём? Доят-то коров.

– Запьют доярки, да и всё. За ними же смотреть-то счас некому.

Садясь следующим утром на поезд, Огарыш уже на все сто процентов уверен в решении сына

вернуться домой.

– Ну ладно, ты думай давай, – тем не менее говорит он, пожимая руку на прощание.

– Ладно, подумаю, – с достоинством повторяет Роман вчерашний ответ.

Вообще-то, у них выходит хорошая мужская игра в достоинство, которая, похоже, нравится

обоим. В конце концов, они оба мужчины: отец и сын. *9

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Чёрная волна

Жизненные удары бывают разной силы. Удар, выпавший Роману Мерцалову, достаётся не

многим.

В дом входит почтальонша, на этот раз пожилая женщина в синем форменном пальто. Роман,

отложив книгу, настороженно поднимается навстречу. Она уточняет его фамилию и сообщает:

– Вам телеграмма.

Разлинованную бумажку она держит в руке, Роман тянется взять её, но почтальонша, как-то уж

слишком резко отдёргивает листок и просит сначала расписаться о получении в тетради. И уже от

этой её излишней опасливости, от настаивания именно на этой последовательности действий

Роман чувствует холодок по спине. Почтальонша делает так, именно потому что она опытная, а

260

ещё потому что знает содержание телеграммы. И тут Роман снова слышит какой-то напряжённый

гул воздуха, сгущение пространства. Что это такое ему понятно сразу. Это снова Судьба,

очередной её прилив. Только ничего радостного он в этот раз, кажется, не несёт.

Отдав листок телеграммы, почтальонша тут же уходит, будто исчезает, не слышно даже –

стукнула ли она дверью? Роман остаётся один в пустом доме. Сначала садится за стол, где лежит

открытая книга. На форменном бланке приклеены бумажные ленточки со словами: «БОЛЬШОЕ

НЕСЧАСТЬЕ ПРИЕЗЖАЙ ТЧК МАТВЕЙ ТЧК». И это всё. Кто такой Матвей – понятно, но что такое

может стрястись там, в его Пылёвке, если телеграмму даёт не отец или мать, а сосед, да ещё

подписываясь своим именем, то есть, давая известие лишь от себя?

Роман слышит, как в напряжённой, гудящей тишине дома из умывальника в тазик изредка

капает вода. В доме всё то же, что было здесь в течение минувшего года. Но никаких, а тем более

подобных телеграмм за это время не приходило. Роман не понимает, сколько времени он недвижно

глядит в окно на речку надёжно заглушенную льдом и снегом. Момент какой-то странный,

дребезжащий: сейчас, когда всё как будто бы спокойно, для него в этом мире уже есть что-то

страшное. Только он это страшное не знает. Но хочет знать. Или не хочет? Не важно: хочет или не

хочет – надо. Надо знать. За пять минут неподвижности вокруг ничего не происходит, никакая

информация просто так из воздуха не втекает. Но сердце уже стиснуто холодной лапой страха

инеопределённости. Откуда этот острый холод? Лишь от нескольких слов в телеграмме с

печатными прыгающими буковками? Лапа сжимается туже и туже. Ещё несколько минут назад

была полная безмятежность с обыденной неосознанностью момента и книга с литературными

произведениями античности. А теперь всё сорвано. Точнее, реально-то сорвано уже давно, только

он об этом не знал. Но что и с кем там это неизвестное случилось!? С мамой? Вряд ли… Она

ничем не болела даже. Что может произойти с ней при её-то знахарстве и женской мудрости?

Отец? А как с ним может что-то случиться, если он был вот тут, в этой самой комнате, недавно,

перед самым Новым годом? Что может произойти за такое время? Хотя, конечно, многое.

Смугляна вон успела уже ещё одну неделю в больнице пролежать (завтра её выпишут). Да что тут

гадать: что бы там ни было, надо просто заказать переговоры с Пылёвкой.

Шагая в кирзачах по притоптанному, но чистому снегу и постоянно резко оскальзываясь от

невольной спешки, будто несомый гудящей волной неизвестной ещё Судьбы, Роман продолжает

автоматически, уже сам не желая того, взвешивать, с кем же случилось это неизвестное пока

«большое несчастье»? Лучше бы, конечно, ни с кем, но телеграмму отбил сосед – и это сметает

всякую логику. Значит, что-то случилось или с отцом, или с матерью. С кем только? Жуткий выбор.

Хотя какой тут выбор – всё уже случилось, всё уже есть на самом-то деле. А кстати, почему в

телеграмме как-то слишком просто и даже спокойно написано «приезжай», а не «срочно

приезжай», как требуют при большом несчастье? Может быть, не так всё и страшно? Так всё-таки с

кем же? Наверное, всё-таки с мамой. Её позиция почему-то видится слабее. Не от того ли, что

отец-то был здесь, кажется, вот только что и хорошо помнится своими жестами, словечками,

поворотом головы и чуть заплетающимся языком, когда они уже приканчивали «московскую». Тьфу

ты! Мысли идут по кругу. Но почему, почему Матвей дал телеграмму только от своего имени?

Связаться с Пылёвкой удаётся минут через пятнадцать. На почте никого нет, и телефонистка, не

отсылая Романа в специальную кабинку, протягивает трубку через стойку.

– Алло! Это Пылёвка? – кричит Роман, не замечая удивительной слышимости. – Кто это? Кто у

телефона? Наташа? Какая Наташа? А, тётя Наташа? А это я, Роман Мерцалов…

– Ой, Ромушка, это ты? – с каким-то странным испуганным придыханием произносит тётя

Наташа, бессменная почтовая работница в возрасте. – Ты откуда? С Байкала? Ты давай-ка

приезжай, ладно? У вас тут несчастье… Ага. Большое несчастье…

Роман столбенеет оттого, что тётя Наташа, просто знакомая тётя Наташа называет его

Ромушкой. Никто и никогда в Пылёвке его так не называл. И опять это «большое несчастье»… Не с

ней ли прямо на почте составлял Матвей свою телеграмму?

– Да что там у вас такое-то, в конце концов?! – кричит Роман.

– Ну несчастье, понимаешь, несчастье…

– Да какое несчастье-то?!

– Ну… пожар у вас был… Дом сгорел…

Кажется, сердце перестаёт идти. В сердце всегда прочно впаян дом – родной дом с тёплым

крашеным крылечком, на котором Роман отдыхал, приехав домой со службы, с ключом на колоде,

с чистыми половиками в коридоре. И вмиг вместо всего этого в сердце выбита чёрная обугленная

дыра. Что такое «сгорел» – пожарному объяснять не надо. Он знает, что когда что-то сгорает, то на

этом месте не остаётся ничего. Насмотрелся уже. И запах пожарища помнит хорошо. У Романа

мертвеет рот, немеет язык…

– А отец, а мама? – с трудом составляет он из непослушных слов главный, страшный вопрос.

– Ой, да как же мне сказать-то? – всхлипывая, говорит тётя Наташа, находясь где-то далеко-

далеко, но слышимая невероятно чётко.

– Они в больнице? – помогает ей Роман.

261

– Нет, Ромушка, не в больнице они…

– А где же?! Где?!

– В доме, Ромушка. Они в доме осталися-я…

– Кто из них?! Оба?!

– Оба голубка там и осталися-я…

Роман вздрагивает от стука, с которым чёрная трубка падет из его бесчувственных пальцев на

деревянную стойку. Наступает какая-то сверхтрезвость. Чёрный прилив Судьбы накрывает с

головой. Роман внимательно смотрит в глаза телефонистки за стойкой (женщине, наверное, лет

тридцать, у её глаз мелкие морщинки и всего несколько веснушечек на щеках), потом вбок на

старый фикус, чем-то похожий на тот, что он видел в детстве, в районной столовой у окна. В этот

день он как раз и попал под автобус. А этот фикус где был до этого? Почему он не видел его здесь

раньше? Как, какими силами ошарашенной, растерянной души можно принять эту новость, которая

взрывом разносит на мелкие живые кусочки всю его жизнь? Роман опускается куда-то – кажется на

стул, роняет руки на широко разъехавшиеся колени, голова падает вниз: его всё ниже и ниже гнёт,

прижимает к земле. Через какое-то странное неощутимое время, находясь всё в том же

оцепенении, он, качаясь, поднимается, выходит на крылечко, идёт по улице, не узнавая дороги…

Дома он так же бесконечно долго собирается в дорогу. В голове стоит какой-то уже попросту

постоянный утробный гул, какой он слышал, опускаясь в колодец. На обратной стороне

телеграммы пишет для Нины почти нечитаемыми буквами: «Я – в Пылёвку». Что она тут будет

делать без него, что думать – ему без разницы.

В том же заторможенном состоянии Роман находится потом и на станции, и в вагоне. На всю

ночь в поезде он зависает между сном и явью, но забытья нет. Он просто неподвижно и бледно

сидит. Люди огибают его стороной. Лишь в некоторые редкие мгновенья он отвлекается на какие-то

мелочи, всплывающие как бы вне его пути, вне его жизни.

Из Читы до райцентра – дорога на мягком «Икарусе» в кресле первого ряда, откуда Роман,

остановившимся на прозрачном стекле взглядом видит чёрную асфальтную ленту, через которую

космато струятся молочные пряди забайкальской позёмки. «Здесь холоднее, чем на Байкале», –

спокойно отмечает он эту мелочь. Позёмка мутным тонким пластом колышется на плоскости

земли, но всё верхнее пространство космически-прозрачно. Глаза Романа такие же сухие, голубые

и прозрачные, как это пространство.

Из райцентра до Пылёвки идёт другой, маленький автобус. В этом автобусе уже все

односельчане, но они не здороваются с ним, чтобы он на них не взглянул, не обнаружил их, не

заговорил с ними. Ведь если он заговорит, то что ему сказать? Роман, чувствуя их вынужденное

отчуждение, едет молча, как среди незнакомых. Приедет – и всё увидит сам. В автобусе все

молчат, как будто говорить в его присутствии неприлично. Он сидит один, рядом с ним никто не

решился сесть. Кто-то из односельчан навеселе. Примерно на половине пути, он не выдержав,

общей скорбной атмосферы, начинает что-то бормотать и вдруг хрипло, будто отрывая голос о

горла, запевает:

– Шо-ол, казак на побывку домой…

Но на него тут же жёстко шикают сразу несколько женщин.

– Да чо вы, бабоньки! – пьяным куражистым голосом говорит мужик. – Чо уж теперь сделашь-

то? Хоть так, хоть как-то по-другому, а только все мы там будем…

И тут же от чьего-то женского кулака получает неожиданно увесистый тумак толи по спине, толи

в бок, то ли прямо по затылку.

– О-ё-ёй, – только и произносит он в ответ на этот эффективный аргумент.

Какая-то девчушка за спиной Романа невольно хихикает и тоже тут же смолкает, одёрнутая,

строгим шипящим выговором от матери. И Роману становится понятно: никакого чуда не будет, всё

– правда…

Эта дорога хорошо знакома, он по ней уже поездил. Он знает поворот, с которого открывается

всё село, помнит поворот улицы в селе, с которого видна крыша родного дома. Роман со страхом

ждёт, что сегодня он этой крыши не увидит. Так оно и выходит. Крыши нет.

Сойдя с автобуса, он идёт по улице к пустому обугленному месту своего дома. Чёрная,

закопчённая печка, остовы обгорелых кроватей. В разных местах где были комнаты, пепел, угли,

несколько обугленных брёвен, видимо, залитых водой и потому не сгоревших совсем. На месте

гаража – другая куча чёрных углей, крыша сгоревшего «Москвича». Торчит лишь одна-

единственная стенка стайки. Зачем она тут осталась, такая чужая?

Роман обнаруживает, что рядом с ним и поодаль уже стоят соседи. Все молчат. Время идёт.

Люди стоят и смотрят вместе с ним: вот оно горе… Всякий человек умеет сопереживать, да только

не всегда и не на всю глубину он это делает. Небольшому горю может посочувствовать каждый, но

столкнувшись с чем-то большим, провальным душа всякого постороннего человека яростно вопит:

«Поберегись! Глубже не надо! Посочувствуй, пожалей скользом, слегка, не отдаваясь полностью.

Не сопереживай беде до конца, не принимай и не испытывай её на себе. Напротив, подальше от

того, что случилось с другим. Чур не меня! Нет, нет, это не я – та женщина, у которой утонул

262

единственный сынишка. Нет – это не я сильный, стройный молодой человек, которому взрывом

оторвало ногу и выбило глаз. Нет – это не у меня сгорели родители и это не я теперь совершенно

один на этом свете…»

Роман, не совсем осознавая то, что видит, смотрит в холодную черноту, кое-где контрастно

припорошенную пудрой мелкого снежка. Кто-то берёт его под локоть. Роман медленно

поворачивает голову. Узнаёт Матвея.

– Вот так-то… – неопредёленно и тускло бормочет тот.

Свою шапку Матвей держит в опущенной руке, и Роман лишь теперь снимает свою… «Зачем

снимают шапки в такие моменты?»

– Тут они, – со вздохом говорит сосед, качнув рукой с шапкой на холодные угли.

Роман стоит как раз там, где были ворота… Когда-то, вернувшись из армии, он вошёл в них, а

потом, поджидая родителей, сидел на горячем от солнца крыльце, примерно где-то там… Тогда,

встретившись с отцом, он ещё пошутил, что у него подросла лысина, а отец, засмеявшись,

ответил, что надеялся на седину, а пошёл в лысину… Теперь тут лишь странное, пустое

пространство. Можно прикинуть и сказать: вот здесь были ворота, а вот здесь стоял комод… А на

комоде много разных безделушек и сувенирчиков матери, в том числе и изящная фарфоровая

статуэтка девочки с синими глазами. Так и не спросил он у родителей откуда она взялась. А почему

не спросил? Да, пожалуй, чтобы не узнать какую-то конкретную и, наверное, обычную историю.

Ему нужна была загадка. А, обретя конкретную историю, статуэтка перестала бы по-настоящему

принадлежать ему. Ведь хотелось верить тогда, что Ирэн – это судьба, которая пришла вначале в

форме этой фигурки, что смысл статуэтки быть предвестницей самой богини. А теперь уже и не

спросишь – теперь это тайна навсегда. Неужели и мама со своей душевной слезливой

чувствительностью тоже здесь? А ведь ты, моя мама, могла бы сейчас обнять меня и омыть всё

моё лицо своими обильными слезами. Только не будет уже её объятий. Вместо неё пустота.

Пустота пепла…

– Пойдём-ка к нам, – зовёт Матвей, потянув его за собой.

Роман послушно плетётся следом. Сосед помогает ему раздеться у дверей. Роман хочет сесть

тут же у порога, но Матвей подводит и сажает его к столу. Тётка Катерина, или «Кэтрин», как зовёт

её обычно Матвей, ставит перед ним стакан чаю. Хозяин же распечатывает бутылку водки и

наливает полстакана. Роман невольно отмечает, что в доме у непьющего соседа сегодня водка.

«Это для меня», – думает Роман, и это вдруг трогает его. Он медленно выцеживает слабую, как

ему кажется водянистую водку. А закусывать не хочется. «Вот она для чего, водка-то нужна, –

думает он нечто совсем нелепое, – без неё в таких случаях не обойтись».

– Как всё это случилось? – с трудом спрашивает он наконец.

Матвей, вздохнув, берётся рассказывать. Дом заполыхал ночью, при очень сильном ветре.

Старый просушенный он горел, как таял. Пожарная машина опоздала: пока разбудили водителя,

пока завели застывший мотор, пока приехали. У цистерны оказался замороженным кран, который

пришлось оттаивать факелом. Конечно, время старались не терять: плескали воду из вёдер, лили

из толстых шлангов трёх водовозок. Но всё это так, мёртвому припарки, потому что к огню нельзя

было подступиться. Когда, наконец, ударила струя брандспойта, огонь уже переметнулся с дома на

сарай и гараж.

– До этого на гараже от жара дымилась крыша, – говорит Матвей, – я подбегал, пробовал

ломом замок сорвать, чтобы выкатить «Москвич», но всё без толку: жгло так, что морду стягивало.

Тогда мы с мужиками начали ломать стенку, которая выходит к нам в ограду. Но там с краю

оказался мотоцикл. Боком стоял, для него там места не хватало. Пока выволакивали мотоцикл,

вспыхнул потолок и огонь пошёл в нашу сторону – в гараже всё задымило, ничего не видать. Я

хотел заскочить туда с верёвкой, чтобы зацепить машину, а крыша хрустнула, будто на неё

наступили, и приосела. И вот, прости уж меня, ради Бога, Роман, струхнул я под эту крышу лезть,

хотя упала она попозже и я мог бы успеть. Но я же не знал, когда она обвалится. Да ещё, честно

говоря, опасался, как бы бак или какая-нибудь канистра с бензином не взорвались.

– Господи, да в чём ты извиняешься? – горько говорит Роман, выпивая следующие полстакана.

– Из-за чего же все-таки загорело-то?

– Следователь из района приезжал, пошарился там, поковырялся и нашёл какой-то второй

провод, который был протянут прямо с чашечек, с изоляторов, то есть, на крыше. Ну, мол, сами и

виноваты, что сгорели. Провод-то мимо счётчика шёл… Законник хренов. Да такое у нас с кем хошь

может получиться: зима вон какая лютая, а дров не дают. . А мотоцикл я после подлажу тебе.

– А ведь остались ещё корова и два поросёнка, – вставляет тётка Катерина. – Мы успели

перегнать их к себе. Чо с ними-то делать? Может, продать?

– Да ты чо? – говорит Матвей. – Такую корову продать! У неё же молоко-то какое жирное.

Роману вон и оставим, он же переезжать вроде собирался… Михаил, рассказывал…

– А ты спробуй, подои её, она же молоко-то не отпускат, привыкла к другой хозяйке. Я как дою,

так слезами и умываюсь, Марусю вспоминаю. Нет, надо продать. А Роману и от нашей коровы

молока хватит. Так что, Роман? Как ты скажешь: продать или чо?

263

– Продайте, – соглашается тот. – А похороны когда были?

– Так а чего тут хоронить-то? – растерянно бормочет Матвей.

– А как же без могилы? Без могилы людям нельзя.

– Нельзя, – быстро соглашается Матвей. – Сделаем, всё сделаем, Рома. Я тебя понимаю…

– А корову и поросят надо продать, чтобы были деньги на похороны, – твердит Катерина, –

мотоцикл тоже…

– Да какие тут деньги тебе! Люди и так всё сделают.

– Ой, да конечно сделают – спохватывается она, – чего я мелю! Сколько добра от твоей матери

людям было…

Роман и сам не знает, насколько правильно его предложение с похоронами. Только и

односельчане не знают, как быть в таких случаях. Правильным станет то, что скажет он –

единственный сын.

С невольным тупым удивлением Роман замечает, что вместо первой опустошённой бутылки на

столе появляется вторая. Матвей же при этом не пьёт, а так, лишь вид делает. Значит, всё

выпивает он один. Столько пить никогда не приходилось. Но сегодня эта огненная жидкость,

кажется, и сама сгорает в его тяжёлом внутреннем огне.

Видя, что от выпитого Роман лишь каменеет ещё больше, тётка Катерина, упрашивает его

заплакать, сама уже не в первый раз уливаясь слезами. Но у Романа это не выходит. За всё время

на его глазах не появилось ещё и слезинки, будто его слёзы пережаты горем.

Роман воспринимает себя совершенно трезвым вплоть до момента, пока покачнувшись, не

падает на пол вместе со стулом. А с пола он вяло пытается встать уже совершенно невменяемым.

Матвей, поднырнув под руку, отводит Романа в спальню и с плеча сваливает на кровать. Потом

некоторое время смотрит на него, даже не шевельнувшегося, вздыхает и лишь горестно разводит

руками.

– Ну чем ему ещё поможешь? Ему же надо это как-то пережить…

– Я боюсь за него, – говорит Катерина. – Он же не плачет. Это плохо. Как бы худа не было. Его

горечь может съесть.

…Просыпается Роман рано утром от озноба. Одеяло, которым его прикрыли с вечера, лежит на

полу. Голова раскалывается от выпитого. Он затягивает одеяло на кровать, но выпадение из

реальности уже закончилась. Роман садится. На нём нет только ботинок и пиджака. Комната

качается, всё идёт кругом. Натыкаясь на предметы, он подходит к окну и видит свой дом. В тусклых

сумерках просматриваются деревянная крыша, труба… Роман прилипает лбом к стеклу: да ведь

всё там на месте. Его уж там, наверное, заждались, а он почему-то здесь… Однако, он, кажется,

смотрит в другую сторону и видит дом соседей…

На кухне вспыхивает свет. Матвей и Катерина, услышав его шараханье, тоже поднимаются, они

сегодня спали в большой комнате. Роман выходит на свет, опускается за стол с чисто протёртой

клеёнкой.

– Пить, наверно, хочешь? – спрашивает Катерина.

Роман вяло кивает. Сидит он, упершись руками в щёки, но его покачивает и в этом положении.

– Что же это получается-то, – осипшим от водки голосом говорит он, – были люди – и нет их.

Исчезли… Совсем исчезли. А ведь отец-то был у нас вот только что…

– Он рассказывал, что ты вроде собирался вернуться да работать тут на подстанции, – говорит

Катерина, пытаясь увести его в сторону.

– Собирался… Да теперь-то какой смысл…

– Ну, гляди сам, – говорит Матвей, – тут всё-таки дома…

– Дома… Да вот и не стало у меня ни дома, ни родителей, – как-то рассеянно, почти шёпотом

произносит Роман, словно лишь теперь всё это доходит до него по-настоящему, – и не осталось у

меня на этом свете больше никого…

– Ну что ты! – утешая, не соглашается тётка Катерина. – У тебя ведь ещё где-то мать есть…

– Какая мать? – вздрогнув, спрашивает Роман.

На мгновение ему кажется, будто от него тут что-то скрывают, что на самом-то деле на пожаре

никто не погиб.

– Ну как – какая? – смутившись от такого неловкого напоминания, произносит Катерина. – Та,

которая тебя родила…

– Которая родила?! Как это понять? Чего ты придумываешь? Дядя Матвей, чего это она?

Катерина и Матвей растерянно смотрят на него. Да неужели он ничего не знает?! Неужели не

нашлось ещё никого, кто мог бы ему всё рассказать?! В таких случаях доброжелатели всегда

находятся. А здесь не нашлось. Не посмели, наверное. Марусю боялись…

– Ты что же, и вправду ничего не знаешь? – спрашивает Матвей. – Ты разве не слышал, что

Михаил с Марусей – это твои приёмные родители?

– Да вы что?! – с изумлением отстраняясь, говорит Роман. – Как это так?

Теперь уж Матвею деваться некуда. Требуется не более пяти минут, чтобы рассказать Роману

всю его историю, всю правду.

264

– Значит, они мне не родные… – как-то неопределённо заключает Роман, молчаливо и

совершенно потерянно просидев с минуту.

– Ну, выходит так, – ещё раз подтверждает Матвей.

– Не могу в это поверить, – говорит Роман. – Но если это правда, то они мне ещё роднее

настоящих. Мои родители только они. Только они… А-а, так вот оно что… Когда мы с отцом

последний раз виделись, он сказал: «Придёт время – узнаешь про себя всё чистое да честное». Я,

конечно, не понял тогда ничего… А оно вон что, оказывается… Это я, сволочь, их погубил!

– Да чего ж ты такое наговариваешь-то на себя!? – всплёскивает руками тётка Катерина. – Как

ты мог их погубить?! Ты же вон где был…

– Погубил тем, что осудил отца за этот провод. Помочь отказался. Ему и пришлось самому на

эту крышу лезть. А у него даже изоленты не было. И не только этим погубил. Чем-то ещё, только

чем, пока и сам не понимаю …

И слезы, наконец, прорываются из него.

– Ой, хорошо-то как, – с облегчением вздыхает Катерина и уходит из-за стола, знаком приказав

Матвею, чтобы ушёл и тот.

…В этот же день сельчане копают на кладбище неглубокую могилу (копать глубоко, как всем

обычным покойникам кажется, незачем), совхозные плотники сколачивают гроб. И всем при этом

как-то не по себе. Да, бывали гробы и бывали могилы, но не такие. Таких похорон не помнит никто.

Гроб делают на двоих, но каких-то средних размеров – покойники в этот раз необычные, без мерок.

На следующий день готовый гроб, обитый чёрным, как сажа, сатином, привозят к сгоревшему

дому. Как набирать прах тоже, никто не знает. Роман стараниями Матвея снова пьян до

невменяемости. Он подходит к пожарищу. Кто-то протягивает ему лопату. Роман автоматически

берёт то, что подали, но, увидев, что в его руке лопата, вяло откидывает её в сторону. Попросив,

чтобы гроб поставили на остов обгоревшей кровати, он начинает голыми ладонями сгребать и

сыпать холодный пепел в белое чистое чрево гроба с оставшимися в нём стружками. Видя

попавшие в гроб древесные угольки, выбирает их и откидывает. Он не знает точно, что именно он

нагребает и много ли этого нужно. Это продолжается долго. Греет руки подмышками и продолжает

ни на кого не обращая внимания. Матвей подходит к нему, чтобы помочь или остановить. Роман

вытягивает руку, отстраняя его и, споткнувшись обо что-то, неуклюже заваливается боком, потом,

не удержавшись, катится дальше и утыкается лицом в снег и пепел. Матвей с трудом поднимает

его, подхватив под руку. Высокий, ссутулившийся, Роман стоит, пошатываясь, лицо его грязное,

пепел прилип не только к мокрым от слёз щекам, но и запутался в прядях светлых волос. Он

слышит смех какого-то ребёнка, видит людей, стоящих перед ним, и в первую очередь этого

смеющегося пацана, который показывает на пьяного дядю с испачканным лицом. Отец торопливо

прямо сквозь шапку тюкает его по голове костяшками пальцев. И этот отец – никто иной, как

одноклассник Боря Калганов, с которым они когда-то после армии так славно загорали на речке.

Опустив взгляд, Роман видит мальчишку, который потирает теперь рукой ушибленное место и

смотрит на Романа глазами, полными слёз и обиды. На мальчишке солдатская шапка со

звёздочкой на лбу. А ещё он стоит в телогрейке с оторванной пуговицей. И это вдруг напоминает

Роману его самого маленького, стоящего в автобусе перед отцом, по щетинистой щеке которого

катится блестящая капля. Эта его неожиданная слеза не забудется никогда. Она выкатилась тогда

от горькой жалости к сыну, которому когда-то придётся узнать о существовании смерти в этом

мире. И вот теперь так же ничего не знает ещё о ней и этот пацанёнок, живущий совсем в другом

мире. «Эх, отец, – с горькой отчётливостью думается Роману, – ты теперь вместе со своей светлой

слезой и со своими сгоревшими глазами навсегда здесь, в этом пепле…»

Оторвав взгляд от мальчишки, Роман смотрит на других людей. Тут же и Тоня Серебрянникова,

когда-то отвергнутая Борей. Здесь же Галина Ивановна, заведующая клубом, в котором его мама

работала бессменной уборщицей. Рядом с Галиной Ивановной в красивой, ладно подогнанной

дубленке – её дочь, красавица Светлана – Пугливая Птица. Светлана стоит, прикрыв рукой с

платочком рот, открытый, видимо, от изумления и ужаса. Она живёт теперь в райцентре, у неё

хороший муж и подрастающий ребёнок. Почему она сегодня здесь? Наверное, просто гостит у

родителей. Какой была бы её жизнь, будь она тогда, несколько лет назад, мягче и уступчивей с

Романом? Не пришлось ли бы ей сейчас ещё глубже разделить его горе? Однако люди, погибшие

на пожаре, не стали ей родными, и ей сейчас куда легче.

– Ладно, ладно, Роман, – как ребёнку говорит Матвей откуда-то сбоку, – хватит уж нагребать-то,

хватит. . Всё уже собрал, всё…

Тут же, на месте, заколотив крышку, гроб ставят на стулья около дороги, перед пожарищем. Все

стоят так же молча. Потом поднимают гроб на белых вафельных полотенцах. Поначалу, как

требует того обычай, несут его на руках вшестером, но нести в нём нечего: гроб совсем лёгкий.

Потом его водружают на машину, а машине уже всё равно, сколько он весит. Все воспринимают эти

похороны с неким недоумением – что несут в этом гробе? Что или кого хоронят? Но похороны

необходимы, потому что всё случившееся должно быть поставлено в более или менее ровный

жизненный ряд. Всем понятно и другое: это делается для Романа, у которого кроме могилы теперь

265

нет ничего. Памятник на могиле будет без фотографий. Все карточки сгорели. Сгорели

фотографии, на которых мать с отцом были сняты весёлыми на разных гулянках, и очень

серьезными «на память». Теперь нет ничего. Огонь унёс и людей, и память о них.

Поминки готовит Катерина, но к ней присоединяются другие соседки. Все, пришедшие к ним в

дом, приносят своё. Из родственников погибших за столом один Роман – приёмный сын. Но горечи

и тёплых прощальных слов от этого не меньше…

Из Пылёвки Роман уезжает на другой день после похорон, отравленный водкой до того, что уже

не в состоянии что-либо воспринимать, думать, переживать, принимать решения. Но, как считает

непьющий Матвей, водка его просто спасла.

Перед тем, как идти на остановку, Роман ещё раз останавливается у пожарища, чтобы

попрощаться. «Здесь сгорела моя мать, добрейшая женщина, – говорит он сам себе, – и отец,

хороший деревенский мужик, передовик производства, которому даже предоставили возможность

первоочередного приобретения мотоцикла с коляской. Они сгорели потому, что вынуждены были

воровать электричество, чтобы им стало теплее… Спасибо тебе за это, моё любимое

государство…»

«Кто я? Что я?» – медленно приходя в себя, думает Роман в поезде по дороге в Выберино.

Впервые за свою жизнь он чувствует, что в его жизни нет никакой основы, что он висит над

зияющей пустотой. *10

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Варежки

Во всех снах Романа присутствует огонь. Только почему-то холодный и молчаливый, как в

немом кино – просто какое-то абстрактное, как бы мысленное пламя. Так же холодна и

поверхностна прочая жизнь: всё необходимое руки делают сами – по привычке или необходимости.

Душа, усечённая наполовину, не волнуется даже ожиданием ребёнка. Ребёнок – это лишь

неотменимое событие будущего, и не более того. В такой зыбкой жизни: нелогичной, без твёрдой

подошвы – даже появление нового человека безразлично и словно не обязательно. Смерть

проступает всюду и во всём. Кажется, она как некая субстанция присутствует в каждом

окружающем предмете или как седой байкальский туман способна наполнять собой всё

пространство, проникая в каждую щель. И, оказывается, что в этой непосредственной близи

смерть совсем не страшна. Ну вот стоит она где-то тут, рядом, за левым плечом, задумчиво глядя и

на тебя… «Ну и что? – равнодушно обернувшись, спрашивает её Роман. – Ты за кем-то ещё? Если

за мной, то пожалуйста, я готов…»

Размышляя раньше о разных испытаниях и трудностях, Роман думал, что всё в таких случаях

зависит от душевного материала, из которого сделан человек. Трудности ломают испытуемого,

гнут, мнут, перемешивают, и если базовый материал жидковат, то человек этот будет просто

растворён. В человеке же твёрдого материала со временем выковывается стержень, не

подвластный ни внешним бедам, ни его собственным разочарованиям… Так он думал когда-то, а

на деле это оказалось не более чем красивыми рассуждениями. Игра с жизнью на испытания шла

до пожара в Пылёвке, но гибель родных – это уже вне всяких игр. Даже Судьба не имеет права

испытывать тебя смертью близких людей. Смерть не может быть инструментом испытания и

закалки. Это слишком кощунственно… И тем не менее, это реальность. Жизнь развивается сама

по себе, а ты вовсе не центр её. У жизни какой-то свой неведомый курс, и если ты окажешься на её

пути, то она отшвырнёт тебя в сторону, как щенка. И если тебе повезёт, то ты можешь остаться

живым, как когда-то повезло ему, отброшенному бампером автобуса в райцентре…

Невольно открывается истина, что родители-то, оказывается, всегда подсознательно виделись

некой защитой от пожирающего времени. Всегда, даже не задумываясь об этом специально, ты

знал, что первыми всё равно когда-нибудь уйдут они. А ты – лишь когда-то, когда-то потом. Но вот

они ушли и теперь, даже несмотря на твою молодость, следующая очередь твоя. И тебе от такого

открытия уже не так надёжно на этом свете, как раньше. Ведь теперь ты на главном, открытом

фронте.

Все действия Романа сейчас сумбурны, но в этом почти броуновском движении мыслей и дел

проступает одна неуклонная тенденция – медленная подготовка к отъезду. Пылёвка – это его

родное место. Раньше он имел полное право там не жить, потом что это место занимали близкие

люди, но теперь там образовалась пустота, требующая заполнения. Конечно, решение ехать было

и раньше, но теперь уже не помнится, было оно или нет. Теперь это не важно. Просто надо ехать, и

всё. Инстинкт подсказывает, что ему следует собираться, вот он и собирается. Домой обычно

возвращаются с радостью и надеждой, а для него это – пресный, логический, необходимый шаг.

Роман заказывает переговоры с Матвеем, чтобы спросить лишь одно: могут ли вначале пожить

у него? «Да об чём разговор!?» – даже с некоторым недоумением отвечает тот.

266

Первый претендент, откликнувшийся на объявление о продаже дома, – молодой семейный

парнишка. Его планы – точь-в-точь как у Романа полтора года назад. Он тоже кочует из города и,

обманываясь впечатлением тёплого климата, собирается выращивать тут едва ли не виноград.

Роман поступает глупо: ему надо цену дома поднимать, а он пытается отрезвить покупателя,

доказывая излишнюю лёгкость его хозяйственных мечтаний, рассказывает о своих бесполезных

потугах. Но парнишка от этого лишь распаляется: это ты слабак, а я-то ого-го! Что ж… Стоимость

дома Роман определяет такую же, какую заплатил сам: три тысячи рублей.

После первого молодого покупателя в течение трёх дней приходят ещё четверо. Все куда

серьёзней первого, но им приходится отказать. Хотя, конечно, отдавать свой дом в

легкомысленные руки не хочется. Своего труда в него вложено не много, но по концентрации

жизни, прошедшей в нём, дом вмещает целую эпоху. Это по-настоящему свой дом: со своими

гвоздями, скрипами, с духами, населяющими его. А ведь домашние духи рождаются от союза душ

– хозяина и дома. Как раз этим-то и создаётся твоя душевная привязанность к дому. Чем же ещё?

И без твоей души духи просто умрут. К новому хозяину, ощутившему дом как-нибудь по-другому, им

не приспособиться.

Грустно покидать и всю эту стылую станцию с её тёмной тайгой. Не хочется думать, что люди,

живущие здесь – непотопляемый в любых условиях и оптимистичный Федя Болтов, фанатичный

пожарный Каргинский, большой ребёнок Митя и его юркая жена «боец Ельникова», богатырша

Демидовна, паникёр Тараножкин, печник Илья Никандрович и печничиха Дарья Семеновна –

навсегда отодвигаются из жизни куда-то на задний план: план медленного забвения…

И вот, наконец, вещи отосланы контейнером, документы оформлены, деньги за проданный дом

зашиты в карман. В руках лишь чемоданы. Подвесной мост качается под ногами так же, как

качался каждый день. Речка Ледяная так же холодна и буойна. Штатные обыденные рыбаки на

мосту в тех же резиновых сапогах и жёлтых армейских штанах. Сколько ни приходилось ходить

мимо них, так и не посчастливилось хотя бы раз увидеть, как они поймали хоть какую-нибудь

рыбёшку. Просто дежурят здесь в качестве обязательных элементов байкальской экзотики, и всё.

Роман привычно кивком здоровается с ними, а надо было бы попрощаться, но мужики эти как были

незнакомыми, так незнакомыми и остаются. Рыбаки и не знают даже, что видят его и Нину сейчас в

последний раз – разве что по чемоданам догадываются о чём-нибудь, если им вообще интересно

догадываться о них. После никто и не заметит, что они по этому мосту уже не проходят. Когда отец

уезжал из дому даже на два дня, то на его МТФ падали удои. Здесь же без Романа ничто не

дрогнет и ни что не упадёт. Оттого и грустно. Но с другой стороны, от того и легко…

Прощальный взгляд из окна вагона на густую, островерхо замершую тайгу, на перрон. Рядом,

под мышкой – притихшая беременная жена. А над посёлком так же высятся горы в ослепительных

снежных тюбетейках. Вот, вздрогнув, они сдвигаются в окне, как в неком кадре жизненной ленты

Мерцаловых. Колёсная пара мягко тюкает первым стыком. И один провожающий на перроне –

украдкой утирающий глаза сорокавосьмилетний Митя Ельников со своим велосипедным

мастодонтом.

Прощай, Байкал! Хоть ты и не ласков, но на твоём берегу живут люди, выросшие на

плодородной духовной почве. Здесь, на фоне густой, мощной природы, трудно быть бездуховным

и несветлым. Погода здесь круглый год как бы иссиня, а люди – солнечные, жёлтые, золотые… *11

* * *

Матвеевы отдают Роману и Нине тепляк, зимой обычно закрытый на замок, но вполне

пригодный и для жизни в самые лютые морозы. Вечером, в день приезда, Матвей кладёт перед

Романом деньги от продажи поросят и коровы. Роман берёт потрёпанные бумажки и не знает, куда

их спрятать – в карман сунуть или в чемодан убрать? «Обычных» денег Роману всегда не хватает,

но эти деньги совсем иные. Эти деньги не совсем его.

Матвею тоже неловко из-за них, но отдать-то надо.

– Сначала я хотел было оставить поросят себе, да понял, что не прокормлю.

Конечно, многие в совхозе держат живности и побольше, приворовывая комбикорм. Теперь это

и воровством-то не считается, только Матвею ли с его давнишними крупными легендарными

кражами в городе, с двумя тюремными убийствами, с горделивыми рассказами об отцах-ворах в

законе тащить ночью на плече пыльный мешок комбикорма? Воспитание не то.

На другой день Роман с утра собирается на подстанцию, о которой рассказывал отец. Сидеть в

тепляке, глядя на головёшки родного дома, невыносимо. Стоит остановить взгляд на пожарище,

как воображение само по себе восстанавливает стены, комнаты, расставляет в них мебель, вешает

на окна занавесочки с ромашками, какие любила мать, а на стены – ковры, подаренные ей за её

знахарство…

Нина тоже собирается пойти с ним, чтобы пошире оглядеться на новом для неё месте, но Роман

говорит, что это далеко – такая нагрузка не для неё. Смугляна тут же, без слов, возвращает пальто

на вешалку. В последнее время ей духу не хватает в чём-либо не соглашаться с ним. Роман же не

267

берёт её с собой потому, что хочет зайти на кладбище, где беременным бывать не полагается. Да и

вообще лучше побыть там одному.

– Я Чока возьму в провожатые, – вроде, как оправдываясь, говорит он.

Чок, их старая дворняга, оказывается открытием приезда. В прошлый раз про собаку забыли,

хотя она тоже уцелела вместе с коровой и поросятами. Во время похорон пёс просидел

привязанным под стайкой, и Роман его не видел. Теперь Чок уже полный старик. Когда-то в детстве

Роман нашёл его щенком на берегу и принёс домой. Долго думал над кличкой. Мама подсказала,

что кличка должна быть звонкой и краткой, ну, например, Чок! Роман хотел по этому примеру

придумать что-нибудь такое же своё, но предложенное матерью уже словно приклеилось к собаке.

Сколько березняков в поисках грибов было пройдено в детстве с Чоком…

Распутывая в старой сухой шерсти собаки ошейник, сделанный из отцовского поясного ремня,

Роман чувствует, что для похода на кладбище Чок сейчас самый подходящий попутчик, потому что

сейчас это почти что самое родное существо. Отвязывать его приходится с опаской. Пёс, не

понимая, что его отпускают, с раздражённым рычанием на одной ноте прислушивается к

движениям рук на шее. Вполне возможно, что он уже и рук этих не узнаёт. Не цапнул бы невзначай.

Обнаружив, что цепь его уже не держит, кобель как-то тяжело ковыляет в огород усадьбы со

сгоревшими постройками и помечает там столбы огорода. Но всё это без прежних пружинок

радости от свободы, а будто по обязательному уставу. Как завидует ему, подобострастно

повизгивая и глядя на Романа – Бимка, лохматая, вислоухая собачонка Матвея, привязанная в

другом конце ограды. «Может быть, и меня отпустишь? – словно спрашивает он. – Вот уж я-то тут

поношусь, вот уж я-то побегаю так побегаю!»

Роман свистит, выманивая своего старого друга за ограду. Чок выходит на улицу через чужие

ворота, равнодушно смотрит на собак, бегающих на свободе вдалеке, поворачивается и медленно

возвращается к ошейнику с цепью. Ложится-заваливается там, глядя на Романа долгим, усталым

взглядом: ты уж, мол, оставь меня в покое, старика…

– Не будем его привязывать, – вздохнув, заключает вышедший на крылечко Матвей, – пусть на

воле доживает.

Подстанция, видимая уже с окраины села, стоит в километре от окраины, на обширном,

плавном возвышении, будто на вздутой площадке. Правее подстанции – кладбище. Поднимаясь к

нему, Роман где-то на половине подъёма оглядывается сразу на всё село.

В Забайкалье стоят крепкие бодрящие морозцы, и после седого, угрюмого Байкала высокое

небо Пылёвки как само высшее откровение. Приближается полдень, и против маленького далёкого

зимнего солнца над заснеженной степью оторопело висит матовая дневная луна, похожая на

рыбий глаз, плавающий в мутной ухео.

Роман плачет уже на подходе к могиле родителей. Плачет, не сдерживаясь. Даёт горечи полную

волю. Вот чего не хватает ему все последние дни. За этим-то он сюда и идёт. Обильные,

свободные и долгие слёзы вымывают горький душевный ком, отпускают в жизнь. Роман боялся,

что не сможет верить в эту могилу, не ощутит, что его родные именно тут. Нет, слава Богу, вера

есть. Всё было реально: и похороны, и гроб, как реальна теперь эта чёрная земля, лишь

припорошенная снежком. Ощущения, что родители остались на пожарище, нет. Они здесь. Он сам

нагребал их прах в гроб с оставленными в нём свежими, пахучими стружками, хотя это

воспоминание как в тумане – слишком пьяным был тогда. Да и хорошо, что пьяным.

А на пожарище было бы не плохо поставить новый дом! Но дом – это, конечно, не шутка.

Трудов и денег стоит немалых. Средств от продажи дома в Выберино, коровы и этих несчастных

поросят, конечно же, не хватит.

Брусовой дом подстанции, к которому он подходит после кладбища, рассчитан на две семьи

дежурных электриков. Исследуя его через окна, Роман видит, что одну из половин дома урезает

небольшая комнатушка, видимо, предназначенная для технических нужд подстанции. Издали дом,

светясь свежим деревом, радует глаз, но Роман, глуша эту радость, оглядывает всё, построенное

тут, с хозяйским критическим прицелом. Матвей, наблюдавший за строительством, утверждает, что

дом слеплен как попало. Собирали его в спешке зимой без фундамента, на столбах или на

костылях, как называют здесь эти столбы. Завалинки засыпаны шлаком – это уж не для тепла, а

так, для виду. Тепло этот шлак держать не будет, а вот влагу он удерживает хорошо, что не сулит

долгой жизни нижним венцам.

В окна видно, что листы сухой штукатурки, которой изнутри обшиты стены, уже отдуваются

горбами – очевидно, что дом даёт совершенно непредсказуемую осадку. Колоды, рамы и пол ещё

не видели кисти с краской. Но ситуация повторяется: здесь снова есть перспектива действовать.

Как велики и просторны комнаты обеих квартир! На правах первого претендента Роман намечает

для себя боольшую из квартир, сразу же прикидывая, где какую из своих вещей, едущих в

контейнере с Байкала, он поставит, что где доделает. Жизнь на отшибе его не пугает. «Может быть,

для неё-то я и создан, – уныло думает Роман, – жизнь сама ведёт меня к тому». Он обнаруживает,

что в его унынии остаётся, принесённая с кладбища, жалость к себе. Ну нет уж, хватит слёз. Надо

просто на что-нибудь отвлечься. Хотя бы на вид, открывающийся внизу. Село и река подо льдом

268

отсюда будто на ладони. А вскоре растаявшая река заиграет блёстками, заголубеет… Зазеленеют

эти сопки с длинными, пологими склонами, гнутыми словно по лекалу. И тогда радостно будет

даже просто тихо сидеть на досках крыльца, глядя на село и вдаль за Онон! Вот каков теперь его

ближний мир. Когда-то, приехав на Байкал, Роман примерно таким же осваивающим взглядом

окидывал пространство вокруг своего дома, но определяться в родном, будто заново его открывая,

значило припаивать к нему саму душу.

Так же цепко изучает Роман и прочие строения усадьбы: штакетник, уборную и сарай, тоже

разделённые на двух хозяев. Сама подстанция метрах в тридцати от дома. Открыв дверцу её

ограждения, сделанного из сетки, Роман бродит по откристаллизовавшемуся, будто сахар, снегу в

длинной сухой траве, читая таблички на оборудовании, пытаясь вникнуть в его общую схему.

Постучав костяшками пальцев по трансформатору, определяет, что тот ещё без масла.

Специальность, по которой Роман когда-то со средними успехами закончил профтехучилище,

несколько иная, но что верно, то верно: если есть голова на плечах, то прирастёт и остальное.

После обеда он идёт в контору совхоза и находит там рыжеватого директора Трухина Никиту

Дмитриевича, который ездит всё на той же коричневой «самокатной» Волге. В кабинете директора

жарко, открыта форточка, обмёрзшая скользким льдом. Перегнувшись через стол, Труха пожимает

руку посетителя.

– С приездом…

– Жарко у вас, – замечает Роман.

– Да, накочегарили сегодня…

– А в нашем доме почему-то было холодно… – неожиданно для себя говорит Роман.

Директор смотрит на него настороженно и даже с некоторой досадой: зачем он сюда пришёл?

На всякий случай комкано и как-то стеснительно выражает своё соболезнование.

– Я согласен работать на подстанции, – сообщает Роман.

– Вот это хорошо, – тут же с торопливым миролюбием подхватывает директор.

И потом в течение получаса он лениво, но, как представляется ему, очень серьёзно, объясняет

Роману важность бесперебойного электроснабжения для совхоза, важность подстанции, важность

ответственной работы на ней. Роман слушает его откуда-то издалека, не воспринимая полностью.

Для него важность подстанции доказательна и по-другому: ему нужна работа и квартира. И уже

поэтому он будет и серьезным, и ответственным, как хочется директору.

– Главное, чтобы там был порядок, – наставляет Труха, моргая почти белыми ресницами, – и

никакого пьянства. А если уж потребуется какая-либо помощь, ну, с дровами, например, то

поможем…

И, видимо, автоматически сказав про дрова, директор, хмыкнув, смолкает, чувствуя, что заехал

на какую-то неловкую волну.

– Вот за это спасибо, – с кислой усмешкой произносит Роман, заранее не веря Трухе – хватит

его «помощи» и родителям…

Администрация электросетей находится в Обуховске – на работу надо устраиваться там. Труха

пишет для директора электросетей записку: «Рекомендую товарища Мерцалова Романа

Михайловича на должность начальника подстанции». Роман читает эту записку уже в коридоре и

даже пугается: ничего себе – начальник! Зачем же так писать?

До Обуховска обычно ездят через станцию Золотая, но там другой район и автобус туда не

ходит. Матвей сообщает, что рано утром до станции пойдёт машина за грузом, и в дорогу лучше

собраться с вечера. С этими сборами, а больше просто с разговорами они засиживаются на кухне

допоздна. Наконец Роман идёт в тепляк, где давно уже спит Смугляна, и у крыльца в темноте

сталкивается с Чоком, который неподвижно и молча перегораживает путь. Рука Романа натыкается

на его тощий хребёт с жёсткой, сухой шерстью. Сердце щемит жалостью. К ночи сильно морозит:

выйдя раздетым, Роман тут же чувствует, как сильно жжёт уши и руки. Вернувшись в дом, он

спрашивает у Катерины, уже собиравшейся спать, кормила ли она собак? Катерина

спохватывается, виновато суетится, ссылаясь на затянувшиеся разговоры, на позднее кино по

телевизору и подаёт ему тёплую, прямо с плиты, миску.

Роман включает свет на веранде, чтобы было видно собачью посуду. Чёрный, лохматый Бимка,

вырвавшись из своей конуры, как большая тряпка мелькает в темноте около ног, хватая еду с таким

голодным азартом, что брызги наверняка летят по сторонам. В эмалированной старой кастрюле

Чока всё заморожено. Роман, налив тёплой похлёбки в его обледеневшую посудину, стоит, ждёт,

чтобы тот начал есть. Через несколько минут замёрзнет и это. Пока Роман стоит рядом, Чок вяло

чавкает размоченными кусками хлеба, и тут же отворачивается, как только Роман отходит. Он и

ест-то, кажется, лишь для того, чтобы не обидеть хозяина. Выйдя в огород, чтобы справить малую

нужду, Роман смотрит в небо на растущую луну, которая настолько тонкао, что похожа на светлую

ресничку, обронённую на тёмно-синий фон. И уж не понятно почему, да только от этой необычной

лунной тонкости и хрупкости на душе становится тревожно.

Не успевает Роман улечься, как в дверь стучит Матвей.

269

– Не пойму, что с твоим Чоком, – говорит он, – пошёл в уборную, а он стоит на самой дороге, на

дверь глядит. Как будто ждёт кого. Я чуть не запнулся об него. Может, его всё же привязать? А то

ещё цапнёт кого-нибудь.

– Завтра привяжу, – обещает Роман. – Ночью всё равно никто не придёт.

Утром Матвей снова стучит в тепляк, чтобы разбудить Романа.

– Опять ничего не соображу, – говорит он, будто продолжая вчерашнюю тему, – Чока нигде нет:

ни на сене в огороде, ни под стайкой.

– Куда же он мог убежать? – удивляется Роман. – Вчера я его даже за ворота выманить не мог…

Пока Роман одевается, Матвей сидит у двери, разминая сигарету, и вдруг догадывается:

– Э-э, – печально произносит он, – да ведь Чок-то подыхать ушёл. Собаки всегда уходят из

дома, чтобы подохнуть. Да, конечно, так… Тут и думать нечего. Вовремя ты его отвязал… Хотя они

в таких случаях и сами как-то с цепи срываются…

За баранкой попутного ЗИЛка – Боря Калганов. Конечно, лучше бы ехать с кем-то незнакомым,

да откуда в селе незнакомые? Однако Боря, понимая состояние одноклассника, задумчив и

ненавязчив. Это выходит у него естественно: беда Романа будто и впрямь незримо разносит их по

разным жизненным полюсам. С Романом в селе всё ещё редко кто решается заговорить. Сам он

тоже старается как можно меньше касаться своего глубоко осевшего горя. Лишь сегодня утром как-

то косвенно, через Чока, снова поднял на поверхность всю горечь, всколыхнул в душе едкую муть.

Теперь его пёс уже валяется где-нибудь замёршим в камень. Зачем же вчерашней ночью он стоял

перед крыльцом, глядя на дверь? Что хотел этим сказать, что выразить? Видно, проститься

приходил. Неужели собаки способны на прощание? Неужели Чок о чём-то думал? Может быть,

думал: «Ах, какой же ты, Ромка, дурачок… Разве не видишь, что я умираю? Разве не видишь, что

попрощаться пришёл? Или ты забыл те грибные березнячки, которые мы прошли с тобой когда-то?

Разве ты забыл тот хлеб, которым кормил меня в лесу, после того, как я так долго бежал за

мотоциклом Моти-Моти? Разве забыл ты воду той летней протоки, в которой купались мы с тобой,

и я случайно, уж прости, конечно, поцарапал тебя когтями? Разве не можешь ты просто потрепать

меня сейчас по шее и сказать на прощание хотя бы несколько ласковых слов? Разве жалко тебе

этих человеческих слов? Разве много у тебя осталось в этом мире любимых существ? Я помню,

как ты принёс меня с берега совсем маленьким. Ты за это время только вырос, только возмужал, а

моя короткая собачья жизнь уже промелькнула вся без остатка… У тебя ещё много чего впереди, а

у меня уже – всё».

У Романа заволакивает глаза, и он отворачивается к окну. Перед Борей неловко: попробуй,

объясни ему, что он плачет из-за собаки. Что Боре какой-то пёс? Хотя, конечно, только ли из-за

собаки эти слёзы?

Что ж, если всё же существует какой-то другой свет, на котором собаки и люди продолжаются

вместе (ну, а как иначе? куда ж человеку и там без собаки?), то Чок, отряхнувшись от земной

тяжести и своего дряхлого тела, скинутого сейчас где-то в степи, прибежал радостный к отцу с

матерью. Он лижет их руки, пытается допрыгнуть и лизнуть лица, от чего родители отмахиваются

и, может быть, как-то пытается передать им, что у сына всё нормально: вернулся всё-таки домой,

как они мечтали, а сейчас едет на машине вместе с Борей Калгановым устраиваться на работу…

Нет, всё-все, надо успокоиться, надо поговорить с Борей о чём-нибудь постороннем.

Когда они ещё собирались около дома и Боря удобнее устраивал подушки сиденья, Роман

заметил за его спиной двустволку.

– Ты зачем ружьё-то возишь с собой? – спрашивает он теперь.

– Да мало ли чо. Ездишь вот так по степи, где какая зверушка попадёт, так стрельнёшь… А

неделю назад собаку застрелил.

– За что?

Боря смотрит с недоумением: как это – за что? Разве в зверей, как и в собак, стреляют за что-

то? Просто стреляют, да и всё.

– Да так, – отвечает он. – Интересно было: попаду или не попаду. А собака бродячая была, по

полю бегала, охотилась на кого-то. А может, и не застрелил. Не знаю, куда попал. Она завизжала и

спряталась за кучу соломы. Кто её знат: может, сдохла, может, нет…

Роман не находит, что ответить. Поздно Боре мораль читать: у него уже дети растут.

– Всё хочу тебя спросить, – говорит он о другом, – ты чего тогда на Кармен-то не женился?

Боря, удивившись вопросу, поворачивается к нему и какое-то время едет, забыв про дорогу.

– Да как сказать, – видимо, чувственно вспомнив Тоню, отвечает он с усмешкой, – ну, походил я

тогда с ней, походил, да думаю: сколько можно? Надо кого-то посерьёзней искать… Так что, какое

там жениться? Не смеши…

Роман как сидел с неподвижным лицом, так и сидит, только отвернул это застывшее лицо к окну.

Что тут ещё скажешь, если Тоня, тогда так нежно влюблённая в него, показалась ему временной и

несерьёзной? Конечно, Боря – это не Витька Герасимов… Интересно, кстати, как живёт-поживает

тот сейчас со своей Любой?

– Про Серёгу Макарова ничего не слышал? – спрашивает Роман ещё через полчаса пути.

270

– Да приезжал он тут недавно. Погудели с ним маленько. Он по этому делу, – Боря щёлкает по

своей звонкой глотке, – от родичей недалеко ушагал. С Элинкой они разбежались. У неё, вроде,

кто-то на стороне объявился. Вот тоже каодра-то…

И снова какая-то странная усмешка, похожая на ту, что была при воспоминании о Тоне. О чём

это он? Что их связывает? Почему эта изысканная дама Элина для него «Элинка» и «каодра»? И

почему он говорит про неё «тоже», как бы сопоставляя с Кармен? Но об этом не спросишь, а сам

Боря вряд ли когда расскажет.

На станцию Золотая Роман приезжает в одиннадцать часов утра. А поезд до Обуховска будет,

оказывается, лишь поздно ночью. Промаявшись в холодном зале ожидания часов до трёх, Роман

догадывается пройтись по магазинам – хотя бы уж согреться на ходу. В книжном магазине

натыкается на учебник по электрооборудованию. Это-то ему и надо. Вот что уведёт его совсем в

другую, но очень необходимую сейчас сторону.

Вернувшись на вокзал, Роман открывает книгу и обнаруживает, что она для него вроде

китайской грамоты. Однако деваться некуда – надо вникать. Он сидит, стараясь продраться в

смысл текста, чувствуя, что для восприятия этой новой для него информации требуется просто

переиначить, перелицевать все свои мозги. От чтения спасает начавшаяся продажа билетов. Люди

подтягиваются к кассам, и хотя Роман остаётся на месте, понимая, что это не автобус и билетов

хватит всем, книгу, в которой он освоил не более четырёх страниц, теперь можно закрыть со

спокойной совестью.

Разница цен в общий и в плацкартный вагоны не велика, но пассажиры – сплошь одни сельчане

– покупают только в общий. Подойдя к кассе последним, Роман узнаёт, что места остались только

в плацкартные и купейные вагоны. Ох, каким же всё-таки теплом веет уже от одного слова

«купированный», напоминающего счастливую головокружительную дорогу из армии и, конечно же,

Любу. Почему бы ещё раз не проехаться в купе?

Однако ж, этот вагон далёк от вагона Любы. В нём сумрачно и холодно. И дует из всех щелей. В

его купе мёрзнет лишь одна попутчица – молодая растолстевшая деревенская женщина. Рядом с

ней на её рундуке – большая разъехавшаяся сетка-авоська с кучей разнокалиберных игрушек от

мелких погремушек до большой куклы в коробке. Чтобы не проспать свою станцию, хорошо бы эти

три-четыре часа скоротать разговорами, но попутчица с первых слов так широко, не прикрывая

рта, зевает, что желания говорить как ни бывало. Да и о чём с ней поговоришь? О её муже,

который, наверняка, пьёт? (Кто сейчас не пьёт?) О её детях, о том, как они сосут из бутылочки?

Ведь очевидно же, что в её жизни нет больше ничего. Это весь её жизненный круг. Да и муж её,

конечно, в том же круге. И все остальные. Вот она, сельская самобытность, гармония, лад, о чём

любит порассуждать бывший тесть Иван Степанович, согласно умеренно русофильскому настрою

своего ума. Только вот, перечитавшись книг писателей деревенщиков, он, кажется, далеко отстаёт

в своих рассуждениях от реальности. Возможно, и был когда-то в селе лад, да только давно уже

скис, перебродил в убогость. Когда кончается что-то одно – его место всегда займёт другое. Только

жить-то хотелось бы в атмосфере лада, а не в убогости.

В вагоне, несмотря на позднее время, включают радио. Поёт какой-то народный

самодеятельный хор. А вот это уже хорошо – вот он где, этот лад! И вдруг – любимые материны

частушки: «Что ж, ты белая береза: ветра нет, а ты шумишь? Моё сердечко ретивое, боли нет, а ты

болишь…» Роман сидит с сердцем, растворённым в светлой печали. Как понятно волнение матери,

когда она их пела! И он, слыша сейчас эти частушки, наверное, испытывает именно такое же, а,

возможно, даже то же самое волнение. Но если их волнение одно, общее, то как согласиться с тем,

что мамы уже нет? Да, это очень интересно – пусть чисто физически родителей сейчас не

существуют, но где их мысли, где их чувства? Ведь должны же они чем-то соединяться с этим

миром!? Очевидно же, что, испытывая одинаковое с ними волнение, ты в этот момент впускаешь

их души в свою. «Уж не через меня ли, не через моё ли тело чувствуют они теперь это мир?» –

открывает вдруг Роман. Может быть, для некой подпитки, для поддержки родителей на том свете

дети по большому-то счёту и необходимы? Но, впрочем, связь эта, помогающая быть уже не столь

одиноким, нужна и детям…

Концерт обрывается так же резко, как начался. Хриплые динамики, лишь для этого концерта

включенные кем-то, захотевшим поделиться песнями, смолкают, и уже снова холодно. Остаётся

только баюкающий бряцающий гул вагона и чёткий, рубящий стук колёс. Сидя в мрачном углу купе,

Роман постоянно запахивает пальто, купленное ещё «в Эпоху Голубики». Пальто смастрячено так,

что большой пижонский вырез на груди никак не удаётся прикрыть шарфом. Мгновеньями Романа

тягуче обволакивает сон, который он тут же испуганно вытрясает из головы – как бы не проспать!

Холод с мраком и в душе. Жутко думать, что вся жизнь впереди лишь такая холодная и мрачная. В

своём возвращении домой Роман не видит никакого света. Бывали раньше моменты, что он

тосковал по дому и хотел вернуться сам. А приехал так, будто жизнь сюда загнала. С Байкала, как

ему казалось, можно было уехать в любое место и в любое время. А из Пылёвки так просто не

уедешь. Здесь он уже будто на последней жизненной прямой, с которой нельзя сходить. «А сколько

271

мне лет? – спрашивает себя Роман и, вспомнив, отвечает: Мне двадцать пять». Наверное, жизнь,

что впереди, куда длиннее той, что позади. Но она так обречённо определена и очевидна…

В Обуховске он сходит в три часа ночи. Надежда на тёплый вокзал не оправдывается.

Температура в этом, когда-то с размахом построенном здании с высоченным потолком, наверное,

лишь чуть-чуть выше ноля. В холодном кресле с трубчатыми подлокотниками, сделанном, кажется,

специально так, чтобы в нём нельзя было дремать, надо проторчать почти пять часов. На соседних

креслах пристраивается молодая женщина с двумя малышами. Её одежда потрясает – осеннее,

коротенькое, но, видимо, достаточно дорогое и модное пальтишко и лёгкие чулки. Чулки в такую

стужу кажутся неестественными: почему бы уж тогда и вовсе не капрон? Её маленькая дочка хоть

и беспокойно, но всё же спит, а сынишка, примерно Юркиного возраста, хнычет всё время,

ворочаясь на твёрдом фанерном сиденье. Женщина поминутно прикрывает его каким-то коротким

платком, но у пацана открываются то коленки, то руки, то спина, и от холода он не может заснуть.

– Ну, полежи же, Игорёк, полежи, – нервно уговаривает его женщина, – станет посветлее – к

тёте Тане пойдём, отогреемся.

Но Игорёк её не слышит. Роману же хочется просто пересесть куда-нибудь подальше от них. Но

это кажется стыдным, вроде какого-то бегства.

– Знаете что, – говорит он женщине, немного замявшись, – давайте я помогу вам дойти до

вашей тёти Тани. Прямо сейчас. До рассвета вы тут совсем застынете. Воспаление лёгких

ребятишкам будет обеспечено.

– Ну что вы, – отвечает она, пытаясь изо всех сил изобразить подобие кокетства на

неподвижном от холода лице.

– Давайте-давайте! – теперь уже настойчивее повторяет Роман. – Обо мне не беспокойтесь,

здесь всё равно не заснёшь.

Он решительно поднимается, и ей приходится подчиниться. Роман подхватывает Игорька и

яркую лёгкую сумку. Ребёнок совсем худенький – Юрка в своё время был куда плотнее. А тут один

кокон одежды, в глубине которого – маленькое твёрдое тельце.

На улице – морозный белый туман. Смешиваясь с угольным дымом станции, он размывает свет

редких фонарей в грязные тусклые пятна. Идти приходится по высокому железнодорожному

виадуку, на котором хиузом, словно тонким гребнем, прошивает насквозь. Не хочешь, да

задумаешься, что по этой дороге ещё и возвращаться придётся. Но, может быть, его у этой тёти

Тани хотя бы чаем горячим напоят.

Игорька, закутанного в платок, держать совсем неудобно и, перехватывая его очередной раз с

руки на руку, Роман вдруг видит, что у ребёнка нет варежки. Прямо на ходу, повесив сумку на

локоть, Роман надевает на его ручку свою рукавицу, но рукавица слишком велика и вряд ли

поможет. Своя же рука, оказавшись голой, пылает как на холодном огне, стремительно теряя

чувствительность. И как это ребёнок всё время терпел?! Роман засовывает голую ручку Игорька

себе под мышку. Они как раз проходят под одним из тусклых фонарей, и тут Роман замечает, что

девочка, которой едва годик, без варежек вообще! Но она на руках матери сидит тихо, покорно, не

шевелясь, её рот завязан шарфом. И Роману от этой картины кажется, будто холод одним из своих

острых шипов достаёт его до самого сердца.

– Варежки-то где у них?! – раздражённо спрашивает он.

– А-а! – с досадой отмахивается эта совсем околевшая зимняя бабочка. – Посеяли где-то…

Сами виноваты… Пусть помёрзнут теперь…

«Как это помёрзнут! – хочется вспылить Роману. – Чего они ещё понимают?! Смотреть за ними

кто будет?!» Да только её и саму трясёт, как болонку. Ну что вот или кто гонит её куда-то по этому

морозу, да ещё в такой одёжке?!

Путь до их тётки бесконечен. Второй рукой Игорёк должен держаться за шею, но ручка, как-то

странно изогнутая висит уже где-то в стороне. Можно догадаться, как она у него мёрзнет. На

девочку с её молчанием и голыми руками лучше и не смотреть. Только б дойти скорее.

Наконец женщина замедляется перед маленьким деревянным домом с закрытыми ставнями.

Ну, слава Богу! Войдя в палисадник, открыв штакетниковые побелённые воротца, эта бабочка

стучится в ставень. Наверное, так же, в басне Крылова стрекоза стучалась в домик муравья.

Роман ставит Игорька на ноги у самых ворот ограды и дышит сразу на обе его ладошки. Сквозь

щель в ставне тонкой полосой режет луч, потом щедрый свет вспыхивает в сенях, открываются

ворота. Свет падает на лицо мальчика, и Роман чувствует уже полную остановку своего сердца.

Щёки ребёнка – как извёстка, от глаз до подбородка. Это не какие-то пятнышки, которые можно

иногда видеть на щеках детей: щёчки Игорька сплошь замороженные, белые. Роман со страхом

притрагивается кончиками пальцев и тут же отдёргивает руку: кожа твёрдая, схватившаяся тонкой

корочкой.

Тётка Таня выскакивает из сеней в телогрейке поверх ночной рубашки.

– Ой, да тут мужчина! – ойкает она, запахиваясь сильнее.

– Да ладно вам! – машет на её стеснительность Роман. – Отогревайте их как-нибудь. Только

снегом не трите.

272

И на боольшее его уже не хватает. Он машет рукой и, не оглядываясь, почти бегом направляется

обратно. Нет, не нужно ему там ни тепла, ни горячего чая – лишь бы не видеть этого Игорёшку с

его обмороженным щёчками. Что они будут с ним делать? Наверное, они знают. А девочка? Откуда

в ней этот покой и смирение? Ведь даже замерзая, она не подаёт звуков! Хоть бы пикнула раз!

Наверное, вот так же молча она может замёрзнуть и до конца. Просто заснуть, и всё. Как больная

или ненормальная. Или она уже привыкла ко всему? А эта их несчастная мамка? Откуда она? Как

удаётся ей не жалеть даже своих детей? Да, слышал, слышал он о таких матерях. Не из газет, а из

историй, передаваемых устно. Одна из таких мамашек пыталась однажды продать за пятьдесят

рублей своего годовалого ребёнка проезжему шофёру. А у того не оказалось денег. И тогда она

обменяла малыша на бутылку водки. Другая выкинула своего трёхмесячного ребёнка с девятого

этажа за то, что тот слишком громко кричал, мешая смотреть телевизор. Третья своему дитяти,

которого не захотел её сожитель (как она надеялась, будущий муж), стала вместо груди давать

водичку из крана, надеясь, что на водичке он тихо, безболезненно потухнет. . Все эти случаи из его

постоянно пополняющейся коллекции современных душевных дыр человека. Правда, раньше

Роман не знал, верить или не верить этим устным преданиям, а вот сегодня сомнения отпали – а

чего же в них не верить-то? Достаточно было услышать, как это мамка сказала: «Сами виноваты,

пусть теперь мёрзнут», чтобы все эти случаи сделались реальностью. «Господи, Господи, да что

же это такое-то!? Что мы делаем с детьми?! – со злостью и болью думает Роман. – И ведь я не

лучше. Я тоже бросил своих. Или я потому и мучаюсь, что бросил? В любом случае, прощения мне

нет…»

Странно, что эти неожиданные, как бы посторонние переживания, оттесняют личное горе.

Тёмное, приходящее со стороны, не нагнетает его депрессии, а, напротив, рассеивает её. Да ведь

в этом мире плохо не только ему. «Не пора ли моей душе возвращаться в жизнь?» – невольно

спрашивает он себя.

Как это ни жёстко, но выбора тут нет – родителей уже не будет никогда. Ведь не могут же их

место занять какие-то люди, о которых говорила тётка Катерина. Поэтому остаётся лишь одно: как-

то устояться и в этой одинокой, прострельно пустой жизни. А родители – ведь если они смотрят в

этот мир через его душу, значит, постоянно в душе. И это главное. Лишь теперь Роман с

необыкновенной ясностью постигает, что подсознательно-то он всегда был им подотчётен,

постоянно все свои поступки сверял с их хотя бы предполагаемым мнением: одобрят или нет? И за

все свои непутёвые дела всегда в первую очередь чувствовал себя виновным перед ними. Значит,

так это следует и оставить: родители ушли из жизни, но не из души. Главное – не отрывать сейчас

свою жизнь от жизней других хороших людей, где бы те ни жили, постоянно помня их, постоянно

видя перед глазами их фотографии и образы…

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Прорастание

В панельном современном здании администрации электросетей Роман обходит пять разных

кабинетов, прежде чем попадает к Матвейчику Игорю Александровичу, руководителю группы

подстанций. Руководитель в костюме-тройке, с пижонской чёрной бородкой а ля Дзержинский.

Обуховск – это лишь районный городок, и Матвейчик в нём как некая необычная птица, случайно

залетевшая из какого-то большого города. Его взгляд полон едкой иронии и снобизма. Красивая

блондинка (правда, кажется, местного производства), сидящая перед ним за столом и манерно

дымящая сигареткой, уже в труху изъедена его иронией. Красавица изо всех сил старается не

обижаться на Матвейчика, чтобы хоть как-то соответствовать его ядовитости, но её от своего

старания уже всю повело на сторону. Руководитель же группы подстанций в разговоре далёк от

производственной темы. Кроме того, сегодня он, очевидно, в каком-то изощрённом ударе.

– Ах, так вы хотите работать начальником? – прочитав так удачно подгадавшую для его иронии

нелепую записку Трухи, с усмешечкой произносит Игорь Александрович, манерой говорить чем-то

похожий, кстати, на начальника пожарной части Будко. – Но нам в вашей деревеньке не нужен

начальник. Там полагаются лишь два простых дежурных электрика.

– Вот как раз простым-то дежурным я и хочу работать, – спокойно поясняет Роман, уже

имеющий иммунитет к такому тону и обращению.

– Ну, а не начальником вы могли бы работать? – глядя на улыбающуюся женщину и не слыша

его, продолжает Матвейчик, видимо, ещё не совсем доиронизировав на эту тему.

– Конечно, – с неловкостью соглашается Роман и неожиданно подыгрывает ему, – какой из меня

начальник…

– Что ж вы так о себе… – не замечая поддавка, с наигранным сожалением произносит

Матвейчик, и женщина, счастливая от того, что теперь смеются не над ней, прыскает со смеху.

273

Потом, уже выйдя в коридор, Роман никак не может понять своего спокойствия перед ужимками

этого обаятельного чёртика. Просто ему хочется зацепиться за эту работу и дом. К тому же,

сказалась ночная усталость, уж не говоря о том, что он вообще воспринимает сейчас всё течение

событий будто через некий внутренний понижающий трансформатор.

В Обуховске небольшая гостиница. Проведя день в хождениях по кабинетам поликлиники,

Роман приходит туда, и его устраивают в восьмиместный номер, где хлещут водку два человека:

изрядного роста бурят и щуплый русский в синей, застиранной майке. В комнате насвинячено и

накурено. Ну да ладно – всего-то ночь переночевать. Роман здоровается с обоими за руку. Бурята

зовут Батор, русский называет себя Васькой. Бросив сумку на кровать, Роман открывает

складишком банку консервов, режет хлеб. Бурят предлагает выпить. Роман отказывается. Васька

уже совсем пьяный, он тоже не хочет больше пить, уходит на свою кровать. Батор настаивает,

чтобы он вернулся. Тот не хочет. Бурят начинает тянуть его за руку. Васька яростно, шумно

отбивается.

– Да оставь ты его в покое, – вынужденно и устало просит Роман.

Батор будто не слышит. Разъярившись отчего-то ещё сильнее, он вдруг бьёт Ваську по лицу. С

кровати уже давно упал матрас, там одна голая сетка. Васька пытается на ней удержаться, а

разъярённый бурят тащит его на пол. Роману приходится внимательней осмотреть Батора. Тот

даже подкачан немного – видно, чем-то занимается или это след какой-то прошлой подготовки.

Ваську он дёргает, как тряпку. Что ж, потерпим, пока это возможно. Наконец буряту удаётся

оторвать Ваську от кровати, протащить по голой сетке с торчащей проволокой и сбросить на пол.

Тот вскакивает, схватившись за спину. От поясницы до самой шеи – кровавая полоса, местами

вспоровшая кожу. Батора вид крови вдруг и вовсе приводит в бешенство. Его трясёт, он готов бить

уже просто так, без всяких мотивов. Пожалуй, пора это и остановить. Роман мягко поднимается,

расслабляет гибкую спину, скидывает рубашку, оставшись в майке – при резком ударе рукав

свистит о воздух.

– Батор, – ласковым, шипящим шёпотом окликает он, тихо подойдя сбоку.

Тот удивлённо оборачивается. Роман какие-то доли секунды застыло, с добродушной улыбкой

смотрит в его чёрные глаза своими – суженными, голубыми, холодными (главное – понять момент,

когда Батор моргает, а моргает он очень «удобно» – затяжно) и вдруг резко бьёт по губам и

плоскому носу. Вот он, самый момент махонинского «щелчка волшебника». Совсем недавно

вспоминая заставу, Роман с грустью думал, что армейские навыки уже как будто сходят на нет –

зачем всё это надо было когда-то так тщательно оттачивать? Хотя ведь хорошо освоенные навыки,

как умение ездить на велосипеде, не пропадают никогда.

Отвлечение выходит превосходно. «Тающий кот» прямо во всей красе. Ведь с таким

располагающим выражением не бьют, да ещё так, чтобы кровь летела в разные стороны, как сок из

помидора. Во внешнем поведении Романа нет никакой агрессии. И всё же этот удар не так силён –

совсем вырубать не стоит, следует сохранить диалог. Всё равно этот диалог будет теперь иным.

Батор, покачнувшись, остаётся на ногах, стоит, ощупывая разбитый нос, из которого капает кровь.

Роман уже снова за столом и даже не смотрит в его сторону. Он как бы и сам не заметил, что там

произошло.

– Ты что это?! – орёт Батор, подбегая к нему, и останавливается, потому что Роман будто и не

слышит его.

Пьяный, разъярённый бурят обегает стол и чтобы видеть глаза Романа садится перед ним, со

швырканьем растирая кровь по щекам.

– Ты за что меня ударил?! – даже как будто с какой-то обидой спрашивает он.

– Я? – удивляется Роман и смотрит за его спину так, словно там кто-то есть. – Да что ты? Как я

мог? Я тебя не бил.

Батор, уже ни в чём не уверенный, оглядывается по сторонам, понятно, никого там не видит,

трясёт головой.

– Как не бил?! Но ты же подходил ко мне?

– Да ты что?! Я как сидел вот здесь, так и сижу. Думаю: возитесь там чего-то, ну и возитесь себе

на здоровье…

Батор снова растерянно озирается, потом пристальней смотрит на Ваську, который,

скорчившись, лежит на матрасе, брошенном почти поперёк кровати. Нет, тот, пожалуй, вне

подозрений.

– А кто же меня ударил тогда?! – кричит Батор, снова забегав около стола.

– Но не я же, – с недоумением отвечает Роман.

Он берёт гостиничную алюминиевую вилку и начинает не спеша, как в замедленном кино, есть с

неё, намеренно долго задерживая остриё у рта. Конечно, если Батор ударит, то эту вилку можно и

проглотить. Однако такое рискованное спокойствие отрезвляет больше всего. К тому же, это

лучшее доказательство своей непричастности к этому странному событию. Именно поэтому Батор

не ударит. Решимости не хватит. А если хватит, то ударить не успеет. Попыткой же своей заслужит

уже совсем жёсткий ответ – по сути, за это можно вырубать полностью.

274

Завораживающая медлительность Романа окончательно сбивает Батора ещё и с правильного

восприятия времени. Это сейчас и надо. Пусть запутается полностью – это тоже от уроков

Махонина. Удивительно, что эти знания и впрямь не забываются, а всплывают сами собой по мере

необходимости – ох, не прост был прапорщик, не прост.

– Рома, – приблизившись совсем вплотную, доверительно спрашивает Батор, – скажи честно:

это ты меня ударил? Ну ты же, а?

– Да ты садись, чего суетишься-то? – усмехается Роман, взглянув на часы. – Сколько можно?

Ты ведь уже сорок пять минут вокруг меня бегаешь.

– Как сорок пять?! – почти кричит Батор.

– Да вот сам взгляни, – говорит Роман, показывая часы на своей руке.

Батор, опасаясь к нему подходить, смотрит на свои часы, лежащие на столе, неизвестно что

видит на них, однако, то, что видит, кажется ему доказательным. Он садится за стол, снова

вытирая нос, который теперь похож на помидор. Стала толстой и верхняя губа.

– Ая-яй, – сочувственно говорит Роман, – как же это он тебя, а?

– Кто он?

– Думаю, что Дух…

– Какой ещё Дух?! Чей?!

– Наверное, Васькин, – говорит Роман, кивнув в сторону кровати. – Ты Ваську обидел, а у него,

оказывается, сильный Дух. Он подошёл и врезал тебе в нос, чтобы ты маленьких не обижал…

Батор некоторое время о чём-то соображает, тупо глядя в пол. Осторожно трогает нос.

– Ага, как же Дух, – наконец, не соглашается он. – Кулак-то однако был настоящий…

Роман сжимает челюсти, чтобы не рассмеяться. Однако чувствует, как от напряжения у него

раздуваются ноздри и, очевидно, блестят глаза. Только бы Батор не взглянул на него.

– Это ты меня ударил, – говорит тот. – Только я не понял, как. Скажи мне, ты кто?

– Тот, кого ты видишь перед собой. …И кого не видишь.

– Как это?

– А никак.

Батор снова на минуту зависает в просторах раздумья, будто пытаясь понять само это «никак».

– Ты где служил?

– В наших обычных советских пограничных войсках. А ты?

– В диверсионных частях под Ленинградом.

– Неплохо. И что же ты там прошёл?

– Подготовку для заброски в Китай. На всякий случай, если потребуется.

Что ж, такое вполне могло быть. Такая подготовка реальна. Китай – сосед опасный. И,

возможно, туда специально набирались азиаты, похожие на китайцев. Да, парнишка этот, однако,

непростой.

– А может, выйдем в коридор, щёлкнемся открыто? – предлагает Батор.

Ну, это уж он рисуется. Как при банальных пьяных разборках: выйдем за угол или в коридор,

поговорим. Штамп срабатывает.

– А чего ж нам выходить? – намеренно вяло говорит Роман. – Можно и здесь. И прямо сейчас. Я

и отсюда тебя достану.

Батор с недоверием смотрит на слишком большое расстояние между ними, потом снова

вспоминает про свой отчего-то разбитый нос и ничего не понимает.

– А я могу и подойти, – настырно, с вызовом, говорит он, приближаясь, – я тоже кое-что

повидал. Уж наш-то инструктор был спец так спец.

– Спецы бывают разные, но никакой мастер не учит по-настоящему сразу целую толпу.

Настоящее знание передаётся сокровенно.

– А, так, значит, ты из избранных? Ну, слышал, слышал про таких. Может, покажешь что-нибудь

ещё?

– Ты всё равно не поймёшь. А учить тебя не буду – ты не тот человек. Да и больно это.

– Больно… Испугал бабу мудями. Мы в роте хлестались в кровь.

– Тогда понятно, – говорит Роман. – Ты хлебнул сейчас немного водочки и вспомнил вкус

адреналина вперемешку с кровью. Знакомо. Что ж, встань тогда. Иду навстречу пожеланиям

трудящихся. Доставлю удовольствие.

Батор поднимается, стоит, напружинившись, следя за малейшими его движениями.

– Заметь, что бью не я, – медленно, с растяжкой говорит Роман.

– А кто? – с тем же удивлением спрашивает Батор.

– Зверь. Зверь, который во мне. Но он может ударить из любой точки.

Роман отводит взгляд от глаз Батора чуть в сторону, вскидывает брови, как бы приветственно

увидев кого-то. Батор смотрит туда же, и тут же обмякнув, падает на колени от резкого щелчка в

челюсть. В боксе это был бы нокдаун. Не открывая счёта, Роман отходит и начинает стелить

постель. Батор, протрясая голову и моргая глазами так, словно они у него непроизвольно

слипаются, переползает за стол.

275

– Понятно, что ты меня отвлёк, – еле выговаривает он. – Но всё равно быстро. Расскажи, как ты

это делаешь?

– У тебя в армии прозвище было? – говорит Роман, опять же отвлекая его.

– Само собой.

– Какое?

– Жёлтая ртуть.

– Красиво и образно, но не правильно. Тебя назвали так по внешнему облику, из-за цвета твоей

кожи. А на самом деле ты не жёлтая, а Коричневая Ртуть.

– Почему это «коричневая»?

– В тебе тёмного полным-полно. Оно просто сочится из тебя.

– Откуда оно во мне?

– Тебе лучше знать. Причин много может быть. Ну, хотя бы, оттого, что тебя могли вырастить

чужие родители.

– Да, ты угадал. Но у нас, бурят, такое принято.

– Вот потому ты и коричневый, что у вас так принято. Это и смягчает ситуацию. А иначе был бы

совсем тёмным. Н-да, так ты, выходит, тоже из числа людей, не встреченных светом…

– Чо ты всё мудришь? Как это понять – не встреченных светом?

– Да так, что не очень-то тебя и ждали в этой жизни. Ты не обижайся. Я и сам такой, как недавно

выяснилось…

– А у тебя в армии какое прозвище было? – спрашивает Батор, так ничего и не поняв про этот

свет.

– Справедливый.

– Хм-м, – произносит Батор, теперь уже Батор – Коричневая Ртуть, каким-то новым

оценивающим взглядом окидывая Романа.

– Вот так-то, – со специальным значением говорит Роман. – Разницу улавливаешь? Если она

тебе сразу не понятна, то подумай.

Он раздевается и ложится лицом к стенке. Конечно, Батору сказана полная глупость, не

имеющая ответа. Но тем-то эта глупость и хороша. Бурят пьян и думает, что ответ есть. Вот и пусть

ищет.

– Не забудь выключить свет, – напоминает Роман. – А напоследок я вот что тебе скажу: ты

какой-то неправильный бурят. Ты действительно коричневый. Правильный, жёлтый бурят, не стал

бы издеваться над слабым. Я бурят уважаю, но ты не из уважаемых. Если хочешь обидеться –

обижайся. Только не мешай мне спать.

Какое-то время Батор сидит за столом. Потом выключает свет и, не раздеваясь, падает на

охнувшую кровать. Конфликт исчерпан, можно и заснуть. Да уж, попонтоваться тут пришлось

изрядно, а что делать, если это надо? Немножко побаливает правая рука. Плохо без тренировки.

Второй раз лучше бы ударить с левой. Наверное, дома надо сделать грушу и потренироваться на

всякий случай. Хотя, на какой это такой «всякий случай»? Да кто ж его знает? Пригодится ещё.

Полезные навыки терять нельзя.

На медкомиссию и на зачисление в штат уходит два дня. И весь этот двухсуточный процесс

устройства воспринимается как факт обретения жизненной стабильности. Каждый новый кабинет

поликлиники, каждый анализ, каждая строка, вписанная в медицинскую карточку, каждая подпись

на бумагах в управлении сетей – это корешки, пускаемые в почву новой жизни. А уж когда он

получает ключи от всех дверей дома на подстанции с правом занять любую из двух квартир, то у

него уже и плечи распрямляются. Хотя, пока что его задача проста: служить на подстанции кем-то

вроде сторожа, попутно обживаясь в доме, изучая в натуре электрическую схему оборудования,

подыскивая второго сменного дежурного электрика.

Уезжает Роман поздно вечером. А ночью сходит на станции Золотой. Утром предстоит искать

попутку до Пылёвки, а пока – ещё одна холодная ночь на станции, тусклый свет, сельские люди,

скрюченные неудобными креслами. Но люди уже не кажутся столь неприкаянными – у каждого из

них есть свой дом, а на этой станции они временно по какой-нибудь своей оказии.

В соседние кресла пристраиваются два пацана-пэтэушника в одинаковых синих пальто и в

кирзовых ботинках. Это место они выбирают потому, что натыкаются здесь на брошеный кем-то

журнал «Крокодил». Подростки хохочут уже от одного вида журнала. Где ещё найдёшь столько

смешного? Потом, разглядывая страницу за страницей, они до слёз укатываются над каждым

рисунком, не важно, понимая его или нет.

Но Роману всё равно не до сна – подумать есть о чём. Выходит, теперь он закрепляется там,

откуда после армии уехал разочарованным. И как тут не загореться прежними планами и

амбициями? После армии у него здесь ничего не вышло, но теперь, жёстко крутнувшись по жизни,

он уже другой. Да он, в конце концов, ещё и коммунист. На Байкале это не имело такого значения.

Там он лишь посещал собрания, платил членские взносы, и всё. Но быть равнодушным здесь вряд

ли получится.

276

Теперь-то, умея смотреть на Пылёвку со стороны, Роман понимает, что все здешние

хозяйственные неурядицы порождаются ограниченностью руководителей, их неспособностью к

дальнему взгляду. Против воровства, халтуры, лени и пьянства у начальства только раздражение

да лужёная глотка. А лучше попытались бы создать в селе собственную культурную сферу, в

которой нельзя было бы лениться, воровать, халтурить. Пылёвке необходим хороший клуб. Нужен

хор, который существовал когда-то. (С каким светом на лице возвращалась тогда мама с

репетиций этого хора.) Селу нужен свой музей (вот бы чем занять комсомол). И школа новая

просто необходима.

Понимая важность своих мыслей, Роман вынимает из сумки тетрадь и принимается составлять

программу перестройки пылёвской жизни. Пунктов в этой программе набирается немало.

Приходиться добавить ещё, что культурная атмосфера села требует: для доярок – чистой фермы с

душем и телевизором, для механизаторов – тёплых гаражей, для чабанов – надёжных зимников…

Хотя, с другой стороны, ну кто всего этого не знает? Все знают. Только руководство, считая, что

их работники умеют лишь пить, воровать и лениться, ничего не делает для них. Нет, мол, смысла

стараться для таких. Раздражаться проще, чем заботиться. А работники пьют и воруют, потому что

ничего другого им не остаётся. Вот если бы собраться всем вместе, понять друг друга да принять

совместное решение. «Давайте жить культурно, – уже призывает Роман на неком воображаемом

общем собрании совхоза. – Давайте создадим программу культурного развития села и возьмёмся

за неё сообща. Ведь только мы сами может создать для себя хорошую жизнь». Ну как такое не

поддержать?! Поделиться бы с кем своими соображениями. Эх, Серёгу бы сюда! Уж теперь-то он

должен обязательно вернуться! Как устоять перед перспективой таких грандиозных дел?! Ведь тут

всё своё, не то, что на стороне. Не то, что на Байкале или в той же Чите.

Под утро, записав, наконец, все свои соображения, Роман устраивает голову поудобней на

фанерной спинке кресла, но тут один из неугомонных пэтэеушников, уже успевший чуть поспать,

вытаскивает из сумки обшарпанный транзисторный приёмник, вставляет в него шесть батареек

«Сатурн» и врубает музыку на полную их мощность. Идёт утренний концерт для сельских

радиослушателей. Диктор читает заявки таким мягким елейным тоном, словно сельчане – это

малые дети, к которым он не может обращаться без умиления. Наверное, если смотреть на село из

большой Читы, то село и кажется таким умильным, пахнущим сеном, земляникой и парным

молоком.

* * *

Обойдя комнаты своей новой квартиры, Роман понимает, что за ремонт тут сразу не

возьмёшься. Сырое дерево, из которого строился дом, на морозе покрылось тонким слоем

изморози, так что ни о какой покраске не может быть и речи. Дом сначала надо просушить, но

сушить нечем – к нему не проведены даже провода, чтобы подключить обогреватели. Для печки же

нужны дрова.

Роман идёт к директору совхоза. Труха в своём кабинете сидит вальяжно и свободно.

– Конечно, с дровами можно и помочь, – замявшись, говорит он, ещё не забыв свого обещания,

– но вы же всё равно жить там пока не будете. Может быть, просто подождать тепла?

«Мне ждать некуда, – думает Роман, уходя из кабинета, – у меня теперь семья, и мне надо

устраиваться».

Главное, что продолжает создавать Трухе авторитет – это его делегатство на каком-то

партийном съезде. На каком именно, знает только парторг – всем остальным трудно запомнить

густую римскую цифру. Роман и в армии, и во время кандидатского стажа в партию пытался

разобраться в этих многочисленных съездах, чтоб хотя бы не путать один съезд с другим, но, к

стыду своему, так и не осилил этой неудобной для нормальных мозгов информации. О том, что

Труха был делегатом, парторг Таскаев сообщил однажды Роману таким «секретным» шёпотом,

словно речь шла о каком-то таинстве, а не о партийном съезде. Впрочем, авторитет директора

зиждется на этом знаменательном факте его биографии не только у парторга, но и у всего

районного начальства, видимо, считающего, что всякий, побывавший в Москве на съезде,

автоматически становился мудрым хозяйственником. «Ну ничего, делегат, посиди пока, отдохни, –

думает Роман, – скоро нам придётся жить чуть по-другому». Новые мысли не дают покоя. Надо

узнать Серёгин адрес, написать письмо, а ещё лучше – съездить к нему.

Увидев в ограде Макаровых чисто подметённую тропинку, Роман вздыхает с облегчением. В

Пылёвке очень много говорят о том, что они спиваются, но, видно, не всё ещё потеряно. Роман

останавливается на высоком крыльце, сколоченном из плах и прокрашенных охрой, смотрит на

заборы, баню, амбар. Всё тут почти как своё. Вон там, у забора, где лежит сейчас небольшой

серый сугроб, летом растёт густая, стелющаяся трава. Однажды, сидя на ней по-татарски, они с

Серёгой рассуждали о бесконечности пространства, не понимая, как это пространство может быть

без всяких стен и ограничений. У этого воспоминания какой-то особенный привкус, может быть,

привкус травинок этого зелёного ковра, которые они пожёвывали, рассуждая? Хорошо, что это ещё

277

есть. А ещё лучше, если бы на этой траве и Серёгины дети поиграли. Наверное, когда дети

вырастают там, где вырос ты, в них закладывается основа, подобная твоей. А сам ты, сопереживая

детям, проживаешь детство ещё раз. У Серёги свой родной уголок ещё есть. Не вечна же их

распря с отцом – помирятся, конечно. Кажется, родичи его поуспокоились – собирались продавать

дом, но ведь не продают же. Хотя, конечно, прежняя обжитость здесь словно выветрена. До гаража

даже не протоптана тропинка. Пусто во дворах, где раньше похрюкивали свиньи и пережёвывали

сено коровы.

Роман открывает дверь, в нос ударяет вонь такого матёрого кислого водочного перегара, что тут

же хочется вернуться на свежий воздух. Роман неловко топчется у порога, никого не видя в доме.

– Можно? Есть тут кто-нибудь? – громко спрашивает он.

На сундуке, около печки что-то ворошится, потом из-под коричневой шали с кистями

показывается лицо Надежды Максимовны. Лицо оплывшее, мясисто-красное, седые волосы

всклокочены, взгляд неопределённый. От строгой и подтянутой учительницы начальных классов в

этой пропитой женщине нет ничего.

– А, Роман, – говорит она сиплым голосом, – что же ты теперь к нам не заходишь?

Роман не понимает, к чему относится это «теперь»: к трагедии с его семьей или к их

собственной перемене, которую она, кажется, вполне осознаёт. Ну как она может быть пьяной? Это

не для неё! Это просто невероятно! Люди не должны меняться так легко и просто.

– Я зашёл узнать Серёгин адрес, – как бы извиняясь, бормочет Роман.

– Так в Лозовом он сейчас, – отвечает Надежда Максимовна с материнской, но неотчетливой

улыбкой. – А вот адрес… Был где-то тут у меня конверт…

В это время во всю ширь распахивается, стукнув о колоды, двухстворчатая дверь соседней

комнаты, в проеме появляется породистый, крепкий дядя Володя – опухший, толстогубый. Он в

бледно-синем трико – с мадежами от стирки, с вытянутыми коленями и задом, в рубашке,

распахнутой на волосатой груди. Его, держащегося сразу за обе колоды, качает и водит во все

стороны.

– А-а, погорелец, – говорит он. – А я-то думаю, с кем это там Надька бормочет. Ну, ты чо? Как?

– Мне бы адрес Серёгин узнать, – повторяет Роман.

– Ну, ничо, ничо, слышали про твоё горе, – говорит дядя Володя, не слыша его. – Ничо, не

переживай. Подумаешь… Все мы когда-нибудь сдохнем. В жизни всяко быват. Давай-ка за стол.

Мамка, там у нас вино-то хоть есть?

– Нету вина, – отвечает Надежда Максимовна.

Поискав конверт по карманам халата, она безнадёжно махнув рукой, мол, всё равно не найду,

снова пристраивается на сундук.

– А ты не прихватил? – осведомляется дядя Володя у Романа.

– Нет, не прихватил.

– Нехорошо, – родительским тоном делает замечание дядя Володя, – ты всё-таки в гости шёл…

– Я хотел только адрес узнать.

Адреса не помнит и дядя Володя, но на словах кое-как объясняет, как найти Серёгу в Лозовом.

Он живёт у своей бабушки, матери дяди Володи. А ещё его можно найти через музыкальную школу,

где он преподаёт что-то там или по пению или по игре на баяне.

– Слышь-ка, – вдруг снова вспоминает хозяин, – у тебя же дом-то сгорел. Покупай наш. Мать-то,

наверно, много ворожбой накопила… Хотя чо она там накопила? Чо накопила, то и сгорело. Вот

она, ворожба-то!

– А зачем вам его продавать? – спрашивает Роман, заново осматриваясь в комнате: пожалуй,

всё здесь до такой же степени знакомое, как было и в родительском доме.

Дядя Володя проходит в комнату и тяжело шмякается за стол.

– Мы тоже уезжам в Лозовое. Там квартира благоустроенная есь. Сестра моя, дура, на старости

лет замуж вышла, а квартира осталась… А этот дом сбулькнем. Зачем счяс частный дом, если все

в государственных живут? Это же живые деньги, – разведя рукой, продолжает дядя Володя, – а

нам как раз денег не хватат. .

Что ж, пожалуй, вот так-то люди и остаются без крыши над головой. Оказывается, всё это

происходит спокойно и безболезненно. Роман с грустью обводит глазами знакомые стены, смотрит

в окно сквозь безлистные ветки черемухи в палисадничке.

– Когда мы с Серёгой учились в школе, здесь было так здорово, – зачем-то говорит он.

Дядя Володя, видимо, тоже что-то вспомнив, швыркает носом и, склонив голову, промокает

глаза о рубашку.

– Надька! Сука старая, где вино?! – рявкает он, и тут же застывает, словно в полусне зависнув

набрякшим лицом.

Гордость Надежды Максимовны при таком обращении мужа в присутствии чужого человека не

страдает. Полежав ещё с полминуты, она поднимается, наливает чай из заварника, подсаживается

к столу. Дядя Володя, очнувшись от краткого забвения, двигается за столом, освобождая место, и

сбивает бутылку внизу. Удивлённо приподняв спутанные брови, он задирает клеёнку, смотрит под

278

стол и подбирает литровую бутыль с наклейкой вьетнамской рисовой водки. Хуже этой водки

Роман не пробовал ничего. Там на донышке ещё немного есть. Дядя Володя выливает всё в

стакан. Надежда Максимовна отпивает из него маленький глоточек и запивает чаем. Дядя Володя,

кажется даже любуясь, смотрит, как она делает это, зная, что жена не обделит. И в этой горькой

сценке есть даже какая-то теплота, идиллия, нежность, забота…

На крыльце Роман снова осматривается. Все эти сараи, заборы, гараж и сам дом для дяди

Володи – «живые деньги», а, точнее, просто бутылки. Как всё это может принадлежать не

Макаровым, а кому-то другим? Каждый человек в деревне воспринимается вместе со своим

домом. Назови фамилию любого человека и, вспомнив его, ты сразу вспомнишь его дом. В отрыве

от этого дома Макаровы не представляются вообще. Без дома их как бы нет. Кроме того, пока всё

это принадлежит им, до тех пор в какой-то степени духовно принадлежит и Роману. Надо срочно

разыскать Серёгу. Тут уж не до высших планов. Для начала надо остановить эту продажу. Если

Серёга не понимает, что такое потерять своё, то надо ему это объяснить. Теперь у Романа доводов

хоть отбавляй.

Тихо в хозяйстве, пребывающем в унынии. Дух дома, наверное, сидит сейчас где-нибудь в углу

пустого амбара и горестно плачет. . Не его ли всхлипы отражаются собачьим поскуливанием

воротцев, ведущих в пустые дворы, когда их раскачивает ветер? Наверное, дух дома ждёт своего

настоящего хозяина. Хорошо, если бы Серёгу…

ГЛАВА СОРОКОВАЯ

Флюгер

К подстанции Роман поднимается почти каждый день – теперь он там сторож. К тому же, их

немногочисленные вещи, пришедшие в контейнере, теперь в одной из комнат дома. Жаль, что при

разгрузке вещей сломана гитара. Поставил её, вроде бы, аккуратно в уголок, а потом уронил на

гриф со струнами коробку с книгами. У гитары отлетел струнодержатель. И каким клеем его теперь

пришпандорить – не понятно.

Весна в этом году ранняя. Уже к середине марта подгадывает такое тихое, ровное тепло, что в

полдень слышно, как тает крутой сумёт, наметённый в ограде за зиму, как опадают с него

стекольные корочки. В дни, когда плавится снег, сверхпрозрачен и воздух. Кажется, воздух тоже

тает – зимняя холодная муть уходит из него вместе со снегом на земле. Роман с удовольствием

наблюдает за этим старым откристаллизовавшимся снегом или смотрит из ограды на панораму

села. Жизнь на отшибе, в удалении от всех, и в самом деле не особенно страшна. Кто знает, может

быть, и впрямь, ему предписано самой судьбой жить по окраинам? Каждому своё. Кому-то суждено

жить в центре жизни, в её тепле и уюте, кому-то – с краю, принимая все удары, невзгоды, ветра и

грозы. Жить в центре «человеку края», наверное, скучно, потому что его функция – защита… Ой,

да мало ли чего ещё можно придумать, оправдывая положение, в котором ты оказался…

С поездкой к Серёге приходится повременить. У Нины приближаются сроки родов, и к этому

моменту надо довести квартиру до ума, так, чтобы из больницы жену и ребёнка привезти в свой

дом. Наверное, это будет правильно. А работы в доме невпроворот. Планировка их жилища

проста: весь прямоугольник квартиры разделяется стеной повдоль, а одну из этих половин ещё на

две половины делит поперечная стена. Выходит три части: большая комната, спальня и кухня,

вход в которую с веранды. Чтобы хоть как-то усложнить эту планировку, сразу от дверей надо

сделать небольшую перегородку, с одной стороны которой будет умывальник, а с другой –

вешалка. Если же эту переборку соединить со стенкой по верху, то получится полка для разных

вещей. А ещё предстоит оклейка стен обоями (а сначала газетами), побелка потолка, покраска

пола, рам, колод и косяков, расстановка вещей, сваленных пока в один угол. Кроме того, нужно

сделать деревянную кровать для себя и Нины, а для ребёнка отыскать в селе кроватку. Но без

тепла в доме работу не начнёшь. Ждать естественного тепла, как советует директор, можно, но

роды подождать не уговоришь.

Уже в третий раз Роман приходит к Трухину, напоминая тому про обещание помочь с дровами.

Сегодня в кабинете оказывается зам директора Ураев.

– Александр Степанович, – поморщившись уже от одного появления Романа, говорит Труха

своему заму, – разберитесь с этим вопросом.

– Запросто, – с усмешечкой и как-то лихо обещает Ураев.

Он берёт Романа за локоть, выводит в коридор. Оглядывается – в коридоре никого. Понятно,

что ему-то разобраться с этим куда проще, ведь он ничего не обещал.

– Слушай, ну что ты прицепился с этими дровами?! – с нажимом и одновременно с усмешкой

говорит Ураев. – В совхозе ты никто. Ты работник электросетей, вот и пусть они чешутся …

Чувствуя в руках внезапную закипающую волну, Роман тоже смотрит по коридору в обе стороны

– это хорошо, что никого нет, правильно сделал зам, что осмотрелся. Особенно задевает это

279

«никто», сказанное так, будто он не только в совхозе, но везде и всюду – никто. «Может, по сопатке

тебе вмазать?» – думает Роман, и хорошо, что думает, что успевает думать. Именно поэтому

быстро и остывает – ведь это тебе не байкальский завхоз Старейкин и не пьяный бурят в

гостинице. Это ровесник и, кажется, даже одноклассник отца. К тому же, он прав – нечего

спрашивать с совхоза, устроившись на работу в электросети. Когда-то Труха, пожалев его и не

подумав, брякнул обещанием, а теперь не знает, как отделаться. Да не надо ему жалости от них.

Зря он к ним ходит, только время теряет.

Уходя чуть встряхнутым этой небольшой стычкой с наглым замом, Роман чувствует даже какое-

то удовлетворение. Только отчего? Да оттого, что сумел быстрее подумать, чем сработали кулаки.

Какой бы наглец перед тобой ни оказался, не стоит повторять того, что было с завхозом в

Выберино.

– Ах, вот оно чо! – возмущается за обедом тётка Катерина – неизменная совхозная кладовщица,

– А чо же он тебе сразу-то с три короба наобещал! Ну, всё! Сегодня после обеда завезут тебе

дрова!

– Как это?

– А так! Никто ничего и не поймёт. Только ты их сразу испили и склади в сарай.

С тёткой Катериной лучше не спорить. Несколько дней назад у них было такое происшествие.

К Матвею из райцентра приезжал Константин – тот самый Константин, у которого Роман был

когда-то в гостях вместе с отцом и который подарил Роману моток проволоки. Константин в то

время дружил с Михаилом, а теперь заезжает к Матвею. Только Матвея в этот раз не оказывается

дома. Вместе с Константином – ещё четыре мужика. Все они, можно сказать, почти городские,

знают, что люди в деревне приветливые – и встретят, и угостят. Потому и в избу входят, как к себе

домой. Что ж, раз гости – надо угощать. Катерина, зная только Константина, выставляет перед

ними всё, что есть: сало, варёные яйца, разливает по тарелкам щи из квашеной капусты. И тут

один из гостей говорит:

– Мне бы в уборную сходить.

Катерина объясняет ему, как пройти по дворам. Гость выходит, а хозяйку берут сомнения,

правильно ли он понял – будет там блудить, да не найдёт. Выходит она в сени, а мужик стоит с

мешком около мёрзлого мяса, лежащего на железном листе и пытается оторвать один кусок.

Увидел хозяйку и руки уронил.

– Чо, не отрывается? Сильно приморозило или чо? – спрашивает Катерина. – Давай, помогу.

Поднимает весь лист над столом и бьёт о столешницу так, что мясо отскакивает от металла.

Берёт один из больших кусков, подаёт мужику:

– Бери, ты же голодный, наверно.

Тот стоит, у него не только руки, но и язык отнялся. Хозяйка суёт ему этот кусок в руки и тот,

обомлевший, стоит и держит. Катерина входит в дом.

– Ну-к, мужики, поднялись-ка все разом! – приказывает она, показывая рукой. – Быстренько,

быстренько, встали!

– А что такое? – удивлённо спрашивают те, поневоле вставая, прямо с ложками в руках.

– Ложки на стол и выметайтесь! А о том, «что такое?», вам расскажет ваш друг, который в сенях

стоит.

Мужики бегом туда. Константин, красный от стыда, возвращается, хочет что-то объяснить, но

Катерина молча показывает ему на дверь. Нет, видно, не до конца знают деревенских городские –

они могут и так – взять и выпнуть.

Матвей рассказывал потом, что морду товарищу своему так и не пообедавшие поселковские

гости расквасили прямо там же, в ограде. Он приехал и увидел красные капельки на снегу.

После обеда Роман берёт «Дружбу», идёт на подстанцию. Почти следом за ним приезжает туда

на своём ЗИЛ-130 Боря Калганов, но не с дровами, а с ровными отборными брёвнами, явно

заготовленными для пилорамы. И как это тётка Катерина ничего не боится? Да и как вообще

возможно такое в совхозе, чтобы кладовщица сделала незаметным для руководства машину

делового леса? Жалко топить печку таким деревом, но что делать, если брёвна уже в ограде? Не

скажешь же: «Тётка Катерина, забери их обратно, дом греть не хочу, ремонтировать его не буду,

нам удобней жить у вас…»

На одно из толстых брёвен не хватает полотна пилы. Роман пилит со всех сторон, но полотно

уходит вкось. Три этих, так и не разделённых чурки, он закатывает в сарай целиком. С остальными

брёвнами управляется до темноты. Конечно, с таким торопливым, воровским припрятыванием

дров он и сам теперь вроде бы не совсем чист, да только это его не остановит. План по изменению

пылёвской жизни оттачивается и осмысливается с разных сторон и когда-нибудь ещё будет

доказательно предложен местному начальству. Не понять и не принять пункты этого плана

невозможно. К тому же, это ведь не какие-то забастовочные требования, а программа, в которую

Роман готов впрячься и сам.

Даже в тёплом, протопленном доме не хочется ночевать одному. В первый раз они должны

ночевать тут сразу все: он, Нина, их ребёнок. Пусть это событие сразу свяжет их души в одно.

280

Для ускорения переезда есть и другая причина. Принимая Романа как родного, Матвеевы

несколько боком относятся к Нине. Ей у них неловко. Она, конечно, молчит, но различные натяжки

с хозяевами по всяким мелочам не спрячешь. Что поделать, например, с тем, что Смугляна не

может есть картошку из общей сковородки? Отчуждение от людей было у неё на Байкале, остаётся

и здесь. Конечно же, не по душе ей и весь этот переезд в Пылёвку. Мечтать о городе, а самой

заглубляться во всё большую дыру… К тому же, жить здесь предстоит даже не в селе, а за его

околицей. Это и вовсе кажется ей чем-то ужасным и противоестественным. Однако всё, что Роман

способен ей сейчас предложить, – это снова жить отдельно, пусть хотя бы и на отшибе.

Нина в чужом для неё селе и впрямь чувствует себя потерянной. Здесь даже её выстраданная

беременность для всех незаметна и обычна. Равнодушным кажется и муж. Конечно, его беду она

разделяет, как может, понимая, что пережить такое нелегко, но ведь и её потребность в ласке и

сострадании надо кому-то понимать. Почему она постоянно обделена? Почему в их жизнь то и

дело вторгается что-нибудь лишающее её заботы и внимания?!

В конце марта Смугляна благополучно и без всяких осложнений рожает девочку. Роман

воспринимает это с радостным спокойствием. Имя не обсуждается. Родился бы мальчик – стал бы

Михаилом, родилась девочка – значит, Маруся, в честь бабушки. Хотя татарское имя подходило бы

дочке больше. Рассматривая эту крохотулечку, Роман видит яркую отличительную черту –

монгольское веко, как у Смугляны. Кровь жены оказывается сильнее.

На другое утро после появления дочки Роман думает, что ведь надо бы запомнить как следует

каким был вчерашний день, чтобы когда-нибудь потом рассказать о нём Машке. Так вот, её день

был очень солнечный, надо даже уточнить – по-забайкальски солнечный, очень светлый и ясный.

Днём температура была минус десять градусов, а в её первую ночь на этом свете мороз едва не

доходил до минус тридцати. Неплохая закалка с самого начала. А что, если это событие отметить

посадкой топольков в верхней части ограды? Да только земля ещё и на солнцепёке как камень. Не

менее, чем через месяц отойдёт.

И вот они в своём новом доме. Дочка всю ночь спит спокойно (кроватка для неё нашлась в

семействе Бори Калганова). Утром Нина поднимается взглянуть на ребёнка, укрывает Машку и

снова приникает к тёплому мужу. Но Роман уже не спит.

Интересно в утро первого дня, проснувшись в новом доме, видеть на его потолке яркие

солнечные блики, которые теперь предстоит видеть постоянно. В просторном доме дышится

хорошо. Лёгкий, выветренный запах краски кажется приятным запахом новизны. Но сделано,

конечно, ещё не всё. В большой комнате одни недоделки. Стены оклеены лишь газетами.

Неудобно клеить ленты обоев одному. Ну да ничего, оклеят теперь вместе, между делом.

Лёжа с открытыми глазами, Роман слышит под окном какое-то попискивание, похожее на плач.

Чуть отстранив Нину, приподнимается, выглядывает в окно, но так ничего не увидишь. Тогда,

оставив тёплую постель, Роман накидывает куртку и выходит на крыльцо. На дощатой завалинке –

пушистый колобок жалобно мяукающего котёнка. Роман берёт его на руки, ощущая холодные

лапки, смеётся, идёт порадовать Нину: вот какая забава будет потом Машке.

– Смотри-ка, – шепчет он жене, открывшей глаза, – у нас в семействе ещё одно прибавление.

– Зачем ты его взял? – восклицает Смугляна, брезгливо отпрянув от котёнка, который от

поглаживания мурлычет, как маленький моторчик, – а если он больной!?

– Никакой он не больной. Его просто кто-то выкинул на дороге, он и прибежал к дому.

– Ну, не знаю, – капризно произносит Нина, – не терплю кошек. Зачем она нам? У Матвеевых,

кстати, нет кошки. Отнеси им…

– Странно, – растерянно говорит Роман, – я и не знал, что ты не любишь кошек. Их любят почти

все женщины…

– Кто это все?!

Вздохнув, Роман выходит из спальни. «Ну уж, нет, – думает он, – в этом доме я тоже что-то

решаю. Надо просто взять и настоять на своём». Однако, чуть поостыв, он придумывает тактику

хитрее: пусть котёнок с недельку поживёт где-нибудь под крыльцом – Смугляна и привыкнет. Или

уж правда отнести котёнка Матвеевым? Ладно, там видно будет. Отыскав возле дома консервную

банку, брошенную строителями, Роман тщательно вымывает её под умывальником, приносит

молоко.

Течение струйки молока в банку прерывает плач ребёнка в доме. Роман даже теряется от этого

нового, но такого невероятно радостного звука! Ах, как здорово она орёт! Роман ещё толком и не

слышал этого. Вчера вечером Машка лишь едва пикнула, ночь проспала спокойно, но зато сейчас

– орёт от всей души в своём новом доме! А как же! Натерпелась, намолчалась, хватит! Жрать пора!

Да-да, надо покричать в этой тишине, освоить как следует новые стены! Войдя в дом, Роман

наблюдает, как Нина пеленает орущую дочку. Жена ещё не умеет, не всё у неё получается.

– Дай-ка я, – просит он.

С первого раза не выходит и у него, но уже со второго он, вспомнив всё, пеленает почти

образцово.

281

– Надо же, – растерянно произносит Смугляна, видя к тому же, что дочка быстро успокоилась, –

откуда ты умеешь?

– А то ты не знаешь откуда…

Роману хочется пошутить, что, мол, чего же тут нормальной пелёнкой-то не пеленать, а вот

попробовала бы ты распоротыми бабкиными панталонами… Однако это и самому не очень

приятно вспоминать.

– Да, тебе это привычно, – почти с укором говорит Нина. – У тебя, наверное, уже и прежней

свежести ощущений нет.

– Да уж, конечно, старость – не радость, – едко поддакивает Роман.

Он смотрит, как жена кормит грудью, и ничего не поймёт. Ну вот вроде бы всё хорошо. Он

сделал всё, что мог с домом, у них родился замечательный, спокойный ребёнок, сегодня первое

утро в их новом доме, но почему она всем недовольна? Отчего её отчуждение? Почему даже

сегодня между ними не возникает тепла? Так что, не лучше ли пойти заняться дровами?

Колоть мёрзлые дрова – одно удовольствие: поленья сами звонко и освобождённо отскакивают

друг от друга при одном касании колуна к чурке. Минут через двадцать, уже дымясь паром,

поднимающимся от скользкой мокрой спины под рубашкой, Роман останавливается и отдыхает,

цепко, с осознанием своего осматриваясь вокруг. Подстанция стоит в окружении сплошного

заснеженного простора! Уж эту белизну не вытопчешь, как в детстве вытаптывал огород – никаких

валенок не хватит. Да и прежнего, тёмного зова крушить нет – теперь он вымещен другими

желаниями.

Простор во все стороны, а внизу – село. Как понять, куда исчезли отец и мама, которых нет ни в

селе и нигде больше? Как это можно жить, смеяться, пить бражку, рассуждать о чём-то, а потом

взять и исчезнуть совсем? Как можно сначала быть таким живым и реальным, а потом

раствориться без остатка? Как можно жить в памяти, не существуя на самом деле? Ну хорошо, вот

сейчас родители в его душе, а если исчезнет он сам? Значит, исчезнут и они. Всё равно другие

люди помнят их меньше. Тогда и конец всему. Не правильно как-то всё это устроено, какая-то

здесь недоработка. Понять бы вот только, что именно не правильно. Во всяком случае, то, что он

приехал сюда, – это правильно. Правильно потому, что здесь родители живее. Здесь он им вроде,

как полезней…

В обед Роман отправляется в магазин за хлебом, но сначала заходит к Матвеевым, чтобы

рассказать о первой ночёвке с ребёнком, им же это интересно.

– Сегодня утром к нам котёнок прибежал, – сообщает он Катерине, вспомнив о просьбе Нины.

– Котенок?! – радостно удивляется та. – Надо ж, какое совпадение! Эта примета шибко хорооша.

Раньше в новоселье всегда кошку через порог вперёд себя пускали. А тут она сама пришла. Да

ещё котёнок. Ну, значит, всё у вас будет гладко. Вам бы там ещё собаку завести – всё веселее

будет.

Её добрые слова заставляют забыть утреннюю натянутость с Ниной. Вот он, самый лучший

ответ: всё хорошо, всё будет гладко. Как не верить такой примете? Правда, и котёнка после этого

Катерине уже не предложишь.

У входа в магазин стоит Тоня Серебрянникова. Виделись они несколько раз до этого на улице,

но только здоровались. Сейчас есть возможность поговорить, а разговор не клеится. Кармен

ничего спросить у него не может, боится ляпнуть что-нибудь не то, да и у него только один вопрос:

– Как живёшь?

– Да ничего, всё нормально, – отвечает она.

– А чего здесь стоишь? Ждёшь кого?

– Да вон, – говорит Тоня, – указав носком сапожка на картонную коробку внизу, – кошка у

родичей окотилась. Жалко котят топить, стою вот, раздаю, кому надо. Всего один остался. Возьми

себе, вы же скоро в новый дом переедете, пригодится. Вон и Мотя-Мотя взял себе сегодня одного.

– А мы уже переехали, вчера, – автоматически сообщает Роман. – Сегодня первую ночь

ночевали.

– О! Ну тогда поздравляю!

Присев, он открывает коробку. Котёнок по масти – родной братец найденному у дома. Что ж, всё

понятно. Котёнка подкинул Матвей. Скатился сверху на мотоцикле с заглушенным двигателем и

отпустил около ограды. Понятно теперь и Катеринино утешение «всё будет у вас хорошо». Значит,

видят они, что на деле-то не всё у них как надо. Ну, а чем они ещё могут помочь? Только вот так.

Роману даже заплакать хочется от благодарности к ним.

Дома он с порога заявляет, что котёнок будет жить у них, и баста! Их дом стоит в степи, и скоро

тут появится масса мышей. Так что кошка в доме, нравится это кому-то или нет, просто

необходима.

– Хорошо, – с вызовом разведя руками, соглашается Смугляна, – убирай за ней сам. И корми

сам. У меня, слава Богу, есть о ком заботиться.

– А у меня? – спрашивает Роман. – Или я живу в другом месте, в другом доме, в другом мире?

Может быть, мне всё это не принадлежит?

282

Нина пожимает плечами: а ты, мол, как хочешь…

Устало опустившись на стул, Роман чувствует себя совсем одиноким. Видимо, подстроенные

приметы срабатывают не так хорошо, как естественные.

* * *

В тёплые дни приятно сидеть на крылечке, размышляя и посматривая на село. Больше всего

мысли Романа по-прежнему заняты преобразовательскими идеями. Правда, после этих дров,

после столкновения с Трухиным и Ураевым его культурный проект несколько тускнеет. Теперь он

мысленно шлифуется, скорее, как некая абстрактная идея, как мечта. А это означает лишь то, что

снова ты, Роман Михайлович, медленно скатываешься к той же позиции, на которой раскорячился

после армии. Хошь не хошь, а признай это. Только после армии отсюда можно было убежать.

Теперь же – не убежишь.

Глядя однажды со своей горки, Роман вспоминает детскую мечту о бинокле. Конечно, в бинокль

он насмотрелся и в своих погранвойсках, но здесь оптика необходима для того, чтобы хоть как-то

совладать с расстояниями. На Байкале был необходим радиоприемник, здесь – бинокль.

«Потребности растут и растут», – с иронией и невольной усмешкой думает Роман, вспомнив

жалкую покупку приёмничка, сделанную тогда на последние копейки.

Этой весной, на родине, после приезда с хмурого Байкала душа усмирена жёсткостью жизни. И

потому с особенной пронзительностью и грустью отдаётся она активному, почти намеренному

созерцанию окружающего. Блёклая тень смерти, которая как будто всё ещё витает где-то за левым

плечом, обостряет яркость мировосприятия, но сама по себе уже безразлична. Душа с готовностью

распахивается в другую спасительную сторону: к небу, к солнцу, к ветру. Роман не пропускает и

вечера, чтобы не полюбоваться закатом, с радостной грустью смакуя отличия закатов каждого дня.

Их дом стоит на обширном выпуклом склоне, как на самоой округлости Земли. Все восходы и

закаты, всё движение Солнца по полному небесному своду видны отсюда как на ладони. И

кажется: оттого, что эти космические категории здесь столь ярко проявлены, и невооружённым

взглядом заметно, как с каждым днём Земля приближается к Солнцу. Вещественно, как никогда

раньше, Роман обнаруживает нынче, что, собственно, в этом-то приближении Земли к Солнцу и

состоит суть наступления весны. А вот в Выберино всё это было скрыто. Нет, не зря они вернулись

домой. Дома всегда видишь мир откровенней.

То, что с каждым новым восходом дни приобретают большую уверенность и

продолжительность, Роман чувствует почти физически, как будто эта природная твёрдость

проступает и через него самого. Степная трава на пологих склонах, вымороженная зимой, теперь

под всё разгорающимся небесным светом вовсе не жёлтая, какой была по осени, а серебристо-

белая. Желтизна возвращается к ней лишь на закате, и тогда кажется, что солнце в Забайкалье

жёлтое, в отличие от синего байкальского. И по мере весеннего разбухания Солнца в траве

вначале проклёвывается еле заметный, салатный намёк на зелёное, а потом изо дня в день эта

зеленоватость густеет, постепенно становясь полноценной зеленью. За домом, где снег лежал

дольше всего, трава и вовсе лезет шубой. Конечно, так происходит тысячи и миллионы лет, но

Роман-то, понятно, замечает это только сейчас, в свой отведённый ему срок. Природа родного

Забайкалья плавно переходит от полюса жгучего сухого холода зимой до полюса звонкого зноя,

шуршащего травяными стеблями и звоном кузнечиков летом. И этот переход природы от одного

полюса резко континентального климата к другому восторгом откликается в забайкальской душе,

без всякого сомнения имеющей такую же резко континентальную основу.

А впрочем, забайкальца закаляют не только климатические перепады года, но и перепады

каждого дня, который летом может начаться с необыкновенно чистой, целомудренной утренней

свежести, раскалиться яростной жарой на пике дня и окончиться мягким молочным теплом вечера.

Спокойно живя с постоянно открытым кругообзором, Роман чувствует, как вливается в него

энергия, которая как из пепла возрождает его убеждение в том, что для выживания в этом мире

нужна сила, стойкость, умение активно приспосабливаться к тому, что есть. Эта новая энергия

позволяет ему без всякого насилия над собой возобновить утренние пробежки и весь день

двигаться, как заведённому. Каждый вечер перед сном Роман повторяет собственную,

придуманную для себя молитву: «Я проживу двести лет. Я живу и не старюсь. Я молод, как вода,

которая может грязниться и очищаться, но всегда остаётся тем, что есть, всегда остаётся

молодой».

Наконец в один из вечеров он берёт лом, лопату, едет на берег Онона, выкапывает там

саженцы топольков, наслаждаясь запахом развороченной земли. Два тополя будут для отца с

мамой, два – для него с Ниной, один – для Машки и один – про запас, для сына, который ещё

обязательно родится. С деревцами на подстанции станет домашнее. Почва на усадьбе суровая,

суглинок, зато и тополя – не неженки, всё равно приживутся, главное – поливать побольше, а то на

их верхотуре всегда сушь.

283

В новой программе самообразования Романа – история, что видится ему логичным после

изучения античности и особенно после бесед с Иваном Степановичем, которые, кажется, всё ещё

продолжаются в голове. Не надо, конечно, забывать и о книгах по электротехнике – эти знания

позволят кормить семью.

На стенке сарая Роман, радостно предвкушая приятную работу, развешивает столярные

инструменты, сооружает небольшой верстачок. Пытается отремонтировать гитару, но ничего не

выходит: нет такого клея, который намертво закрепил бы струнодержатель. Тогда он делает иначе:

выпиливает металлическую пластинку и крепит её шурупами к основанию гитары. Сначала делает

по-черновому, чтобы проверить, станет ли гитара при такой конструкции правильно звучать.

Однако, увы: настроить правильное звучание струн без необходимой жёсткости основы не

выходит. Роман машет рукой на свою затею и вешает этот бывший музыкальный инструмент на

стенку уже просто так, для вида: научиться играть на гитаре, видно, не судьба.

– Зачем ты её вывесил? – удивляется Нина.

– Пусть висит, когда-нибудь выстрелит, – смеясь, отвечает Роман. – Помнишь, как у Чехова про

ружьё?

В гараже Романа почти целая мастерская, а к коряжистым заготовкам, привезённым с Байкала,

душа не лежит. Они здесь чужие, они теперь лишь память. В Пылёвке нет снежных вершин, нет

холодной горной реки с завалами дикого дерева по берегам. Ничто эти фигурки здесь не

поддерживает. Байкал уже совсем далеко, за глубокой жизненной пропастью. Родное сухое

ласковое солнце, родные сопки и степные ветра куда душевней таёжных красот, оставшихся на

священном озере. Как хорошо быть постоянно включенным в происходящее именно здесь. На

родине кажется важным знать даже то, откуда в тот или иной момент дует ветер. О! Так ведь тут

нужен флюгер! Мимолётно глянул на него из окна и понял, какой ветер и с какой стороны. Здорово!

Если есть идея, то чего ж тянуть? Флюгер так флюгер! Вечер стоит тихий, чуть влажноватый со

свежим дыханием земли и смоляного, покуда не выветрившегося запаха белых досок сарая. А с

юга, «из гнилого угла», как обычно говорил отец, вроде бы, надвигается дождь. Интересно, отчего

возникает ощущение близкого дождя? Ведь дождя-то не было много месяцев, вполне можно было

это ощущение забыть. А вот нет, не забывается. Ох, как нужен флюгер! Обязательно нужен! Это

будет самолётик-кукурузник с крыльями и с пропеллером – как раз такой, какие Роман мастрячил в

детстве. Руки даже помнят, как выстругивать его. Пропеллер самолётика будет вращаться, а капли

дождя в пыль разбиваться о деревянные крылья.

Небо меркнет, ветер ускоряется, и это кстати, потому что флюгер можно будет тут же испытать

по полной программе. По небу неожиданно, удивляя сразу весь пока ещё целомудренный год,

пробивает дерзкая, а вовсе не робкая, как полагалось бы для начала года, молния, и в ближайшую

сопку тупо, но смачно, как боксёрской перчаткой, бухает гром. В гараж, закрыв голову капюшоном

куртки от ветра и первых редких капель, прибегает радостная Нина. Романа волнует её восторг,

словно разбудивший жену от повседневности и от какого-то упорного сосредоточенного

недовольства всем.

– А Машунька-то спит? – спрашивает Роман.

– Спит.

– Жаль, что спит.

– Почему?

– Так это ж первый гром в её жизни!

– Да у неё сейчас всё первое!

Ох, как он с ней согласен! Как хорошо понимать друг друга. Как она радует его своим весёлым

тормошением: давай, давай, доделывай скорее свой кукурузник! Он-то думал, что она посмеётся

над его ребячеством, а ей любопытно и самой. Ей, понимаешь ли, хочется увидеть, как завертится

пропеллер. Она вообще не понимает, за счёт чего он может вертеться, за счёт какой силы. Как

будто физику в школе не проходила, ё-моё. Женщина, одним словом. Он объясняет, показывая

скосы на пропеллере, счастливый оттого, что этот самолётик превращает его жену в девчонку.

Когда Роман выбегает из-под крыши, чтобы приколотить флюгер к столбу забора, ветер уже не

забавляется, а пульсирующими заряженными дождём толчками всерьёз и отчаянно хлещет в спину

и по затылку. Ещё не прибитый, а лишь вертикально поставленный флюгер тут же разворачивается

на юго-запад, и пропеллер кружится так, что виден лишь его прозрачный диск.

– Ура! Вертится! – кричит Смугляна, радостно подпрыгивая и хлопая в ладоши.

Ну, вот! И это называется «мамка»!

Вколотив два гвоздя с мокрыми шляпками, Роман ныряет под крышу сарая. Нина липнет к его

уже мокрой груди, и несколько минут они неподвижно смотрят на свой крохотный самолётик,

летящий сквозь дождь и такой могучий ветер. Жаль только, что кукурузник, посаженный на гвоздь-

сотку, летит, оставаясь на месте…

Отчего-то довольные друг другом, они, озябнув на ветру, убегают в дом, настраиваясь в тепле

на ночную летнюю грозу с громом и молниями, со свежим, ясным утром и запахом озона. За вечер

Роман ещё не раз подходит к окну понаблюдать за флюгером – своей неожиданной игрушкой. На

284

проводе в белой изоляционной оплётке, натянутом от крыши гаража до шеста, прибитому к

штакетнику, висят Машкины пелёнки. Их поднимает высоко вверх, вздымая и провод, который

оказывается не провисающим, а выгнутым вверх, как длинная пологая арка. Ох, и простираются же

пелёнки в этой мощной, великой прачечной!

Уже укрываясь одеялом, Роман наказывает себе, что даже если утром будет грязь, он всё равно

поднимется ровно в семь и сделает свою трёхкилометровую пробежку. И нет обстоятельств,

которые ему помешают.

Ночью у всей семьи крепкий сон. И Машуня ни разу не тревожит за всю ночь – ну просто не

ребёнок, а подарок.

Утром, проснувшись первым, Роман с изумлением слышит, как кто-то большой и сильный

раскачивает дом, шевеля крышу. Роман озабоченно надёргивает трико, суёт ноги в холодные

комнатные тапочки, в которых обычно бегает по утрам, отодвигает штору, чтобы оценить состояние

неизбежной сегодня грязи, и застывает. За окном светло, время сейчас позднее, но уже в двух

метрах от дома ничего не видно от белой снежной вьющейся реки, которая сплошным потоком

стекает с неба. Эта река столь мощна и обширна, что их дом похож в ней, наверное, на песчинку.

Роман идёт в большую комнату, смотрит в ограду с другой стороны дома: здесь этот снежный,

наискось текущий поток намывает у сарая огромный сумёт взамен недавно растаявшего.

Самолётик на столбе не дотыкается до места: его рвёт из стороны в сторону, пропеллера не видно

вовсе. Сколько же оборотов сделал он за эту ночь, пока они спали!? Какая активная,

самозабвенная, но пустая работа! Роману даже жаль его: зачем, для чего он сделал этот

самолётик и заставил так по сумасшедшему работать? Пелёнки на проводе уже не парят. За ночь

их закрутило настолько, что провод превратился в тряпичную верёвку. Теперь придётся идти и как-

то распутывать.

В комнате же хоть и идёт пар изо рта, но всё равно куда теплей, чем на улице. Почему комнату

не выдуло – не понятно. Однако когда Роман выходит во двор и смотрит на стену, то причина

непроницаемости стены становится ясной – оказывается она полностью покрыта ледяным

панцирем. Все щели зашпаклёваны льдом.

Весь день потом Роман между делом поглядывает в окно, любуясь красавцами сугробами – ну,

до чего ж они велики и элегантны! Прямо белые киты!

Пасмурная, ветреная и сонливая погода продолжается три дня лишь с краткими просветами,

кажется, специально для того, чтобы можно было принести дров и сходить по нужде. Роман

вспоминает, что о какой-то страшной пурге рассказывала ему мама в письме на службу. Он

перебирает родительские письма пятилетней давности, теперь невероятно дорогие, поскольку это

единственная память о родных, и в одном письме находит, что искал. Действительно, пять лет

назад мама писала, что уже в мае здесь во время пурги замерзло три человека и целая отара

овец. Что ж, стоит сейчас лишь взглянуть в окно, чтобы понять: ничего удивительного в этом нет.

Окажись в такую погоду где-нибудь в степи – и не выживешь.

Зато какая идиллия наступает в утро четвёртого дня! Будто вместе с ветром и с пропеллером

флюгера остановилось и время. Весь воздух и в доме, и на веранде, и на крыльце пахнет свежим,

постиранным бельём, занесённым с мороза. Ох, сколько же белья нужно выморозить для такого

запаха! Пространство продраено до такой степени, что, должно быть, и на сотни километров, куда

ни глянь, в нём нет и пылинки. Маленькие чёрные камешки различимы даже на обнажённых

далёких сопках. А в бинокль так сейчас и самые дальние звёзды увидишь, не то что камешки.

В ограде вольно и величественно лежат два сугроба-кита, если киты действительно бывают

такими белыми и огромными. Они скрывают под собой штакетник, так что шток флюгера кажется

просто воткнутым в снег. Около гаража, разбивающего поток ветра, сугробы завёрнуты

причудливыми пиками. Если на мгновение представить себя лилипутом и взглянуть на эти пики с

их подножья, то – да! Это – Альпы и Джомолунгмы!

Дверь сарая, около которой Роман с Ниной три дня назад радовались первому грому, занесена

под шифер. Роман ходит по сугробам, они туги и гулки, как барабаны, под валенками шуршат как

пенопластовые и не оставляют на себе следов. Вместо того, чтобы откопать воротца, ведущие в

туалет, Роман просто вырезает лопатой ступеньки в боках этих великанов, чтобы ходить поверх

штакетника, коротко торчащего, как позвонки какого-то доисторического чущища.

После метели несколько дней подряд светит пронзительное, припекающее весеннее солнце. Но

сугробы столь велики, что держатся больше недели. Интересно наблюдать, как они ужимаются.

Для этого надо каждый день на границе снега и освобождённой земли с прошлогодней сухой

травой чертить щепкой метку, как делают на реке, чтобы заметить пребывание или убывание воды.

Чего уж тут обижаться на жизнь – жизнь сама по себе не жестока. Сколько счастья

обнаруживается в самом простом – в том, чтобы вот так незамысловато и спокойно жить,

наблюдая за ветром, флюгером и солнцем…

А вот и обещанная собака. Щенка Мотя-Мотя уже не подкидывает, а привозит открыто.

– Гляди, какого зверя тебе привёз, – говорит он.

285

Щенок худой, с большими лапами, которые он ставит нарастопырку, смотрит глубокими карими

глазами.

– Откуда? – спрашивает Роман, тут же невольно потянувшись к этому подарку, потрепав его по

ушам и по голове.

– С отары Никиты Багрова. У него сучка есть, очень хорошо овец пасёт. Ну, и, чтобы она пасти

не переставала, Никита обычно сразу, как только она ощенится, топит весь её выводок. А в этот

раз она его обманула, убежала в березняк, выкопала нору и ощенилась там. Там их и выкормила, а

Никита никак место найти не мог. А когда нашёл, то увидел, что они уже подросли. Он посмотрел,

посмотрел, да решил пока не убивать, пусть, мол, на шапку подрастут. Всего щенков было пять

штук, вперемежку, серые и чёрные, он даже рассчитал, какой на верх шапки пойдёт, какой на ухо.

Но я у него двоих забрал: одного – тебе, другого – ещё одному другу. Так что весь его раскрой

испортил – не получится теперь шапка.

Целый день Роман думает, какую бы кличку дать новому члену своего семейства. «Значит, ты

степняк, если в степи родился, – разговаривает он со щенком. – И твоя кличка должна быть

соответствующая. А что у нас в степи? Ковыль да дикий лук мангыр. Вот Мангыром-то ты и будешь

зваться. А что? Мангыр! Если называть, отвлечённо от лука, то неплохо звучит».

Роман сколачивает щенку жилище – примитивную конуру из ящика, но у того своё мнение на

этот счёт – он роет яму под крыльцом и скрывается там. Видя такое дело, Роман запихивает ему в

дыру старую телогрейку – пусть приспосабливается сам, как хочет, если уж такой

самостоятельный.

ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ

Поездка к другу

На подстанцию впервые приезжает бригада из Сетей. Роман слышит, как около дома

останавливается машина, а потом – как в соседнюю половину входят люди, топая по гулкому полу.

Он идёт взглянуть, кто это там, и видит «колун», стоящий недалеко от оборудования подстанции,

огороженного сеткой-рабицей. Сами приехавшие ходят, осматривая дом. Роман знакомится с ними,

открывает ключом комнату, предназначенную для аппаратуры связи. Приехавшие вносят туда

инструменты, мешок с продуктами. Главный из них – высокий, с усиками, инженер Юрий

Соболинский, второй (он же водитель), приземистый и широкий, называет себя просто Гоха,

третий, Василий Селиванов, – смешливый, подначивающий, весёлый. Роман, уже отвыкший от

новых людей, рад им как подарку. Он приглашает гостей в свою половину дома, обещая напоить

чаем и угостить хорошим салом. Но у них всё с собой. Есть даже электроплитка. Селиванов ищет,

куда бы её включить, но в комнате нет ни одной розетки. Торчат лишь провода. Селиванов берётся

за них голыми руками, сгибая так, чтобы в проводки можно было всунуть вилку. Провода под

напряжением, и Селиванов время от времени лишь встряхивает кистью, будто пальцы слегка

пощипывает, хотя, по всем правилам, бить должно основательно. Роман смотрит на это с

изумлением. Другие же, занятые разборкой привезённого, не обращают на товарища никакого

внимания.

– Да ты чего делаешь-то? – не выдерживает Роман. – Вон, возьми пассатижи или хотя бы

перчатки надень.

– А, ерунда, – отмахивается Селиванов, уже подключая плитку.

– После того, что с ним было, это для него приятная щекотка, – замечает Соболинский. – Ваську

однажды на трансформаторе десятью тысячами ударило, и видишь – живой.

– Десятью тысячами?! Не может быть! – не верит Роман.

– Мы тоже так думали, что не может, – говорит Соболинский. – Он влез на трансформатор и

зацепился там за провод. Его шибануло так, что тапочки на ногах загорелись. У него мода была в

комнатных тапочках ходить: легко же. И ведь главное – резиновую подошву пробило.

– Да просто тапочки поношенные были, вот и пробило, – вроде как заступается Василий за свои

тапочки. – У меня с тех пор два пальца на ноге вроде как спаялись. Так вместе и живут.

– Не может быть, – снова говорит Роман, думая, что его разыгрывают.

– Хочешь покажу? – предлагает Селиванов, делая движение, чтобы скинуть ботинок.

– Нет, лучше не надо!

– Ему главное-то не только от напряжения досталось, – добавляет Соболинский. – Упал с

трансформатора, да ещё башкой о землю торнулся.

– Ну упал да и упал, – говорит Селиванов. – Подумаешь…

– А-а, ему всё нипочём: в рубашке родился, – посмеивается старшоой, – сейчас вот тоже, всего

месяц, как из больницы выписался. С обморожением лежал. И снова как с гуся вода.

– А что случилось-то? – уже не может не спросить Роман.

286

– Да ничо особого, – рассказывает Василий, – ехал домой на мотоцикле, да захотел срезать

покороче, где никто не ездит. Заехал, а мотоцикл заглох. Завести не могу. А тут такой ветрюга!

Мотоцикл уже через десять минут замёрз. И зажечь нечего, хоть бы кустик какой рядом. Одна

трава, да и та под снегом. Пришлось бросить мотоцикл и пешодралить до дома. Ну, дошёл, как

видишь, только руки, ноги и лицо обморозил. Хорошо ещё, недалеко было, иначе бы кранты. Но

ничо, вроде бы всё зажило.

Бригада, сделав за три дня свою работу, уезжает. Теперь уж становится очевидным, что скоро

подстанцию запустят, и тогда с неё не отлучишься. Так что, если нужно куда-то ехать, то надо это

делать сейчас. Роман думает об этом, сидя в ограде на чурбаке. Щёлкает семечки,

расфокусированно остановив взгляд на поникших, грязных сугробах. На штакетнике – небольшая

стайка воробьёв. Один из них резко пырхает на землю, прыгает, подбирает травину. Друзья-

приятели, поворачивая головы то так то эдак, с недоумением смотрят на него: ты чего это, мол,

окстись! Ты что же, хочешь сказать, что пора уже за гнёзда браться?

Около крыльца через плотно уложенные кирпичи, заменяющие тротуар, струится светлая вода,

текущая от таяния собственного ледника. Село внизу лежит тихое и довольное. Там беззвучно

ездят машины, но время от времени то одна, то другая посылает своими стёклами яркую вспышку

– солнечный зайчик, похожий на всплеск электросварки, прожигающий всю панораму. Зимой эти

зайчики не были такими яркими. Весна, теперь уж без сомнения – весна.

Разбирая во время пурги письма, Роман в одном из Серёгиных наткнулся на фразу: «Знаешь,

Ромка, сейчас ты мне нужен как никогда». Письмо было отправлено на заставу. А Серёга в то

время учился. Неизвестно, для чего он тогда в нём нуждался, но одно очевидно: такое пишут

только истинным друзьям. Подобные откровения между мужчинами чего-нибудь да стоят. В общем,

всё. Надо ехать…

Лёгкость, с какой Смугляна соглашается отпустить его на двое суток, даже удивительна. Роман

обеспечивает её всем необходимым: натаскивает в дом дров, аккуратно уложив их около печки, на

отцовском мотоцикле делает несколько рейсов с флягой, чтобы навозить полную бочку воды. Все

необходимые продукты тоже заготовлены.

Автобус уходит в семь утра, поэтому встать приходится в шесть. Выйдя утром с веранды на

крыльцо, Роман не может надышаться – ночью был дождь. Это при живых-то сугробах! Правда,

теперь из-за дождя они и вовсе осевшие, тёмные, заледеневшие. Воздух такой лёгкий, как будто

его нет: не хочешь, а вдохнёшь – только б лёгкие не треснули.

Яма Мангыра под крыльцом оказывается не такой уж и удобной. В дождь она наполнилась

водой, и вход оказался закрытым. Удивительно, однако, что Мангыра это ничуть не смущает: он

спокойно проныривает сквозь воду.

– Ну ты, однако, и чудик, – смеётся Роман, наливая ему, мокрому и грязному, еду в старую

кастрюлю.

Уж не потому ли он не захотел признавать конуры, что родился и подрос в норе? С какой же,

однако, обязательностью соблюдается всё, что задаётся с рождения…

Автобусик – маленький «Пазик», на котором предстоит проехать первую сотню километров, –

новый, не пыльный. И несмотря на то, что по напитанной влагой дороге он идёт юзом и кособоко,

еле вползая даже на отлогие склоны, несмотря на то, что мужик, сидевший напротив, курит в

чистом салоне, а потом вмазывает сигарету каблуком в пол, – жизнь в такое утро всё равно

прекрасна. Ведь это – утро дороги к старому, единственному другу.

Всего до Серёги двести километров пути. От длинных дорог Роман уставал в детстве, теперь же

они как отдых. А, может быть, он вообще человек длинных дистанций и долгих дел? Не зря же

армейские трех-пяти километровые кроссы давались ему легче, чем другим. Его преимущество

перед другими всегда обнаруживается на длинном. Уж не есть ли неутомимость в пути признак

прочно устроенного человека, особенно мужчины? Да, наверное, так. И думать так – тоже приятно.

Дорога некоторое время идёт вдоль реки. Странное сочетание: жёлтые и, казалось бы, тёплые

после суровой зимы берега, между которыми ещё лёд. В свете солнца он изъеденный, шершавый

чешуйчатый. Почему это холодное ледяное серебро никак не тает среди уже тёплых, бесснежных

берегов? На другой стороне серебристой реки под пологими склонами с чёрными заплатами

пожогов притулился одинокий, покосившийся домик с наличниками, крашенными голубенькой

краской, с банькой на задах большого огорода. По склону выше домика – кладбище с пьяными

крестами, памятниками и оградками: что-то ещё стоит, накренившись, а что-то уже безнадёжно

завалилось. Деревня Быковка, несмотря на своё стойкое, упористое название, перед временем не

устояла – пала на колени. Теперь тут вроде как два кладбища вместе: кладбище людей и

кладбище домов. Пройдёт ещё несколько годков, и само название уже, наверное, не вспомнится.

Но кто же те упорные люди, которые всё ещё живут в этом домике c синими невинными глазками?

В райцентре – пересадка на другой автобус. В буфете автостанции кормят недоваренными, да к

тому же уже застывшими, будто помертвевшими, бурятскими бузами, кислой водянистой сметаной.

Жевать надо, стоя за высоким круглым столиком, похожим на большую катушку от кабеля. У

соседней «катушки» – молодая пара: русский парень и девушка бурятка. «Нет, не могут быть они

287

счастливы», – автоматически, но почему-то очень уверенно отмечает Роман, и тут же ловит себя

на этой уверенности. А почему, собственно, не могут? Да потому, что их чувствам не дано быть

истинным. Эти молодые хороши, но только каждый сам по себе, а не вместе. Так же, как и они с

Ниной…

Когда-то они специально пошли в театр, чтобы на людях определиться как пара, взглянуть на

себя глазами других, увидеть себя в полный рост в большом зеркале с лепной золочёной рамой. И

люди смотрели тогда на них (так же, как и сейчас на эту пару) с недоумением. А они решили, что с

восхищением. Посторонние взгляды говорили одно, а они видели то, что им хотелось видеть.

Однако, прочь эти разрушительные выводы. Недопустимо считать свой союз недоразумением.

Они ещё скуют прочную семью в пику всяческим взглядам и недоумениям! Кто сказал, что прочная

семья невозможна без духовного взаимопроникновения? Кто сказал, что если глубинное, личное

«я» одного всегда недосягаемо для другого, то это уже не семья? Да ведь, кажется, вполне можно

жить и без этого. Живут же они…

Коротая час до автобуса, Роман идёт в книжный магазин и покупает большую книгу «Маугли» в

толстом картонном переплёте, с красочными картинками едва не на каждой странице. Потом уже,

усевшись в кресло тяжелого, но пружинистого, парящего над дорогой «Икаруса», он с

наслаждением листает страницы. Приятно представлять, как он прочитает когда-нибудь эту сказку

подросшей дочке. Хорошо, что в этой книге нет лишнего писка, визга, многозначительного

глубокомыслия. Всё там так же убедительно, как сама реальность, как этот массивный автобус, как

сопки, проплывающие в окне, как прошлогодняя жёлтая трава, как горечь утраты, как желание

увидеться с другом детства и поговорить с ним за бутылкой вина. Пора уж, пора начинать жить

настоящим, и о дружбе не болтать, а просто быть хорошим другом самому, не теряя и не отпуская

от себя друзей. Будешь кем-нибудь сам – и всё остальное само выстроится вокруг тебя.

* * *

Музыкальную школу Роман находит легко, в нужную сторону указывает любой встречный.

Остановившись в коридоре, Роман слышит, как в одном классе что-то напевают, в другом – играют

на пианино. По коридору идёт строгая женщина, судя по всему, преподавательница. Роман

спрашивает её о Сергее Владимировиче Макарове. Она стучит в дверь, за которой пианино.

Музыка смолкает, в дверях показывается Серёга в костюме-тройке стального, какого-то слишком

«взрослого» цвета, с серьёзным выражением лица. Увидев Романа, он открывает рот от удивления

и… закрывает дверь. Роман стоит, ничего не понимая. В кабинете снова звучит пианино, но уже

несколько коряво, видимо, под пальцами ученика. Серёга, освободившись, выходит с большими

радостными глазами. Лишь теперь – рукопожатия, хлопки по плечам друг друга. Серёга отводит

Романа в маленький кабинет на втором этаже, открывает форточку, закуривает.

– Ты из Пылёвки? Я слышал, ты совсем туда переехал. А сейчас куда направился?

– К тебе приехал…

Серёга смущённо, словно испытывая, смотрит на друга, не докурив, тычет папиросу в

пепельницу.

– Тогда ладно, спешить не будем, – говорит он и смотрит на часы. – Подожди, я сейчас закончу

урок.

По дороге к Серёге они заходят в хлебный магазин, но хлеба ещё нет и, как сообщает

продавщица, привезут его только часам к шести. Увидев универмаг, Роман вспоминает наказ Нины,

тянет Серёгу к его стеклянным дверям, а там сразу направляется в детский отдел, заметный

издалека. Серёга, стоя около этого отдела как возле каких-то запретных ворот, смотрит на него с

изумлением.

– Чего ты там забыл? – спрашивает он.

– Вот это, – говорит Роман, взяв с прилавка оставленный кем-то слюнявчик.

– Что, уже?! Кто же?!

– Машка.

– Ух ты… – даже с каким-то недоверием произносит Серёга, становясь рядом и рассматривая

такие нежные наряды.

Уже на выходе, со свёртками в руках, Роман видит за стеклом витрины бинокль. Слава Богу, что

деньги предусмотрены и на такую случайность.

– Так что, она уже и в бинокль смотрит? – посмеиваясь, спрашивает Серёга.

– Это я себе, да и для неё тоже. Знаешь, какой вид открывается у нас с подстанции!

Купленный бинокль испытывают тут же, с крыльца магазина.

– Вообще-то здорово, – соглашается Серёга, взглянув сначала на знакомую улицу, увеличенную

в семь раз, а потом на удивительно близкие сопки. – Может, и мне купить? Всё детство мечтал о

бинокле. Только не рассказывал никому…

– Не надо, – говорит Роман, – нам с тобой и этого хватит …

Серёга пристально смотрит на него, уже явно догадываясь, с чем приехал друг.

288

Заходят, конечно, и в винно-водочный магазин, где Серёгины глаза неожиданно оживают. Вина

набирает целую охапку, пряча бутылки в сумку Романа.

– Для конспирации, – поясняет Серёга.

Бабушке своей он представляет Романа, как бы извиняясь. Бабушка, сухонькая и быстрая,

подвязанная платочком, встречает их у двери. На её локте – холщовая сумка. На Романа старушка

смотрит, как на какого-то шпиона, невольно напоминая Иосифовну, хозяйку-сыщицу, у которой

пришлось когда-то жить на квартире.

– Ты за хлебом заходил? Привезли, нет? – спрашивает она Серёгу, цепко следя за каждым

движением гостя и особенно внимательно вглядываясь в его сумку.

– Не заходил, – вдруг, неожиданно для Романа, врёт Серёга, – привезли, наверное…

Бабушка уходит, ещё оглянувшись из-за порога.

– Пусть прогуляется, – говорит Серёга, нетерпеливо вгоняя штопор в одну из пробок, – а то

покоя не даст. Вообще-то она и так его не даст, но пусть хотя бы с отсрочкой.

Садятся за стол. Серёга достаёт из шкафа стаканы, наливает.

– Ну, ладно, – продолжает он, – давай сначала твоих помянем. Не чокаясь.

Роман согласно кивает. Выпив, сидят молча.

– Ты-то теперь как? – спрашивает Серёга.

Роман коротко рассказывает о себе, о подстанции, про обустройство на ней.

– Живу, как видишь. Ребёнка вот сделали, – говорит он, кивая в сторону пакетов из магазина, –

ну, а ты как? Ты здесь на всю жизнь теперь?

– Да что ты! Знаешь, как опротивело мне тут всё! Вот доведу своих учеников до экзаменов и

уеду.

– Куда?

– Э-э, мир большой. Жена и дети не держат. Уеду, куда глаза глядят. .

– А домой они у тебя не глядят?

– Ну, ты знаешь, что там у меня… Куда мне ехать?

– Придумаем что-нибудь. Для начала у нас поживёшь. Места хватит. .

Бабушка возвращается быстрей, чем можно было ожидать. До магазина она не дошла: кто-то из

встречных сказал ей, что хлеб ещё не привезли.

– О-па-па! – восклицает она, всплеснув руками. – Они уже сидят тут, посасывают! Так я и знала!

– Да ладно тебе, – говорит Серёга. – Приехал мой лучший друг. Что, нельзя?

– Чего ж не лучший, если с бутылками…

– Да отстань ты, – отмахивается Серёга, – у него вон родители погибли, дай хоть спокойно

помянуть.

Роману становится не по себе от такой отговорки.

– А-а, – говорит бабушка, – это которые на пожаре-то сгорели? Все сгорели-то? – спрашивает

она Романа.

Роман отворачивается.

– Все! – резко отвечает за него Серёга.

– По пьянке, наверно…

– Да отстань ты! Тебе всё по пьянке!

Бабушка, безнадёжно махнув рукой, уходит к себе. Роман некоторое время сидит молча,

переваривая неприятную сцену.

– Слушай, – просит он, – а сыграй-ка на баяне, а?

– Баян в школе. Могу на гитаре.

Гитара у него так себе: где-то случайно подобранная, обшарпанная, с какими-то глупыми

наклейками. Звук плоский, но настроена прекрасно. Серёга играет что-то классическое. Его пальцы

бегают так стремительно, что дыхание перехватывает от восторга. Это как чудо: слышать вживую

такую музыку впору где-нибудь в концертном зале, но чтобы вот так банально – на кухне… Его

мастерству уже поздно завидовать – слишком далеко он ушёл. Господи, да когда же ему

рассказать об этом эпизоде с Элиной? Сколько можно держать это в себе!?

Наконец пьеса закончена, и Серёга, слушая затухание последнего аккорда, склоняет голову.

Склоняет даже с какой-то неловкостью, ведь он на этой высоте для друга уже недоступен. Талант и

умение не раздавишь, как грузди в рюкзаке, упав на них спиной, чтобы уравняться.

– Ох, до чего же коротка она, эта жизнь наша, – вдруг с такой горечью произносит Серёга, что у

Романа сжимается сердце.

Не по возрасту ему ещё говорить такие слова и так горько вздыхать. Откуда в нём это? Чего,

казалось бы, грустить при молодости и здоровье? Но в глазах друга слёзы, и Роман чувствует себя

беспомощным. Мокрые, большие, как у коровы, глаза Серёги потрясают больше его музыки. Что

происходит с этим взрослым, умным, талантливым человеком?

– Чего это ты вдруг? – участливо спрашивает Роман.

– Как мы все одиноки… – бормочет Серёга, в отчаянии качая головой.

289

– Э, да ты всё о том же, – вспоминает Роман их давний разговор. – Но теперь мне и поддержать

тебя нечем. Ещё совсем недавно я думал, что от одиночества спасает любовь, дружба, семья.

Только и это, кажется, не то. Единственно, что нам остаётся – это просто быть сильными. Каждому

по себе. Просто так, без всякой причины, из одного голого принципа. Принять одиночество как

норму. И выстоять в единственном числе против всего остального мира. Вот если поставить вопрос

именно так, то можно почувствовать себя уже не просто каким-то жалко одиноким, а полноценно

одиноким. А это уже статус. И в этом случае, если у тебя появится кто-то, с кем ты почувствуешь

себя не одиноким, то просто прими его как сюрприз. Но не жди как что-то обязательное.

– Это точно, – соглашается Серёга, – опор у нас не остаётся. Раньше меня хоть совесть мучила

за себя, за мать, за отца, а теперь за что она должна меня мучить? Теперь я оскотинился до такой

степени, что даже повеситься не могу…

Роман откидывается на спинку стула, глядя отстранённо и озадаченно. Серёга говорит это так,

как будто только то и делает, что всё время пытается повеситься, будто это – основная его забота.

– А ничего смешнее ты сказать не можешь? – усмехнувшись, спрашивает Роман. – Ну, ты,

однако, и дурак…

И всё же, чем больше они говорят о разных своих неприятностях, тем больше ощущают себя

людьми, невероятно ценными друг для друга.

Очень скоро бабушка появляется снова.

– Чо, уже и запели? – саркастически говорит она, видя внука в обнимку с гитарой. – Батюшки,

да как же вы эту холеру без закуски-то пьёте?! Ужин варить надо. О-о-о! – восклицает она, глянув в

окно, – хлеб несут. Ну-к, Сергей, сбегай.

Серёга уходит, захватив сумку. Бабушка гремит кастрюлями, и гость, пытаясь добиться её

расположения, напрашивается чистить картошку.

– Ты женатый? – добрея от его умения ловко работать ножом, спрашивает бабушка.

– Женатый, женатый.

– Это хорошо… – ещё более ласковеет она. – А вот чо с нашим-то делать, а? Я уж вся

испереживалась. Запивается вконец. Мы с дочерью, с Татьяной, позвали его сюда, думали, что он

тут без друзей пить не будет. Так он и без друзей пьёт. Напился как-то и упал в улице, возле

кювета. Опозорился на весь посёлок. А ведь какой парень был! Мы нарадоваться не могли. И чо с

ним тако? Жениться не хочет. А тут такие невесты! И квартира есть: Татьяна к мужу переехала. Так

нет же, ничо ему не надо. Те сволочи на пару в Пылёвке глотки заливают, последнее пропивают,

этот – здесь. Да за что же мне такое наказание-то, а?

И что тут скажешь? Ей ведь и впрямь не позавидуешь. Можно представить, какой кавардак

стоит в её душе. Нормальная, вроде бы, жизнь, никакой войны нет, а горе – вот оно. Причём

вкруговую.

– Может, хоть ты подействуешь на него, если друг? – с надеждой просит она Романа.

Роман лишь грустно и виновато покачивает головой.

Когда Серёга приносит хлеб, бабушка, доварив суп, успокоенно уходит в свою комнату. Серёга,

выждав пока за ней закроется дверь, берётся за новую бутылку.

– Слушай-ка, – теперь уже по-другому замечает Роман, – а не слишком ли ты налегаешь на это

пойло, а?

– Да это ж на пользу, – с усмешечкой отмахивается тот. – Кругом такое напряжение, что надо

иногда расслабиться.

– Но ты же гробишь себя…

– Мне вот даже интересно, чего же это она про меня наплела?

– Да вот хотя бы про то, как ты пьяный на улице валялся. Не было такого?

– Ну, было разок.

– Так и не говори, что наплела! Ты свой талант пропить не боишься?

– Не боюсь. Всё творческое водка убивает в последнюю очередь, это я знаю точно. Мне иногда

и пьяному приходят неплохие мысли. Если мысли есть, то им и водка не помеха…

– Ох, какой ты ловкий. Как хорошо придумал, как умело оправдываешься.

– Да ладно тебе… Ну, нравится мне побыть пьяным, поплавать между небом и землёй. Не все

же выдерживают эту жизнь. А это выход, – Серёга щёлкает по горлышку бутылки. – Если этого не

останется, то что тогда? В чём ещё спасение? В безумии? А если психика такая, что и с ума не

сойдёшь, и так жить нельзя. Что тогда остаётся? Вот как раз только повеситься…

– О, да ты, оказывается, не просто алкоголик, а алкоголик с философским уклоном. А, по-моему,

вся твоя душевная слабость от слабости физической. Взгляни-ка на себя. Что это ты такой вялый,

дряблый весь… Зарядку-то хоть какую-нибудь мало-мальскую делаешь? Ну, вот какого чёрта ты

такой сонный? Ну-ка, вставай! Да вставай же, вставай! Физически мы всегда были с тобой

примерно одинаковыми. Сколько раз ты отжимаешься от пола?

– Откуда я знаю…

– Давай узнаем. Упор лёжа принять! Давай-давай, не стесняйся.

290

Отяжелевшему Сергею это кажется забавным. Он со смехом заваливается на пол, но, начав

отжимания, становится серьёзным: всё-таки хочется чего-то доказать. Его руки едва гнутся, лицо

становится бордовым.

– Да уж, – говорит Роман, наблюдая за ним, – грация бегемотика, однако…

Серёга хохочет, видимо, представляя себя со стороны, и обессилено шмякается на живот.

Роман опускается на пол и легко, почти на одном дыхании, отжимается тридцать раз.

– Можно и больше, – говорит он, поднимаясь, – но это будет долго.

– Здорово! – вяло хвалит Серёга, сидя на полу в рубашке, вылезшей из брюк. – За это надо

выпить. Поздоровел ты, однако… Ну, а мне, музыканту, зачем это надо?

– Затем, чтобы жить дольше и активнее.

– А! – отмахивается Серёга. – Для чего дольше-то? Не пойму…

– Ну и дурак, что не поймёшь! Вот смотри: ты обошёл меня во многом, у тебя и образование, и

положение, и музыкальный талант. А мне этого не дано. Я всегда чувствовал, что ты впереди меня,

тянулся за тобой, как мог, хотел в чём-нибудь своём преуспеть. А теперь вижу: ты, вместе со

своими достоинствами, отстаёшь от меня. Ну, как бы твоя телега богаче моей, а кони – слабее.

Подтянуться пора…

– Отстаю, – признаётся Серёга, – а как подтянуться?

– Как, как? Да для начала в Пылёвку вернуться.

– А потом что?

– А потом мы начнём строить с тобой собственный дом. Я ведь тоже не хочу всегда жить на

отшибе, да ещё в государственной квартире. Свой дом хочу иметь! Мы его поставим там, где когда-

то наш стоял.

– Вот это да! – восклицает Серёга и некоторое время мечтательно молчит. – Там обязательно

должен дом стоять! Слушай-ка, а ведь это идея! Конечно, мне жалко, что они пропивают дом, но

если построить свой… Ты представляешь, что это для меня такое!?

– Ещё бы!

Серёга приносит бумагу с карандашами, и они чертят план дома. Строить его будут на две

квартиры, но с общим отоплением, чтобы топить поочередно. Сначала поставят один дом, а когда

семьи разрастутся (Серёга, конечно, тоже женится), то рядом построят другой. Чем дольше они

говорят, тем планы их кажутся конкретней и надёжней.

– Ну ладно, дом – это хорошо, – говорит Серёга, – а чем я буду там заниматься?

– Худруком в клубе работать.

– Худруком?! – восклицает Серёга с новым восхищением.

– А почему нет? – удивляется Роман. – Ты же знаешь: у нас худруки в клубе не держатся.

– Да я уж насмотрелся на таких, – с огорчением махнув рукой, говорит Серёга. – Бегут из сёл.

Там, говорят, культуры мало. А для чего их туда посылают, если не для культуры? Хочешь секрет

раскрою? Я ведь, если честно, давно о такой работе мечтал. Только связывал её с каким-нибудь

другим местом. А вот до самого простого не додумался.

Разволновавшись, Серёга в одиночку опрокидывает очередную стопку, раскрывает форточку,

курит.

Пользуясь его оптимистичным настроем, Роман методично излагает свои постоянно

оттачиваемые планы по переустройству духовной атмосферы Пылёвки. Серёга слушает

завороженно.

– Да вот, – спохватившись, говорит Роман, открывает сумку и вынимает из неё тетрадку со

своими предложениями.

Эта тетрадка потрясает Серёгу. Ведь это вам уже не какие-то пьяные басни по случаю, а

специальный, тщательно подготовленный разговор.

– Да уж, – говорит он, взяв тетрадку в руки и почти любуясь ей, – это точно: отстал я от тебя

капитально. И всё это ты хотел сделать ещё после армии?

– Хотел, но тогда я ещё был совсем зелёным. Я же рассказывал тебе об этом тогда в городе.

Только ты значения не придал.

– Значит, и я зелёный был. Но ты, однако, гигант! Практически – Ленин местного масштаба.

Уже обсудив, кажется, всё что можно, некоторое время сидят молча, думая каждый про своё,

любуясь понастроенным в воображении.

– А в клубе мы организуем кружок гитаристов, – говорит Серёга. – Это будет легко: вся шпана к

гитаре тянется. Я ведь разработал свою систему обучения. Теорию музыки я понимаю теперь

настолько ясно, что объясняю её на пальцах. Целые классы буквально за несколько уроков в

гитаристов превращаю. Схватывается сразу.

– Ну вот, – подхватывает Роман, – А я все хочу на гитаре играть научиться. Понимаю, что надо

начинать с теории, а терпения не хватает. Но теперь и силы тратить не буду: приедешь –

покажешь.

– Какой разговор!

291

– А с кружком гитаристов – это здорово! – мечтательно добавляет Роман. – Я и гитару новую

куплю.

– Но это ещё не всё! – вновь загорается Серёга. – У нас ведь хор когда-то был… Туда твоя мать

ходила. Ой, как она пела! А как пела она тогда в городе на твоей свадьбе! Какой необычный тембр

у неё был! Раньше я стеснялся об этом говорить, а теперь признаюсь. Я ведь всегда плакал, когда

её голос слышал. Мне просто стыдно было от этих слёз – я же не понимал, что со мной

происходит. А когда услышал про пожар, то напился так, что… В общем, тогда-то я по дороге

домой и завалился. У меня просто душа разрывалась, когда я понял, что этот голос никогда не

повторится…

С минуту оба сидят, не глядя друг на друга, у обоих комком перехвачено дыхание. Роману

горько, но вместе с этим он и счастлив от того, что сейчас у них с другом одна горечь.

– В общем, так, – заключает Серёга, – хор мы тоже восстановим. А прикинь, если к хору собрать

да немного подучить всех сельских гармонистов! Ну, в общем, всё! Надо же, как когда-то ты сказал,

начинать жить по-человечески.

– Но ведь это ты мне говорил, – не соглашается Роман, – помнишь, когда я пришёл к тебе и

сказал, что сын у меня родился.

– Я что ли? Ну, тогда тем более…

Разговор движется, но и вино пьётся. Иногда сидят молча в раздумьях, но это лишь усиливает

понимание. Сейчас вера друг в друга такая, какой её не бывало никогда. Если один отзывается о

чём-то «а, это ерунда», то другой даже не сомневается, что это так.

После двенадцати в коридоре раздаётся шлёпанье комнатных тапочек. Полуночники

непроизвольно втягивают голову в плечи. Серёга прячет под стол очередную пустую бутылку.

– Батюшки! Они всё ещё не спят! – восклицает бабушка.

– Но мы же тебе не мешаем, говорим тихо, – почти шёпотом уговаривает Серёга.

– Вы сидите и действуете мне на нервы. Идите спать. Ведь тебе же, Сергей, завтра на работу. С

какой головой ты пойдёшь?

– Со своей.

– Не сердитесь на нас, – просит Роман, – нам надо всё обсудить. Мы же с ним старые друзья,

одноклассники.

– Да ты-то уж друг! – вдруг обозлившись, кричит бабушка и разряжается матами. – То-то я вижу,

сколько вы тут бутылок высосали. Я-то думала… А ты такой же логушок, как и он!

– Ну, а материться-то зачем? – говорит Роман, пытаясь сдержать улыбку.

– А что я, смотреть на тебя буду!? У меня тридцать шесть лет колхозного стажа – было время

матам научиться. Я пятерых детей вырастила…

Серёга незаметным знаком даёт понять, чтобы Роман молчал. Бабушкина длинная, кажется,

уже отработанная речь продолжается минут пятнадцать. Закончив её, она уходит, захлопнув дверь.

– Вот теперь успокоится, – говорит Серёга, – выговорилась, слава Богу. Ты не сердись на неё.

– А чего ты извиняешься, будто я не понимаю? Таким старухам хватило в своё время… Может,

нам и вправду лечь, не сердить её? Приедешь – потом наговоримся.

– Да, пожалуй…

Рано утром Серёга идёт провожать Романа на автостанцию. Проспав всего четыре часа, они

оба сонные, похмельные. Теперь, при свете начинающегося дня, оба чувствуют некую неловкость,

как после признания в любви или в дружбе. Роман мог бы и сам дойти, но Серёга заявляет, что ему

нужно сразу уточнить расписание автобусов, чтобы наметить, когда приехать. Итог ночного

разговора окрыляет обоих: Роман едет сегодня, потому что волнуется за Нину с ребёнком, а

Серёга приедет послезавтра, на выходные. Приедет, чтобы конкретно поговорить в клубе о месте

худрука. А Роман к его приезду и сам кой-какие справки наведёт.

– Ты только приезжай, обязательно приезжай, – всю дорогу до автостанции твердит Роман.

– Да успокойся ты, куда я денусь… – заверяет Серёга. – Твой приезд для меня как бомба.

Конечно, я опустился, но я осознаю, что мне надо выползать. И если я не приеду, то, значит, я

вообще нищий духом, просто говно. Сейчас мне даже стыдно перед тобой. Я раскис, потому что у

меня беда с родителями! Но у тебя-то вообще полная катастрофа, а дух твой уцелел. Ты для меня

теперь как пример. И ты прав: надо просто жить да и жить. А мы всё делаем как попало. Живём как

попало, женимся как попало и прочее, прочее…

Потом, уже видя подворачивающий к остановке большой автобус, Роман протягивает Серёге

руку.

– Вот только попробуй не приедь! – жёстко говорит он. – Особенно после того, что ты сам

сейчас сказал. Если запьёшь или передумаешь, то знай, что я буду считать тебя последней

свиньёй. Но сначала я приеду и вообще всю твою сопатку расхлещу!

– Конечно расхлещешь, – почти серьёзно соглашается Серёга. – Да я сам тебе её подставлю.

Покачиваясь потом в автобусе, просыпаясь и снова впадая в мягкий уютный сон, Роман

продолжает мысленно говорить с другом. Какие теперь могут быть сомнения в хорошем будущем!?

В райцентре приходится торчать почти до вечера, ожидая следующего автобуса.

292

А потом вторая часть дальней дороги. Маленький прыгучий ПАЗик мчится сквозь степь уже в

сумерках, которые кажутся почему-то непроницаемей ночи. И тут начинается снег, но уже

весенний, ненадёжный, легко тающий на стекле. Казалось бы, какой уж теперь снег? После грозы,

уже прогремевшей в этом году, он кажется просто незаконным. Но в Забайкалье возможно всё.

Мгновенно выбелив землю, снег уходит до горизонта и смешивается там с таким же снежным

небом. Разве лишь по еле заметной розовой полоске можно понять, что там уже не земля, а небо.

Пространство и белизна завораживают так же, как и огонь. Очередное приближающееся село

похоже на горсть углей, брошенных в серые, не совсем чистые белила. Странно видеть угли в

снежном мраке. Дорога по краям совершенно пустая. По обочине не видно ни деревьев, ни

столбов. И даже не понятно, как же эти светящиеся угли соединены со всем остальным миром?

Как туда попал, откуда взялся там этот призывный свет? Пожалуй, он существует лишь потому, что

там живут люди. Трудно всем, а жить надо.

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ

Ожидание

Утром Роман лежит, вспоминая сон. Приснилась мама. Будто сидят они в их доме, которого уже

нет на самом деле, и говорят о Серёге. Роман рассказывает, что когда Серёга переедет в Пылёвку,

то обязательно восстановит хор, который когда-то славился по всей области.

– Вот это было бы хорошо, так хорошо, – радостно сияя, говорит Маруся.

– А ты бы пошла петь, если бы смогла? – спрашивает Роман, осознавая, что сейчас-то она не

сможет ходить в клуб, потому что умерла.

– Ну а как же! Я ведь так любила петь…

Автобус, на котором должен приехать Серёга, будет вечером, но Роман ждёт его с самого утра,

втянув в ожидание и Нину. Возбуждённо крутясь на кухне, он спрашивает, что собирается она

приготовить на ужин. Предупреждает, что их разговоры, наверняка, утянутся за полночь, так что ей

будет лучше им не мешать, а идти и спокойно спать. Обидевшись, Смугляна начинает резче

стучать посудой, перестаёт разговаривать.

– Ну, ладно, ладно, – говорит Роман, обнимая её за плечи, – не обижайся, я не хотел…

Нина давно уже не помнит, чтобы он вот так подходил к ней и просил прощения и потому ещё

некоторое время дуется лишь для вида.

Понятно и то, что без гитары им сегодня не обойтись. Но не дашь же такому музыканту

негодный инструмент, который не строит? В магазине есть гитара: красивая, покрытая красным

лаком, с большим корпусом и, как можно предполагать, с объёмным звуком. Правда, и стоит

дорого. Но Серёгина игра дороже. Роман идёт в село вроде как за хлебом, но заворачивает в

промтоварный магазин опять же будто для того, чтобы просто взглянуть на инструмент. Но, тронув

струны, почувствовав, как раскошно, глубоко она звучит, отчаянно машет рукой и покупает. Теперь

гитара пригодится. Вот приедет Серёга и научит его играть.

Появление в доме неожиданной красной сверкающей лаком гитары Смугляна встречает

всплеском рук – уж не столь они богаты, чтобы делать такие дорогие, необязательные покупки.

– Так надо! – твёрдо говорит Роман, давая понять, что эта тема вне обсуждений.

Про себя же усмехается – его доказательства впереди. Услышит вечером жена игру его друга,

задохнётся от музыки и никакие доводы уже не понадобятся.

Однако ж куда пристроить это драгоценнее приобретение? Лучше всего, конечно, в большую

комнату. Но там гитара сразу бросится в глаза, и сюрприза не получится. У них же всё должно быть

не так. Вот когда они посидят и немного разговорятся, тогда и настанет самый её момент. И Серёга

тогда, конечно же, воскликнет: «Ну ничего себе! И ты молчал?! Вот это инструмент!» А он ответит,

так это небрежно отмахнувшись: «Да-а, купил тут недавно по случаю…» И потому пусть до этого

момента гитара повисит в спальне над кроватью. Там как раз есть какой-то случайный гвоздь,

вбитый строителями. Кстати, вот, оказывается, почему он не захотел выдёргивать этот гвоздь, клея

обои: как будто знал, для чего он потом пригодится.

Дорога из райцентра в трёх километрах от Пылёвки раздваивается. Короткая, но крутая,

проходит мимо подстанции, длинная – за сопкой, не видная от дома. Где же автобус пройдёт

сегодня? И сегодня везёт: видно, как автобус поднимается по склону. Мерцаловы стоят на

крыльце. Они знают точку, где должен остановиться автобус, чтобы ближе всего идти до

подстанции. Вот уже наступает момент ему замедлиться, а он как ехал, так и едет. И проходит как

обычно: спокойно и равнодушно…

– Но так же не честно, – растерянно шепчет Роман не то автобусу, не то Серёге, не то себе

самому.

«Так не честно» – говорили в детстве, и сейчас это выражение всплывает само. Роман

опускается на крыльцо. Надежда ещё есть: а вдруг Серёга решил сначала навестить родителей

293

или кого-нибудь из родни, и лишь потом прийти сюда? Однако через час начинает темнеть – никого

нет.

– Давай ужинать, – предлагает Роман.

За столом молчат. Нина боится сказать что-нибудь не то.

– Ну ничего, – вздыхая, соглашается с ситуацией Роман, – завтра приедет. В жизни всякое

бывает…

Серёги нет ни на второй, ни на третий день. Не приезжает и через неделю. Что там у него

стряслось? Теперь уже понятно, что он не приедет вообще, но ожидание не уходит. Каждый вечер

в одно и то же время Роман сидит на крыльце, с замиранием сердца ожидая, что вот сейчас

автобус замедлит ход и остановится. Его хочется замедлить просто усилием воли. А потом, когда

автобус проходит мимо, Роман, вооружившись биноклем, смотрит в сторону села: если Серёга

покажется оттуда пешком с чемоданом, то он пойдёт навстречу. Почти каждое утро Роман

рассказывает Нине сны о том, как Серёга приехал и о чём они с ним говорили. Недоумение

Смугляны возрастает: ну, понятно, что друг, ну, понятно, что ждал его, но не до такой же степени…

– Эх, – вздохнув, осекает она его однажды, – если б ты меня так же ждал…

Выходит, Серёга обманул. Хотя, если всё-таки приедет, значит, пока не обманул. А может, и

впрямь выкроить ещё денька два да съездить к нему ещё? Нет, морду его разбивать не стоит.

Лучше просто посмотреть в глаза и сказать: «Ну что, друг?» И всё. А потом повернуться и уйти. И

специально, только ради этого вопроса, полдня добираться до него и столько же обратно. Этот

простой вопрос стооит того. И пусть он, предатель, знает, что стооит!

* * *

Сарай Роман переоборудует в гараж, заменив маленькие двери широкими воротами. Отцовский

мотоцикл требует ремонта. Мотор еле-еле тянет. В горку на подстанцию въезжает с густым, синим

дымом из труб.

– Кольца надо менять, – заключает Матвей. – А я-то думал, чего это Михаил последнее время

всё на машине ездил?

Для жизни на подстанции мотоцикл просто необходим. Сколько одной воды требует уход за

грудным ребёнком. А тут флягу в коляску и на водокачку – сам себе хозяин.

Мотоцикл решено ремонтировать на подстанции за домом, в безветренном, прогреваемом

солнцем местечке.

Наутро Мотя-Мотя подкатывает под самые окна дома.

– Вообще-то, не хотел сегодня приезжать, – говорит он, входя в дом, – рука болит. Дал вчера в

лоб одному кренделю. Он через Бимку на мотоцикле переехал и упал. Я из окошка увидел –

выскочил, ну, думаю, если пьяный, то обязательно в лоб дам. А он вообще ни тяти ни мамы не

смыслит. Встал кое-как и говорит, что трезвый. А я не терплю, когда «выделываются». Ну и врезал.

Да лучше бы сдержался: ему-то хоть бы что, лобешник, как у быка, а у меня теперь рука плетью

висит. Отхлестнул…

Эта травма Матвея не удивительна: у него вообще кости слабые. В прошлом году сломал себе

два ребра, просто поскользнувшись и упав на ровной дороге.

– Вообще-то я, конечно, тоже баклан, – продолжает ругаться Матвей, поджидая, пока Роман

допьёт чай. – Полетел, куда там! Но не вытерпел, понимаешь… Я тоже люблю на мотоцикле

погонять, но надо же соображать, где гнать и как. А этих собачонок вообще жалко. Одна мне вот

так же под коляску как-то попала. Ну, остановился я, подошёл к ней. А она лежит, смотрит на меня,

повизгивает, боится, дурочка, может, думает, убивать буду или что? Ну, я погладил её, поговорил,

успокоил… Прощения попросил. Ничего вроде бы потом ожила. А этот ещё и отпирается…

– Ну, а Бимка-то как? – спрашивает Роман.

– Да как будто тоже отходит. Хромает только на одну лапу…

Роман выкатывает мотоцикл из гаража. Мотя-Мотя, усевшись на чурку, объясняет, что и как

разбирать. Изредка берёт какую-нибудь снятую деталь, оценивающе осматривает её.

– Я вот как-то перебирал свой мотоцикл, – рассказывает он, – да решил сосчитать, из скольких

деталей и деталек он состоит. Всё бы ничего, да тут ко мне кто-то пришёл, и я сбился со счёта. Ну

ничего, в другой раз сосчитаю…

– Ты что, до последнего винтика разбирал весь мотоцикл? – изумляется Роман. – Зачем?

– Так я же с рук его купил, ну, и решил всё проверить, все гайки подтянуть. Прошлый-то хозяин

безалаберный был.

Роман невольно вспоминает, что слово «безалаберный» говорил Митя Ельников. Вот свести бы

их вместе да послушать разговор о технике. Причём один говорил бы о велосипеде, другой – о

мотоцикле.

– В общем, всё понятно, – делает, наконец, Мотя-Мотя заключение, окинув взглядом детали,

лежащие на брезенте. – Дальше ты и без меня справишься. Дело тут пустячное. Как разобрал, так

и собирай, только уже с новыми кольцами. Как соберёшь, приезжай ко мне, я послушаю и контакты

294

отрегулирую. А мне сёдни надо ещё в магазин успеть. Хочу костюм новый купить, а то уж совсем

обносился. Скоро рыбалка начнётся, а мне и выехать не в чем.

Пустячная по заверению Моти-Моти сборка продолжается у Романа полтора дня. Собирая по

нескольку раз одно и то же, он даже злится на Матвея: мог бы помочь и не только словами. Но зато

когда собранный, наконец-то, мотоцикл заводится и начинает тарахтеть, то Роман минут пять ходит

по двору, восторженно потрясая кулаками. Собрал, сам собрал! Правильно сделал Матвей, что не

стал помогать. Заглушив двигатель, Роман прислушивается к тишине, а потом снова заводит,

чтобы заново обнаружить звук мотоцикла в этом слишком спокойном мире. Это ж удивительно:

взять лежавшие отдельные железячки и собрать их в единый рабочий механизм! Потом ещё в

течение нескольких минут Роман, отойдя в сторонку, сидит и просто любуется своим (теперь уж

точно своим) мотоциклом, который стоит, работая сам по себе. Конечно же, как тут не поехать к

Матвею? Даже и рук мыть некогда – ехать надо тут же!

Матвей за столом с горячим, блестящим самоваром гоняет чаи. Роман, наскоро ополоснув руки

под умывальником, тоже подсаживается, но сидит как на иголках, захлёбывается чаем с молоком.

Хочется, чтобы Матвей поскорее оценил его работу. Наконец, когда стакан Матвея по

деревенскому обычаю опрокинут вверх дном, они выходят к мотоциклу. Матвей берёт ключи,

пробует, как затянуты гайки, снимает одну из крышек и регулирует зажигание. Кажется, в мотоцикле

после этого добавляется ещё одна дополнительная сила, работает он ещё чище и ровней. Теперь

на нём можно и вправду возить и воду, и всё, что хочешь. Интересно: отцовский мотоцикл – вот он,

перед тобой, он вполне способен работать, а отца на этом свете уже нет. Не справедливо это.

По пути домой Роман заезжает на кладбище. Памятник на могиле родителей – сварная

тумбочка со звёздочкой наверху, как с искрой от пожара. Фотографий нет.

– Здравствуй, мама, здравствуй отец, – говорит Роман, со вздохом присаживаясь на скамейку. –

Ну чо, батя, отремонтировали мы всё-таки твой мотоцикл-то. Нормально, хорошо работает, просто

тикает, как часы. Да ты, наверное, слышал, когда я подъезжал. Так что он нам ещё послужит.

Спасибо вам за всё, и за мотоцикл, конечно, тоже.

В душе одновременно боль, жалость, и теперь уже покой. Покой от постепенного примирения с

фактом: родителей, как ни страдай и ни вспоминай, всё же нет. Они вот, здесь. Они всегда были

где-то в жизни и в душе. А теперь в душе и здесь – в этой земле. Вот такой факт… Ну, что им ещё

остаётся делать, если они погибли? Только лежать и отдыхать. А ему ещё много чего надо. Слава

Богу, мотоцикл как следует заработал. Теперь будет исправно воду возить, ведь надо же пелёнки

для их внучки чем-то стирать. А подстанцию запустят, так и вовсе дел прибавится.

* * *

Самое любимое место, где можно отдохнуть и подумать, – это крыльцо. Сидишь, смотришь себе

на большой и высокий окружающий мир. Вон в высоте над степью висит первый робкий жаворонок,

а в сини над самым домом с криком летит троица длинношеих гусей. То ли радостно они кричат, то

ли тревожно…

А тепло-то уже как! Котёнок, подрастающий под крыльцом, где-то по соседству с Мангыром,

ложится в тень, мяукает от удовольствия, не разлепляя глаз. Около штакетника начинают

жиденько зеленеть травинки.

С оттепелью тянет туда, где природы «побольше», чем в степи: на берег Онона. Теперь река

уже полностью свободна ото льда. Мотя-Мотя постоянно приглашает на рыбалку, но лучше уж туда

ездить одному. Быть на реке с таким профессионалом, как Матвей, значит и самому относиться к

рыбалке со всей ответственностью. Уединение да задумчивость куда приятнее. Серьёзный подход

Матвея к рыбалке испугает кого хочешь. Это в клуб он может прийти в том, в чём ходит по двору, а

на рыбалку надевает всё чистое: белую, желательно поглаженную рубашку, брюки, пиджак. На

ноги, увы, приходится натягивать резиновые сапоги, а поверх пиджака (ещё одно увы) –

телогрейку. Но если солнце пригревает, то телогрейку он скидывает, оставаясь в пиджаке. Картина

этого культурного рыбака в брючном костюме просто убийственна!

Заехав к Моте-Моте как-то в обед, Роман застаёт того около Бимки, который ходит лишь на

передних лапах, волоча зад по земле.

– Эх, бедный ты мой Бимка, – говорит Матвей больше не собаке, которая уже, вероятно,

слышала это сотню раз, а подошедшему Роману, – как же жалко-то мне тебя…

– Что это с ним? Ты же говорил, что у него только лапа болела.

– Лапа болела. А вчера вечером весь зад отнялся.

– Отчего, интересно?

– Так он же привык, что я его всегда на рыбалку беру. А тут вечерком я думаю: дай-ка ещё раз

сбегаю налегке, ненадолго. И не взял его. Он и психанул. А оно вишь как отразилось. Я ведь,

главное, и собирался-то так, чтобы он не понял. Но без удочки-то всё равно не уедешь. Он увидел

и расторился. Мне не верят – как это, мол, психанул? Думают: собака, так без нервов… Не знаю,

что теперь и делать. Не отойдёт, наверное, всё…

295

– А ты его на рыбалку свози. Может, обрадуется да отойдёт.

– Возил уже сегодня утром… Всё без толку. Жалко, но видно травить придётся… Вот не

поверишь, в тюрьме двоих зарезал – и ничего. А тут не могу – до слёз жалко.

На речку Роман ездит недалеко. Выезжает за село, добирается до берега, разматывает леску,

спиралью закрученную на удилище. Смугляна, конечно, завидует ему, ей тоже хочется к воде, а

ребёнка куда? Роман берёт с собой удочки, закидушки, но рыба не идёт. Правда, это не особо и

расстраивает – рыбалка – это лишь предлог бывать на протоке. Кто тебя поймёт, если ты скажешь,

что ездишь на берег лишь для того, чтобы бродить около воды, дремать, сидя в коляске, подставив

лицо небу, дышать влажным воздухом, запахом талой воды и глины? А так сразу видно: на рыбалку

поехал. Похоже, точно так же они с Митей в Выберино и за черемшой ездили – зачем она была им

нужна эта черемша?

Пока что на берегу царит серое: серая земля, серый, ещё кое-где оставшийся лёд, серебристо-

серые шершавые серёжки верб. Но сколько перспективы в этом обычном сером цвете! Странно,

что глиной может пахнуть так сильно и пьяняще! Ну, чему бы, вроде, там пахнуть – земля да земля.

А она пахнет. . Наверное, не каждый год так сильны эти весенние ароматы, а только после

прижимистой, беспощадной зимы. Наша природа лаконична и сдержанна – «компонентов» в ней

немного. Но какой между ними разрыв! Например, между тем же сухим и трескучим холодом зимы

и звонким зноем лета! Вот потому-то когда видишь весной какой-нибудь банальный тальник,

приходящий в себя от невероятно злого, яростного холода, то душевное сочувственное тепло,

возникающее к нему, никак не сравнить с теплом к какой-нибудь изнеженной пальме.

В воду с подмываемого яра плюхается кусочек земли и всплеск воды вдруг отдаётся

удивительно странным звуком, будто кто-то ударил в маленький гонг, зафиксировав очередное

мгновение бесконечного времени. Роман инстинктивно настораживается и озирается. «Надо же, –

думается ему, – вот сижу я на этом ононском берегу, а ведь когда-нибудь через сто или двести лет

здесь будет сидеть кто-то другой. Человек нового времени. И мотоцикл его будет уже совсем не

такой, как у меня. Или не мотоцикл даже, а что-то такое, чего и представить нельзя. Но вот откуда

этот человек будет знать, что здесь когда-то сидел я? А если он вдруг подумает так же как я? И что

тогда? Что произойдёт от такого совпадения мыслей? Да совсем ничего. Просто подумает, да и

все… А если отступить назад, этак лет на пятьсот? Тогда здесь останавливался какой-нибудь

монгол или бурят. Напоив коня, он сел потом отдохнуть на такую же сухую траву. И вот сидит он

здесь, и начинает устало подрёмывать… На нём кожаные доспехи, рядом лежит сабля, а его конь,

пользуясь моментом, выбирает с берега сухую ветошь. Тихо. Лишь ровно шумит вода, хрустит на

конских зубах сухая трава, да позванивают удила узды. И вдруг в воду падает комочек глины. А

звук точь-в– точь, как этот. Кочевник тревожно вскидывает голову, обводит взглядом, всё, что его

окружает, чуть приподнявшись смотрит в сторону Пылёвки, которой ещё нет. Но вокруг всё

спокойно. Так же, как и сейчас. Удивительно, что ведь и тот, уже давно растаявший во времени

человек, точно так же, как и я чувствовал этот запах глины и точно так же слышал плеск воды. Всё

это было здесь. Вся наша жизнь, вся наша история проходит на одном и том же месте при одних и

те же запахах и звуках…»

Отказываясь от приглашений Матвея, Роман соглашается ездить на рыбалку с одним

маленьким тщедушным мужичком Николаевым, с которым они разговариваются как-то в очереди

за хлебом. Светясь глазами, тот подкупающе рассказывает как раз о том, как пахнет илом на

берегу.

– Если я в какой-то день не посижу с удочкой у речки, то вечером просто болею, – говорит

Николаев. – Плохо только, что все уловистые места далеко от села, пешком туда не находишься, а

ездить не на чем.

Но Роман-то теперь с мотоциклом! На другой же день он и Николаев едут за пятнадцать

километров от села на полное русло Онона искать место для подкормки рыбы. На берегу Николаев

и впрямь словно зажигается изнутри. Перво-наперво проводит пространный вводный курс о том,

как подсекают сазана, демонстрируя эту науку в натуре – берёт крючок, наживляет горошину и,

трубочкой оттопырив губы (губы у сазана толстые), показывает, как рыбина вначале ощупывает

горошину губами, а потом всасывает её в себя. Вот тогда и надо подсекать. Роман смотрит на

рыбака со страхом: как бы, увлекшись, он себя самого не подсёк.

Найдя на реке удобное место с вымоиной, в которой вьёт воду, они дооборудуют его ветками и

несколькими корягами. Получается симпатичный заливчик – столовая для будущего улова.

Подкормка горохом и пшеничным размолом продолжается потом в течение трёх дней. Скормив

ненасытной рыбе или просто реке не меньше мешка размола, стащенного Николаевым из склада

Катерины, они, наконец, закидывают удочки. Но косяк рыбы, который должен был уже скопиться

там, почему-то даже не беспокоит их поплавки. Азарт и предвосхищение удачи, возросшие в

процессе кормления реки размолом, быстро идут на нет. У заядлого рыбака Николаева терпение

лопается через два дня. Чувствуя вину перед Романом, он даже нарушает рыбацкую этику, закинув

удочку в чьём-то чужом обустроенном и прикормленном месте. И тут они два раза близки к удаче.

Один раз рыбина проходит круг вокруг поплавка Николаева, потом всплывает на поверхность,

296

отчего Николаев даже привстаёт, и от неожиданности, как прапорщик в отставке, едва не козыряет

ей. Но рыбина, всплеснув хвостом, уходит в родную глубину. Николаев расценивает это как шаг к

удаче, а Роман, уже не без иронии, – как простое издевательство. Два часа ещё после этого они

сидят, слепо уставясь на поплавки в сверкающей воде. Наконец Николаев, уже измученный

желанием закурить, оставляет удочку и, крадучись, поднимается по яру к брошенной телогрейке с

«Беломорканалом» в кармане. И как только он резко дует в мундштук папиросы, Роман слышит

сочный всплеск и видит, что бесхозное удилище Николаева до половины уныривает в воду, потом,

отпружинив, взлетает вверх и плюхается вниз уже как простая палка. У Романа на пути к удочке

куст тальника и дотянуться нельзя. Николаев вперемешку с комьями глины, кусками дерна и

собственными большими рыбацкими сапогами с гармошкой голяшек скатывается вниз и хватается

за эту свою палку. Но там – лишь обрывок лески. Во время теоретической подготовки Николаев

предупреждал, что подсечённую рыбину следует держать внатяг, не давая никакой слабины, иначе

она тут же отсечёт леску плавником. Роман как-то не очень в это верил, но, видя теперь

коротенький обрывок, верит во всё сразу. Николаев между тем вспоминает наперечёт все

известные ему маты, а, впрочем, не вспоминает даже – они сами вырываются бурным, могучим

потоком. Никогда ещё Роман не слышал более гневной речи против курения и никогда не видел

такого яростного самобичевания за эту пагубную страсть. В порыве гнева Николаев чуть было не

вмазывает папиросы в прибрежный песок, но в последнее мгновение подошва его карающего

сапога всё-таки мажет мимо брошенной пачки. На этом-то окончательно расстроенный Николаев

спускает пар, садится и, наконец-то, по-человечески закуривает.

По пути домой понурые рыбаки встречают на берегу Мотю-Мотю. Невдалеке от него под сухим

тальниковым кустом лежит крупный, задыхающийся воздухом сазан. Рыбина красивая и мощная.

Она как будто несёт ощущение речной глубины, из которой вытащена. А еще, конечно же, она

несёт уважение к рыбаку, добывшему её.

– Килограмма четыре с половиной, – тихо говорит Николаев и печально добавляет, – и у меня

примерно такая же дура сорвалась… А может, и больше.

– Да, конечно, больше, – ехидно поддакивает Матвей, сматывая удочку.

На Романа он смотрит с огорчением и обидой. Вообще-то Матвей любит рыбачить в одиночку,

но уж если кого-то зовёт с собой, то это знак особого доверия. Впрочем, было ли так, чтобы он

звал кого-то, кроме Романа? Забросив рыбину в багажник коляски, Матвей с одного тычка заводит

«Урал» и с места врубает так, что из-под колеса летят песок и галька. Роман понимает его обиду,

но с простецким Николаевым ему спокойней, чем с Матвеем, мужская, но трогательная забота

которого постоянно напоминает о трагедии.

Николаев после этой рыбалки чувствует, что уже не имеет никакого морально права ездить с

Романом и снова ходит с удочкой за огороды на мелкую рыбёшку. Роман несколько раз ездит один

на прикормленное ими место – слишком уж красивым кажется ему сазан Матвея. Вот бы такого же

поймать! Однажды клюёт и у него. Пытаясь подсечь, Роман чувствует, как крючок цепляется за что-

то твёрдое, как полено, и леску дёргает, как может дергать разве что большая собака, схватившая

за рукавицу. Это даже изумляет: откуда вдруг в воде такая мощная, молчаливая сила? Потом леска

разом слабнет, и рыбина уходит, даже не показавшись. Оставив, в конце концов, эту охоту, Роман

на одном илистом месте ловит гальянов, привязав на леску ещё один дополнительный крючок.

Гальяны клюют так, что почти всякий раз попадаются парой.

Вечером, дома, он долго шоркает руки мочалкой, но так и не может освободиться от запаха ила

и рыбы. Нина, страшно любившая рыбу и лишь потому долго терпевшая поездки мужа, рада и

такому улову. Всё-таки картошка с капустой да мясо уже надоели. Вычистив гальянов она до

хруста зажаривает их на масле. А что? Попробовав это блюдо, Роман думает, что на вкус гальяны,

пожалуй, не хуже сазана. Лучше гальян на сковородке, чем сазан в Ононе. Хотя, конечно, сазан

такой красивый.

В Пылёвке цветёт черёмуха, но на их горке не растёт ничего. Смугляна почти бунтует – надо

ехать в кусты. Почему все так говорят: «ехать в кусты»? Да так уж повелось – куда бы ни ехали на

природу, всегда говорят: «ехать в кусты». День сегодня солнечный, как сказка. Мерцаловы теперь

уже всем семейством едут на протоку Онона. Нина – с закутанной Машкой в коляске. А что

творится на берегу! Черёмуховый дух по всему берегу, так что голова кругом, хорошо ещё, что

тянет небольшой, проветривающий ветерок. Они разводят костёр, варят чай и поджаривают сало

на палочках. Но пора и рыбу ловить.

– Машка хочет спать, – говорит Смугляна, едва Роман берётся за удочку. – Куда бы её уложить?

Что ж, есть хорошая идея. Всюду под кустами шары сухой прошлогодней травы перекати поля.

Из них выходит неплохой матрас, если сверху набросать одежду – никакой панцирной сетки не

надо. В тени под черёмухой Машка засыпает тут же. Вот теперь можно и порыбачить. Однако –

увы – удачи нет ни у того, ни у другого. Да всё тут понятно – они же выбирали то место, что

красивее, а не то, где рыба.

– Не переживай, – говорит Роман, – завтра сбегаю один да надёргаю гальянов. Сегодня я туда

не поехал – там только ил да тальник. А черёмухи нет.

297

Ну что ж, тогда ладно… Хотя бы отдохнули всей семьёй.

Красная лакированная гитара висит в доме на стене. О Серёге и о планах, понастроенных с

ним, лучше не думать…

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ

Облака

Вначале от своего дома, легко и небрежно брошенного строителями посреди покатого склона,

Роман бежит вверх к близкому горизонту и, оказавшись на вершине сопки, видит чашу долины,

обрамлённую другими сопками. Неровные края этой чаши держат небо, а слева как самый

высокий выступ её – трёхглавая гора. Подышав всем этим необъятным пространством, Роман по

резкому склону сбегает к маленькой речке с песчаными сырыми бережками, с косами тины, лениво

вихляющими по дну. Кеды уже вовсю чавкают, напитавшись влагой с подрастающей травы. Роман

бежит по оврагам и кочкам, стараясь не сбить дыхания. Все это время низкое солнце пригревает

спину, но когда он, не снижая скорости, полукругом разворачивается, то тут-то его дыхание и

сбивается вздохом восторга от картины, до этого остававшейся за спиной. И у луга, и у всех

пологих склонов какой-то фантастический цвет, создаваемый блеском искристых капелек на

травинках. Эта зернистая солнечная икра насыпана здесь не в скудное пространство рамки, как на

полотнах импрессионистов, а во всю широту и необозримость. Жаль только, что впереди она

начинается с расстояния ста метров, так что под ногами, сколько ни беги, всё та же мокрая, ярко-

зелёная трава. Эх, увидеть бы Смугляне это редкое, кратковременное чудо! Как рассказать ей о

нём? Как точно определить цвет, не сравнивая его ни с чем, чтобы не портить? Может быть, он

серебристо-седой? В сегодняшней утренней свежести так много холодного серебра и умудрённой

седины. Даже странно, что эта умудрённость принадлежит весне.

«Зачем мне всё, зачем я бегаю? – спрашивает себя Роман и тут же отвечает. – Да, наверное,

просто от радости жизни, от силы, которую хочется сохранить. Ведь эта сила всё равно когда-

нибудь пригодится».

Особенно пристально следя в эту весну за перетеканием природных состояний, Роман

определяет его как непрерывное самотворчество. Оказывается, вся жизнь – это и есть процесс

творчества, если в неё вдумчиво всматриваться. Потрясает не столько то, что в природе нет

одинаковых закатов и восходов, сколько то, что эта непохожесть далека от непохожести случайных

комбинаций детского калейдоскопа с цветными стекляшками внутри. Природные изменения

логичны и последовательны. Ведь ясно же, что картина этого серебристо-седого луга перелита из

вчерашнего заката с тяжёлыми тёмно-синими облаками, обрамленными красными подпалинами.

Только как бы ни был хорош вчерашний закат, но где ему до красоты сегодняшнего утра! Наверное,

своей предельной красотой природа проявляется утраоми. Посчитать, так именно в уотрах

сосредоточено процентов восемьдесят всей природной красоты. Вот почему так расточителен

долгий утренний сон.

Тонкостями закатов, всё далее и далее уходящими в ночь, Мерцаловы любуются теперь

каждый вечер. Покупку бинокля Нина называет мальчишеством, лишней тратой денег, а самой

нравится сидеть на крыльце и, упершись локтями в колени, рассматривать в оптику

фантастические краски неба. Такой роскоши цвета не увидишь ни на одной картине, ни в одном

музее. И для того, чтобы видеть её, достаточно лишь выйти на крыльцо.

Облака, цвет которых нельзя определить, завораживают. «Если бы, умирая, можно было

выбирать, во что обратиться, – приходит однажды в голову Романа, – то я хотел бы обратиться в

облака». Очевидно, цветовые оттенки облаков не различат и художники. А если некоторым

закатам, как неким художественным композициям, давать своё название? Ведь почему-то лишь то,

что поддаётся определению, кажется красивей и памятней.

Однако вечерами Роман смотрит через окуляры бинокля не только на закаты, но и на дорогу. А

вдруг рейсовый автобус, пылящий там, всё же остановится, лязгнет дверями, и из него выпрыгнет

Серёга? Только Смугляне о своём ожидании он уже ничего не говорит.

Остывая после пробежки, Роман сидит на крыльце, наблюдая, как из села выгоняют коров.

Утреннее солнечное тепло, пригревающее лицо, нежноо и осторожно. Хорошо так сидеть.

Издали коровы кажутся белыми, коричневыми или пёстрыми, а люди – лишь чёрными

однообразными циркульками. Хочется получше их рассмотреть, но идти за биноклем неохото.

Пасут коров лишь несколько дней и они, ещё толком не освоившись, робко держатся маленькими

группками. Но сколько в них весенней бодрости! Они, то изредка туго перемыкиваются, то, как

трубы гудят все разом, восстанавливая утерянные за зиму знакомства. «А, это ты? Как

перезимовала, подруга? Сена хватило? – наверное, спрашивают они друг дружку. – Голодно,

говоришь, было? Ну да не зарезали тебя и ладно. Отелилась зимой? Ну и кто? Бычок, тёлочка?

Счастливая ты, если тёлочка. Тёлочки-то счастливей, дольше живут…»

298

Личное стадо в совхозе не имеет постоянных пастухов – коров много, и никто за это хлопотное

дело не берётся. В помощь ежедневно меняющимся четырём пастухам совхоз даёт лишь двух

коней, так что безлошадные пользуются кто чем: своими двоими, мотоциклами, легковушками,

совхозными грузовиками, тракторами «Беларусь». В прошлом году кто-то пробовал пасти и на

«Кировце», но это оказалось уж совсем неудобным – коров под капотом не видать.

Поднявшись на крыльцо и уже взявшись за ручку двери, Роман видит вдруг что-то маленькое,

быстро с рябью прошмыгнувшее за штакетником. Щенок? Нет – поросёнок! Вот так-так! Поросёнок

заморенный, худой, с длинными ножками. Скорее всего, его случайно выпустили, прогоняя коров, и

он, выбежав за село, сразу дёрнул сюда, как к единственному жилому месту. Хозяин, конечно, уже

ищет его. «Не убежал бы далеко», – озабоченно думает Роман, помня о бродячих собаках, стаями

слоняющимися по Пылёвке. Да и кто-нибудь из проезжающих шоферов, вроде Бори Калганова,

встретив эту животинку за селом, не раздумывая, стрельнёт из ружьеца, припрятываемого за

сиденьем. А что поделать? Символ Бори – танк. Но, кстати, где сегодня Мангыр? Убежал куда-то с

самого утра. Вот охранник так охранник – живёт какой-то своей независимой жизнью. Убежал, как

будто сегодня не его дежурство. Но, может быть, это и хорошо, а то угнал бы животинку чёрт знает

куда.

Заманить поросёнка в ворота не удаётся – шарахнувшись от человека, он нарезает своими

ножками в сторону МТС. Роман машет рукой, ловить-то его тоже не станешь: увидит хозяин, так

докажи потом, что ловишь не себе на жарёху.

Через час, собравшись ехать в магазин за хлебом, Роман снова замечает у штакетника

поросёнка. Да где ж хозяин-то, наконец?!

На пороге магазина, уже с булкой хлеба в руке, Роман встречает тётку Катерину.

– Не слышно, никто в селе поросёнка не терял? – спрашивает он.

– Поймай его, да и всё, – советует Катерина, выслушав Романа, – найдётся хозяин – отдашь, не

найдётся – себе оставишь.

Вернувшись домой, Роман пытается загнать животинку в распахнутые ворота, но не тут-то

было. Пробует приманить тазиком: поросёнок пугается и самого тазика. Тогда Роман, чувствуя себя

в прекрасной спортивной форме, подзадоривая себя тем, что аборигены в Африке, охотясь на

зайцев, бегом загоняют их до упада, снимает сапоги, пиджак, надевает кеды и пробует уже без

всякой хитрости настичь поросёнка. Однако их скорости явно неравные: животинка оказывается

просто какой-то реактивной, а Роман – совсем не африканским аборигеном. К тому же поросёнок

почему-то всегда бежит против ветра, который сегодня давит тугой постоянной подушкой. Побегав

за ним и запыхавшись, Роман падает отдышаться. Некоторое время лежит на боку, тяжело хватая

воздух ртом. Недалеко возле чего-то катящегося – не то сухарика, не то сухого комочка навоза –

прыгает сорока. Ветер выламывает её длинный хвост-шест, топорщит перья, так что птица

вынуждена неуклюже скакать боком, вразнобой отталкиваясь лапками. Вот и побегай против такого

ветра!

Поросёнок, угнанный от дома, не спешит туда возвращаться, словно здесь его защищает и

присутствие преследователя. Похрюкивая и настороженно поглядывая на Романа, он стоит метрах

в шести. Вот у него-то и намёка на одышку нет. Отдохнув, Роман почти с низкого старта снова

бросается за ним, но поросёнок превосходит и в стартовой скорости. Выдохнувшись в очередной

раз преследователь снова шмякается на землю. «Если меня сейчас кто-нибудь видит, то,

наверное, помирает со смеху», – думает он.

Скоро поросёнка перестают развлекать вся эти догонялки, и после очередного рывка

преследователя он убегает слишком далеко. Сплюнув, Роман возвращается домой – от таких

сумасшедших спуртов в груди уже всё горит и разрывается.

Под вечер, уже забыв о своих утренних забегах, Роман выходит на веранду, чтобы поставить

чайник на газовую плиту, вынесенную туда на днях, и снова видит у забора поросёнка. «Тьфу ты,

чёрт бы тебя побрал! – чертыхается Роман, тут же забыв о чайнике. – Ты что же, предлагаешь

побегать ещё?» Выйдя на крыльцо, он скребёт затылок, смотрит на флюгер, оценивая ветер.

Пропеллер самолётика не крутится – ветер уже успокоился, почему бы не поразмяться снова? Его

заедает уже чисто спортивный азарт: ну почему он не может победить такую маленькую

животинку? Что ж, можно и по-другому. Взяв в гараже кусок вожжей, как-то найденных на дороге,

Роман выкатывает мотоцикл. План прост: догнать этого змея на мотоцикле, схватить за ногу,

остановиться и связать вожжами. Однако с первой же попытки становится ясным, что на

мотоцикле проще шею сломать, чем поймать этого спортсмена, который, тут же изменив тактику,

удирает уже не по прямой, как прежде, а крутится на месте, буквально на пятачке. Однако вскоре

ему надоедает и это. Пока Роман выходит из очередного пустого виража, поросёнок, оставляя за

собой строчку пыли, прямиком шьёт в поле, к коровам, которых уже гонят с пастбища. Это хорошо,

что он, наконец-то, бежит прямо. Роман выжимает газ – или теперь или никогда. Вот он уже, как

ковбой, свешивается с сиденья, протягивает руку, уже, кажется, касается поросёнка, но тут

мотоцикл жёстко встряхивает. Краем глаза Роман замечает впереди свежие нарытые кучи суглинка

и намертво клинит оба тормоза. Мотоцикл заносит на вал, и он останавливается, повиснув на

299

трубах. Кто накопал эти ямы средь чистого поля – геологи или кто другой, – одному Богу известно.

Посидев немного на горячем мотоцикле со сладко пахнувшим пригоревшим маслом и пережив

свою вполне возможную аварию, Роман продолжает наблюдать за поросёнком, который, опять же

изменив свой план, бежит не к коровам, а куда-то вниз по спуску. Оставив мотоцикл, Роман идёт

взглянуть, куда делась эта противная животинка. Оказывается, поросёнок, найдя какую-то

промоину, заинтересованно роется на её дне. Увидел бы его кто-нибудь другой, то решил бы, что

он, спокойный, трудится тут уже не один час.

Роман бежит к мотоциклу за вожжами. Коровы уже проходят невдалеке, а по краю стада, как раз

на мотоцикл, едет пастух на лошади. Это Иван Серебрянников, Тонин отец. Рядом с ним идёт ещё

какой-то молодой незнакомый мужик. Конечно, они уже давно видят его, но Роману с его азартом

уже наплевать на всяких свидетелей. С вожжами в руке он крадучись, медленно приближается к

вымоине. Уже видя поросёнка, Роман замирает и приседает всякий раз, как только тот острит уши.

Последние несколько метров Роман, как заправский следопыт, проползает на коленях. Наконец,

спинка со щетиной прямо перед глазами. Роман мягко прыгает, придавливая поросёнка телом, и

тот с перепугу визжит так, что охотник тут же едва не выпускает его. Связать поросёнка

запутавшимися вожжами удаётся не сразу, к тому же тот сопротивляется, как перед смертью.

Собственно в его представлении (если это представление может существовать) это смерть и есть –

откуда он знает для чего его ловят? Его, дрожащего, испуганно до крайнего предела, хочется даже

успокоить: «Да ладно, ладно, чего ты? Тебе ещё не время». Хотя и в этом утешении хорошего не

много – всё равно его когда-нибудь зарежут.

Кое-как упаковав пленника, Роман отыскивает более или менее чистое место на рукаве, стирает

им землю и пот со лба, поднимает голову и видит над собой обоих свидетелей, которые, кажется,

чуть под градусом. Роман молча и растерянно смотрит на них, удерживая обеими руками

притихшего пленника. Те тоже молчат.

– Ну, и что вы уставились? – первым не выдерживает Роман.

– Да наблюдаем, чего это ты тут такое делаешь? – с усмешкой говорит пеший, с красным,

нажжённым за день лицом.

– Поросенка ловлю. Не видишь?

– Вижу… А поросенок чей?

– Не знаю, – теряя напор, отвечает Роман. – Бегает чей-то… Дай, думаю, поймаю.

– Ну нет, ты только посмотри на него… – говорит краснолицый, обращаясь к Серебрянникову. –

Я уже ноги почти что до коленок стёр, вторую неделю ищу своего поросёнка, а он его тут,

понимаешь, ловит. .

– Да я ж не для себя… – чувствуя нелепость своего утверждения, оправдывается Роман. – Ну,

если твой, так забери. Иди, подержи, я мотоцикл подгоню.

Краснолицый, скребанув каблуками сапог по сухому глинистому обрыву, с пылью прыгает вниз.

Роман идёт к мотоциклу и пока яростно от захлестнувшего стыда стаскивает его с земляной кучи,

Серебрянников, слава Богу, уже уезжает догонять стадо.

– Ты где живешь-то? – спрашивает краснолицый, когда они запихивают притихшего,

напряжённого поросёнка в коляску.

– Вон там, на подстанции…

– А не врёшь?

– Зачем мне врать? – даже раздраженно отвечает Роман. – Меня зовут Роман Мерцалов. Не

веришь, так проверь.

– А-а, Мерцалов, вроде бы… Да рассказывали. Это у вас дом-то сгорел?

– У нас, – подтверждает Роман и тут же меняет тему. – Поросёнок-то давно убежал?

– Да, говорю же, недели уж как две. Их пять штук убежало. Четырёх сразу нашёл, а этот как

сквозь землю провалился. Думал, уже не найду. Сегодня даже на отару сходил. Сказали, что его

там, у кошары, видели.

Роман заводит мотоцикл, краснолицый садится сзади.

– Слушай, а давай его к тебе в ограду выпустим, – вдруг предлагает он, – я потом приеду и мы с

тобой рассчитаемся. Возьми его себе, если хочешь.

Понятно, что значит это «рассчитаемся». Речь идёт о бутылке или паре бутылок, то есть, о

самой минимальной цене. «Что это? Жалеет он меня, что ли? – думает Роман. – Так не нужна мне

его жалость».

– Не надо со мной рассчитываться, – говорит Роман, – я отвезу тебя прямо домой. Его сейчас

только выпусти. Думаешь, в ограде-то его легче будет поймать?

– Нет, давай сначала к тебе, – настаивает тот, – чего тебе меня возить-разваживать…

– Да ты не волнуйся. Мигом довезу.

До села едут молча.

– Ты на какой улице живешь? – полуобернувшись, спрашивает Роман отчего-то притихшего

хозяина, когда они подъезжают к первым домам.

300

– В общем, так, – решительно говорит тот, – сбавь-ка газ. Тут вот какое дело. Ты понимаешь,

бабе своей я уже сказал, что этого поросёнка не найдёшь. Если бы она не зудила, так я бы вообще

искать не стал. Он мне и не нужен. Мне выпить охота. Давай мне четвертак и поросёнок твой.

– Мне его держать негде. Ещё городить чего-то придётся… Что? Здесь поворачивать?

– Да погоди ты! Загородишь потом, а пока Моте-Моте отдашь. Я же знаю, ты с ним дружишь.

– Хорошо, давай заедем, – соглашается Роман, подумав о том, что, может быть, и вправду,

поросёнок нужен Матвеевым.

Останавливаются у дома Матвея. Роман идёт в дом, краснолицый остаётся охранять пленника.

Дома только Катерина. Выслушав Романа, она выглядывает в окно.

– А, так это Алиев, – узнаёт она краснолицего.

Услышав фамилию, теперь и Роман понимает, кто это. Этот переселенец славен в селе своим

огородом, в котором уже третий год не растёт даже трава: просто лежит чёрная земля, и всё. Как-

то весной, при очередном завозе в совхоз минеральных удобрений, Алиев договорился с

водителем, и тот за бутылку высыпал ему их целую машину. С тех пор земля в его огороде

мёртвая. Этой землей, наверное, можно удобрить небольшое совхозное поле.

– Поросенок-то хоть большой? – недоверчиво спрашивает Катерина, со своим утренним

советом тоже оказавшаяся причастной к этому неловкому делу.

– Да он на самом-то деле раза в два больше стоит.

– Эти пьянчужки всё готовы продать. А если жена его узнает?

Роман пожимает плечами.

– Ладно, несите.

Когда они выпускают поросёнка в загон, Катерина приходит туда уже с деньгами.

– Видишь, какого чёрта вам дарю! – как-то с особым значением говорит Алиев.

Он берёт деньги, и почему-то очень поспешно идёт за ограду. Роману тоже некогда: по улице,

уже настигнув их, идут коровы: мотоцикл надо откатить в сторону, чтобы какая-нибудь дурёха не

вздумала почесаться о руль или о стекло на коляске.

Среди коров, в облаке пыли, возвышается на коне Серебрянников. Увидев Алиева, он,

расталкивая коров, направляет коня прямо к нему.

– Ну как? – ещё не доезжая, весело кричит он.

Алиев показывает деньги, и тут Роман замечает лукавую, довольную усмешку Серебрянникова.

– А ведь он обманул нас. Он продал нам чужого поросенка, – говорит Роман Катерине,

вернувшись во двор, где она продолжает наблюдать за приобретением.

Выслушав его, Катерина возмущённо усмехается.

– А я-то ведь ещё подумала: откуда у этого пьянчужки поросята? Ну и артисты! Да, конечно,

обманули. Ни на какую отару Алиев не ходил. Они же с Серебрянниковыми соседи. У него сегодня

очередь коров пасти.

Что ж, как ни скверно чувствовать себя одураченным, но ловкостью и находчивостью Алиева

остаётся лишь восхититься. Надо ж так быстро сообразить! Роман понимает, что вот в этом у него

такой реакции нет. Такого ему не дано. Такое дано тем, кого совесть не тормозит – переселенцам.

Каких только историй ни рассказывают в селе про их лень и всякие выходки. Зачем они едут сюда?

А вот Серёга Макаров, свой, можно сказать, местный человек, и, главное, так необходимый

здесь, обманул – так и не приехал. Нет, о нём по-прежнему и думать не стоит.

Роман подъезжает к дому, где его радостно встречает Мангыр. И вид у него при этом такой, что

ну вот просто весь день сидел и ждал куда-то пропавшего хозяина.

– Здрасти, – с усмешкой говорит ему Роман. – Заявился… Видимо, в отгуле был. Не видел,

поросёнок, случаем, тут не пробегал? Ну, дорогой, теперь-то я уж точно на привязь тебя посажу. А

то такой же шалавой стал, какими были все собаки моего отца.

Одно хорошо в этом мире: то, что в нём было незыблемо всегда – это красивые восходы и

закаты.

ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЁРТАЯ

Нашествие

Директор совхоза Труха и его заместитель Ураев приезжают на подстанцию примерно

одинаково. Директор глушит свою самокатную коричневую «Волгу» перед окнами и сигналом

вызывает хозяина. Потом с тугим резиновым скрипом крутит вертушку стеклоподъёмника, словно в

рулон скручивая стекло дверцы, и через окошко расспрашивает вышедшего Романа о новостях из

электросетей. Бывают, правда, случаи, что он открывает и саму дверцу. Но редко. А ещё реже

высовывает из коричневого салона левую ногу в коричневом ботинке. И уж совсем в

исключительных случаях, держась за дверцу, он на эту высунутую ногу привстаёт. Очевидно, эта

исключительность продиктована желанием попутно с разговором подсушить и проветрить зад,

припотевший на терпком дерматине.

301

Ураев притормаживает на том же пятачке под окнами на маленьком «уазике» с зелёным

кузовком, но двигателя при разговоре не глушит и не выставляет ноги. Так бывало всегда. Но в этот

раз он вдруг, даже не посигналив, входит в квартиру. Ступив за порог и пожав руку растерявшегося

хозяина, не успевшего прожевать кусок хлеба, он окидывает взглядом стены, потолок и,

неопределённо поморщившись, просит показать пустующую половину дома. Пока они идут туда с

ключами, замдиректора расспрашивает Романа, шлёпающего прямо в тапочках, о том, как он тут

устроился, как с дровами, как обходятся с водой? Кажется, в голове замдиректора что-то съехало,

и он не помнит, что Мерцаловы живут тут уже не первый месяц; забыл, что постоянно видит, как

Роман возит воду алюминиевой флягой в коляске мотоцикла и вообще о том, что он сам, по

договорённости с электросетями, должен во всём этом помогать электрику. Не помнит, видно, и

того, как отослал однажды Романа с его просьбой о дровах куда подальше.

Неожиданное желание Ураева осмотреть пустующую квартиру сбивает с толку. Из сетей для

запуска подстанции со дня на день ожидаются монтажники. Три дня назад от пижонистого Игоря

Александровича получено по почте письменное, просто какое-то строгое распоряжение

подготовить для размещения бригады одну из комнат этой квартиры. Размышляя над тем, что

означает это «подготовить», Роман на всякий случай подметает всю пустующую половину дома и,

ползая на карачках, вымывает, насколько это возможно, некрашеный пол в маленькой комнатушке,

предназначенной для аппаратуры связи. Но какое дело до этого Ураеву?

– Ну, в общем, так, – веско изрекает зам, выйдя, наконец, на крыльцо и показывая недовольство

всем виденным, а более всего – слышанным от Романа о скором приезде монтажников, – мы

поселим тут стригалей… Им подойдёт. До стрижки вон – рукой подать, машины не потребуется. Не

баре. Пешочком прогуляются, и всё.

– Каких ещё стригалей?! – изумляется Роман.

– Бригаду карачаевских стригалей. Сегодня звонили – через неделю приедут.

– Но ведь дом-то принадлежит не совхозу, а электросетям, – напоминает Роман, точно так же,

как зимой Ураев напомнил ему о том, чей он работник.

– Если бы он принадлежал совхозу, так я б тебя и спрашивать не стал, – «снисходит» Ураев, – а

то, видишь, приехал спросить, как хозяина.

– Здесь хозяин электросети, – уязвлёно и резко отвечает Роман.

– Но ты же их представитель… Решай…

«Представитель» растерянно чешет затылок: вправе ли он это решать? А монтажников куда?

– Ну, в общем, решено, – заключает вдруг Ураев, – ты, я вижу, согласен. Так я и скажу. А для

своих специалистов оставь маленькую комнатушку. Им хватит.

Начальник говорит это, уже садясь в машину и вворачивая ключ зажигания. Роман не успевает

ни подумать, ни возразить. Видя, как укатывается с горки кузовной «уазик», он готов убить себя за

свою мягкотелость, из-за которой ему навешивают неожиданную проблему.

О стригалях-карачаевцах наслышаны все. Они наезжают в Пылёвку уже четвёртый год подряд.

Собственные стригали перед прорвой совхозных овец видятся местному начальству

ненадёжными, хотя само это начальство ненадёжными их и делает, платя копейки с настриженного

килограмма шерсти, а приезжим – почему-то рубль с каждой головы. Свои зарабатывают этими

килограммами рублей по пять в день, а гости стригут по сотне рублёвых овец, уж не говоря о

мастерах, дотягивающих до ста двадцати – ста пятидесяти. Кроме того, дорога карачаевцев с их

родины и обратно – за счёт совхоза.

Спустя неделю, Роман, выйдя на крыльцо магазина с кирпичом хлеба в сетке, видит

проезжающий по улице «ЗИЛок» со сгрудившейся в кузове мебелью Макаровых. Тяжёлый

старинный шифоньер, качнувшись на ухабе, сверкает зеркалом куда-то в безадресное небо. Это

зеркало с клеточками облупившейся серебристой краски в углу около рамы помнится, как своё. С

родины уезжает детство, потому что эти чужие предметы памятны Роману, как родные. Вот так-то:

Макаровы откочёвывают в Лозовое, в квартиру, где по мечтам бабушки должен был жить Серёга с

какой-нибудь новой семьёй. И теперь у Серёги не остаётся здесь ничего своего. Да и в Лозовом вся

перспектива исчезает.

А под вечер этот же «ЗИЛок» возвращается со станции с двумя десятками стригалей

карачаевцев, воспользовавшихся подвернувшейся попуткой. Прибытие на задрипанной совхозной

колымаге с одной живой фарой таких ярко-цветастых, как с картинки, наряженных орлов:

черноусых, смолисто-чернобородых, с накачанными и продуманно отшлифованными в спортзалах

мышцами – похоже на недоразумение. Эта бригада, лихо и с облегчением после тряской дороги

сиганувшая через борта с баулами и сумками, похожа на некий офицерский корпус, прибывший в

места дислокации рядовых и серых.

Понятно, что гости, выгрузившиеся у дирекции совхоза, из жизни куда более интересной и

красивой. Прожив здесь ласковое, благодатное сибирское лето, сорвав денежку, которая местным

и не снится, они укатят, оставив аборигенам жгучие морозы, головную боль о дровах и воде, то

есть, ту суровую жизнь, двадцатипроцентную надбавку-пенку за которую они тоже увезут в своё

тёплое прекрасное далёко. Чабаны же останутся до следующего сезона терпеть со своими

302

«бяшками» бесконечные невзгоды, малоснежную, сухую и пыльную зиму в степи, недоумевая, как

это на шерсти их овец, растущей трудно и незаметно, можно за полтора месяца загрести куда

больше их годового заработка. Но гостям это простодушно простится, ведь жизнь у людей не

одинакова: одним нужно одно, другим – другое. Вон какие у карачаевцев красивые рубахи и штаны,

которые нужно же на что-то покупать. Не станут же они, как в Пылёвке, носить стежёные

телогрейки да кирзовые сапоги. Да и люди-то они не совсем простые, в основном – творческие

работники, преподаватели вузов и всё такое, как они обычно представляются здесь. Да и не

первый год уже это – привычно, в конце концов. Впервые это лишь для Романа, потому и

возмущает его бессовестность таких порядков.

Весь вечер, не замечая каких-то неуместных, мелких просьб Нины, не замечая хныкающей

Машки, Роман расхаживает по комнате, то и дело выжидательно выходя на крыльцо. И чем

дольше ждёт гостей, чем больше воображает их самонадеянность, тем больше заранее ненавидит.

Если бы уметь стричь овец лучше, чем они, и демонстративно работать рядом с ними, но по

местным расценкам! Стало бы им стыдно или нет? А начальству?

На другой день перед обедом Роман едет в дирекцию – так приедут они или как? А то ведь

раздражение уже просто некуда девать! В коридоре сталкивается с Ураевым, и тот угрюмо

поясняет, что стригали сидят пока в совхозной гостинице и всё не сторгуются с директором. В этом

году они просят уже не рубль с каждой овцы, а рубль двадцать. От этой новости благородная месть

Романа и вовсе вспыхивает сизым пламенем. Он как на пожар, на всех газах мчится на стрижку,

дребезжа сиденьем синей, поцарапанной бидонами коляски. Учиться стричь он начнёт прямо

сейчас!

Дощатое строение стрижки, похожее на высокий заводской цех (если верить строчкам районной

газеты, то в Пылёвке – одна из лучших стрижек области) полифонически стрекочет электрическими

машинками, кипит разноголосым блеяньем отары. Пахнет помётом, шерстью, резкой мочой и

мягким машинным маслом. Стрижка идёт уже дня три. Стригут пока что за какие-то копейки

безотказные свои: женщины да школьники.

И тут-то, настороженно шагая вдоль рядов, оглушённый стрекотом машинок и блеяньем овец,

наблюдая за работой стригалей, Роман чувствует, как пламя его яростной мести и горячего порыва,

смущается всё сильнее и сильнее. Красоты и романтики в этой работе немного. Хвосты многих

овец так облеплены густым, как пластилин, помётом, что овцы с трудом перетаскивают

собственные зады. Чабаны обязаны перед стрижкой сами обработать таких животинок, но, как

говорится, обязаны, да не должны… Попробуй-ка справиться со всем этим. А сколько крови и

порезов на этих несчастных овечках! Сердце просто ноет от жалости. Неужели же поаккуратней-то

нельзя? Красивы здесь лишь руна шерсти в виде пушистых шаров – громадных одуванчиков,

которые стригали складывают прямо посредине цеха. Девчонки-школьницы невесомо

переставляют их на куски мешковины и относят потом на весы. В одном месте мягкими шарами

запружен весь проход. Здесь работает Тоня Серебрянникова. Стрижёт она каким-то особенным

способом, привязывая, точнее, зацепляя овцу лишь за задние ноги. Это-то как раз и есть

карачаевский метод, освоенный в прошлые годы и некоторыми другими местными стригалями.

Если учиться, то учиться надо у Кармен. Все её движения ловкие, уверенные, лаконичные.

Роман стоит, пытаясь понять последовательность её действий – благо, что Тоня не замечает его.

Не залюбоваться ей нельзя. Сильная, здоровая женщина. Сильные руки, сильные ноги в

просторных брюках. Короткая рубашка, когда Кармен тянется к какому-то дальнему месту овцы,

открывает ложбинку сильной поясницы, блестящую от пота. Из-под белого платочка, связанного

сзади, свисает вьющаяся по-цыгански чёрная прядка волос. Тьфу ты! Да не на неё надо смотреть,

а на то, как она работает…

– Генка, ты опять червивую приволок! – упрекает Тоня помощника-школьника, отпустив

остриженную и принимая от него очередную овцу. – Оставляй таких напоследок, я ж просила.

– Я чо тебе, ветеринар? – огрызается тот, щепкой оскребая с сапога вязкий кизячный пластилин.

– А ты не чуешь, как она воняет?!

– Я чо тебе, нюхать их буду?

Шерсть на этой овце не живая, а сухая и белая, как вата. Стрекочущая машинка идёт туго,

заметно, как Тоня прилагает усилие. Сделав очередной проход до хвоста, машинка открывает

больное место, словно открывая и вонь гнилого мяса. Кармен брезгливо морщит носик, продолжая

работать, Генка, в грязной синей майке на загоревшем шоколадном теле, отвернувшись, уходит

вглубь загончика и, покрикивая, растаскивает овец за задние ноги, выбирая очередную, уже

наверняка не червивую. У этой же овцы все место у хвоста – сплошное красновато-серое месиво.

Наконец, с облегчением отпустив её, Тоня собирает руно, а потом тряпкой смахивает со стола

белых коротких червей, сыпанувших на пол, как крупный рис.

– Ну, вот не паразит ли ты, а? – выговаривает она Генке. – Испортить аппетит перед самым

обедом! – Тут она замечает Романа и смущённо кивает: «Привет»!

Стоять здесь наблюдателем уже неудобно. Роман проходит дальше. В конце рядов работает

тётка Катерина в каком-то переднике, скроенном из зелёной детской клеёнки. На стрижку обычно

303

переводят женщин со всех совхозных объектов. Мужики в этой тяжелейшей работе традиционно не

участвуют. Эта работа не может считаться мужской потому, что дёшева. Катерина работает вяло и

лениво, впрочем, как и остальные, не считая, пожалуй, Кармен.

– Ну что, попробуешь? – спрашивает Катерина.

Роман занимает её место, берёт в руку машинку. Этот раскалённый, обжигающий пальцы

механизм с крупными визжаще-стрекочущими зубьями, вибрирует так, что его трудно держать в

руке. Да как ей вообще, в принципе, можно стричь, ничего не обрезая ни у овцы, ни у себя самого?

И о какой аккуратности тут речь?

Один бок у овцы уже острижен Катериной. Роман кладёт ладонь на это голое место, удивляясь,

как жарко, оказывается, под шерстью: овца просто горячая. Осторожно приблизив зубья машинки к

животному, Роман видит, как остриженная шерсть вибрирует на них, но ничего, кроме этой

вибрации и своей руки-коряги не чувствует.

– Осторожно! – вскрикивает Катерина, поперхнувшись дымом только что подкуренной сигареты.

Но уже поздно: меж зубьев попадает складка кожи, машинка, щёлкнув чуть сильнее обычного,

выхватывает на боку овцы кожу величиной с пятак. Роман испуганно отдёргивает руку, расправляет

складку: кожа расползается дырой, в которой синеет плёнка, обтягивающая дрожащую живую, а не

мертвую, как на мясе, мышцу. Рану медленно наполняет кровь. Роман покрывается потом, даже

слегка закачавшись от мгновенной слабости в руках и ногах. Пугает не кровь, не рана – невероятно

жаль это дрожащее живое существо: а вдруг овца не выживет?! К чёрту! Всё! Держа машинку на

отлёте, Роман панически высматривает выключатель.

– Ну ничо, ничо, – поспешно успокаивает Катерина своего нечаянного ученика, – давай дальше.

Обмакнув кусочек шерсти в консервную банку с чем-то чёрным, пахучим она смачивает рану.

– И такое случается, – говорит она. – Ты левую руку тоже используй. Растягивай кожу, чтобы

складок не было. Хотя у нее, кроме кожи, ничего нет – просто доходяга, хурда, в общем. Да тут и

выбирать нечего. Вся отара – сплошные черви да говно. Стрижку всегда с плохих отар начинают.

Карачаевцы-то не дураки. Приехали, а стричь не хотят, пока мы этих не обдерём. Они уж были тут,

приглядывались… Ну, давай ещё…

Не заговори Катерина про карачаевцев, бросил бы всё и ушёл. Несколько раз разряжающе

выдохнув, чтобы освободиться от жара в голове, Роман снова склоняется над смиренной

мученицей. Ну, если эта рана не смертельна, то ещё ничего.

Катерина, сидя на пустом столе напротив (весь этот ряд предназначен для карачаевцев),

наблюдает за его работой, даёт советы. Иногда подходит, кое-что показывая и растолковывая

подробней. Голову и место около хвоста стрижёт сама. Жутко смотреть, как она этим громоздким

устройством снимает шерсть около тонкого, как перепонка, уха, вокруг больших овечьих глаз: если

овца дёрнется, то останется без глаза. Но всякий раз, преодолев трудное место, Катерина

возвращает машинку Роману.

Когда ученик, отпустив, наконец, овцу, пытается собрать шерсть, то видит, что цельного руна не

вышло: всё кусками, и всё это, наверное, пойдёт в брак. Овца же исполосована кровавыми

полосами вдоль и поперёк. А рядом спокойно и сосредоточенно работают женщины. Кармен за это

время остригла уже не меньше пяти голов, а завтра сюда придут карачаевцы и будут стричь по

сотне в день! Да как это возможно – по сотне в день?! У него, с горем пополам ободравшего пол-

овцы, рубашку хоть выжимай от пота, а рука не поднимается от усталости. Хорош благородный

народный мститель!

– Для первого раза не худо, – видя его убитый вид, попытается ободрить Катерина. – Ещё

попробуешь?

– Нет, не хочу тебе мешать, – отмахивается совершенно сникший Роман. – Ты же со мной

ничего не заработаешь.

– А-а! – машет и Катерина. – Заработаешь тут. . Назначили, вот и работаем.

Карачаевцы не приезжают в квартиру и сегодня. И в самом деле, чего бы не поторговаться, пока

стригутся плохие отары? В дирекции замешательство: согласиться с их требованием, значит

потерять не одну тысячу рублей, но сколько их будет потеряно от уходящих, благоприятных для

стрижки деньков?

Всю ночь Роман мучится бессонницей, сон похож на тонкую дрёму. Почему он такой тупой и

неумелый? Почему у него не выходит? И во сне и наяву он пытается осмыслить каждое своё

движение, придумать свою технологию. Кое-какие идеи появляются – пожалуй, их стоит

опробовать.

Утром на стрижке он снова становится вместо Катерины. Всё, придуманное ночью, оказывается

чепухой. Вернув машинку Катерине, Роман убито сидит на пустом противоположном столе.

Странно, что к этому делу он совсем не способен. Видно, кому-то дано, кому-то нет. Со стрижки

уходит незаметно от Катерины, незаметно от всех и как бы даже от себя самого. Дома, вяло

похлебав что-то невкусное, сваренное женой, снова ходит по квартире. Потом, чтобы прервать это

бесцельное мотание, берёт удочки и едет на речку.

304

На берегу засиживается допоздна: пойманным пескарям и гальянам нет счёта, но нет ни одного

чебачка или ленка. Возвращаясь, заезжает к Матвеевым. На веранде на столе лежат два крупных

сазана килограммов по четыре каждый. Так возвращается с рыбалки Мотя-Мотя. Пескарей и

гальянов он не ловит. «И тут я – полное ничтожество!», – с отчаянием думает Роман. Катерина,

уставшая за день на стрижке, собирается идти кормить свиней. Роман молча забирает у неё ведро,

идёт во двор. На Катерину стыдно глаза поднять. Сегодня он полдня прохлаждался на речке со

своими рыбками, а она с другими женщинами вкалывала на стрижке. Теперь-то он знает, что это за

работа.

Поросёнок, купленный у Алиева, сидит отдельно. В первые дни он несколько раз перескакивал

через довольно высокую загородку, так что Матвею пришлось нарастить её на две доски, а сверху

прибить доску-козырек, в который поросёнок, прыгая, просто врезался мордой. Но кардинально

помогло другое. Поросёнка недавно кастрировали, и теперь он с той же энергией, с которой рвался

на свободу, поглощает пищу. Некоторое время Роман стоит, наблюдая, как он жрёт, смачно чавкая,

разбрызгивая бурдушку. Шустрый поросёнок на глазах превращается в толстую жирную чушку, в

мясо. Эта резкая его перемена просто потрясает.

Катерина в доме процеживает пахучее парное молоко. Корова уже подоена, и на столе стоят

две трёхлитровые банки с шапками лёгкой молочной пены.

– Что-то Матвея долго нет, – говорит Катерина, – рыбу вон бросил да ушёл куда-то. Садись,

поужинаем вместе. Я тут на скору руку сгоношила.

Вспомнив невкусный обед дома, наверняка оставшийся и на ужин, Роман подсаживается к

столу. Разговор, конечно, о стрижке. Катерина пытается втолковать, что этот навык приходит не

сразу, но Роману кажется, что он в этом деле просто полный бездарь. Стыдно признаться в этом,

да никуда не денешься. Ну, многое он может, а это – нет.

К подстанции он подъезжает уже в темноте, ещё издали видя, что в доме светятся все окна,

кроме одного – в комнатке для аппаратуры связи, запираемой на ключ. Что ж, вот гости и прибыли.

Свет от фары прыгает по деревянным стенам и в этом отсвете навстречу ему выходят усато-

бородатые яркие карачаевцы. Остановившись у самых ворот, Роман выдёргивает чёрный крючок

ключа из замка зажигания. Фара гаснет, и он оказывается в окружении доброжелательных, шумно

встречающих теней, пахнущих винцом и водочкой.

– Ну, наконец-то, – говорит кто-то из них, – ждём вас, как Бога.

И тут с первой их фразы становится очевидно, что они для чего-то заигрывают с ним.

Непонятно пока, зачем, но тут всё начинается, как по сценарию. Наверное, сейчас он должен

ответить что-то вроде: «Ну, какой я Бог?» И тогда у них будет простор для похвал и комплиментов.

Кто-то, кстати, уже переигрывает, как бы невзначай и как бы в сторону замечая: «Шикарный у него

мотоцикл!» Да уж, чтобы назвать его мотоцикл шикарным, нужно много чего хотеть от его

владельца.

– Почему же как Бога? Я Бог и есть, – усмехнувшись, говорит Роман полную глупость и

убеждается в существовании готового сценария: на такую чушь они не находят гладкого ответа.

Странно, что они воспринимают его как коменданта общежития. Первая просьба гостей –

пройтись по комнатам и ознакомиться с их размещением. Да какое ему дело до этого? Пусть Ураев

ходит и осматривает. Но они ласково уговаривают его. А их там, оказывается уже не двадцать, а

человек пятьдесят! Кроме тех, кого он видел на улице, браво спрыгивающих с машины, есть и

новые, приехавшие позже. Кровати в комнатах стоят практически сплошняком, без всяких

проходов. Кровати и на веранде, и в кладовке, и в сарае, за стенкой от мотоцикла, и на веранде

комнаты связи. Дойдя в сопровождении ласковых гостей до комнатушки, закрытой на ключ, Роман

понимает, почему они ждут его «как Бога», почему демонстрируют своё размещение, почему

ласково говорят.

– Нет уж, ребята, туда нельзя, – говорит Роман, остановившись у крыльца, – дня через три

приедет наша бригада…

Гости разочарованно шумят, вырывается даже какой-то возмущённый возглас, тут же

осаженный резким и жёстким окриком на их языке.

– Ну ладно, чего же мы здесь стоим? – мягко говорит один из них, успевший представиться

бригадиром Алишером. – Пройдёмте к нам, посидим, побеседуем…

Понятно, что стоит за этим «побеседуем». «Ну-ну, – усмехается Роман, – поглядим, что у вас

выйдет. Думаете, выпью и размякну…»

Пол на веранде комнаты связи устлан матрасами, посредине сооружено что-то наподобие

стола. «Что ж, попробуйте, уломайте», – с усмешкой думает Роман, специально легко, будто воду

выпивая первую рюмку.

Разговоры идут разные, но всё нейтральные: о прекрасной забайкальской природе, об

упитанных забайкальских овечках, о щедрых душой сибиряках и, в частности, забайкальцах. Роман

поддакивает сладким речам карачаевцев, показывая, что он на крючке. Уже забавляясь и кое-где

даже издеваясь над хозяином, гости подбрасывают ему всё более крупного и всё более грубого

леща. Не забывают при этом и о наращивании собственного авторитета. По их словам, все они

305

здесь преподаватели техникумов и институтов, участники какого-то знаменитого на Кавказе

танцевального ансамбля. Где здесь правда, где ложь – не понять. «А мне всё равно, кто вы такие»,

– мысленно сметает Роман все их доводы в одно мусорное ведро.

– А ведь у вас такое интересное произношение, – замечает Алишер, пожалуй, красавчик более

других, – ваше произношение чем-то похоже на московское. Вы в прошлом случайно не москвич?

– Ну, что вы, что вы, – посмеиваясь, отмахивается Роман – ему ли не знать своего деревенского

диалекта?

И тут они, конечно же, дружно и в голос убеждают его именно в московском произношении, как

будто это какое-то особенное его достоинство, которое, скорее, является достоинством только для

них.

– Хорошо, пусть будет московское, – соглашается Роман, пытаясь при этом говорить ещё более

по-деревенски.

– Да в вас вообще есть что-то такое истинно-славянское, я бы даже уточнил, чистое

славянское… – старается Алишер.

Странно, что они, чернявые, и славянский облик оценивают как какое-то его достоинство.

Пожалуй, они держатся, как хитрые враги. Наверняка и дирекцию совхоза они обрабатывают в

подобном духе. Неужели Труха и Ураев покупаются на их обволакивающие речи?

– Ну так что, хозяин? А ведь в этой комнате нам было бы удобнее, – говорит после такой

приторно сладкой подготовки Алишер, небрежно кивнув на дверь за своей спиной.

Роман по кругу смотрит на их приветливые лица. Сколько скрытой насмешки за их излишне

глубокими улыбками. Кажется, они и сами с удовольствием наблюдают за своим спектаклем, за

увлекательным процессом своей мастерской обработки.

– Нет уж, ребята, извините, но туда нельзя, – отвечает хозяин, с удовольствием представляя,

каким подлецом выглядит в их глазах: сидеть тут с ними, поглощать их угощения и ни с чем не

соглашаться.

Неловкая пауза длится полминуты. Романа она не тяготит. Он сидит с грустным лицом и вряд ли

стригали видят за этим уже его усмешку. Алишер смотрит с выражением «н-да-а». Темноватые они

почти всё, а Алишер, пожалуй, больше всех. Ох, с каким удовольствием они отмутузили бы этого

хозяина. Да только невыгодно гостям ссорится с ним. Они просто сидят, с шорохом почёсывая

бороды и затылки.

– Послушайте, а нет ли у вас гитары? – спрашивает вдруг Алишер, конечно же, самый

находчивый из всех.

Ай да молодец – он неутомимо начинает новый круг ухаживания. Тут можно было бы просто

сказать, что гитары нет, но Роману уже самому интересно поиграть с ними.

– Гитара есть, – отвечает он, – но такая, что её невозможно настроить.

– Да чего там скромничать?! – тут же горячо ухватывается Алишер. – Наверняка у вас

замечательный инструмент. Принесите, мы настроим.

– Как приятно встретить человека, в доме которого на стене висит гитара, – значительно

добавляет кто-то ещё, картинно показав рукой воображаемую стену, и Алишер одобряет его

взглядом – это добавление в струю.

Роману даже любопытно. Неужели они смогут расхвалить даже его плохо отремонтированную

гитару? Он отправляется домой. По дороге, наткнувшись на мотоцикл, вспоминает о пойманной

рыбе, которая лежит в коляске, и заносит её жене.

– Забыл совсем. Надо почистить, а то прокиснет.

– Ты, кажется, выпил, – говорит Смугляна, взбудораженная живым мужским кипением за

стенкой, во дворе и вообще по всей просторной территории.

Роман невольно замечает, что сегодня она тщательно не по-домашнему причёсана, а глаза

чуть-чуть подведены. Что ж, почему бы и ей не выглядеть так же ярко, как эти нечаянные гости?

Пусть знают наших!

– Угостили чуть-чуть, – отвечает он, снимая с гвоздя гитару, – они просят, чтобы я пустил их в

комнату связи. Пусть попробуют уговорить…

– А гитара зачем?

– Так для того, чтобы легче было меня уломать. Не зря она тут висит – пора ей выстрелить.

– Наверное, ты все-таки согласишься, – говорит жена, видя его почти уже пьяный вид. – Не

позорился бы ты с этой гитарой. Возьми лучше новую.

– Перед ними не опозоришься, хотя я стараюсь изо всех сил. С новой гитарой я и в самом деле

буду слишком хорош. А мне это не надо.

Гитара встречается чрезмерно радостным гулом. Курчавый, чернобородый гитарист берёт этот

чудо-инструмент с ржавой, не зачищенной пластиной вместо струнодержателя. С минуту

озадаченно осматривает такую хитроумную конструкцию. Роман с интересом и усмешкой смотрит

на гитариста: а ну-ка, давай комплимент!

– Талантливо придумано, – замечает тот с такой искренностью, что как тут не поверить, что они

артисты, – неплохое инженерное решение. У вас явные задатки изобретателя…

306

– Да, знаю я это, – снисходительно соглашается Роман. – У меня ещё уйма всяких талантов. Вы

обо мне рассказали ещё не всё.

– Конечно, как можно работать на таком сложном техническом объекте, не имея инженерного

ума, – добавляет тот, кто всегда угадывает в струю.

А вот гитарист-то оказывается настоящим. Гитара, которую ему так и не удаётся настроить,

фальшивит неимоверно, но поёт он – что надо. Но главное (и это оказывается ударом ниже пояса)

– большинство его песен, кажется, из репертуара Высоцкого. Глядя на этих льстивых и лживых

гостей, Роман никак не поймёт, почему им-то нравится Высоцкий? Более того, некоторые песни

запрещённого барда он слышит впервые. А между песнями сыплются новые анекдоты, какие-то

истории, рассказы о событиях, про которые он не знает. Против потока новой информации ему,

живущему в провинции, да ещё в километре от села, устоять нельзя. Как бы там ни было, но это

застолье и впрямь становится для него настоящим, интересным событием.

Слыша звуки струн, на веранду натекают новые люди, и всякому подошедшему кто-то без

устали поясняет, что Алик играет на замечательном инструменте хозяина всего этого большого

гостеприимного дома. А сам хозяин, вот он: скромно сидит на самом почётном месте. Роман на это

уже не обращает внимания.

– Ну так что, занимаем мы эту комнату? – спрашивает Алишер, чувствуя логическое

победоносное завершение этого более мощного наступления.

– Нет, ребята, в эту комнату я вас пустить не могу, – говорит Роман всё то же, но уже и в самом

деле чувствуя себя не в своей тарелке, – на днях приедут монтажники. Не в гостиницу же их

посылать.

– Но в гостинице неудобно и нам, а здесь мы не умещаемся. Тут мы и на работу можем пешком

ходить, не обременяя расходами на транспорт ваш замечательный совхоз.

– А мне какое дело? – говорит Роман, сожалея, что не может говорить мягче. – Я делаю лишь

то, что обязан делать.

– Делаю лишь то, что обязан, – как-то саркастически и веско повторят Алишер.

И уже один этот повтор делает фразу Романа какой-то просто неприличной. Такой неприличной,

что все смолкают.

– Ну, а если ваши работяги не приедут? – спрашивает через минуту Алишер. – Мы в тесноте, а

комната пустует. . Ведь вам самому будет неловко от своей излишней принципиальности…

Дело тут, конечно, не в неловкости, но кое в чём он прав: прошло уже три намеченных срока

приезда бригады. Всякий раз ей что-нибудь мешает.

– А если приедут? – спрашивает Роман. – Вот тогда-то мне уж точно будет неловко.

– А если приедут, то мы тут же освободим эту комнату, – заверяет бригадир.

Роман некоторое время сидит, раздумывая. Замолкают и все другие, чтобы не мешать

шевелению его мыслей.

– Что ж, – произносит он и слышит, как тишина превращается и вовсе в минус тишину. – Но! –

говорит он, подняв палец. – Вы освободите комнату через десять минут после того, как я об этом

попрошу.

– Слово мужчины! – восклицает Алишер, быстро протягивая руку.

Эта твёрдость и лаконичность не могут не подкупать. Приятно иметь дело с такими людьми. Как

хорошо он это сказал: «слово мужчины»! Да уж, у кавказцев есть чему поучиться.

Карачаевцы с облегчением вздыхают. Все уже так вымотаны своей игрой, что и радость победы

оказывается вялой. Впрочем, какая это победа?! Соглашение заключается на каких-то других

основаниях, на клятвенном слове. Все устало поднимаются с нагретых мест, готовясь к

небольшому, но с таким невероятным трудом добытому переселению. Роман приносит ключ,

отдаёт Алишеру, возвращается домой.

В доме вкусно пахнет рыбой, жареной на растительном масле. Уж на что западает Нина, так это

на рыбу, особенно на жареную. Без слов готова чистить и есть её хоть каждый день.

– Ну что, уболтали они тебя? – с усмешкой спрашивает она, ставя на стол сковороду.

– Не уболтали. У нас боевая ничья, – отмахивается пьяненький Роман. – А вообще-то они

ребята ничего… Зря я на них бочку катил. Они ведь все песни Высоцкого знают. Может быть, и

вправду надо было новую гитару взять? Да я её не пожалел, она там просто по сценарию не

подходила.

– По какому сценарию?

– И по их сценарию, да и по моему тоже.

На душе теперь даже какое-то освобождение. Стригали уже не враги, и для борьбы с ними не

нужно делать ничего, чего делать не хочется. Пусть стригут своих овец… Если уж он не может.

Остановившись около зеркала, Роман пристально всматривается в себя.

– Ты чего это? – удивлённо спрашивает Смугляна, никогда не видевшая его за таким занятием.

– Они сказали, что я славянин, – поясняет он. – Ну, а что во мне такого славянского?

– Да славянин ты, славянин, только глаза у тебя узкие, – смеясь над его пьяненьким видом,

успокаивает жена-татарка, которую Роман воспринимает как свою, как-то не замечая, что у неё

307

раскосые глаза и волосы чёрные, как хвосты коней, на которых когда-то в здешних степях скакали

бронзоволицие завоеватели.

ГЛАВА СОРОК ПЯТАЯ

Летние перепады

Лето, сразу же взорвавшееся яркой жарой, таким и стоит, потрескивая зноем и сушью. Жаждой

томятся люди, животные, земля. Все молят хотя бы об одном дождичке, чтобы чуть-чуть залить

глотку этого осушающего дыхания. Хотя такое разъярённое лето одним дождём, конечно, не

притушишь, а так, разве что освежишь немного. Не испытавший забайкальской жары не поймёт,

что такое здесь дождь. Дожди для Забайкалья – это особая ценность, отдельная категория. Лежит

земля в раскалённом оцепенении под белым пеплом пыли, но сбрызнул её дождик, и по яркости

красок, по свежести, по аромату всякие там черноморские курорты просто блёкнут в сравнении с

землей за Байкалом. С дождем оживает всё: и природа, и душа. Если есть дождь, есть и хлебный

колос, и огурец. Не потому ли живому забайкальскому дождю хочется в ноженьки поклониться.

Настоящая благодать забайкальская бывает даже не тогда, когда греет яркое солнце, а когда

окатит землю освежающий дождь. Языческие боги, без всякого сомнения, и появились от такого

уважительного преклонения, от эстетической и духовной потребности в этих богах,

олицетворяющих разные стихии.

В один день, стругая в тени гаража доски для книжных полок, Роман вдруг останавливается от

глубокой, глухой тишины. Тихо было и до этого, но тут обнаруживается какой-то просто полный

провал в бездонность покоя. Выглянув из ворот, Роман видит, как над самой землёй беззвучным,

каким-то тайным порывом, чуть-чуть касаясь земли и поднимая случайные облачка пыли, мчится

ветер, а по небу он же чуть ли не кувыркая, тащит обрывок тучи. Потом мгновенно, как вздохом,

окатывает прохлада, и сверху, с резко прорезавшимся шумом, прямо при солнце осыпаются

прозрачные шарики-капли: крупные, редкие, горящие сами по себе. Они порывом изрешечивают

штакетник и землю, но на сухой дорожке сохнут прямо на глазах. Эта первая хлёсткая горсть

небесных зёрен лишь взбадривает воздух, но ничего не меняет на земле. Пока это ещё вызов,

предупреждение, потому что одновременно с двух сторон, а гуще всего с юга, из «гнилого угла»,

надвигаются тёмные тучи.

Ухватившись за перекладину низкой крыши гаража, Роман с восторгом наблюдает за таким

грандиозным погасанием мира. Небо всё более и более разбухает дымной синевой и вдруг,

кажется, уже на пике этого странного полуденного сумрака из огромного небесного ведра ухает

вниз обильным ливнем. Всё это, конечно, кратковременно и ярко, как и положено для Забайкалья.

Тень небесного омута стекает седыми молочными нитями, за которыми тут же проглядывает ни в

чём не виноватое, незамутнённое солнце, и осчастливленная, получившая удовлетворение земля

блаженно отражает его лужами, мокрой травой и скользкой глиной дороги.

Вот, казалось бы, и всё, но в полночь Мерцаловы просыпаются от ровного активного шума воды.

Дождь продолжается и утром, и весь следующий день. И лето, казалось бы, нормальное знойное

лето уже чавкает и тяжелеет, обращаясь неизвестно во что. Похоже, сорвавшись на том красивом,

бурном ливне, оно остаётся лишь в виде окон в тягучих, зябких дождях, мало чем отличающихся от

байкальских. Через неделю дело доходит до того, что и здесь влага уже сочится, кажется, из

самого воздуха.

Все эти по-осеннему холодные дни Мерцаловы почти безвылазно сидят в доме, тяготясь

неуместным комнатным уютом. Насколько позволяет дочка, Роман пытается вникнуть в книги по

электротехнике, Нина готовится к очередной сессии.

Стрижка на время дождей останавливается – мокрую шерсть не просушить, а в тюках она горит.

Карачаевцы за стенкой валяются на кроватях, спят, тренькают гитарой, делая бесконечные

попытки настроить её. Почти у каждого из пятидесяти стригалей к Роману находятся какие-то

мелкие просьбы. То им нужны нитки, то ведро, то таблетка от зубной боли, ну, а если нет таблетки,

то хотя бы зубчик чеснока, чтобы положить в больное дупло. Очень часто они просят его то за

одним, то за другим сгонять в село на мотоцикле, расхваливая этот мотоцикл на все лады, что уже

и не смешно. Роман, ни разу не откликнувшись на их просьбы, никак не поймёт, почему они, не

смотря на это, не перестают обращаться к нему. Тем более, что ездить мотоцикле сейчас просто

невозможно – дорога как мыло. Многие из стригалей, кажется, и впрямь воспринимают

Мерцаловых как гостиничных работников, обязанных обслуживать их. Легко заметить и ту простую

закономерность, что с просьбами они в основном идут к Нине. Стоит Роману уйти даже в сарай к

верстаку, как на крыльце, с другой стороны дома, уже кто-нибудь есть. Если же хозяин уходит в

село за хлебом или молоком, то поднимаясь в горку, он обязательно видит, что из их половины кто-

нибудь уходит. Жена сообщает потом об их очередной, какой-нибудь нелепой просьбе. Странно,

308

конечно, почему эти просьбы появляются у стригалей как раз тогда, когда его нет дома? Смугляна

поясняет и это – квартиранты просто сторонятся хозяина, видя его постоянное недовольство ими.

Роман не особенно задумывается об отношении жены к таким соседям – конечно же, теперь ей

приходится держать себя куда строже. Стоит ей выйти за чем-нибудь во двор, как на неё тут же

открыто и откровенно устремляются все взгляды. Посыл этих взглядов расшифровывать не надо.

Роман в такие моменты и сам невольно наблюдает за женой, поражаясь, однако, тому, что чужое

внимание ничуть её не смущает. Он не знает, как относиться к потоку мощной самцовой энергии,

буквально веющей с густонаселённой части усадьбы, но Смугляна, всякий раз опережая его

вопросы, отзывается о соседях пренебрежительно, и этого хватает, чтобы гордиться ею: пусть,

пусть знают эти супермены, что здесь ничто им не принадлежит.

Но что происходит с Ниной на самом деле! Уже в первый день приезда карачаевцев она вдруг

обнаруживает, что их язык очень похож на татарский, который она хорошо понимает. Она слышит

всё, что говорят гости о ней и о муже, понимает реплики, которыми они перекидываются между

собой. Иногда эти реплики столь откровенны, что притворяться непонимающей непросто. И эта

невозможность какой-либо реакции заводит уже сама по себе. Реакции она позволяет себе потом,

войдя на веранду, оказавшись, как в неком буфере, между многими мужчинами и одним своим

мужчиной в доме. Несколько минут, прежде, чем войти в дом, она стоит в этом убежище, просто

«обтекая» от всего услышанного. Есть тут и ещё один «раскачивающий» момент: пошлости и

комплименты идут одним потоком, только комплименты – на русском, пошлости – на их языке.

Стригалям как будто даже доставляет удовольствие во весь голос говорить сальности по своему,

считая, что она всё равно ничего не понимает. Но как это взрывает Нину! Слыша от одного и того

же человека в свой адрес пошлость и тут же следом – красивые ласковые слова, которых ей так не

достаёт от мужа, она не может сразу отойти от таких перепадов. Однако же «скрытые» сальные

реплики и характеристики, которых она удостаивается, плавят её куда сильнее красивых

комплиментов. Красивое ласкает, пошлое – возбуждает. От этой непрестанной разнополюсной

бомбардировки она постоянно находится в неком лихорадочно-суетливом состоянии. Нине всегда

хотелось в город, но только не теперь. Сейчас ей здесь даже комфортней, чем могло бы быть в

городе. Разве в городе она могла бы иметь под боком такой горячий концентрат из пятидесяти

голодных мужиков?

Романа же радует, что теперь его жену влечёт к нему куда сильнее. Уж в женщинах-то он кое-

что понимает. Главное для всякой женщины – чувства. И если чувство его жены обостряется к нему

именно сейчас, значит, бравые соседи ей и впрямь безразличны. Значит, она по-новому оценила

его превосходство. Странно здесь только одно: их деревянная, быстро рассохшаяся кровать

скрипит теперь звонко и многоголосо, несмотря на периодическое подтягивание болтов, но жене с

приездом гостей почему-то нравится скрипеть ещё сильнее, не стесняясь того, что их наверняка

слышат за стенкой. Более того, иногда в порыве страсти она может даже стукнуть в эту стенку

пяткой или опереться в неё рукой, чего раньше как-то не наблюдалось. Откуда Роману знать, что

Смугляна в это время своими чувствами больше за стенкой, чем здесь, на постели.

Песни, которые гости горланят каждый вечер, как будто тоже специально громко, быстро

надоедают. Высоцкого они уже не поют, а больше что-то на своём языке или попросту откровенно

блатное.

Для своего пропитания карачаевцы каждый день покупают по две овцы: в совхозе они дёшевы,

а стригалям с их сверхльготами и вовсе обходятся в копейки. Уже сваренное мясо они приносят из

столовой на стрижке, но, не съедая, выбрасывают полуобглоданные кости в палисадник, где их

подбирают бродячие собаки. Туда же летят и пустые бутылки. В один из моментов

благорасположения к стригалям, Роман шутя советует им побриться, потому что местным

женщинам бороды не привычны. Шутки шутками, но уже через три дня количество чёрных

карачаевских бород сокращается вдвое. А так как щетина на степном воздухе и свежей баранине

растёт у них, как на опаре, то скоро весь двор оказывается засыпанным лезвиями. Ходят слухи,

что карачаевцы приглашены в этом году последний раз: на их счёт переданы какие-то негласные

распоряжения из области, и гости знают, что сюда они уже больше не приедут. Желанием же

оставить здесь хоть какую-то добрую память о себе они не обременены. Видя всё это, Роман

решает спокойно пережить нашествие гостей, а потом тщательно прибрать за ними, особенно

острое: изменять привычке ходить босиком по всей своей территории не хочется.

К удивлению Романа, стены во время дождя в некоторых местах промокают насквозь. Но это бы

ещё ладно. В первый же основательный заряд дождя ошарашенный хозяин никак не может взять в

толк, почему поток воды, несущийся с горы, не обтекает дом, а теряется у завалинки. Однако, один

взгляд, брошенный с другой стороны дома объясняет эту загадку: вода проходит сквозь завалинки,

как сквозь сито. Вот это да! Мало того, что дом, во-первых, поставлен на самом ветродуе, во-

вторых, на дне какой-то радиоямы, в которой, несмотря на все телеантенные ухищрения,

телевизор показывает лишь голубую рябь, так он ещё перегораживает собой бывшую полевую

дорогу, промываемую дождевыми водами – будущий овраг!

309

Минут пять Роман грустно смотрит на эту набегающую воду, собираясь с духом – надо идти

откапываться. Не правильно это – вода не должна протекать сквозь дом. Хорошо бы что-нибудь

накинуть на себя. Только плаща нет, а с зонтиком Нины не пойдёшь, там руки свободные нужны.

Хотя зачем накидывать? Бегал же в детстве по дождю в одних трусах…

Тело, окаченное жидким холодом, сжимается само собой – и как только это радовало в

детстве?! Правда, в детстве-то он выбегал во время кратких гроз и тёплого дождичка, а тут

дождище сочный, многоструйный, основательный и, вода, падающая с холодных высот, не

успевает нагреваться.

Запруда не даётся: землю тут же смывает, унося даже куски дёрна. Тогда Роман волокёт

широкую плаху и, вбив обухом топора колья, ставит её под углом к потоку. За энергичной работой

холод не заметен. Смугляна с Машкой на руках вначале сердито, но с восхищением стучит в окно,

показывая то большое махровое полотенце, то свой маленький кулачок, а потом, не обращая

внимания на дочку, которая пытается стучать по раме, с задумчивой улыбкой смотрит на своего

подтянутого мужчину в прильнувших сатиновых трусах. В этот момент она, кажется, не думает ни о

чём, находясь в состоянии созерцательного зависания, застигнутая невольной душевностью

момента, которой ей сейчас на самом-то деле совсем, совсем не хочется.

На Романа из всех окон пялятся и карачаевцы. Интересно видеть себя их глазами. Смешно им,

конечно, наблюдать и за этим странным хозяином, и за потоком воды, несущимся почему-то прямо

на дом. Ох, и чудики здесь живут: одни по-уродски на уродском месте ставят дом, а другой бегает

тут теперь в трусах и с лопатой!

Возвращаясь в дом, Роман боковым взглядом замечает на себе задумчивый, чуть печальный

взгляд своей смуглой, раскосой жены в раме окна: нет, а всё-таки она красива!

На третий день этого длинного дождя, из электросетей приезжает долгожданная бригада

монтажников. И стригали отказываются освободить для них комнату связи. Монтажники,

натрясшиеся за длинную грязную дорогу в жёстком «зисе» «колуне», втроём сидят в кабине, ждут

результата, смывая дворниками со стекла воду моросящего дождичка. Роман ведёт переговоры.

– Мы же с вами договаривались, – уже раздражённо напоминает он бригадиру. – Как у вас там

обстоит дело со словом мужчины?

– А причём тут слово? – пожав плечами, отвечает Алишер. – Нам здесь просто удобней, да и

всё. Кто нас будет возить из села? Ты на своем драндулете?

Стригали хохочут. У Романа сжимаются кулаки. Сузив глаза он смотрит на тщательно выбритый

подбородок гостя. Эх, врезать бы тебе, джигит, да так, чтобы твоя челюсть не просто сломалась, а

на мелкие кусочки рассыпалась, которые уже не соберёшь. И я даже знаю как это сделать. Да

только много вас тут, умолотите меня.

– Нет, ты скажи, – приходится хозяину настаивать по мирному, – договаривались мы или нет?

– Да никто с тобой не договаривался, – машет на него Алишер.

Роман от неожиданности садится на чью-то кровать.

– Осторожно, помнёшь, – слышит он кого-то сбоку.

Роман автоматически встаёт, выглядя окончательно смешным. Теперь они издеваются уже

открыто. Пока он соображает, какие доводы привести ещё, хотя, как ему кажется, главный довод о

мужском слове уже сказан, на своём «уазике» подъезжает Ураев, привлечённый незнакомой

машиной у подстанции. Стригали высыпают на крыльцо под сеющий дождик. В присутствии

Ураева, они словно преображаются. Их, кажется, вот-вот просто разорвёт от возмущения.

– Нас отсюда выгоняют! – перебивая друг друга, жалуются они. – Но на каком основании!? Тем

более под дождь?! У нас что, нет никаких прав?!

Роман объясняет Ураеву про их договорённость, как некоему неподкупному судье.

– А действительно, куда же они в дождь? – неожиданно говорит начальник.

Разозлённый Роман заводит свой «драндулет» и с юзом, перегревая мотор, едет к директору

совхоза, оставив усталых монтажников в тесном «зисе».

Трухин, слава Богу, оказывается дома.

– То, что монтажники приехали – это хорошо, – неспешно рассуждает он. – Хоть бы скорей

подстанцию запустили. А вот со стригалями ты зря связался. Ты же знаешь, какие они наглецы.

Татары они и есть татары. Теперь их уж не выгонишь. Давай лучше подберём монтажникам другой

угол.

– Но там же место их работы.

– Не надо было пускать стригалей…

– Да вот такой уж я дурак!

«Почему он назвал их татарами? – думает Роман, возвращаясь домой. – Какие же они татары?»

Скорее всего, директор назвал их так иносказательно, из-за невероятной наглости тех, но, имея

жену-татарку, слышать это неприятно.

Монтажников директор устраивает в совхозной гостинице. Карачаевцы для Романа перестают

существовать. В бригаде монтажников так же три человека – ровно столько умещается в кабину

«колуна»: за рулём тот же водитель Гоха, от которого Роман, кажется, не слышал ещё ни одного

310

слова, высокий и красивый Юра Соболинский и незнакомый Михаил – веснушчатый и рыжий. В

один день, когда они работают с оборудованием, Роман подходит к Соболинскому.

– Что-то Селиванова с вами нет? – с улыбкой вспомнив того, спрашивает он. – Не случилось ли

с ним чего?

– Да случилось, конечно, – как о чём-то обыденном отвечает Соболинский. – Порезали его. Шёл

вечером из кино. А у нас там один придурок есть. Напился, взял нож и вышел на улицу. Решил, что

кого первого встретит, того и пырнёт. Ну и понятно, что встретил Ваську. Ему и воткнул нож под

ребро.

– Что, вот так ни с того, ни с сего?

– Вот так просто, без всякой причины.

– А психологи говорят, что так не бывает, что прежде, чем нападать люди придумывают

сценарий, причину ищут.

– Читай поменьше, – усмехнувшись, говорит не менее начитанный Соболинский. – Это раньше

какие-то мотивы искали, когда в голове было чем эти мотивы искать. А если в голове сплошная

дыра, как в калачике, то и мотивировать ничего не надо. Захотелось этому придурку пырнуть – он и

пырнул.

– Н-да, – произносит Роман, невольно вспомнив свою коллекцию «античных» случаев. – Ну и

что?

– Забрали его, конечно, суд будет. А Ваське что с этого суда? Лежит теперь в больнице. Снова

едва с того света вытащили.

Роман не знает, что и сказать. Ну как это возможно, чтобы всё постоянно валилось на одного

человека? Хорошо, что хоть тебе-то достаётся в этой жизни поменьше…

* * *

Обильные дожди вновь сменяются глухой жарищей – лета пока ещё хватает на это. В зените

солнце особенно неторопливо: как остановится там, так остолбенело и висит. В два дня оно

безжалостно выпаривает все следы нудных дождей, а потом изо дня в день уже всухую жарит

землю так, что над ней зависает голубоватая копоть, в которой и само солнце всходит и

закатывается с розовым оттенком.

Перед обедом одного такого дня Роман, сидя боком на сиденье мотоцикла, обжигающего

ладонь, ждёт около магазина хлебовозку из райцентра. Улицы стоят пыльные, с понуро обвисшими

ветвями тополей, а из динамика на белёном саманном клубе лениво сыплется какофония

фортепианных звуков, кажется, ещё более увеличивающих зной. Как это здорово: жара, пух,

летящий с тополей, и отдалённая музыка. Вот такого-то зноя и хотелось на Байкале, вот оно –

лето, забайкальское летушко.

– Здорово, Ромка! Как поживаешь? – необыкновенно ласково говорит подошедший Алиев. –

Будь другом, выручи… Надо рубль шестьдесят. На бутылку не хватает.

– А ты ещё с прошлым долгом не рассчитался, – говорит Роман, решив его разыграть. – Ты ведь

уже должен мне двадцать пять рублей.

– С какой стати? – с усмешкой спрашивает Алиев.

– Так у поросенка-то настоящий хозяин нашёлся… Пришлось его отдать…

– И ты сознался, что это поросёнок его? – удивляется Алиев, полностью выдавая себя. – Ну и

дурак! Сказал бы, что у меня купил, да и всё.

– Говорил, а хозяин какую-то примету у поросёнка знает.

– Ну, сказал бы тогда, что это я у него украл. С меня всё равно ничего не возьмёшь. Ну выручи,

а? Рубль шестьдесят всего-то.

– Не дам.

– Почему? – почти по-детски обижаясь, спрашивает Алиев.

– Ох, до чего же вы все нам тут надоели, – говорит Роман.

Он со злостью заводит мотоцикл. Садясь, оступается с подножки и злится ещё больше. За

хлебом лучше приехать позже. По дороге он выжимает из мотоцикла всё до отказа, подняв с

дороги кудрявый столб пыли, так что мотоцикл от этой непомерной перегрузки кашляет, работая с

перебоями. Роман едва дотягивает на нём, задыхающемся, до подстанции, а, въехав в ограду, тут

же достаёт ключ, чтобы проверить свечи. За этим небольшим делом он успокаивается. В открытое

окно дома слышно, как жена воюет с дочкой. Это тоже умиротворяет, дочка всё растёт да растёт:

вовсю гремит игрушкой, которую вкладывают ей в ручку. А, находясь в хорошем настроении, орёт

уже каким-то солидным детским басом, не понимая, что детям её возраста положено пока что

пищать тоненьким голосишком.

Нина выходит вывесить на веревку покрывало.

– И что за противный ребёнок! – говорит она. – Перевернётся на покрывало и тут же напрудит.

311

В эти дни, научившись переворачиваться со спины на живот, дочка пользуется этим умением,

чтобы укатиться с холодной клеёнки на покрывало и уже там сделать своё дело с удовольствием и

комфортом. Романа это только забавляет.

– Ты что, жалуешься на неё, что ли? – засмеявшись, говорит он.

– А, вечно тебе нельзя ничего сказать! – взрывается вдруг Смугляна.

Роман не успевает даже что-либо ответить, как она тут же, жёстко топая по крыльцу, убегает в

дом. Со звоном швырнув ключ, Роман плюхается на сиденье мотоцикла. В раздражении Нина

обычно пускается в такую невероятную чепуху, которой в спокойном состоянии удивляется даже

сама. Когда-то, ещё на Байкале, Романа выводили из себя эти её мгновенные помутнения, но

теперь он переживает дурные взрывы жены более или менее спокойно. Почему её обижает такая

его добрая ирония? Как же надо не чувствовать, не понимать его!

«Может быть, она такая от жары?» – думает Роман.

Конечно, её раздражение именно от жары, только как бы немного с другого бока. В жаркие дни

карачаевцы работают, в дом возвращаются поздно вечером и тут же заваливаются спать, а утром

уходят очень рано. И выходит, что соседка, так распалявшая их воображение, не так уж им и

интересна. И Нину это вроде как «обижает».

Лёжа вечером на кровати, Роман долго ждёт жену. Несмотря на утомительный день с нелепой

стычкой, в нём тлеет желание. Хотя, конечно, вначале надо ещё как-то наладить отношения. Нины

всё почему-то нет, Роман подрёмывает. Наконец он чувствует, что жена рядом. Судя по всему, она

и сама не прочь помириться.

– Тебе хорошо? – прижавшись к нему, шёпотом спрашивает Смугляна.

– Нормально, – добродушно отвечает Роман, не умея резко переходить от войны к интимности.

– Что-о? – удивлённо и зло цедит жена, отстраняясь от него. – Нормально? Только и всего?!

Ох, как много может она высказать этому равнодушному истукану! Вот живёт она с ним, делает

для него всё возможное, хотя бы по хозяйству, и в то время, как другие могли бы за это на руках её

носить, она слышит лишь это «нормально».

Некоторое время они лежат, не нарушая накалённого молчания, от которого постепенно и вовсе

наступает полный взаимный холод.

– Ну, ладно, спать так спать, – говорит, наконец, Роман, поворачиваясь спиной.

…С утра снова начинается настоящее пекло, но после обеда набегает прохладный ветер,

подтягивая с юга тёмно-синее месиво. Сделав своё дело лишь наполовину, он стихает, но тучи

движутся уже по инерции. Если смотреть в бинокль, то далёкий дождь похож на тёмно-синие

волосы с вплетением молочных прядей. Гроза надвигается грандиозная. И потому первый, будто

неохотный при своей великой силе гром кажется необыкновенно высоким и потрясающе

высокомерным! Он катится своими гранями где-то за облачным небом в вышней реальности,

отдаваясь многочисленными раскатистыми коленами, с отдельными ударными долями, которые

словно длинные звуковые столбы гулко тукают в землю. Чуть сбоку от чёрной синевы в это же

время подходит спокойный матовый дождь, разделяемый на отдельные цветовые тона дальними и

ближними сопками. Но – увы… Гроза после сильной жары большой не получается. Хорошо, однако,

уже то, что, рассосавшись в небе, он будит запахи и обновляет воздух.

Чтобы помириться с женой, Роман приглашает её вечером в кино. Нина собирается молча, но

Роман доволен и этим. Всё будет хорошо. Свежий вечерний воздух кажется залогом их

обновляемого мира. Машку заворачивают в одеяло. Роман надевает резиновые сапоги, чтобы

грязью от колеса не забрызгать брюк.

Выходя из ограды Матвеевых, где они оставляют Машку, Смугляна, о чём-то задумавшись, едва

не забредает в лужу.

– Обойди вот здесь, – подсказывает Роман.

Но жена почему-то видит в этом насмешку. Её лицо приобретает самое неприятное из всех её

выражений, губы перекашивает, глаза широко открываются.

– Скотина! – вдруг на всю улицу с визгом кричит она.

Роман останавливается как вкопанный. На скамейке у дома напротив сидят женщины,

поджидающие с поля коров. Они с любопытством наблюдают за выходом Романа в сапогах и по-

городскому разряженной Смугляны. К женившимся на городских в селе относятся с иронией. Нина,

конечно, не городская, но её почему-то принимают за городскую. Женщины от её визга перестают

щелкать семечки. Роман стоит и не знает, что сделать, что ответить. Главное, он не поймёт того,

чем заслужил её оскорбление. Дикая ненависть, мелькнувшая в глазах жены, просто убивает. Ведь

он всего лишь хотел ей помочь. Она или что-то не расслышала, или не так поняла. Но зачем же на

всю улицу орать?!

Чтобы успокоиться, Роману не хватает и двухсерийного фильма. Собственно, фильма он, как

бы не видит: у него горит лицо и, кажется, всё тело. Это похоже на какую-то мгновенную болезнь,

потому что он чувствует, что ему жарко, как при температуре. Удивительно, что боль душевная так

похожа на физическую. Утихает же она куда медленнее, чем ушибленное место. Главное, Роман

никак не может понять своей вины. Жена хочет, чтобы он её любил. Но разве после таких криков

312

это возможно? Ведь она ненавидит его. Его ненавидит тот человек, ближе которого у него никого

больше нет.

Минут за двадцать до окончания сеанса Роман не выдерживает. Он тихо, чтобы никому не

мешать, поднимается. Смугляна, догадавшись, что он уходит, извинительно хватает его за локоть,

но он так отшвыривает её руку, что Нине становится всё понятно.

Машка у Матвеевых уже спит. Никому ничего не объясняя, Роман выкатывает мотоцикл и

уезжает домой. Ему всё равно, что будет делать Нина, хотя, конечно, ей не остаётся ничего

другого, как остаться ночевать у Матвеевых.

Ночью долго не спится. За стеной тренькает его разлаженная гитара, слышатся те же

осточертевшие песенки, но звучат они уже как-то так, вяло, с неохотой: стригали устали.

Укладывается Роман не в спальне, а в большой комнате на диване. Лёжа в темноте, мысленно

осматривает её всю. Какой смысл в этом доме? Кому всё это надо? Зачем эта жизнь, если в ней

такое раздражение и ненависть? Зачем создана женщина, если не для доброты и тепла?

* * *

Возможность взглянуть на работу карачаевцев появляется тогда, когда монтажники, которым

Роман помогает весь день, уезжают на выходные за харчами.

Шагая по проходу между стригалями, Роман теперь уже с некоторым представлением о деле,

понимает, что это работают асы. Некоторые из квартирантов кивают ему, подмигивают. Их слишком

много, чтобы злиться на всех. Некоторые вообще делают вид, что не знают о его конфликте с

ними. Кое-кто с ухмылочкой протягивает машинку: попробуй…

Порезов же они делают куда больше, чем женщины, стригущие не спеша. Выйдя из дверей

стрижки, Роман рассматривает в загонах уже обчекрыженных овец. Тут же у штакетника понуро

стоит сосед Моти-Моти чабан Багров, с лицом, коричневым от загара, как кирпич, и с седой

щетиной. Каждый стригаль выпускает своих овец в отдельный собственный загончик, чтобы была

возможность видеть, кто как стрижёт. Из одного загончика овцы в специально сделанный пролом

выбегают и перемешиваются с теми, что уже в общем дворе. Но точнее будет сказать, что овцы из

этого загона не выбегают, а, выползают: у некоторых кусками свисает оторванная кожа, у одной

овцы на ноге нет шкуры до белеющей кости. Именно здесь-то и стоит Багров, держа кепку в

опущенной руке.

– И что теперь будет с ними? – кивнув на покалеченных животных, спрашивает Роман.

– Да ничо, – даже как-то равнодушно отвечает Багров, – или сразу сдохнут, или чуть погодя

черви съедят.

– Так чего же ты стоишь? – даже с раздражением спрашивает Роман.

– А я чо, не говорил им? – огрызается чабан. – Да им хоть говори, хоть целу кучу навали. Они

ничо не понимают.

– Да ты не карачаевцам говори, а нашим контролёрам.

Чабан ещё с минуту остолбенело наблюдает за своими несчастными овцами, потом,

рассерженно сплюнув, направляется к дверям. Роман смотрит вслед: Багров очень высокий мужик,

с большими ногами. Известно, что на отаре, в степи, он чувствует себя решительным, уверенных

хозяином. Видеть его здесь таким потерянным даже как-то странно.

Багров выходит из стрижки минут через пять, со злостью пинает подвернувшуюся сухую

коровью лепешку, идёт к коню, запряженному в телегу. Роман догоняет его.

– Ну что?

– Да сказал я контролерам, сказал! – почти орёт чабан, взявшись за вожжи. – А тут их бригадир

вывернулся. Я не успел ещё договорить, а он кивает мне: мол, отойдём. Только отошли, он хвать

меня за грудки! «Еще, – говорит, – вякнешь такое, и мы тебя сделаем». Вот так-то! Да ну их всех!

Багров садится на телегу, звонко шлёпает вожжой по холке коня и уезжает на громыхающей

телеге. Роман, вернувшись к мотоциклу у входа на стрижку, садится поперёк сиденья. Из дверей

выходит сам Алишер – молодой, красивый, подтянутый. Идёт лёгкой, танцующей походкой. Роман

не может понять, как он при своём росте мог схватить Багрова за грудки, как он вообще дотянулся?

В отличие от остальных стригалей, бригадир всегда в чистом, его дело – организация, в том числе,

видимо, и такая, с которой он только что успешно справился. Однако, в отличие от взбешённого

Багрова, Алишер спокоен совершенно.

– О, кого я вижу! – восклицает он, блестя парой золотых передних зубов. – Слушай, хозяин, у

тебя дрова дома есть?

Вопрос, конечно, наиглупейший: кто не видел этих дров во дворе?

– Да откуда же у меня дрова? – говорит Роман.

– Да ладно, ладно тебе, – воркует Алишер, похлопывая по плечу. – Давай-ка сообразим

вечерком шашлычок. Мы принесём мяса, купим вина и посидим с гитарой, а? У тебя ведь, говорят,

ещё и новая, красивая гитара есть. Сделаем шашлыки по-нашему: ты так никогда не пробовал. И

жена твоя красавица не пробовала, её угостим…

313

Роман видит, что с ним разговаривают, как с дурачком. Нет, после стычки с чабаном не спокоен

и Алишер. Он просто пытается проявить максимальное самообладание и невольно переигрывает.

Роман чувствует, как внутренняя сжатая пружина Алишера начинает заводить и его.

– Нет уж, ешьте вы сами свои шашлыки, – стараясь быть максимально сдержанным, отвечает

он. – Дров у меня нет. Мне ещё зиму зимовать.

«Как только они умудряются обо всём пронюхать, – недоумевает он. – Откуда они знают про

гитару, они же не видели её, она в спальне висит. Нина, что ли, проболталась?»

* * *

Лето, как и полагается лету, летит быстро. Для запуска подстанции приходится поменять

главный трансформатор, оказавшийся с заводским браком, для чего в Пылёвку приезжает тягач и

мощный кран.

Серёга так и не едет. Поначалу, пока у Романа была возможность съездить к нему, ехать не

позволяла гордость и обида, а теперь, когда обида прошла, ехать нельзя, потому что работающую

подстанцию не бросишь. В селе просто нет второго человека, который может и имеет право

включать и отключать оборудование. А в общем-то, конечно же, работа на подстанции, что

называется, не бей лежачего. Она состоит из каждодневного осмотра оборудования с отметками в

журнале и постоянного присутствия на месте на случай внезапного отключения главного

трансформатора. Да и тут, если это отключение не связано с поломками, то все действия

дежурного электромонтёра сводятся лишь к тому, чтобы трансформатор снова включить. Понятно,

что сама по себе работа на подстанции пассивна, зато выживание здесь, особенно зимой,

пассивным не назовёшь.

Пытаясь понять, почему Серёга так и не приехал, Роман, в конце концов, обвиняет себя самого.

У друга была тогда куча неприятностей, а он вместо сочувствия лишь смеялся над ним, ругал и

хвастался своей силой. Дурак…

Как-то вечером, уже в конце лета, Роман приезжает к Матвеевым за молоком и Катерина

протягивает ему письмо. Конверт подписан невероятнейшими каракулями. Обратный адрес

незнаком, но подпись нельзя не узнать – Серёгина. Письмо написано им в сильном подпитии.

Причем, кажется, на этом-то письме он и потух: если поначалу его почерк ещё кое-как читаем, то

под конец буквы уже нельзя разобрать. Правила русского языка забываются там с каждым

предложением. Уже на первой странице Серёга забывает о существовании знаков препинания,

потом пишет слитно некоторые слова и частицы, а в конце письма слитыми оказывается всё.

Пока Роман расшифровывает письмо, Катерина стоит у стола, чистит и с сочным хрустом

крошит картошку для супа.

– Ну и что хоть пишет-то твой друг? – не выдерживает она наконец. – Вернётся он всё же или

нет?

– Тут всё сложнее, – отвечает Роман. – Он, оказывается, женился. На третий день, как я уехал.

В общем, решил идти каким-то своим путём и сразу меня обогнать, как он тут излагает. Взял

женщину с ребёнком. Она тоже преподаёт музыку. Ну, и чтобы не жить с родителями, которые

приехали туда, они умотали вообще в какую-то дыру. Специально, говорит, выбрали подырее. Вот

на конверте есть адрес.

– Ну, слава Богу, что хоть женился, – рассуждает Катерина. – Может, ещё и образумится.

– Нет, ну вот он чудик так чудик, – со вздохом говорит Роман, всовывая письмо в конверт. –

Выбрал самую большую дыру… Романтики захотелось… А у нас что? Не дыра? Чего домой-то не

поехал?

Бодрому тону пьяного письма верить нельзя. Спасибо Серёге хотя бы за внесённую ясность:

теперь его можно не ждать. И поддержки тоже ждать неоткуда. Спасибо, лучший, единственный

друг! Трус и предатель! «Впрочем, не лучше и я…»

ГЛАВА СОРОК ШЕСТАЯ

Животные – не люди

Забой животных, начавшийся, как обычно, с наступлением осенних холодов, кому-то и приятен,

как возможность жарёхи, когда на столе в большой чугунной сковороде скворчит свежее мясо, в

миске гора квашенной капустки с укропом и кружкаооми морковки, и водочка в отпотевшей бутылке,

но для Романа это – настоящее испытание. Это в городе всё просто – лежит перед тобой на

прилавке кусок мяса, и тебе всё равно, на кукурузном стебле он вырос или как-то ещё. А тут ты

должен сделать этот продукт из хрюкающей или мычащей животинки, которую сам же заботливо

вырастил.

314

Поросёнок, купленный у Алиева, к октябрю становится полноценным кабаном. Участия Романа

в его откармливании нет, однако Матвеевы решают, что половина туши кабана принадлежит

Мерцаловым.

В один день приходится резать сразу трёх животин: этого самого «Алиевского» кабана, тёлку

Матвея и бычка соседа Матвеевых Никиты Багрова – того чабана, который летом так неудачно

пытался урезонить бригадира приезжих стригалей.

Решено начать с чушки, которую жалко менее всего. Ведь какие обычно отношения со свиньёй?

Сидит она в своей загородке да похрюкивает, принесёшь ей два раза в день поесть, вычистишь

попутно, соломки постелешь, если холодно, вот и всё.

Роман воспринимает свою жалостливость как некую ущербность. Со стороны ему кажется, что

любому деревенскому мужику забить чушку или бычка – всё равно что дров нарубить. И это

понятно. Как может быть иначе? Ведь это – одно из условий их жизни, так делалось веками. Это

его жизнь городская испортила. Однако, невольно наблюдая за Матвеем и Никитой, Роман

неожиданно и в них обнаруживает это «городское». Обычно два этих дружных соседа любят

прихвастнуть друг перед другом каким-либо умением, а в нынешнее утро, когда уже пора

приступать к делу, они сидят, неторопливо точат ножи и, напротив, каждый доказывает, что лучший

забойщик – не он.

– А что их жалеть-то, – говорит Матвей. – Вот я в прошлом году резал чушку, а у неё поросята

были. Ну, в общем, сплоховал я маленько: горло ей перерезал, а она на ноги поднялась, я

удержать не мог. Ноги растопырила и стоит. Кровь хлещет прямо на землю. И тут из загончика

выскакивают её поросятки и начинают жрать эту кровь. Визжат, откидывают друг друга. Некоторые

прямо из раны хватают. Мне и так-то было жутко, а тут я и совсем остолбенел – они ведь всего

лишь пять минут назад дёргали её за сосцы. Так что чего там говорить: звери они звери и есть.

Слушая Матвея, Роман думает, что, пожалуй, вся эта жалось к животным у людей оттого, что

они слишком очеловечивают их. А ведь у животных-то всё иначе. И страх у них всего лишь

инстинктивный, мыслей и разума – ноль. Так что, в принципе, самой-то чушке всё одно: жить или

не жить. Понятно Роману и другое – эта история рассказывается тут не случайно, надо же как-то

мужикам настроить себя, ожесточиться до необходимого уровня.

– А нам как-то учитель по химии ещё в школе рассказывал, – добавляет Роман и своё, – он был

родом из Ярославля. Так вот, после Ленинградской блокады один мужик, который жил где-то там на

железнодорожной станции, приспособился кормить своих свиней покойниками, которых снимали с

проходящих поездов. Чушки сидели у него в какой-то яме и здорово разжирели. Ну и вот, как-то в

дождь этот мужик поскользнулся и свалился в яму. А чушкам было уже всё равно, кого жрать:

хозяина или не хозяина, живого или мёртвого. Упало что-то сверху – значит, корм. В общем,

сожрали его, и всё.

– Так ему, сволочи, и надо! – жёстко говорит Матвей. – Уж такого-то гада я и сам зарезал бы без

зазрения совести.

Всё это сказано так просто и обычно, что Багров с Романом смотрят на него с испугом. Странен

Матвей. За его спиной такое большое тюремное прошлое, а тёмным он не видится. Пожалуй, в той

серой тюремной реке, которую Роман наблюдал в Выберинской зоне, Матвей принципиально

отличался бы по цвету от всех. Если ему верить (а врать он не умеет), то на его счету есть

тюремные убийства, но при всём этом, однажды в каком-то споре с мужиками у магазина, он

отрезал: «Я никогда в жизни никому не сказал слово «врёшь!» Роман долго думал потом об этой

фразе, обнаружив, что она, пожалуй, выражает весь моральный кодекс Матвея. И кодекс этот не

слабый.

– Нет, а вы чего расселись-то?! – прикрикивает на мужчин Катерина, заполняя паузу, вызванную

репликой мужа. – Долго ещё будете сидеть, рядиться да сказки рассказывать?! Кабан-то смирный –

чего бояться?

Удивительно, что «смирным кабаном» она называет того шустрого поросёнка, которого ещё

весной Роман не мог догнать на мотоцикле. Не кормленный с вечера, он вначале при виде людей

радостно визжит, но, обнаружив вместо привычной хозяйки с ведром мужиков с петлей из вожжей,

пытается спрятаться в своей дощатой будке. Однако петлю на толстую шею кабана всё же

накидывают и выволакивают его во двор. Матвей затягивает вожжи вверх через забор, как через

блок. Никита мягко до самой рукоятки вгоняет в шею длинный нож и с влажным хрустом

перерезает горло… Кровь хлещет, кабан хрипло, с бульканьем орёт, тяжелея и тяжелея на вожжах,

опускаясь все ниже, и Матвей уже не может его удержать. Наконец кабан заваливается на бок с

судорожно выпрямленными ногами. Забойщики облегченно вздыхают: всё, жизнь кабана уже

отлетела. И впрямь всё легко, собирались больше того.

Конечно, с вожжами-то Матвей придумал не плохо. Тут кабан оказался хоть на каком-то

удалении. Куда хуже было как-то ещё в десятом классе, когда Роман вот так же помогал отцу

колоть небольшого кабанчика. Большого уже поросёнка просто свалили на землю и зарезали,

преодолевая его отчаянное, инстинктивное сопротивление. Просто оказались сильнее, и всё.

Сильнее той жизни, которая была в кабанчике. Удерживая животное, Роман чувствовал каждую его

315

дрожащую напряженную жилку, которая не могла преодолеть их насилие. Грубо и просто. И в этой

своей превосходящей силе, позволившей сломать другую жизнь, было что-то дикое, мерзкое и

неприемлемое для себя самого, как для такого же живого существа. Однако, судя по всему (как

понимается теперь), именно этим-то омерзением и наслаждаются всяческие извращенцы, маньяки

и убийцы, вроде того кампучийского выродка, который вгоняя острый кол в животы своих жертв,

топтался по ним, чтобы чувствовать агонию.

Тушу кабана выволакивают в большой двор, стараясь не запачкать открытое разрезом на шее

жирное мясо, взваливают на дощатый настил, кочегарят до синего гуда паяльные лампы и

принимаются палить, скрести, мыть, разделывать. Туша лежит на досках, покачиваясь на сале от

толчков. Вот взяли и зарезали это смирного кабана на мясо. А он хоть и не покорно, но всё-таки

отдался для того, чтобы стать продуктом.

Мясо уносят и открыто кладут в сенях на полиэтиленовую плёнку. Глядя на эту остывающую

красную массу и не скажешь, что лишь полтора часа назад всё это было сильным, здоровым

животным.

Подходит время и для тёлки. Но тут уже сложнее. Иногда забегая к Матвеевым в обед, Роман

помогал Катерине по хозяйству, и она обычно просила сгонять коров на водокачку. Роман,

наблюдая, как пьют коровы, всегда сообщал потом хозяйке, какая корова сколько ведер выпила, а

однажды сосчитал, что полуторник корова выпивает за двадцать глотков. Ничего себе глоточек –

каждый чуть ли не по литру! Это не могло не вызвать восторга, восхищения и уважения.

И тут тоже требуется убедить себя, что перед тобой опять же ничего не понимающее животное.

Только на этот раз такое убеждение не успокаивает. Пусть не понимающее, зато доброе. С

коровами и общаешься куда больше: сено бросаешь, на ту же водокачку гоняешь или просто,

проходя по двору, нет-нет да похлопаешь (просто так, от хорошего настроения) по лохматому боку,

тёплому даже зимой. Иногда говоришь с ними, они и на клички откликаются. Бывает и

прикрикнешь: ну, мол, и бестолочи вы, но этой-то «бестолочью» как раз невольно и признаёшь их

способность соображать. В общем, коров очеловечиваешь до такой степени, что до конца

освободиться от этого очеловечивания при забое не получается. И вот с этим-то не уничтоженным

чувством берёшься за нож…

Снова придя во дворы, Матвей и Никита собираются закурить. Матвей как-то нервно

обнаруживает, что это у него последняя сигарета и вызывается сбегать за куревом.

– А вы тут отдохните маленько, да начинайте пока без меня, – как бы между прочим предлагает

он, уходя, – вожжи-то вон, на столбике висят. .

Уходит и не появляется. Никита вначале терпеливо ждёт, потом тоже нервничает. В заключение

всей сегодняшней программы, конечно же, ожидается жарёха с выпивкой, но так-то можно

протянуть и до того, что магазин закроют.

– Нет, ну он вообще-то, оказывается, мастак на чужой шее в рай въезжать, – матюгнувшись,

поминает Багров уважаемого соседа и, наконец, идёт к вожжам.

Сделав на конце вожжей петлю, он потом долго ходит за тёлкой по всему огороду. Тёлка,

застоявшаяся у забора, козлит, высоко подкидывая задние ноги. Большой и прямой Никита ловит

её как-то сонно и не всерьёз, несмотря на внешнюю расторопность. Но не до вечера же за ней вот

так ходить. Роман предлагает загнать тёлку во двор. Но и там Никита не становится решительней.

И тут всё выходит как-то неожиданно. Он почти невзначай тихонько хлопает тёлку по спине и та,

мгновенно успокоившись, прислушивается.

– Ну, куда же ты, соседка, убегаешь-то? – ласково приговаривает Никита. – Ведь всё равно

никуда не убежишь…

Он приближается к самой её голове. Тёлка, косясь большими шарами глаз, подаётся в сторонку.

– Юлька, Юлька, – уговаривая, бормочет Никита.

Роману становится не по себе. Этой тёлке: лохматой, белой, с большими красными пятнами на

боках, почему-то очень хорошо подходит эта кличка. Даже сосед знает, как её кличут. «Сначала мы

даём животным человеческие имена, – с досадой думает Роман о том же, – а потом режем их и

пытаемся не жалеть».

Успокоенная Юлька даёт накинуть петлю на свои ещё небольшие рожки. Забойщикам можно

приступить к основному. Тут звякает щеколда, и Матвей, появившийся в воротах, даже сплёвывает

от досады – не мог прийти на пять минут позже, чтобы заняться делом уже более спокойным:

снимать шкуру, потрошить, разделывать тушу. А тут его тёлка ещё стоит как ни в чём не бывало и

смотрит спокойными влажными глазами. Что ж, придётся помогать. Никита, держась за вожжи,

затянутые на рожки, кивает Матвею на топор, обухом которого нужно оглоушить Юльку.

– Не-е, давай-ка лучше ты бей, – нерешительно говорит хозяин.

– Тогда ты будешь резать.

– Нет, давай и режь ты…

– Да ты что, совсем уже! – кричит Багров.

– Так ведь животинка-то своя, – виновато бормочет Матвей.

316

Но делать нечего, Матвей понимает, что тут он, пожалуй, и в самом деле слишком много

перекладывает на соседа. Романа они в расчёт не берут, жалеют – молод ещё. С минуту

поколебавшись, Матвей берёт топор. Подходит к тёлке, ощупывает её лоб, отыскивает нужное

место, набирает в грудь воздуха, размахивается, бьёт. Звук выходит глухой и мягкий. Телка,

вздрогнув, остаётся на ногах, пятится, очумело мотая головой, глядя на заботливого хозяина с

топором.

– Да бей ты сильнее! – вдруг не выдерживает Роман, исказившись от жалости.

Матвей бьёт ещё раз, уже основательней. Тёлка обрушивается на землю. Никита падает на

колено, режет горло. Яркая, почти бурая кровь с пеной хлещет из прорезанной щели. Матвей

хватает ковш, подставляет его под струю и, набрав до краёв, переливает в ведро. Но тёлка вдруг

отходит, бьётся, пытается вскочить. Матвей, бросив ковш, хватает топор и бьёт ещё. Телка

замирает, но лишь на время… Всего Матвею приходится бить пять раз.

– Вот змеёвка так змеёвка, – говорит он после очередного удара, разжигая в себе злость и

решимость, – как я с ней летом-то намучился. Гнал на ветучасток, прививку ей поставить, а она всё

в сторону да в сторону. Гоняю её, гоняю, а она постоит, отдышится, да опять в сторону. Ох, и

намаялся я тогда…

– Вот она и мстит тебе теперь, – поддерживая его, пытается шутить Никита.

Наконец по телу животного пробегает судорога. Проверяя, Матвей сильно пинает тёлку носком

сапога в хребёт.

– Всё, – заключает он.

– Замучили, – с облегчением говорит Роман.

– Это ещё что, – оправдываясь, вспоминает Матвей, – вот я видел, как один цыган кобылу

колол… Свалил её на землю, перерезал горло перочинным ножичком и сидит баночкой кровь

отчерпывает. А кобыла лежит живая и на него глазами косит, наблюдает. Меня тогда прямо ужас

взял.

– А ты не видел, как Илюха Хромой овец режет? – добавляет Никита. – Грудную клетку откроет

ножом, руку туда засунет, схватит сердце и остановит прямо рукой… Тогда, говорит, вся кровь в

мясе остаётся. А мне так с кровью-то и не нравится…

Тёлку укладывают в какое-то неестественное положение ногами вверх, подложив под лопатки

поленья, начинают снимать шкуру. Роман вспарывает кожу с ноги на грудь, надрезает сустав,

выпустив из него тёплую и прозрачную, как жидкий хрусталь, жидкость, переламывает сустав и тут

ему снова становится не по себе. Главные забойщики работают не спеша, словно привыкая к

новому качеству животного, а он торопится: только что видел тёлку на ногах и вот вместо одной из

этих ног – белый сустав. Многие мужики любят работать медленно и основательно, но одно дело,

когда они, скажем, плотничают и совсем другое – когда забивают животину. Последняя

медлительность чем-то похожа на нехотение, на не радость от дела – на вину.

Уже помогая разделывать тушу, Роман всё не может забыть, как Матвей сказал, что с

удовольствием зарезал бы того гада, который кормил трупами свиней. Но в этом-то забое Матвей

не более решителен, чем Багров. Что же, выходит, убить человека ему проще, чем тёлку? «А мне

было бы как? Я бы смог? – вдруг задумывается Роман, тут же удивляясь сам себе. – Зачем

спрашивать себя о таком? Где и когда это может пригодиться?» Врасплох застигнутый

неожиданными вопросами, Роман на какие-то секунды замирает в полунаклоне. Потом, распрямив

спину и глядя вдаль на хмурые сегодня сопки, стоит с ножом в окровавленной руке. «Господи, да о

чём это я? – думает он. – Ведь я же Справедливый!» И, как обычно, от осознания своего

настоящего имени, он чувствует полную самодостаточность души и скрип невидимой крахмальной,

рыцарской рубашки на плечах.

Всё это время Катерина, так решительно подбодрявшая мужиков, сидит, не высовываясь, в

доме. Уже с утра она ходила по дворам, отворачиваясь в сторону, чтобы не увидеть случайно свою

любимую пеструху Юльку.

Во время разделки туши к Никите с какими-то вопросами приходит его жена Анна, но он, не

дослушав, рассерженно прогоняет её.

После тёлки забойщики отправляются к Багровым забивать бычка. Остаётся треть дела, и пора

уж подумать о столе. Теперь, пока мужчины забивают бычка, женщины – Катерина и Анна –

должны нажарить свежего мяса в доме Матвеевых.

Бычок Никиты, с утра привязанный за рога к забору, не кормлен и не поен. Его решают вывести

в огород, чтобы потом ближе носить мясо. Проходя мимо только что напоенной коровы, жующей

сено у кормушки, оголодавший бычок выхватывает пучок, рассыпая сухие травинки. От сена он

уходить не хочет, упирается и его выталкивают и вытягивают за рога минуты две, но ударить или

даже слегка шлёпнуть почему-то никто не смеет. Все знают – сейчас его ударят топором.

Когда бычок, наконец, оказывается в огороде, то, к радости Романа, у Никиты не оказывается

под рукой ведра и ковшика. Роман вызывается всё это принести, надеясь пропустить удар обухом.

Он специально ходит дольше необходимого, а, вернувшись, видит, что оба забойщика вполне

317

спокойно ждут его. Да и то верно – ведро нужно сразу после удара. Матвей, держащий вожжи,

увидев Романа, кивает Никите на топор:

– Давай…

– Нет уж, ты давай, – говорит Никита, забирая вожжи и тут же придумывает оправдательное

правило, – своего бить не положено. Видишь, как ты свою-то неудачно бил.

– Бей резче и не жалей, – советует Роман Матвею, взявшемуся за топор.

В то мгновение, когда раздаётся удар, Роман отворачивается в сторону. Бычок падает. Никита

режет горло, матеря нож, который почему-то вдруг кажется ему тупым. Однако в этот раз всё

происходит удачней и быстрее. Так же и с остальной работой. Когда шкура оказывается уже

полностью снятой и туша лежит голая и красная, Матвей разгибается, разминая спину.

– Только хотел спросить тебя, придёт ли Нина на жарёху, – говорит он Роману, – а она вон…

Тоже выпрямившись, Роман видит через невысокий заборчик жену, которая идёт по дороге, катя

поскрипывающую коляску с дочкой. Увидев мужчин в огороде Багровых, она удивлённо

приостанавливается и потом идёт к их воротам.

– Нина, не ходи сюда! – кричит Роман. – К тётке Катерине иди!

– Да нет, мы просто гуляем, – отвечает та, видимо, чего-то не расслышав, и уже собирается

открыть ворота.

– Я же сказал: иди к Матвеевым! – сам не понимая своего раздражения, орёт Роман. – Нечего

тебе тут делать! Мы скоро тоже туда придём.

Смугляна, обиженная его криком, разворачивает коляску.

– Чего ты так? – спрашивает Никита. – Ну и пусть бы подошла.

– А зачем это надо?

– Да вообще-то оно, конечно, – охотно соглашается Никита.

Закончив дело, забойщики идут к Матвеевым. Там уже всё готово: сварено и поджарено. Стол

накрыт, и женщины, не теряя времени, скоблят кишки и брюшину.

Оголодавшие мужчины садятся за стол и только тут, в окружении женщин да ещё выпив по

стопке, чувствуют вдруг настоящее освобождение. Сегодня один глоток выпивает даже Матвей.

Тяжелый день позади. Начинаются разговоры. Матвей и Никита хвалят Романа за то, что он умеет

ловко снимать шкуру, не оставляя на ней сорочины и, главное, без порезов. В ответ на это Романа

подмывает шутя зацепить их, что, мол, у них-то, старых забойщиков, сегодня не всё выходило,

нопри женщинах этого, пожалуй, делать нельзя.

ГЛАВА СОРОК СЕДЬМАЯ

Холодный мир

Как ни надоели за лето карачаевцы, а без них и вовсе уныло. Вторая половина дома, ещё

недавно гудящая всяческой жизнью, теперь кажется куда более пустым, гулким пространством,

чем была до гостей. Мерцаловы вновь чувствуют себя, как на безлюдной верхушке мира: до села

прозрачный километр, до мира – голубая рябь в телевизоре.

Летние дождевые разводы на обоях в виду предстоящей зимы напоминают о необходимости

ремонта стен. Длинный столовый нож, наугад сунутый между брусьями с внешней стороны дома

свободно пройдя сквозь стену, упирается в плиту сухой штукатурки. Оказывается, дом даже не

проконопачен, как следует. Вата кучками лежит там да там, а между ними пустые щели. Вот и

натопи такой дом, дырявый, как сито.

Роман выпрашивает у Катерины на складах мешок пакли. Что ж, ничего страшного – это

обычная работа. Не сделали строители – сделает он. Не всегда же жить на всём готовеньком.

Лазая по лестнице вокруг всего дома и с новой точки осваиваясь в пространстве, Роман как-то

трезвей и отчётливей осознаёт, что зимой за этими стенами будет некое тёплое пятно,

единственное на обширные, холодные просторы. Вот его-то он и укрепляет, как птица своё гнездо.

Теперь между электросетями и дирекцией совхоза существует уже официальная

договорённость о помощи дежурному электрику дровами и водой. Почувствовав первый утренний

морозец, Роман идёт в дирекцию и напоминает там об этой договорённости. Потом приходит

второй раз, третий. И выходит, что уже не напоминает, а клянчит, высиживая внимание к себе в

приёмной рядом с пенсионерами, которые тоже замерзают. Выручает Матвейчик, послав ему с

одной из ремонтных бригад тэны, которые можно приколотить под каждым окном, вроде батарей

отопления. Теперь, если на улице спокойно, то в доме тепло. А вот во время ветра не спасают и

обогреватели. Сквозь проконопаченные стены дует вроде бы и меньше, зато из щелей пола несёт

так, что в комнате поднимается пыль. А как иначе, если дом стоит над землёй на деревянных

костылях и на крупном шлаке, «оформленном» дощатыми коробами в форме завалинок? Шлак не

преграда не только для воды, но и для холодного ветра. Окна в большой комнате обмерзают

матовой коркой льда, и в ясные дни там даже красиво, потому что весь объём помещения

318

заливается покойным белым светом. Выходя туда за книгой или за чем-то ещё надо одеваться, как

на улицу. Зато холодильник из этой комнаты вышел хоть куда – большой и рядом.

Не лучше и с водой. Совхозные машины возят воду только овцам на чабанские стоянки. Роман

привозит её флягой на мотоцикле до тех пор, пока в одно морозное утро не может завести

двигатель. Сколько не «лягает» ногой по рычагу стартера, сколько не подсасывает карбюратор,

уливая двигатель бензином – всё без толку. Заводить с толкача под горку не решается – если

мотоцикл не заведётся, то наверх его потом упаришься затаскивать. Так что теперь приходится

запасаться водой в более или менее тёплые дни, когда мотоцикл всё же заводится.

В ноябре без всякого предупреждения приезжает из Сетей пижонистый Матвейчик, чтобы

принять у электрика очередной квалификационный зачёт. В пустой холодной комнате связи,

прибранной Романом после отъезда карачаевцев, негде даже присесть и разложить бумаги. Нет

такого места и в квартире электрика, потому что теперь жилыми здесь остаются лишь кухня, да

спаленка. Игорь Александрович нервно осматривается, стоя у порога, извинительно здоровается с

Ниной, вышедшей с ребёнком на руках из дверей спальни, и, глядя в потолок, с отвисшей чешуёй

эмульсионной краски, задаёт удивлённому Роману простейший вопрос по электротехнике. Роман

механически отвечает, озадаченно глядя на тот же потолок.

– Будем считать, что зачёт принят, – констатирует Матвейчик, кашлянув и поправив на голове

модный меховой «пирожок».

Игорь Александрович озадачен: в сетях долго искали работника на эту подстанцию и очень

обрадовались, когда здесь нашёлся местный специалист, которому совхоз должен был помогать во

всём. А если б послали сюда своего? А если б этот свой был городским? Да он бы сдох здесь от

тоски и неустройства.

– Какие-нибудь бытовые претензии есть? – задаёт начальник формальный вопрос, чувствуя

себя при этом полным идиотом.

– Всё нормально, – отвечает Роман, ещё не оправившись от его внезапного визита, – разве

только с водой…

– Хорошо, – даже не дослушав его, кивает Игорь Александрович, – съезжу к директору,

переговорю.

Роман запоздало спохватывается: надо бы хоть чаю предложить и ему, и водителю. Только

видно, как нехорошо и неуютно здесь начальнику, как хочется ему поскорей улизнуть за порог.

Игорь Александрович и выходит-то как-то поспешно, будто извиняясь всем своим сконфуженными

видом.

– Кто это? – спрашивает Нина, глядя в окно, на уезжающий в совхоз зелёный «уазик» под

тентом.

– Мой непосредственный начальник из сетей.

– А зачем он приехал?

– Кажется, чтобы зачёт принять.

– Ну и как?

– Ты же видела – я сдал…

– Вот мне бы в институте так сдавать.

Уже через полчаса под окном снова урчит «уазик». Матвейчик, не желая на этот раз заходить в

дом, машет рукой на манер местного начальства.

– В общем, вопрос утрясён, – с каким-то накалённым раздражением, видимо, оставшимся после

бурного утрясания вопроса, сообщает он, – воду возить будут!

– А если не будут? – с невольной усмешкой спрашивает Роман.

– А если не будут – отключай напругу! И всё!

– Отключить?! Но это напряжение нужно не только начальству, но и всем.

– А иначе, как я понял, ты тут ничего не добьёшься. Пугни их хоть разок… Ну ладно, будь

здоров! Пугни – я разрешаю.

– Ну, может быть, как-нибудь потом…

Игорь Александрович впервые за всё время их знакомства, подаёт руку из машины, коротко,

фиксировано стискивает пальцами его ладонь, мол, держись, и хлопает дверцей.

Пытаясь затвердить ситуацию по правилу «куй железо, пока горячо», Роман тут же

отправляется в дирекцию. По коридору конторы своей раскачивающейся походкой по причине

круглого животика вышагивает Ураев.

– Чего тебе ещё? – грубо спрашивает он.

– Я насчёт воды.

– Наболтал про нас чего не надо, – даже с какой-то обидой выговаривает замдиректора, – воду

тебе будет завозить Батурин. Он ездит по отарам, ему как раз по дороге.

Вот это уже что-то конкретное. Домой Роман возвращается успокоенным.

На другое утро он ждёт Батурина, поставив у забора ещё одну бочку, из которой потом

перетаскает воду в дом. Но Батурина нет. После обеда, видя, что водовозки уже съезжаются в

319

гараж, Роман идёт туда и отыскивает назначенного водителя. Батурин с таким же животиком, как

Ураев, но раза в два неповоротливей замдиректора.

– Так я с сегодняшнего дня изменил маршрут, – с усмешкой, отвечает он, – я теперь объезжаю

отары в обратном порядке и к тебе мне не по пути.

«Господи, как же их много, – думает Роман, как-то не осознавая, кого он имеет в виду под

словом «их». – Ну, не будешь же их всех учить кулаками». Он просто машет рукой и уходит, ничего

не сказав.

Проснувшись утром другого дня, Роман лежит и не хочет вставать: в доме нет ни капли воды, им

уже нечем глаза размочить, нечего в чайник плеснуть. Но вставать-то надо. Надо что-то делать. Он

поднимается, ходит по кухне, заглядывает в пустую бочку и флягу и, наполняясь всё большим

раздражением, понимает, что, день, когда нужно воспользоваться советом Матвейчика, настал.

Одевшись, он большими, решительными шагами идёт под горку в дирекцию и сходу врывается

на каждодневную почти двухчасовую планёрку, большое время которой обычно занимают жалобы

и причитания самого директора о том, что никто не хочет работать.

– Ну вот что! – заявляет он там без всяких предисловий. – Если до обеда у меня в доме не будет

воды – я отключаю подстанцию.

– А мы тебя тогда выгоним, – удивлённо взглянув на него, тоже без предисловий говорит

директор.

– Не выйдет! Я не ваш работник!

– А мы напишем письмо, что вы не выполняете своих обязанностей.

– Пишите. Пока пишите, я весь совхоз заморожу! Короче, я всё сказал!

Вырвавшись в коридор, Роман почти бежит по крашеным, но вышарканным половицам вдоль

стен с голубыми облупившимися панелями. Всё! Сейчас он дойдёт до подстанции и вырубит

напругу! Хотя бы не надолго – на полчаса. Для профилактики!

На пороге он едва не сбивает с ног Борю Калганова. Передохнув, здоровается за руку.

– Кто это тебя так ошпарил? – спрашивает одноклассник.

– А-а! – снова разозлёно кричит и размахивает руками Роман. – Сколько их можно просить об

этой воде?! Отключу подстанцию, так будут знать!

– А чего ты им кланяешься? – недоумевает Боря. – Ставь пузырь, и воды у тебя будет на всю

зиму позаглаза.

– Как это?!

– А так! – говорит одноклассник, ударив кулаком в ладонь другой руки. – Съездим на Онон,

надолбим машину льда, да и всё.

Роман на какое-то время даже замирает, и тут же с хохотом хлопает Борю по плечу.

– Ну, какой же я балбес! – говорит он, уже освобождаясь от всякого раздражения. – Сам-то

почему не додумался!? Да тебе за это два пузыря!

Так они потом и делают. Большие куски чистейшего голубого ононского льда сваливают у

штакетника. Его и прикрывать не надо: недавно выпал снег и пыли нет. Проблема с водой решена.

Оказывается, зимой с этим даже проще, чем летом. Теперь каждый раз, возвращаясь в дом, Роман

прихватывает под мышку прозрачную льдину и опускает её в бочку. Лёд в тёплой комнатной воде

трескается, ещё более светлея, но тает потом целыми сутками. Железная, крашеная бочка

постоянно плачет конденсатом.

Дочке исполняется девять месяцев, она уже ползает по большой кровати, только шум стоит.

Или ухватившись за деревянные загородку, приспособленную отцом, беспорядочно переступает,

путаясь в собственных ногах. Зато на ноги вскакивает махом, почти прыжком. Если же ей удаётся

всё-таки усмирить непослушные, как бы независимы от неё самой, ножки, то она боком

передвигается вдоль своей изгороди, машет лапкой «до свидания» и качает головой, как бы говоря

«нет». Грудь сосёт плохо и, кажется, скоро совсем покончит с этим делом. Зато орёт таким басом,

который по возрасту ей совсем не полагается.

В стране в эту зиму, кажется, не происходит ничего необычного: радио и телевизор с хрипом,

рябью и мутью сообщают, что всё в ней становится ещё лучше, чем было раньше, что по всей её

территории много чего строят, вводят в строй новое жильё, заводы, железнодорожные пути, всё

выше осваивают космос. Но всё это происходит где-то там, далеко – «в стране». Единственное

событие, дошедшее до Пылёвки и взбудоражившее Романа – это весть из Лозового о том, что там

сгорела от водки Надежда Максимовна Макарова. Первый порыв Романа съездить к Серёге. Кто

ещё поддержит его, так, как может он? Но как тут уедешь, если другого электрика нет – отключится

подстанция и село останется без света и тепла.

Жизнь в Пылёвке, не смотря на пространственный простор во все стороны, оказывается ещё

более замкнутой и глухой, чем в Выберино. Никаких нитей от неё никуда не тянется. Неприятно

удивляясь себе, Роман замечает, что и детей своих, оставшихся с Голубикой, он тоже постепенно

забывает. Машка, которая постоянно перед глазами, со временем вытесняет всех.

320

На голодном Байкале душевное одиночество переносилось легче, там была пожарная часть с

кругом постоянных людей, там можно было развеяться в тайге. Здесь никакого коллектива нет, а

станешь бродить по степи, так всю округу удивишь.

Иногда утром лёжа в постели, Роман удивляется странному: почему-то ему снятся женщины,

которых он никогда не видел. Ну ладно бы ещё те, чьи фотографии до сих пор хранятся,

замаскированными под фотобумагу. Но откуда возникают совсем незнакомые? Может быть, во сне

реализуется какая-то его параллельная, возможно, более правильная жизнь, идущая где-то в

другом измерении? Может быть, уйдя тогда от Ирэн, он до этой жизни так и не дошёл, а

заблудился и бродит сейчас по какому-то случайному отвороту? Хотя с другой стороны, чего тут

сомневаться и страдать? Будь доволен тем, что есть. Есть у тебя женщина – с ней и сживайся, не

важно: любишь или нет. С ней и строй отношения на тончайшем, высочайшем душевном уровне с

чувствами-паутинками, о которых грезишь всю жизнь. А ради этого забудь все неприязни и обиды.

Жди момента, когда всё что раздражает тебя в близком человеке, перетрётся, переживётся и

сделается своим, привычным, можно сказать, родным.

Вот если бы только того же захотела и Смугляна, настроенная, напротив, на постоянную войну.

Она, похоже, устаёт уже от самих ровных отношений, взрывая их всякий раз, как только они

устанавливаются. Но почему? Ответа у Романа нет.

Нина же, и впрямь, улаживать эту жизнь не собирается. Просто у неё есть и другая, вроде как

боковая, жизнь. Подходит к концу её декретный срок, а вместе с ним и академический отпуск. Надо

лишь потерпеть – а уж в городе-то она наверстает всё! Постоянно помня о существовании своей

иной жизни, Смугляна тайно верит, что когда-нибудь эта жизнь будет состоять не из двух окон в

году, а превратится в одно сплошное радостное окно. Как это чудо случится – не известно, но

должно случиться обязательно! Не может быть такого, чтобы вся её жизнь тускло и бессобытийно

промелькнула в этой дыре! Ну, конечно, не считая нынешнего стригального сезона с мужчинами-

джигитами за стенкой. Так что надо лишь набраться терпения и ждать. Потому-то никакого покоя

этой деревенской жизни, которую всё-таки хотелось бы устроить Роману, не смотря на его ночные

фантазии, Нине не надо. Для неё мир и покой, как мостик к болоту. Если у них всё нормализуется и

устаканится, значит, никакой перспективы уже не будет.

Постоянная раздражительность жены приводит к тому, что постепенно у Романа теряется право

делать ей даже мельчайшие доброжелательные замечания. Любая попытка поправить её в каком-

либо пустяке ставится в ранг умышленного унижения и оскорбления. Делая попытки выглядеть

благоразумной, Нина соглашается иногда с тем, что у Романа, как у мужа, в принципе-то, могут

возникать кой какие замечания, вот только они должны быть сверх тактичны и сверх тонки. Роман

же вместо того, чтобы перед каждым замечанием делать получасовые словесные реверансы, по

расписанным Ниной правилам, просто надолго замолкает.

Но что же делать, как вылечить отношения? Может быть, в гости к кому-нибудь ходить, может

быть семьями дружить? Несколько раз они бывают у Калгановых, но Боря понимает дружбу только

с бутылочкой. Роману это не подходит, а Нине не нравится его жена – слишком затюканная и

совсем деревенская – в подруги она не годится.

Есть ещё молодая семья приезжих Арбузовых: Виктор преподаёт литературу в школе, а Лена,

закончившая экономический факультет, работает в бухгалтерии совхоза. Их первому ребенку уже

три года, и Лена снова беременна. Два раза побывав у них, Мерцаловы замечают в их отношениях

холодную натянутость. Объяснение оказывается простым: Виктор неравнодушен к англичанке

Ольге Борисовне. Дружба с семьёй, в которой отношения, как струна, тоже не выходит –

Арбузовым просто не до постороннего общения.


* * *

В середине февраля выдаётся несколько тёплых дней. Сидя у окна, Роман чувствует, как

впервые в этом году, его плечо пригревает солнышко. И это ласковое тепло, пробуждая в комнате

какой-то знакомый запах, уносит в детство, в то весеннее время, когда в окнах вытаскивают вторые

рамы. За зиму люди привыкают к более отдалённому и глухому миру за окнами, а, вынув вторые

рамы, воспринимают его откровенней и ближе. От яркого света, кажется, и сам дом становится

просторней. Подоконник, освобождённый от рамы, оказывается непривычно широким и

необыкновенно чистым, потому что вся пыль, скопившаяся за зиму, вытерта мамой. И радостно

уже от того, что теперь у окна можно сидеть, свободно положив руки на подоконник. А ведь

внешние рамы ещё и открываются! Щёлкнул блестящими шпингалетами, распахнул створки и мир

уже щедрым потоком входит в избу, вместе со свежестью травы, дурманом цветущей черемухи

или, если рамы вытащены очень рано, то ещё и ароматом какой-то необычно пахучей весенней

земли, размываемой ручьями от талого снега.

Плавая в нахлынувших ощущениях, Роман невольно наблюдает за Машкой, которая, ковыляя и

заваливаясь там да там, расхаживает по ограде. Через месяц ей исполнится годик, а она топает

уже почти два месяца. Смугляна, посматривая за Машкой со стороны, щёлкает семечки. Дочка

321

подходит к самому окну (завалинка в этом месте невысокая) и Роман, чтобы наблюдать за ней

незаметно, задёргивает тюлевую занавеску. Но дочка, видимо, увидевшая его раньше, подходит и,

уткнувшись в стекло, пристально всматривается сквозь тюль. Роман вплотную видит её

любопытную мордашку, оставаясь невидимым для неё. А ведь по сути-то таким стеклом

отстранённости разделены все люди. Вот и дочка растёт уже сама по себе, уже в некотором

отрыве от тебя. Принято думать, что родители, видя свежее личико своего ребёнка, перестают

страдать о своих морщинах, как бы духовно перетекая в ребёнка. «Вот отраженье старости моей»,

– так сказал об этом Шекспир. Однако в чём это перетекание? Уже сейчас Машкин мир совсем

другой. В её воспоминаниях о детстве, возможно, останется вот эта ограда с серой выветренной

травой, или вон те занозистые доски, по которым она только что лазала. А у него в памяти другие

детали. Например, то же ощущение солнечного тепла, сквозь одинарные рамы. Но, пожалуй, даже

если бы она росла в том доме, в котором вырос он, то и тогда их впечатления были бы различны.

Как же тогда дети могут быть твоим продолжением? Они совсем другие и фактически никакого

ощущения привязанности к этому миру не дают, если только не обманывать себя в этом

специально.

Человек, наверное, никогда не найдёт точного ответа на вопрос: в чём смысл жизни? Бога люди

придумывают лишь для того, чтобы как-то более или менее ровно обустроиться в жизни.

Очевидно, и со смыслом так же. Смысла нет, но задача состоит в том, чтобы убедить себя, что он

есть. И тут легче всего дураку. Ему обманывать себя не надо – он и так поверит во что угодно.

Умный понимает, что смысла нет и страдает от этой всеобщей бессмысленности. Мудрый же,

спокойно принимая бессмысленность, просто забывает о ней. Или обманывает себя по мудрому, то

есть, так, что и сам не замечает своего обмана.

Дети же – это как раз очень удобный довод для обмана в смысле жизни. Мысль, что многое из

тебя переходит детям, убаюкивает, позволяет без лишних душевных ступенек переходить из

возраста в возраст, из состояния в состояние. Людей, не воспринимающих жизнь по большому

счёту, это устраивает вполне. А по большому счёту все мы в этом мире одиноки. «Одинока со мной

и Нина, – думает Роман, – только она считает, что её спасение от одиночества – это ребёнок. Но я-

то знаю, что не спасение и это».

Одиночество, одиночество… Не его ли ярко и пронзительно осознаёт Серёга Макаров, когда

плачет, напившись?

Нельзя быть счастливым с тем, кого не любишь. Вот если бы уметь с самого начала натыкаться,

на самого нужного тебе человека. Как это здорово жить потом с ним долго, жить одной жизнью,

имея общие воспоминания, чувствовать, что всё твоё тут же находит отклик в нём. Вот-вот именно

такой-то человек и нужен – тот, в котором всегда можно найти отзвук себя. Но может быть и это

желание от не принципиального отношения к жизни? Может быть, это тоже способ затереть

истинный смысл? Зачем связывать своё счастье с каким-то откликом в другом? Зачем всё время

навязываться кому-то одному или многим? Не проще ли, не истинней ли, жить для себя самого?

Будешь счастлив сам, и другим уже от твоего счастья будет уютно рядом с тобой. Может быть,

именно стремление-то к личному счастью, и есть самая важная общественная обязанность

человека? Путь даже если это, можно сказать, совсем не по-советски.

Люди, может быть, только для того и рождаются, чтобы понять для чего они рождаются, для

чего живут, почему умрут. Может быть, в поиске этих ответов и есть суть человеческой жизни?

Остальное же: дела, разные социальные поступки – это всего лишь инструменты для получения

ответов.

Конечно же, если в этой жизни быть, значит жить в ней по большому счёту. Если размышлять о

чём-то, так оперировать крупными категориями. А все крупные категории где-то в высоте, на

уровне сути слиты в одно. Думая о любви, обязательно думаешь о смерти и продолжении рода.

Думая о продолжении рода, не обойдёшь любви и смерти. Думая о любви, забываешь об

одиночестве, потому что только в любви перестаёшь быть одиноким. Всё это – корни единого

жизненного ствола, который имеет шумную листву обыденных событий. И думать об этом, конечно

же, надо, потому что не думать не получается.

ГЛАВА СОРОК ВОСЬМАЯ

Вся правда о мужиках

В конце февраля в ветреный, сквознячный день к подстанции на своем «уазике» – игрушечном

грузовичке подкатывает Ураев.

– В общем, так, – сходу сообщает он Роману, вышедшему в наскоро накинутой куртке, –

подселим к вам соседей…

– А, может быть, лучше в гостиницу? – тут же угрюмо упирается Роман. – Я больше убирать не

собираюсь. Насвинячат тут опять…

322

– Эти не насвинячат, – с усмешкой замечает Ураев, – наоборот всё обиходят, даже стены

побелят. .

Роман мысленно уносится в другую половину дома, пытается представить там карачаевцев,

которые белят стены и не может ничего понять – не вяжется это с воспоминаниями о гостях.

– Как это побелят?!

– Да так, – снисходительно говорит замдиректора: ему даже жаль быстро раскрывать эту

сильную и главную новость, и потому он выдаёт её скупо, с паузами. – Это ж – бабы… Четверо

баб… Телефонистки из города… На сакман приедут.

Конечно, после этого ему стоило бы сделать ещё одну паузу и полюбоваться реакцией Романа,

но отработанный приём убеждения – сказать и тут же оборвать разговор, как будто соглашение

достигнуто, срабатывает автоматически. Ураев хлопает дверцей, и его лёгкую машинку с

отпущенными тормозами уносит ветром под горку. Роман видит задний борт машинки с большим

белым номером, вихляющее восьмеркой правое колесо, чешет затылок… «Эх, колесо, колесо,

докатишься ли ты до Пылёвки?» Да, конечно же, докатится, конечно же, доедет. И не только до

Пылёвки. Оно доедет куда хошь. А если и отвалится, так не беда. Привезут из совхозного МТС

новое колесо и прикрутят…».

Внезапно разволновавшись, Роман, смотрит в вышину, где ветер гонит куда-то пару сухих

предвесенних облаков, разлохмаченных, как тряпки. Не хуже, впрочем, и нижний поток, лижущий

землю – сороку, которая пытается его пересечь, как течением уносит далеко в сторону. Ну а как же

тут без сороки? Новость-то не простая. Что-то нынче в этой жизни произойдёт… Были же разные

сны…

– Чего это он приезжал? – спрашивает Нина, наблюдавшая за переговорами в окно.

Сегодня она стряпает чего-то к обеду, замешивая тесто на блёклой клеёнке, посыпанной мукой.

Деревянный стол, стоящий перед окном, поскрипывает в такт её движениям.

– Да так, новость одну привёз, – говорит Роман и замолкает, решив разыграть её по тому же

сценарию, на котором попался сам, тем более, что ему-то можно и не спешить.

Потом он медленно снимает ботинки, цепляет куртку на гвоздь у дверей. Хотя, конечно, тянуть с

новостями при таком их дефиците – это уже издевательство. Стол под толчками Нины скрипит

теперь чаще и визгливей.

– Ну и что за новость? – почти рассерженно спрашивает она.

– Да-а, – как бы отмахиваясь, отвечает Роман, – снова лишние заботы. Гостей за стенку

заселяют.

Скрип исчезает. Смугляна оборачивается с улыбкой, которую вообще-то ей следовало бы

скрыть. Её руки и кончик смуглого носа в муке. Несмотря на то, что Нина снова на шестом месяце

беременности, она всё равно ждёт нового мира, который, как она думала, будет в городе, а мир,

оказывается, сам придвинулся сюда.

– Ой, да мы уж и забыли что такое соседи! – блестя своими чёрными глазами, говорит жена. – И

когда же они приедут?

Понятно, что и для неё соседи – это мужики. Наверняка и перед её глазами сейчас мысленно

возникают живописные карачаевцы-орлы.

– Уже сегодня, как я понял, – отвечает Роман, понимая, что прямо уточнить, кто будущие

жильцы, она не решится, – в этот раз соседи не то, что в прошлый раз…

– То есть?

– Ураев пообещал, что они даже стены побелят.

– Вот это да! – восклицает Смугляна, тоже представляя что-то несусветное. – Оказывается,

бывают и такие молодцы!

– Молодицы, – с улыбкой поправляет Роман. – Четыре телефонистки из города на сакман

приезжают…

Они ещё стоят друг перед другом улыбаясь, но огорчение уже просто гнёт улыбку Нины. Да тут

уж хотя бы равнодушие удержать.

– Ну так и хорошо, что побелят, – произносит она, отворачиваясь, вздыхает незаметно от мужа и

продолжает скучно, с протяжным поскрипыванием стола, месить тесто.

Роман не решается ни на реплику, ни на усмешку. Одно лишнее слово, и её нервного взрыва не

миновать. Только потом, объясняя его причину, она наплетёт кучу всякой чепухи.

Баб-сакманщиц, а точнее молоденьких городских девчонок вместе с их яркими сумками,

обнажено полосатыми совхозными матрасами и разобранными панцирными кроватями, уже

знакомыми по карачаевцам, привозят под вечер на тракторной тележке.

Издалека услышав тарахтение приближающегося «Белоруса», Роман выходит на крыльцо. Трое

пассажирок, соблюдая технику безопасности, как курочки сидят на корточках, вцепившись

пальцами в низкие борта, забрызганные грязью и навозом, а одна стоит, упористо расставив ноги.

Совхозный тракторист Баир, бурят средних лет, показывает ей из кабины кулак, как видно уже не в

первый раз, но пассажирка его даже не видит, как будто тележка едет сама по себе. Баиру,

323

наверное, уже вконец перематерившемуся за дорогу, остаётся лишь осторожно и медленно везти

её на этом постаменте с колёсами.

На холмистую степь, на подстанцию, и на высокого блондинистого мужика, без шапки стоящего

на крыльце, эта девчонка смотрит свысока, по-королевски надменно и с каким-то абсолютным

вызовом всему на свете. И изнутри Романа вдруг даже неожиданно для него самого с

подначиванием прорывается что-то старое: «Ну, дава-ай, дава-ай, поглядим, что дальше будет. .»

Ну, уж таких-то гостей почему бы и не встретить? Девчонки называют свои имена, Роман

запоминает только одно – Зинка. Зинка круглолица, с большими, широкими, почти вылупленными

светло-зелёными глазищами и шикарными пушистыми бровями. Всё остальное у неё тоже

большое и кругло-полукруглое. Помогая девчонкам пристёгивать спинки кроватей к панцирным

сеткам, Роман уже вблизи, без куртки, видит её вольную решительную грудь, основательные и

даже на вид скрипучие бедра, обтянутые узкими брюками, и воспринимает всё это тоже как вызов.

Господи, а своими убийственными глазами она бы уж лучше не зыркала! Уж какое-то очень

особенное впечатление идёт от неё. Впечатление слишком предметное и предельно откровенное.

Закончив с кроватями, Роман уже с каким-то суетливым, метущимся состоянием души идёт на

подстанцию к оборудованию, а, возвращаясь оттуда минут через десять, бросает взгляд на окно

заселённой половины и вдруг видит там мелькнувшую голую грудь переодевающейся Зинки.

Сердце его оторопело останавливается, а кровь с разгону бухает в него, как в стенку, тупым

кулаком. И движение тяжёлой груди с яркими коричневыми сосками, качнувшейся при наклоне в

одну (даже точно можно сказать – в правую) сторону, продолжительностью в какою-то долю

секунды, как живая фотография врезается в коллекцию его впечатлений, может быть, навсегда. И

надо ж было увидеть это сегодня! Ведь он из-за этой Зинки и так уже ничего не соображает! Для

одного дня – это полный перебор! Разбуженная похоть снова взвивается на дыбы. Долго же она

спала, убаюканная, заглаженная привычной женщиной рядом.

Автоматически выйдя из опасной зоны под окном, Роман почти убито наваливается на

штакетник. Он ещё и психологически не освоился с ожившей, обычно пустующей половиной дома,

а там уже такое! Каждый день по десять раз проходить мимо этого окна и ни разу в него не

взглянуть, а тут взглянуть и увидеть такое!

Домой входить не хочется. Роман заторможенно и скованно ковыряется в ограде, прибирает

доски, сгребает граблями щепки, оставшиеся после колки дров, кидая взгляды в отделённый

штакетником соседний двор, где лежат дрова, привезённые тем же рейсом на тракторной тележке.

Зинка, словно вытянутая из дома этими взглядами, появляется в одном свитере, набирает в охапку

несколько мелких полешков, а, уходя, жеманно машет ручкой. После того сфотографированного

видения в окне уже и одетое её тело плавит восковым томлением. Как хорошо, наверное, быть

старым да пресыщенным! А что делать, если кровь как бензин? Конечно, с возмужанием Роману

должны были бы нравиться всё более умные и одухотворённые женщины, а ему всё равно

нравятся такие. В принципе он ничего не имеет против умных и одухотворённых, но они, в

основном хрупки и болезненны, как Нина. А он, видимо, всё же не эстет. Его идеал не в максимуме

красоты при минимуме плоти – плоть для него тоже красота. Да ещё какая!

Нина реагирует на его томную задумчивость в тот же вечер. Убаюкав Машку, она выходит на

крыльцо, где Роман с отсутствующим взглядом, устремленным куда-то за село и реку, не столько

щёлкает, сколько жуёт жареные семечки.

И начинает Смугляна свой разговор издалека, с какого-то странного загиба.

– А вот поклянись-ка ты мне, – вдруг просит она, – что у тебя нет никого кроме меня.

– Ну а с чего это я сегодня должен клясться в этом? – напрягаясь, спрашивает Роман.

– Поклянись, что никого у тебя нет! – теперь уже требует Нина.

– Да зачем мне клясться-то?

– А просто так, вот возьми да и поклянись…

И Роман теряется. Ну, конечно, у него никого нет. Это и так понятно. Хотя эти его сегодняшние

мысли о Зинке – означают ли они, что у него уже кто-то есть, или ещё нет?

– Да не буду я тебе ни в чём клясться! – заявляет он. – Я вообще не понимаю, почему один

человек должен полностью присваивать другого…

– Опять у тебя какой-то принцип! Ну поступись ты им! Разве ты не видишь, как я этого хочу? Ох,

да лучше б ты клятвопреступником был ради меня.

И тут Роман понимает, как легко ему, оказывается, можно выкрутиться. Какой хороший выход

она предлагает, сама же разрешая обманывать себя.

– Ну ладно, клянусь, – говорит он наконец. – Никого у меня нет.

А легче от этого на душе не становится. Хотя перед кем он виноват? Перед совестью? Перед

Богом? Как бы там ни было, но та категория перед которой он почему-то подотчётен, довольно

серьёзна, потому что на душе сразу становится смутно и некомфортно.

– Мы ведь откровенны друг с другом, правда? – вкрадчиво вплетает Смугляна, прислонившись к

его плечу и начиная какой-то новый ход.

– Конечно, – механически отвечает он.

324

– Ну так скажи тогда: ты что, влюбился, что ли? – вдруг спрашивает она, совсем другим жёстким

тоном.

Роман застывает с открытым ртом, как пойманный с поличным. Украдкой косится в сторону

второй половины дома – неужели волна, идущая от Зинки сквозь деревянные стены, через

штакетниковый палисадничек с высохшей травой, столь материальна, что заметна глазом? Но при

чём здесь «влюбился»? Неужели то, что он испытывает сейчас, называется так? Однако, надо как-

то уходить от разоблачения. А для этого лучше всего с максимальным удивлением оттопырить

губу, облепленную семечной шелухой, показав полную непричастность к обвинению. Только

удержать это выражение почему-то не выходит – оно медленно переплавляется в раскаянье, и

даже шелуха с губ тут же предательски облетает. Зинкина волна так ощутима, что скрывать её

нелепо.

– Да не-е… Тут не то, – отвечает он, словно отгоняя волны этого наваждения и от себя самого. –

Тебе, конечно, неприятно, но не обращай на это внимания. Просто кровь чуть-чуть взбунтовалась…

Это пройдёт, не волнуйся…

Ах, не волнуйся!? Нина вскакивает, оттолкнувшись от его плеча, смотрит прямо в глаза, её губы

обиженно дрожат. Кровь у него, видите ли, взбунтовалась! От неё его кровь спокойна, как вода в

бочке, а тут забродила! Заквасилась!

– Говори! – жёстко требует она.

Голубоглазый Роман с армейским прозвищем Справедливый, ростом в метр восемьдесят, сидит,

сложившись как перочинный ножик и растерянно пожимает плечами перед чёрненькой,

напористой, узкоглазой женой – а говорить-то чего? В общем – влип! Нина стоит в классической

скандальной стойке: руки в боки, ноги на ширине плеч. А обута она в резиновые калоши с алой

байковой подкладкой, в которых ходила ещё на Байкале – это почему-то даже смешно, но лучше

не смеяться. Да уж, болтанул – теперь повяжешь петли, чтобы выпутаться… Хотя в чём его вина?

Плоть придумал не он, а природа. И всем мужским, как почему-то считается, греховным, наделила

его она. Так почему же отвечать ему? А что, если взять и рассказать, наконец, жене всё о том,

какие на самом деле мужики? Выложить всё, и пусть она как хочет, так и думает. Хотя, конечно,

скандала (скандала из-за правды!) тут не миновать.

– Да ты чего? – между тем, как бы оскорблёно отвечает он. – Как я могу влюбиться? Что ты?! Ты

же знаешь, что я на это не способен.

Смугляна разряжающее выдыхает. Да глупость он, конечно, говорит, не способен он, как же…

Но в такие моменты успокаивает и глупость.

– Кстати, не Матвей ли это едет на мотоцикле? – кивает Роман в сторону МТС, где и впрямь кто-

то едет, только не на «Урале», а на «Юпитере».

Приём точь-в-точь, как с Машкой, когда она капризничает и её надо отвлечь. Нина видит этот

финт, но он всё равно сбивает её с толку. Роман поднимается и по-ураевски ускользает в гараж.

Вечером в постели Смугляна лежит рядом, как угрюмая туча, заряженная слезами,

раздражением и обидой. Её молчание надо понимать как всё то же ожидание каких-то

подробностей. Но каких? Их пока что нет. А может быть, и впрямь поведать этой женщине кое-что о

своем подлом втором мужском «я», без сомнения, примерно одинаковом для всех мужиков? Ведь

если мир един и гармоничен, то суть мужчины, должно быть понимаема и женщиной.

– А что, собственно, удивительного в том, что у меня кровь закипела? – произносит Роман,

почти физически чувствуя, как Нина превращается в тугую пружину.

И тут он впервые медленно и методично рассказывает ей почти всё, что знает о себе: о том, как

нравятся ему женщины, о том, как он с ними знакомился, как коллекционировал и фотографировал

их (не сказав, правда, где хранил и хранит фотографии), какие у него были приёмы обольщения,

кто из женщин нравился ему, когда они уже вместе жили на Байкале.

– Вечное, неразрешимое противоречие полов в том, – говорит он, – что женщине хочется от

мужчины верности, мужчине хочется многих женщин. И ни тот ни другой никогда не откажутся от

своего. В этом и состоит вся драма их отношений. Более того, это противоречие умещается даже в

одного человека, когда ему хочется свободы для себя, но он требует верности от другого.

«А ведь от Ирэн-то я всё-таки ушёл именно из-за этого, – попутно отмечает он про себя. – Но

что я говорю! В чём признаюсь! Разве положено женщине знать об этом?»

– Так что рад бы быть другим, да уж какой есть, – говорит он, наконец, решив, что его долгая

исповедь завершена. – Ты и сама видишь, как много во мне энергии жить: делать что-то, думать,

влюбляться, просто иметь женщин… Наверное, мужчине вообще свойственно проходить через

боольшее количество жизни, чем женщине.

– И что же, эту вашу энергию ничем не обуздать? – с какой-то безнадёжностью в голосе

спрашивает Смугляна.

Она, конечно, никогда не была против того, чтобы испытывать энергию многих мужчин на себе,

но чтобы таким же был и мужчина, с которым она живёт!

– Не знаю, – подумав, отвечает Роман, – наверное, ничем.

325

Но тут он вынужден лукавить. Управа на похоть – любовь. Лишь она способна выравнивать это,

как он определил, главное противоречие полов. Вот сфера, где кончается душевное одиночество.

Да только попробуй, заикнись сейчас об этом, и Нина тут же заключит: «Значит, меня-то ты не

любишь…» И уж тогда начнётся другой, более крутой виток разговора…

– Вот это да-а, – ошеломлённо шепчет Смугляна, лёжа на спине и глядя в тёмный потолок. – Да

я тебя совсем не знала. Вон ты какой… Да тебя с этой дурной энергией надо вообще в клетке

держать…

Теперь её дневная обида просто погребена обвалом неожиданной информации, которая,

впрочем, заводит и её саму. Ведь, если признаться, так это странное противоречие есть и в ней.

Она и сама не прочь иметь мужчин при верном муже. У неё такой энергии тоже хоть отбавляй.

Конечно, её возбуждение сейчас не ко времени, ведь обида ещё не израсходована, ну да ладно,

про обиду можно и забыть. Она поворачивается к мужу, её ласковые, тёплые ладони сами тянутся

к его мускулистому плечу, скользят до бёдер.

Роман удивлён её реакцией, хотя ситуация эта знакома. Нечто похожее было с Элиной (вот уж о

чём он никогда не проболтается). Хорошо, что с той ничего не вышло, но сейчас это воспоминание

придаёт ласкам Нины некий особенный грешный привкус – как тут устоять? Да и надо ли?

Что ж, соседки, если вы ещё не спите, то послушайте как скрипит самодельная рассохшаяся

деревянная кровать, хотя с беременной следует быть осторожным.

Потом они лежат на жёсткой постели, откинув одеяло, отдыхают. Близость изменяет

настроение. Может быть, сейчас просто заснуть, и всё? Ведь время уже далеко за полночь.

– Тебе было со мной хорошо? – спрашивает Нина, как бы ставя точку всему разговору: мол,

говори и рассказывай, что хочешь, но лучше меня всё равно не найти.

– Хорошо, – соглашается Роман, – но, если уж мы сегодня откровенны, то я должен сказать, что

других женщин это для меня не отменяет. Только не спеши обижаться. Попробуй всё-таки понять

суть мужской природы. Конечно, женщине она не нравится, но ведь мужчина – это завоеватель, и

именно эти его амбиции движут мир. Даже призвание своё мужчина выбирает по перспективе

наибольшей власти. Он ведь, скорее, выбирает не призвание, а форму власти, на которую

способен. Вот говорят, что искусство началось с ритуальных плясок у костра. А кто первым

заприплясывал? Мужик, конечно. Ведь это ему надо было убедить и себя, и других в своей силе, в

преимуществе над зверем. И так потом во всём… Так что искусство – это, можно сказать,

изначально мужской продукт. Не зря же все великие художники, писатели, музыканты – властители.

Причём, посильней любых правителей, потому что власти художников подчиняются умы и души

людей, живущих в разные времена. Вот, кстати, почему в этих мужских владениях женщине ничего

значительного не достичь.

– Конечно, нам и горшков на кухне хватает, – с усмешкой язвит Смугляна, но после ласк,

пожалуй, куда мягче обычного.

– А ничего обидного тут нет. Дело не в недостатке талантов у женщин. Просто женщина не

первопроходец… Или первопроходица? Видишь, даже слова такого нет. .

– Ох, даже и слова-то путного для нас нет!

– Упорством самоутверждения женщина обладает лишь в юности до полового созревания. А те,

в ком оно задерживается, не могут потом реализоваться по-женски.

– И что же нам, несчастным, делать?!

– Не создавать, не ходить в неизведанное, а интерпретировать, обогащать, обживать,

наполнять своей личностью то, что уже есть. Почему мужчины говорят о загадочной женской душе,

а вопрос о загадочной мужской душе даже не возникает? Она что, менее загадочна? А не

возникает лишь потому, что этот вопрос должен был заинтересовать женщин, а он им не интересен

– в неизвестное женщины не ходоки.

– Значит, что, наша функция вторична?

– Тут нет первичного и вторичного, потому что без одного нет другого.

– А что же, по-твоему, эмансипация?

– То, как её понимают сейчас – это полная глупость. Женщины думают, что это омужичивание.

Чем это мы, мол, хуже мужиков в том или ином деле? Но мир-то и так уже движется с мужским

креном – возможно, потому он и не совершенен. Женщине надо свой край выправлять, а она в

мужской огород лезет. Ей надо активнее самоутверждаться в женском, а не в мужском. Все думают,

что мир изменяется лишь мужскими качествами, а он между тем способен гнуться и ломаться и от

таких женских качеств, как нежность, ласка, податливость. Созидающей силой обладает любое

качество. Как раз таких-то, женских, изменений миру и не достаёт. Мир должен быть полноценно

объяснён не только по-мужски, но и по-женски. Вот тогда и будет гармония, которая даст толчок

общему развитию Человечества.

– Эх, куда тебя занесло! Ты это о чём?

– Ну вот, например, не может Человек (я имею Человек в целом) охватить своим перекошенным

рассудком, что такое бесконечность, и потому конечен. Ведь то, что не одолено умом, не одолеешь

и на деле.

326

– Да уж, – даже с какой-то горделивой иронией замечает Смугляна, – вот как нас не хватает.

Мир без нас совсем запущен.

– Конечно. А неправильное понимание эмансипации это усугубляет. И результаты есть. Один из

них как раз в том, что женщина уже не способна принять полигамность мужчины, данную ему

природой. У неё от этого почему-то самолюбие страдает. Хотя, по сути-то она должна бы гордиться

принадлежностью достойному мужчине, который владеет многими способностями, возможностями,

женщинами. Ведь гордимся же мы родиной лишь за то, что она у нас есть. И не страдаем, что

каждый из нас у неё не один.

– Ну ты и сравнил! – невольно смеётся Нина. – Заносит тебя, однако. Но вот что значит

«достойному мужчине»? Где они, достойные? Принадлежать таким мужчинам, какие они сейчас –

это же самим позориться…

– Но ведь они такие, потому что их женщины затюкали.

– О, так, выходит, для того, чтобы нам реализоваться чисто по-женски, надо сначала состряпать

этого сильного мужика вместе, с так дорогой для него полигамностью, и поставить над собой?

Неплохо придумано!

– Смешно, но, кажется, это так и есть, – и сам чуть озадаченно произносит Роман. – Только

женское самолюбие не допустит этого. А зря. Ведь пока женщина не сделает себе хорошего

мужика (если уж дело так обстоит), то и самой счастья не видать. Это похоже на абсурд, но нам

следовало бы забыть про это пресловутое равенство и сообща восстановить справедливое,

естественное неравенство, установленное природой на физиологическом уровне. Сообща, потому

что неравенство это особенное. За ним нет гордыни превосходства с одной стороны, и нет чувства

униженности с другой. Это неравенство правильного, гармоничного союза.

Некоторое время они лежат молча на спине, глядя в потолок, и будь потолок прозрачен, то

видели бы сейчас высокое чёрное небо, не то усыпанное звёздами, не то истыканное

разнокалиберными иголками. Стоиот подстанция на отшибе в километре от Пылёвки, и на ней в

одной половине дома лежат Мерцаловы с маленькой, спокойно посапывающей Машкой, а в другой

– городские девчонки-сакманщицы, среди которых Зинка, которая видит на новом месте девятый

сон, несмотря на то, что сегодня своей крутой плотью и светло-зелёными, вечно весенними

глазами взорвала унылую жизнь семьи сельского электрика.

Удивительно, что сегодня от банальной семейной ссоры Мерцаловым удаётся взмыть в такие

глобальные рассуждения.

– Наверное, зря я сегодня так растрепался, – раздумывая, произносит Роман. – Зачем женщине

знать мужские представления, которые она всё равно переиначит по-своему? Мужчина на самом

деле таков, каким он женщине не нужен. Не зря же она так настырно поёт: «стань таким, как я

хочу». Так не проще ли мужику, оставаясь самим собой, давать ей лишь удобное представление о

себе, а не напрягать правдой о своей природе, которую женщина органически не может принять?

– Нет уж, начал, так не съезжай, – просит Смугляна из темноты. – Вот, например, давай-ка

подробнее про эту самую полигамность. Так и быть, я уж потерплю. Как ты её понимаешь?

Некоторое время Роман лежит, раздумывая.

– Ну что ж, – говорит он. – Почему бы и не поговорить откровенно? Ведь люди заврались уже

так, что дальше некуда. А всё потому, что очень далеко оторвались от естества. Вот смотри: что

сделала наша мудрая природа, главная задача которой всегда состояла в непрерывном развитии

жизни в целом и человеческого рода в частности? Она изобрела простой механизм, разделив всех

людей на два вида существ, наделив их разными внешними и внутренними различиями, которые

вызывают в нас невероятное любопытство и сексуальное притяжение. Задумайся: что такое, по

сути, сексуальность? Ну, вот есть у противоположного пола какие-то формы: выпуклости и

впадины, которых нет у тебя… Ну и что? Да похожих форм в природе хоть отбавляй… Но почему-

то эти формы, если они у другого человека, создают особое волнение! И прёт нас друг к другу из-за

этого неудержимо. Ну прямо чертовщина какая-то! Однако из этой нашей разницы, заданной

природой, прямо и логично вытекают другие естественные представления. Поскольку женщина

способна продолжить жизнь только через одного мужчину, то есть, если она может вынашивать

ребёнка лишь от одного самца (пусть даже заблуждаясь иногда в понимании от кого именно), от

самца, который позаботится о ней и о ребёнке, то её природа моногамна. То есть в ней заложено

стремление к одному мужчине. Но поскольку мужчине дана возможность продолжать жизнь

одновременно через нескольких женщин, о которых он, соответственно, тоже обязан заботиться, то

его природа полигамна. То есть, ему положено стремиться ко многим женщинам. И это его

стремление, кстати, есть проявление запаса прочности общего развития, с которым всегда

действует природа.

– Но ведь всё это на уровне инстинктов, – замечает Нина.

– Конечно. А чем плохи инстинкты? Без инстинктов нас просто бы не было. Это наша основа. По

сути-то, всё, установленное на уровне инстинктов, должно было плавно и, можно сказать, прямо

пропорционально перейти в сферу чувств (разве не инстинкты – основа чувств?), а потом логично

оформиться в естественные нормы морали. Но этого не произошло.

327

– В том-то и дело, – вставляет Смугляна. – А почему?

– Да, видно, потому, что главный грех людей – это гордыня. Гордыня тем, чего нет у других

живых существ – разумом. Человек сказал себе: «Если уж я такой умный, то должен подальше

уйти от дикой природы и не должен жить инстинктами. Я должен быть выше, чище, справедливей.

Мне нужны другие правила». И потом, создавая их, он шёл не от своего естества, а от ума. Так и

были придуманы принципы свободы, равенства, братства и прочей чепухи, которые автоматически

стали принципами отношений между мужчиной и женщиной. Заметь, однако, что эти принципы

никогда ещё не были достигнуты, хотя провозглашаются на каждом шагу. Мудрые, можно сказать,

инстинктивные закономерности природы, не требующие никакого анализа, мы заменили

понятиями: «честно – не честно», «справедливо – не справедливо», «правильно – не правильно»,

«осудят – не осудят», ну и так далее, создав тем самым нашу мораль, которая на самом-то деле

похожа на своеобразную систему принятой лжи. А плоды всего этого – то, как мы сейчас живём:

лживо, подло, неискренне, постоянно обманывая друг друга. Да и как наша мораль может быть не

ложной, если она у нас общая? Мы же (я уже говорил об этом) по своей сути разные существа. Мы

по-разному всё видим и чувствуем, по-разному переживаем, получаем разные удовольствия. Мы

живём по разным физиологическим и психологическим законам. Даже то единство и удовольствие,

которое мы только что испытали с тобой, испытано нами по-разному. Поэтому одно существо

просто не может жить по законам и ощущениям другого. У нас разное строение и даже разные

органы! Сама структура наших чувств разная, потому что иначе гармонии не выходит. А мораль

при этом почему-то одинаковая. Ты подумай: туалеты раздельные – «М» и «Ж» называются, а

мораль общая! Будь у нас общий туалет, то это был бы, конечно, полный бардак. Зато этот бардак

присутствует в нашей общей морали, потому что женщина в таком случае пытается добиваться и

испытывать мужское, а мужчина, стараясь иной раз угодить женщине, подстраивается под её

психологию и все её требования. А ведь если бы мы строили мораль от естества, если бы и

дальше логично следовали природе и инстинктам, то нам всегда было бы понятно, что полагается

одному полу, а что полагается другому. Надо просто принять естественное распределение

функций: мужчина – берёт, женщина – отдаётся; мужчина – выбирает, женщина – привлекает;

мужчина – владеет, женщина – принадлежит. Ну и так далее. Надо понять, что в отношениях полов

есть мужское и есть женское, и никогда не путать этого. А вот по нынешним представлениям нам

всем можно всё и всё сразу. «Всё смешалось в доме Облонских». Вот откуда вся ложь и путаница.

Вот потому-то женщина и возмущается: «Почему это мужик может иметь двух женщин, а я не могу

иметь двух мужчин? Чем я хуже?» Или, напротив: «Если я могу любить одного, не желая другого,

то почему он, скотина, смотрит, то на одну, то на другую?» Мужчина же подавлен: «Какой же я

козёл! Ведь я же люблю и уважаю свою женщину, а мои глаза всё равно выворачивает на

сторону… Как же я подл и несовершенен! Не уйти ли мне в монастырь, чтобы стать там отцом

Сергием и палец потом себе отрубить, или, не уходя никуда, хотя бы инфаркт заработать?»

– Удивительно, – словно отвлекшись от темы, говорит Смугляна, – откуда в тебе вдруг такие

мысли? Ведь всё это надо было когда-то обдумать. А я от тебя даже намёком ничего подобного не

слышала.

– А я специально-то об этом и не задумывался. Думал, конечно, о многом и о разном, только в

эту сторону никогда мысли не направлял. Честно сказать, я это открытие прямо сейчас и делаю.

– Понятно. Ну, так а в чём же, как ты считаешь, отличие сути наших чувств? – спрашивает Нина.

– А я об этом уже однажды говорил. Это было, кажется, после того, как я купил дом в Выберино

и вернулся в город. Ну, да, точно. Ты тогда ещё про этого гостя рассказывала, который ночевал у

нас в комнате на полу. Я, помню, тогда и сказал, что женщина, находясь в любви, кристаллизуется

в своём лучшем состоянии. То есть, любовь женщины цельная, как кристалл или как слиток.

Поэтому женщина умеет полностью переключается с одного мужчины на другого. Тот, кого она

разлюбила, уже не значим для неё. Ну, можно там с ним ещё просто поболтать, кофе под зонтиком

почмокать, типа «мы с тобой друзья». А для души-то он уже безвкусен. Ведь это же так?

– Ну-у, – задумчиво тянет Нина, думая, что, наверное, объективно-то он прав, если только речь

идёт исключительно о настоящей, сильной любви. – Значит, любовь женщины как слиток? А

любовь мужчины?

– А любовь мужчины слоёная, как сердечник в трансформаторе. Мужчина способен, не

отключаясь от одной, любить и другую. Общий эффект от этого только сильнее – больше чувства

достаётся всем «пластинам», если, конечно, их число в рамках разумного.

– Ну, ты тоже, нашёл сравнение: трансформатор, пластины… Хоть бы сказал что-нибудь вроде

кусочка слюды, что ли…

– Причём тут слюда, если у трансформатора от количества этих пластин мощность зависит?

Вон почитай по электротехнике.

– Да уж, мне только электротехники и не хватало! А в рамках разумного это, по-твоему, сколько?

– У каждого, наверное, по-своему. Но я думаю: две или три.

– А мужчин – однолюбов, ты считаешь, нет вообще?

– Им не положено быть по законам природы. Хотя некоторые пытаются себя такими считать.

328

– Зачем?

– Так всё для того же. Для того, чтобы женщине своей угодить, которая принуждает его быть

похожим на себя. Однако, суть мужика, в любом случае, остаётся той же. В системе принятой лжи,

которая корёжит нас, как ржавчина вообще придумана масса ложных понятий. В том числе и

понятие «однолюб». Впрочем, понятия-то, может быть, и правильные, да только опять же не точно

распределены по полам. Например, понятие «однолюб», а ещё лучше «однолюбка», – это женское

качество. Мужчину же уместней назвать «многолюбом». Понятие «измена» в первую очередь

применимо к женщинам, да и то лишь в том случае, если она оказывает предпочтение другому,

любя первого. То есть, когда она изменяет чувству. Если же чувства нет, то и это не измена.

Мужчина же может полюбить вторую женщину, любя первую, и если его чувство к первой от этого

лишь усиливается, то это не измена. А вот если чувство к ней при этом исчезает, значит, изменяет

и он.

– Похоже, что ты изобретаешь какие-то собственные моральные правила. Уж чего только люди

не додумывались изобретать, но вот чтобы придумывать новую мораль… Прям второй Иисус

Христос. И как же будет называться твоя мораль? Наверное, в честь тебя – «Мерцаловская»?

– В том-то и дело, что мой предшественник Иисус Христос кое в чём перемудрил, – с улыбкой,

подыгрывая ей, говорит Роман. – Собственно он-то и был тем первым гордецом, который надумал

мораль от ума, можно сказать, от собственного романтизма. То есть, совершенно не логично и не

научно. А его впечатлительные апостолы насочиняли десятки красивых притч, создав основы этой

самой системы принятой лжи. Прочие же доверчивые последователи-овцы провозгласили

надуманное, как истину, а настоящая истина, которая всегда была и есть лишь рядом с естеством,

стала считаться ложью. Но по христианским-то заповедям жить не легко. Они же противоречат

всему естественному и нормальному. Эти заповеди и сами попы постоянно нарушают. А вот

«Мерцаловская мораль», которую я, продолжая свои рассуждения, пожалуй, и в самом деле, мог

бы сформулировать отчётливей, должна начинаться с того с чем постоянно воюет христианство: с

понимания биологического и физиологического естества и своеобразия мужчины и женщины. Ведь

это же глупо – положить всю свою жизнь для борьбы с естеством.

– А я вот слышала, что если у женщины сразу несколько мужчин, – осторожно говорит

Смугляна, опасаясь, как бы он за эту женщину не посчитал её саму, – то ей тоже от этого неплохо.

– Неплохо ровно в той мере, в какой удаётся ей заразиться мужским мировоззрением. Это как

раз и есть пример личностной каши, если можно так выразиться. Только ведь настоящего-то

счастья это ей не даёт. Ну, вроде как забрела она на соседский мужской огород, жуёт там морковку,

а морковка-то безвкусная, не душевная.

– А в чём душевное удовлетворение мужчины?

– В свободе. В свободе даже от любимой женщины. Какое-то время он может чувствовать себя

с ней как ангел на небесах, а потом вдруг обнаруживает, что и на небесах вроде чего-то не хватает.

Нет, оставлять свою любимую он не намерен, а вот добавить к ней кого-нибудь ещё – совсем не

прочь. Ну, как бы для некого подтверждения статуса мужчины. Но первую женщину он любит при

этом ещё больше. Оставить её может только мужик-баба, заражённый женским. Полноценный

мужчина никогда ничего не бросает и не оставляет. Он же по натуре завоеватель. Ему всегда

хочется к тому, что есть, присоединять что-то ещё. Ему всегда всего мало.

– Так он же распыляется!

– Ничуть! Просто его чувство способно охватить двух или трёх женщин. Он может любить их,

если только они тоже принимают принципы новой морали. Если же эти женщины остаются в

системе ложных представлений, то тогда отношения съедаются ссорами и скандалами.

– Но ведь женщинам-то это обидно!

– Обидно в силу амбиций, заимствованных у мужчины, когда женщина тоже стремится владеть.

А ей по природе свойственно не владеть, а принадлежать и отдаваться. И ничего обидного в этом

нет, потому что принадлежать и отдаваться – это не меньшее умение, чем владеть и брать.

– А я думаю, – не соглашается Смугляна, – что именно настоящий-то мужчина и способен быть

однолюбом.

– Да? А женщина не задумывается над тем, что если у неё есть этот настоящий мужчина,

значит он её выбрал? Если выбрал, значит, он умеет выбирать. И это умение уже не забывается.

Тем более, что оно изначально дано ему природой. А если оно в нём есть, значит, постоянно

должно иметь какой-то выход.

– Но разве нет мужчин, которым выбор уже не нужен?

– Есть. Я видел. Трусит себе по жизни такой мужичок, запряженный в повозку, а кобылки под

носом шнырь да шнырь. А у него, забитого, от невозможности осуществлять программу природы

уже и глаза тускнеют, и кожа жёлтеет, и печень сдаёт, и хвост не такой лохматый. Пропадает мужик

– самой же собственной природой изъедается изнутри. Заманила его какая-то дура в оглобли, да

ещё и шоры на глаза надела. И прихлопнула в нём мужика. А при случае она ещё и верностью его

перед подругами хвастается. Сама же смотрит потом на свободных вольных жеребцов и думает:

«Эх, мне бы такого, а не моего забитого…» Вот таков портрет однолюба получается.

329

– А мой папа? – подумав, спрашивает Нина. – Ведь он однолюб. Или он, по-твоему, тоже лишь

пытается считать себя таким?

– Думаю, что да. И у него есть какие-то причины на это… Или, точнее, какие-то слабости,

вынуждающие играть эту роль.

– То есть, ты всё-таки настаиваешь, что мужчины-однолюбы не возможны в принципе?

– Ну, если у мужика полноценная мужская психология, без всякого разбавления женским, то

быть однолюбом он не может. Я бы вообще умным невестам дал такой совет: если твой жених

всерьёз клянётся всю жизнь любить только тебя, никогда не обращая внимания ни на одну другую,

то поставь его на порог и пни в его попу своей красивой туфелькой: пусть летит! Он либо врёт,

либо полубаба, уже готовый стать в оглобли.

– Ну, если природа дала вам, мужикам, функцию выбора, то что досталось нам, женщинам?

– Она дала вам умение быть выбранной. Не зря же вы всю жизнь так стараетесь быть

привлекательными. Поэтому, если мужик выбирает, то ты, напротив, научись быть выбираемой.

Будь постоянным лидером его выбора. Говорят, правда, что на самом деле всегда выбирает

женщина, так она и выбирает умением быть выбранной. Но для того, чтобы выбор (или его

иллюзия) у мужика всё-таки был, не пили ты его за то, что он иногда на сторону сворачивает.

– Но было бы лучше, – почти мечтательно произносит Смугляна, – если бы мужчина просто

любил одну, и всё.

– Ты всё о своём – любил бы, и всё тут! Независимо от того, какая она и кто?! Как бы она ни

опустилась, какой бы мегерой ни стала, он, тля и ничтожество, всё равно обязан её любить. И что

же в этом хорошего? Ну вот умеет он любить только одну. Сегодня любит тебя, а завтра говорит:

«Нет, я соседскую Гальку люблю. И только её одну. Я же однолюб. Она куда лучше тебя, потому

что у неё волосья рыжее и кудрявее». Так что женщина разумная, у которой мужик куда-то в

сторону зыркнул, скажет: «Тебе нравится кто-то ещё? Ну и ладно. Главное, что я нравиться не

перестаю». И вот она-то никогда не проиграет, оставшись без любви и внимания.

– Но ведь это же унизительно…

– Унизительно – опять же лишь с точки зрения системы принятой лжи. А по «мерцаловской

морали», как ты её определила, ничего унизительного здесь нет.

– Значит, владеть, по-твоему, может лишь мужчина?

– Конечно. Разве может настоящий мужчина принадлежать?

– И женщине нельзя сказать «мой мужчина»?

– Можно. Только она этим самым устанавливает не своё владение мужчиной, а свою

принадлежность ему. Счастливой женщина может быть, лишь принадлежа. Да и вообще,

счастливыми хоть мужчина, хоть женщина бывают лишь тогда, когда полноценно реализуют, можно

даже сказать, отдаются этим своим рассортированным функциям и не путаются в них. Ведь вся

глупость в том-то и состоит, что женщине часто не нравится, когда мужчина проявляется по-

мужски, а мужчине не нравится, когда женщина проявляется по-женски. Ну, например, в норме

женщина должна быть слабой (в этом её сила), а мужик требует, чтобы она стала сильной.

– Как ты требовал от меня на Байкале, – вставляет Нина.

– Ну да, может быть, – признаётся Роман. – И я грешен…

– Значит, все нынешнее принципы отношений между мужчиной и женщиной прочь?

– Именно так! Потому что сейчас всё совершенно искажено.

– И ты хотел бы всё это изменить?

– Я не смогу – рычагов для этого нет. Просто самому жить во лжи не хочется. Взгляни: сколько

глупости происходит из-за искажённого понимания природы полов. Это и полное непонимание друг

друга, и отсутствие душевного единства, и ревность, и убийства, и даже войны.

– Боже! – картинно восклицает Смугляна. – И от всего этого мир могла бы спасти

«Мерцаловская мораль»!?

– Могла бы. Потому что устранила бы ложь между двумя половинами Человечества. С неё-то

всё и начинается. Эта причина фундаментальна, но её можно было бы снять через уточнение

морали.

– Но ведь люди-то бывают счастливы и в рамках той морали, что есть! Есть счастливые пары,

которые доживают до золотых и серебряных свадеб.

– За то, как они до этих свадеб доживают, им на шею и вправду медали вешать надо. Только вот

что именно на самом-то деле удаётся построить какой-нибудь паре в условиях системы принятой

лжи? Ну вот, предположим, перед нами серебряная свадьба и, как говорится, убелённые сединами

супруги, прожившие, как считают гости, счастливую жизнь. Давай взглянем на их счастье

непредвзято. И что же? А то, что супруга, оказывается, полжизни потратила как раз на то, чтобы её

благоверный любил её и только её одну. Для этого она всюду ловила и преследовала его. Всю

жизнь она мучилась сама и мучила мужа, добиваясь от него того, что невозможно в принципе. По

сути, она всю жизнь хотела, чтобы он перестал быть мужчиной, превратившись в её

физиологическую копию, с такими же взглядами, как у неё. Так что позади их было не счастье, а

330

тайная война полов. И, потратив всю жизнь на эту войну, она профукала то, о чём и сама не

догадывается даже сейчас, сидя за праздничным столом.

– И чего же такое она, спрашивается, профукала?

– Своё истинное счастье, какое мог дать ей мужчина. Ведь одно из наших великих заблуждений

состоит в том, будто бы мы сами знаем то счастье, которое должны получить.

– Ну а как же иначе? – удивляется Нина.

– Но как можно считать счастьем то, что ты заранее знаешь? Ведь это уже не счастье, а лишь

удовлетворение от сбывшихся ожиданий. Разве счастье – это производственное задание, которое

требуется выполнить в срок? Но почему-то считается, что если в результате мы получаем что-то

другое (пусть даже больше и лучше), то счастьем это считать нельзя. Нам дают в руки павлина, а

мы всё равно хотим курицу, о которой мечтали, не понимая, что на самом-то деле счастьем может

быть лишь то, чего ты не догадывался ждать. Может быть, мужчина и женщина для того-то и есть

разные существа, чтобы давать друг другу неожидаемое? А наша уважаемая серебряная невеста,

добиваясь счастья согласно своим представлениям, не получила того, многократно превышающего

её ожидание, что мог бы дать её муж, позволь она ему быть таким естественным, каков он есть по

природе, и любить её не так, как представляла она, а так, как способен он.

– Ну, а он-то сам? – спрашивает Смугляна. – Каков он за твоим праздничным столом?

– А он, чтобы не огорчать свою действительно любимую жену, вынужден был всю жизнь

скрывать свою так называемую подлую мужскую натуру. Ну, как раз для того, чтобы «тянуть» на

статус однолюба. Страдая от своей натуры как от какого-то тяжкого греха, он воровал всякие

волнующие впечатления, тайно рассматривал пикантные картинки, даже в журнале «Крокодил», уж

не говоря о «Крестьянке». Подглядывал в разных женских раздевалках, испытывал определённые

ощущения в туго набитых автобусах и не мог устоять перед мимолётными приключениями на

стороне. Правда, во всём этом он и под пыткой никогда никому не признается. Зачем портить

жизнь, которая считается счастливой и удавшейся? Вот и скажи ты мне теперь: в чём же счастье их

сегодняшнего серебряного торжества? Очевидно же, что жизнь их была ложной и неестественной.

Так что: «Эй, фанфары, заткните свои глотки!» Правда, юбиляры с этим не согласны, они тут же

машут руками: «Ничего затыкать не надо! Пусть гудят! Да, многое мы пережили, многое

перетерпели, но зачем это ворошить?! Ведь главное – мы всё пережили и остались вместе!» «А

пережили, – спрашивает их тут какой-то, чёрт знает, откуда взявшийся корреспондент, – это значит,

перелгали, переобманывали, перепритворялись, ну и много ещё всяких «пере»?» И тогда юбиляры

кричат ещё пуще: «Гоните в шею этого придурка с его провокационными вопросами! Мы подвиг

совершили: мы вместе остались! И если надо, то мы и до Берлина вместе дойдём!» И они,

конечно, правы. Подвиг тут налицо! Так издеваться друг над другом всю жизнь и остаться вместе! И

вот такая хрень почти что у ста процентов всего парного населения. Может быть, у кого-то и по-

другому, только про них почему-то нигде не слышно.

Некоторое время они лежат молча.

– Эх, – говорит Роман, – изучить бы историю под этим углом: когда, с чего именно началась вся

эта ложь? Думаю, она, и впрямь, возникла на переломе «язычество – христианство». Об этом

постоянно размышляет и даже пишет книги мой бывший тесть Иван Степанович. Уж хоть бы скорее

написал, да почитать. Жаль, что мы очень мало и слишком осторожно говорили с ним про это.

Роман вспоминает, что ещё в Выберино он, задумываясь о себе, не мог понять, зачем ему,

можно сказать, маленькому человеку, всяческие глобальные рассуждения о Душе, бездне,

античности, национальностях и прочем? А вот, выходит, затем, чтобы отыскать то наиболее точное

представление о мире, которое сегодня как-то само собой сформулировалось им, как «система

принятой лжи». Неутешительно, конечно, звучит, но что есть то есть. Зато понятно, в каком мире

ты живёшь… Это понимание тоже чего-то стоит.

Смугляна, переваривая этот разговор по-своему, лежит, думая, что, пожалуй, зря она психанула

сегодня на крыльце. И чего, в самом деле, можно ещё ожидать от молодого здорового мужика,

живущего на отшибе, с одной женщиной, когда рядом вдруг появляются другие? Какой же

нормальный мужик среагирует иначе? Пусть уж побродит в нём всё это, раз мужская природа

такова.

– Слушай, – говорит она, – ну, если уж мы сегодня так откровенны, то скажи честно, а вот какой

образ отношений с женщиной тебе подошёл бы больше всего? Ну, как ты представляешь свои

отношения в идеале? Говори, я не обижусь. Я попробую взглянуть на всё непредвзято.

– Ну что ж, попробую изложить. Вот обрати внимание на то, что я всегда чем-то увлечён. Я

всегда знаю своё дело. И мне хочется, чтобы моя женщина (или женщины, как мы сейчас

выяснили), почти не задумываясь, следовала за мной всюду, куда бы я ни шёл, что бы ни делал,

какие бы поступки и ошибки ни совершал. И желательно никакой критики, никакого осуждения.

Лишь поддержка и одобрение. Чтобы она ничего специально не просила у меня, а положилась на

мой ум и мои возможности, зная, что я и сам дам ей всё, что только могу дать.

331

– Я тебя понимаю, – подумав, говорит Нина, – это называется самопожертвование. Не знаю,

способна ли я на него. Но в мою голову лезут другие мысли. Я подумала, что своими

рассуждениями ты подбил неплохую теоретическую основу под существование гаремов…

– Не знаю, как это назвать. Слово «гарем» не наше, однако мне кажется, что жизнь мужчины с

двумя или тремя женщинами удобней и гармоничней для всех. Для мужчины это хорошо хотя бы

тем, что он как личность становится значительней, его амбиции удовлетворяются полнее. Ведь

тогда он вынужден расти – у него появляется смысл для роста. Имея одну жену, ты добытчик, а

имея трёх – обязан быть добытчиком троекратно. Посмотри сколько вокруг самодовольных

мужиков, которые слепили маленький раёк с одной женщиной и успокоились. Зачем им что-то

ещё? Все их амбиции, пусть по сокращённой схеме, но уже успокоены, хотя энергии ещё хоть

отбавляй. Вот они и тратят её на то, чтобы на сторону бегать. И здесь снова проявляется лживость

нашей морали. Зачем кого-то обманывать? Уж лучше бы по женщинам не бегать, а открыто с ними

жить.

– Но ведь при таком раскладе многие мужчины останутся без женщин.

– Ну, во-первых, не все мужики пойдут на такое – это тоже непросто. А во-вторых, надо ли

бояться этого, если женщин у нас всегда больше, чем мужчин? Кстати, разве сам этот перекос не

подсказывает нам правильный путь? Только логика в этом случае нас почему-то не выручает.

Наша серая мораль, или система принятой лжи, нам куда дороже, чем разумное, целесообразное

устройство своей жизни.

– Ну, а если мужчинам всё же станет не хватать женщин?

– И что тут страшного? Куда хуже, когда женщинам не хватает мужчин, ведь из-за этого не

родятся дети. А не рождённые дети – это уже преступление перед жизнью. Так что, конкуренция

тут не помешала бы. Пусть реализуется естественный отбор, пусть максимально реализуются

лучшие.

– Всё у тебя вроде бы складно, но если ты кому-нибудь расскажешь об этом, то тебя будет

считать извращенцем.

– Само собой. Ведь наша серая мораль ещё и агрессивна. Люди просто не позволяют другим

жить как-то иначе, чем привыкли жить сами. Религия, которая так или иначе формирует нашу

мораль, воспитала в нас стадность, поскольку для Бога мы овцы. А из стада выбиваться нельзя.

Хотя то, что ты назвала сейчас извращением – это не упадок. Напротив, такое возможно лишь на

более высоком уровне духовности общества. Эта «Мерцаловская мораль» выше уже хотя бы тем,

что предполагает понимание и принятие нашего естества.

Некоторое время они лежат молча, чувствуя, что тема исчерпана.

– Ну, и как тебе суть нашей мужской природы? – вспомнив начало длинного сегодняшнего

разговора, спрашивает Роман. – Как, можешь ты её понять?

– Не могу, – признаётся Смугляна.

– Почему? – разочарованно спрашивает он. – Ведь я же столько объяснял…

– Потому что моя суть другая и в корне противоречит твоей. Мужскую суть вообще не примет ни

одна женщина.

– Ну, а оторваться, чуть-чуть подняться над своей сутью женщина не способна?

– Не способна. Если честно, то вот, например, мне было бы проще, если б ты просто обманывал

меня, ничего не говоря о других женщинах.

– Значит, ты считаешь, что женщина, способная подняться над своей сутью, не возможна

вообще?

– Ну, это будет уж какая-то просто сверхженщина. Я таких не знаю. Во всяком случае, я не из

таких. И, думаю, никогда ей не стану.

– А, знаешь, – говорит Роман, – ты можешь не верить всему, что я тут тебе наговорил. Но суть

мужской природы ты можешь проверить очень простым способом. Даже не знаю, говорить тебе это

или нет? Если я открою тебе этот приём, то, можно сказать, пойду против себя самого. Я знаю одну

фразу, которая способна просто гипнотизировать мужиков. Эта фраза сходу пробивает подкорку

любого мужика и подчиняет его, потому что врезается в самые древние слои его психики.

– И что это за фраза? – с любопытством спрашивает Смугляна.

– Да сомневаюсь я – говорить или не говорить. Ну, хорошо… Любая женщина мгновенно

привяжет к себе любого мужика, если при знакомстве, скажет что обычно она предпочитает

отношения по принципу: «Тебе можно всё, мне нельзя ничего».

– И всё?

– И всё. Но эта, можно сказать, магическая фраза мгновенно установит отношения на

естественную, реликтовую основу, на то, как все и должно быть. И мужик, если он настоящий

мужик, без всяких там загибонов, поведётся на неё, как сазан на замоченный горох. Проверь и

понаблюдай за результатом. А он, я не сомневаюсь, стопроцентно подтвердит истинность моей

«мерцаловской морали».

Весь следующий день Нина лишь об этом ночном разговоре и думает. Как бы там ни было, но

муж умеет убеждать. Теперь и о самой себе есть что подумать. На Романа она смотрит сегодня не

332

просто как на мужчину, обязанного ей принадлежать, а как на часть мужчин – этой отдельной,

самостоятельной, сильной и совершенно непостижимой категории…

* * *

Вечером, когда они ужинают, раздаётся глухой стук в толстую, обитую потником дверь. Входит

Зинка. На ней толстый свободный свитер, чистые, нерабочие брюки. Позади первый трудовой день

на сакмане, а усталости у неё, кажется, нет.

– Мы не знали, что здесь не будет посуды, – говорит она, – вчера ещё обошлись, а сегодня суп

сварить хочется. Может быть, дадите кастрюлю и тарелки?

Пока Нина, передав дочку на руки мужа, подбирает кастрюлю, тарелки и ложки, Роман

незаметно рассматривает гостью, которая качает пальчиками, забавляя не то ребёнка, не то его.

Машка радостно кричит и тянется к ней. Уходя с посудой, уже от двери Зинка оборачивается к

Роману.

– А ты дров нам не наколешь?

– Сейчас поем и приду, – даже не задумываясь, обещает хозяин.

Зинка радостно хихикает и, звеня тарелками, выскакивает за дверь.

– Она? – спрашивает Смугляна, снова усаживая Машку себе на колени.

Роман кивает головой. Нина отквашивает губы, пытаясь воспринимать это всё уже на том

уровне, которого они достигли вчера – на уровне «мерцаловской морали».

– Ну, и как ты думаешь: пойти мне или нет? – спрашивает Роман, выходя из-за стола.

– Ты же обещал.

Роман присаживается у двери, надевает ботинки. Смугляна наблюдает за ним и вдруг не может

сообразить, какого же берега ей сегодня держаться: согласно прежним представлениям она

должна страдать и мучиться, а согласно новой «мерцаловской морали» спокойно проводить

сейчас мужа, да ещё и шарфик на его шее заботливо поправить. Хорошо бы так, но по-новому что-

то не выходит – не привычно. А если по-привычному, то всё тут ясно. Чтобы ни заливал он ей

ночью и как бы ни пудрил ей мозги, но если он сейчас уходит, значит, не любит её. И за ту минуту,

пока муж обувается, чтобы идти в другую половину дома, Нине кажется, что из её жизни вытекает

всякий смысл. Но что делать? Запретить ходить туда – глупо. Да, в принципе, это и не важно, какую

дуру он уложит в постельку: эту или какую другую. Главное, что он не любит её. А, может быть,

если всё-таки рассуждать по-новому, он её любит и уходит, любя? Только бы он в эту дурочку не

влюбился… Хотя вряд ли – всё её достоинство лишь в количестве мяса под одеждой. Похоть его

гонит и больше ничего. А с другой стороны, ей ли страдать по этому поводу? Подумаешь, какая-то

девчонка! Вот когда там жили черноусые джигиты… Если бы Роман узнал хоть часть того, что

происходило тогда здесь даже в его краткие отлучки из дома, то он бы точно голову ей оторвал. Так

что пусть себе идёт…

Роман виновато оглядывается на пороге, видит неожиданную тихую улыбку Смугляны и тут же

воспрянув, чувствует внутреннее ликование от мысли, что его ночные доводы оказались так

убедительны. Знал бы он, что жену-то больше всего смирило с ситуацией другое – её внезапное

воспоминание о летних гостях…

Зинка суетливо помогает Роману: ставит перед ним чурки на попа, собирает расколотые

поленья, уносит их на веранду. Трёх других девчонок Роман будто не видит. Да те и сами

старательно держатся в сторонке, тогда как Зинка не устаёт выплёскивать зеленью глаз. Только

вот лукавство её грубоватое, с откровенной игрой. Похоже, с подругами у неё какой-то сговор и

вечером она будет смешить их байками о впечатлении, произведённом на хозяина. «Ну, ничего,

поиграй – не переиграй только, – думает Роман. – А я сделаю всё, чтобы ты обязательно

переиграла».

Работая колуном, Роман не забывает искоса поглядывать на свои окна – Нина, конечно, не

спускает с них глаз. «О, господи, что же я творю-то, – думает он, – сколько уже было такого! Ведь

это уже вторая семья, дети… Успокоиться пора…» И неловко, и стыдно, и отказаться нельзя. Ну,

как тут откажешься? Что же, просто уйти домой, сесть и сидеть? Это даже представить трудно.

Ничто не заставит его сейчас удалиться отсюда по своей воле.

Наблюдая сквозь тюль окна за представлением в соседней ограде, Смугляна даже забавляется,

хорошо понимая переживания действующих лиц. Даже обидно, что Зинка столь фальшива. Не

игра, а сплошной выпендрёж. Наверное, о чувствах мечтает. Да только от этого мужика она их не

дождётся. Ему нужно другое. Что ж, пусть позабавиться муженёк. От него и впрямь не убудет. . Он

и до неё святым не был… Как впрочем, и она сама.

Роман, вернувшийся опять-таки с видом провинившейся собаки, весь сжавшийся и

нерешительный, молча стягивает телогрейку.

– А я, пожалуй, не буду тебе ничего запрещать, – говорит Нина, прижавшись к нему, – только бы

мне знать, что ты любишь меня. Если я буду это знать, то ты можешь иметь полную свободу.

Скажи, что любишь, и шагай куда хочешь.

333

Роман даже теряется – так это что же, она принимает всё, сказанное ночью? Выходит, он сейчас

уже ни в чём не виноват? Тут ещё и самому перестроиться надо.

– Вот это да! – искренне удивляется он, осторожно стискивая свою беременную жену. – Этого я

даже не ожидал. Ты что же, вправду можешь принять меня такого? Просто не верю! Да о такой

женщине можно лишь мечтать! Я мог бы надеяться, что когда-нибудь она в моей жизни будет, а

она, оказывается, уже есть! Так как же мне тебя за это не любить!

– Надолго ли эта твоя любовь ко мне?

– Надолго. Потому что это моё, ну, как бы сказать приключение, лишь укрепит чувство к тебе.

Это вообще происходило всегда, когда я засматривался на кого-либо из женщин. Ну, как я тебе уже

объяснял…

– И часто ты засматривался? – с удивлением и с совершенно свежей, как бы обновлённой

ревностью, спрашивает Смугляна.

– Да всё это было так, не серьёзно, в воображении, – смутившись, отступает Роман, понимая,

что, кажется, он в ловушке.

– Ну и ну, – жалобно произносит Нина, опускаясь на табурет, застеленный ковриком, – новость

за новостью…

– Но ведь, собственно, я всегда был таким, – признаётся вдруг Роман, – а не только после

нашего разговора.

– А впрочем, – вздохнув, вспомнив о всех своих приключениях и взяв себя в руки, говорит

Смугляна, – конечно, ты всегда был таким.

Так или иначе, но от принятого нового стиля отношений они не отступают. Для того, чтобы

слышать от него «люблю», Нина готова на всё. Для неё это достижение. Ещё несколько раз до

вечера она подходит к Роману и спрашивает:

– Любишь?

– Люблю, – отвечает он.

Всё бы ничего, если бы только она спрашивала не так часто. Это напоминает ситуацию на

Байкале, когда она постоянно требовала комплименты. Теперь от каждого «люблю» Смугляна

озаряется счастьем, но через некоторое время это счастье тушится сомнениями и

размышлениями. Нина сейчас как лампочка, вспыхивающая и гаснущая прямо на глазах.

К вечеру и сам Роман меркнет по поводу новых отношений. Уже почти автоматически отвечая

«люблю», он чувствует себя болванчиком. Всё это вроде некой простенькой игры «вопрос – ответ»,

по правилам которой требуется давать немедленный отзыв на вопрос.

Вечером, укладываясь спать и слыша за стенкой голоса соседок, Смугляна, с усмешкой

превосходства вспомнив Зинку, спрашивает о том же. Роман, тоже отвлёкшись на прислушивание,

чуть медлит с ответом и тут же штрафуется мгновенными слезами жены. Долго потом, всхлипывая

и сморкаясь в полотенце, она твердит, что, наверное, их договорённость не честная: она даёт ему

так много, а он всё равно не любит её.

– Почему ты решила, что не люблю?

– Потому что ты задумался.

Минут через двадцать Роману удаётся её заболтать, но сна опять же нет. Перекидываясь

редкими словами, они лежат, не касаясь друг друга на своей широкой кровати. Спор идёт вокруг

того же «люблю». Нина всё никак не успокоиться. Даже довод, что сейчас ей при её новой

беременности расстраиваться нельзя, не действует никак.

– Кстати, знаешь, о чём я сейчас подумал? – медленно произносит Роман. – Хотя я не знаю,

можно ли об этом говорить… Ну, уж если мы говорим начистоту, то, наверное, можно. Я сегодня так

много раз сказал это «люблю», что оно как-то поблёкло, что ли. Наверное, так же и у тебя. И вот

что пришло мне в голову: а не кажется ли тебе, что на самом-то деле мы давно уже не любим друг

друга?

Смугляна затихает на своей половине кровати почти до полного исчезновения. Какой её

реакции ждать сейчас? Она так хотела, чтобы он говорил ей «люблю», а он, проговорив это целый

день, выдаёт теперь такую новость!

– Я не знаю, – наконец устало вздохнув, шёпчет она, – может быть, и нет.

– Знаешь, – говорит Роман, – сейчас, наверное, уже часа два. Я проголодался. Давай встанем,

чаю попьём.

Он надевает брюки, Нина выходит в прохладную кухню, накинув халат. Пока закипает чайник,

сидят и почти огорошенно думают каждый о своём.

– Наверное, мы просто слишком умные, – первым произносит Роман, – научились ладить,

уступать, устраивать отношения. Но любви-то нет. Вот как ты вообще чувствуешь её присутствие?

Ты же любила раньше. Вспомни…

– Я чувствую её как желание отдать себя всю. Не замечать даже самого плохого в том, кого

любишь. Да, когда-то я действительно испытывала такое.

– Но не ко мне. Ведь так?

334

– Честно? Для меня твои недостатки всегда остаются недостатками… А как ты чувствуешь

любовь?

– Я… По какому-то необъяснимому порыву нежности, когда хочется прижать к себе женщину и

знать, что роднее её нет никого. Или ещё по глазам. Смотришь прямо в глаза и чувствуешь, что в

тебе закипает кровь, пальцы дрожат и создаётся впечатление, что ты с этой женщиной словно

спаялся. Спаялся волнением. В такие моменты даже мурашки по спине бегут. К сожалению, с

тобой у меня такого не было.

– Но ты никогда не смотришь мне в глаза, – со слезами в голосе, забыв, что и сама только что

призналась в нелюбви, говорит Нина.

– Что ж, чего нет, того нет. Нам иногда так хочется любви, что мы её придумываем. Её ещё нет, а

мы, подстегивая себя, заставляем верить в неё. Я говорил тебе о любви, надеясь, что она

появится, думал, что её вызовут слова… Кстати, я понял, что в жизни нужно искать не лучшую

женщину, а родную. Более и более лучшую можно находить всю жизнь, а вот найти более родную

нельзя. Выбор родного человека духовен, а выбор лучшего – от ума. Родного человека, если он

признан таким, никто не обойдёт. Родными становятся тогда, когда двоих соединяет что-то из

категории несиюминутного.

– Родными, – медленно произносит Смугляна, словно накидывая это слов одновременно на

себя и на Романа. – Нам родными стать непросто. Говоря «родной», я автоматически оглядываюсь

на своих родных. А они у меня совсем не похожи на тебя.

– В том-то и дело. А может быть, любви в межнациональных браках не бывает вообще? Есть

или искренний неосознаваемый обман или непонимание этого чувства. А ещё, пожалуй, третье: в

этом союзе находятся не личности. Полноценная личность никогда не спутает неродное с родным.

У Романа есть ещё одни довод, о котором лучше молчать, даже в этом, крайне откровенном

разговоре. Ему кажется, что его любовь и к Любе, и к Ирэн выплеснулась к нему из их глаз. Он

просто видел душу в их выразительных глазах. Но чёрные глаза Смугляны для него эмоционально

немы. Они как темнота за окном. Душа за ними не видна. Кому-то (возможно, черноглазым) видна,

ему – нет. Он способен тонуть лишь в светлых глазах, проникая через них, как ему кажется, в саму

суть женщины. Ох уж, эти светло-зелёные Зинкины глаза! Их прозрачность, конечно, не скрывает и

того, что она дурочка, но ведь в чёрных-то глазах Нины вообще не видно ничего.

Сегодняшний разговор куда труднее того, что был в прошлую ночь, он идёт с большими

паузами. Напившись чая, они из выстывшей кухни возвращаются в тёплую спальню,

подогреваемую электротеном.

– В любовь мы всего лишь играем, – говорит Роман, положив голову повыше на подушку, –

другого выхода у нас просто нет. Это для нас как спасение, потому что иначе мы станем совсем

одиноки. В наш первый вечер мы были очень далеки друг от друга, но и теперь не ближе.

Возможно, где-то нас ждут наши, как говорится, суженые, а мы связали друг друга. Позади нас

лишь игра в нормальную жизнь. Хорошо, что хоть сейчас мы это осознаём.

– Неужели же я никогда не любила тебя? – задумчиво и с каким-то сожалением произносит

Смугляна не то для себя, не то для него.

– А у меня всегда было лишь желание чувства, – говорит Роман. – Особенно в самом начале.

Тогда во мне было всё выжжено. В том душевном вакууме я не был способен на чувство.

– Так что же мы, разведёмся что ли? – спрашивает вдруг Нина.

Сделав этот новый поворот в разговоре, они молчат несколько минут, и вдруг совершенно

спокойно принимаются обсуждать возможный развод, представляя, как будут жить в разных

местах, как будут ездить в гости друг к другу. Однако несостоятельность такого будущего очевидна.

Пусть любви у них нет, но ведь они хорошо сжившиеся, хоть и не родные люди. Они прошли сквозь

нервную жизнь в городе, через болезни Нины на Байкале, через трагедию с родителями Романа, а

сейчас вместе преодолевают глухоту и замкнутость сегодняшней жизни. Они любят дочку и

ребёнка, который ещё должен родиться.

– Давай просто перестанем быть идеалистами, – предлагает Роман. – Вечной любви нет – это

знают все. Любовь – это лишь то состояние нетерпения, жажды, волнения и страхов, которое

бывает до постели. А потом начинаются наши выдумки о том, что любовь усиливается. А её уже

нет. Усиливаются же лишь привязанности, привычки и всё прочее.

– Но ведь прошлой ночью ты говорил о том, что мужчина может любить и одну женщину и

другую…

– Но скольких он может не любить… Видимо, у нас вообще не тот случай, чтобы говорить о

любви. Наш союз построен на каких-то других чувствах. Сейчас всё, что нам требуется сделать –

это сохранить семью, необходимую для детей. Самим же быть свободными.

– Может быть, и так, – тихо соглашается Смугляна, вдруг совершенно неожиданно получая

оправдание и своим приключениям, на которые в предстоящую сессию она из-за беременности

будет, к сожалению, не способна. – Что же, выходит, свободна и я?

– Выходит, так, – вяло отвечает Роман. – Только, знаешь, если ты кем-то увлечёшься, то не

поддавайся желанию сразу всё изменить, помня о детях. Какой бы заманчивый вариант перед

335

тобой ни открывался – повремени, осмотрись. Заготовь для этого случая примерно такую

предохранительную формулу: «увлекаюсь, но ничего не меняю и с близостью не спешу». Нам

нельзя разрушать семью. Если я оставлю и этих детей, то это мне уже не простится.

В пять часов утра они снова выходят на кухню, садятся за стол. Теперь уже Нина хочет съесть

чего-нибудь посущественней. Оба так ошеломлены этой трезвой революцией отношений, что спать

не хочется совсем. Они долго жили по каким-то ложным законам и не решались в этом признаться,

но теперь отношения очищены от всякой лжи. Красивые иллюзии им не нужны, хотя расставаться с

ними страшно… Раскованность и свобода, которую они дают друг другу, куда дороже…

Чтобы выспаться, им хватает пяти часов. Машка будит их в одиннадцать часов. В позднем утре

есть привкус какого-то горького обновления и чистоты. Странно, что после такого решения

чувствуется не отчуждение, а даже нечто обратное. Утром они вместе стирают бельё, прибираются

в квартире, забыв про обычное распределение обязанностей: каждый делает то, что находится. И

это тоже открытие. Раньше они обязаны были заботиться друг о друге из-за любви, но так как

любовь сегодняшней ночью была отменена, то дела становятся простой необходимостью обоих.

Обычное дружеское участие оказывается куда естественней и лёгче.

Их внутренние изменения сегодня столь удивительны, что каждый невольно прислушивается к

себе. Странно и то, что теперь недостатки другого уже не так важны. Значит, нет и обязанности

мириться с ними. А вечером проверяется и другое: физическое влечение не слабнет, а, несмотря

на беременность Нины, становится сильнее.

– Почему же так? – удивляется она, в изнеможении лёжа на спине.

– Потому что это не по обязанности, – говорит Роман. – Кроме того, ведь без любви-то мы

откровенно грешим. А грешный плод, как видно, и в самом деле сладок.

И Смугляна очень хорошо понимает его…

ГЛАВА СОРОК ДЕВЯТАЯ

Искусство обольщения

На отару сакманщиц возят на машине с фанерной будкой, защищающей только от встречного

ветра, потому что задней стенки у будки нет. Домой девчонки возвращаются застывшие, как

сосульки. Однако и здесь не лучше. К вечеру их дырявое, не проконопаченное жилище выстывает

напрочь, как бы нещадно девчонки ни кочегарили печку накануне. Почти каждый день Роман колет

им дрова, которых они сжигают немеряно.

Всякий раз сразу после работы Зинка стучит в дверь Мерцаловых, входит фальшивой лисой и

жалуется на печку: мол, у нас, городских, топиться она не хочет. Роман берёт большой нож для

колки лучин и идёт следом за ней – наверное, со стороны и смотреть смешно на это странное

шествие с ножом.

Пока приглашённый помощник расщепляет полено на лучины и разжигает печку, девчонки

законсервировано сидят в другой комнате, Зинка же, усевшись рядом на корточки, настойчиво

плавит его своими ленивыми, ласковыми глазами.

А после ужина она заглядывает к ним снова, якобы для того, чтобы посмотреть телевизор, хотя

их телевизор можно только слушать. Её лукавым взглядам присутствие Нины не помеха. Романа

это коробит, несмотря на новые уникальные отношения с женой. Порой он уже и сам не понимает,

кто кем забавляется: Зинка им и женой, он Зинкой или Нина им и Зинкой. Ну что ж, как только он

добьётся от этой соседки своего, так тут же поставит точку во всём этом спектакле. Да, пожалуй,

точка тут поставится сама собой – в своём быстром разочаровании после победы можно не

сомневаться.

Возможность «тряхнуть стариной», обновив свой донжуанский опыт, отдаёт даже чем-то

ностальгическим. Приятно не спешить, а, применяя почти научную тактику, просто смаковать уже

саму возможность обольщения. Зинке нравится игра в искусительницу. Что ж, пусть играет. А он

проложит такие психологические рельсы, по которым она, переиграв, сама соскользнёт к нему.

Поскольку мужским вниманием она не обделена, то по-настоящему её зацепит лишь умеренное

равнодушие и насмешка. Тем более, что равнодушие-то сыграть проще всего. На сопливые

комплименты он всё равно не способен.

Растапливая печку в очередной вечер, Роман намеренно игнорирует её тягучие зелёные

взгляды, потом равнодушно встаёт и, не прощаясь, уходит. Зинка остаётся застывшей в полном

изумлении. Роман ждёт реакции, и она есть. Минут через пятнадцать уже переодетая и по-боевому

благоухающая духами, соседка является к ним. Роман делает вид, что ему и дела нет до неё, сидя

в комнате, уткнувшись в книгу.

– У тебя так много книг, – специальным грудным голосом произносит Зинка, мягко ступая около

полок и томно ведя пальчиком по корешкам. – Ты дашь нам что-нибудь почитать?

336

– Не знаю, – равнодушно пожимает плечами хозяин, изображая недовольство, что ему мешают,

– посмотрю на ваше поведение.

– Ну вот, сразу «посмотрю», – говорит она, в свою очередь изображая обиду.

Роман изо всех сих сохраняет безучастный вид. Покрутившись ещё немного, Зинка уходит,

рассерженно хлопнув дверью, чем даже веселит Нину, которая в курсе тактики мужа.

С этого момента соседка переходит в наступление, используя всякую возможность, чтобы

оказаться у него на глазах. Теперь все её жесты гипнотические, а взгляды тягучие, как сироп.

Каждый день после работы на неё нападает какая-то дурь: при Романе она шутливо задирается на

подруг или валяется с Мангыром в единственном сугробе, наметённом перед окнами. Несколько

раз она приезжает с отары верхом на коне (отара, на которой они работают, недалеко) и ездит

туда-сюда перед окнами. Удивительно даже: когда это она успела научиться ездить верхом?

Романа всё это просто смешит. Конечно, по всем показателям она уже, что называется, дошла, но

куда тут с ней уединишься? Тут, кстати, и спешить не хочется: мышка поймана – приятно ей

поиграть, прежде чем съесть.

Её неожиданное умение ездить на лошади удивляет и Нину.

– Ты, наверное, смотришь на неё и сравниваешь нас, – говорит она, как-то стоя у окна с Машкой

на руках, – думаешь про меня, что я так не умею.

– Ты хороша такая, какая есть, – успокаивает её Роман.

– Она тебе нравится?

– Ну, пожалуй, чуть-чуть, если честно.

– А чем она хороша?

– Тем, что в ней есть. А сравниваться не надо. Вы как бы дополняете друг друга. Ну, например,

она любит кошек и собак, а ты их терпеть не можешь. Раньше мне это не нравилось в тебе, а

теперь я думаю, что если это любит другая женщина, которая мне нравится, то тебе вроде и не

нужно. Или ещё. Ты хрупкая, твои движения и жесты лаконичные, короткие. Мне это тоже иногда

казалось непривлекательным. А теперь я вижу её размашистость во всём, и твоя хрупкость

кажется мне достоинством. Или другое: в тебе больше внутреннего обаяния, в ней больше

физической силы. И так во всём.

Нину такие рассуждения повергают в шок. Дожилась: её дополняет какая-то девка!

– И когда же всё это у тебя закончится? – вздохнув, спрашивает она.

– С ней – хоть сегодня. Ты же видишь, она уже в моих руках.

– Знаешь, о чём я подумала? Если уж мы договорились с тобой, я не против твоей свободы. Но

эта Зинка уж как-то явно не по тебе. Мне даже обидно за тебя. И за себя тоже. Ну, есть же

женщины получше…

– Ты же знаешь, что мне от неё нужно. А, кстати, ты что, можешь мне кого-то предложить?

– Ну и разговоры у нас! Могу и предложить. Да вон хотя бы Тоню Серебрянникову взять…

Роман сидит на табуретке и чувствует, будто его прихватывает к жёсткому сиденью. С Зинкой-

то, понятно, всё временно, а вот Тоня – это уже иное. Про Кармен, правда, ходит по селу не очень

красивая слава. И ребёнок со стороны как бы подтверждает эту славу. Но когда Роман видит Тоню

на улице, гордую и статную, то не верит ни одному слову сплетен о ней. Ребёнок? Ну и что? Живёт

одна. Захотела ребёнка, и он появился. И наплевать на все пересуды. Так что уж если на кого он

всерьёз заглядывается в Пылёвке, так это Тоня и есть. Но в этом он боится признаться даже себе.

Как это Нина подслушала его мысли?!

– Ты и это разрешаешь мне? – тихо спрашивает Роман.

– А куда денешься… Я вот думаю: не уехать ли мне на сессию пораньше? Я ведь только мешаю

тебе с этой Зинкой.

От боли, звучащей в её голосе, у Романа переворачивается душа. Ну, это уж, пожалуй,

чересчур. Конечно же, чистыми-то свои намерения он считать никак не может, но чтобы из-за них

выпроваживать жену…

– Нет уж, на твой отъезд это никак влиять не должно, – говорит он.

Роману и впрямь кажется, что Зинку он уже может взять в любой момент. Один шаг – и всё. Нет,

он сделает свою победу ещё убедительней – пусть этот шаг сделает она. Пусть придёт к нему как

кролик в пасть удава. Пора вложить в её сознание, что всё необходимое произойдёт непременно.

– Никуда ты от меня не денешься, – как бы между прочим говорит он ей этим же вечером в

каком-то полушутливом разговоре с намёками, опять же за растопкой печки. – Всё дело времени.

– А спорим, что ничего не будет, – иронично и вдруг вроде бы уже как-то с другой стороны

своего заигрывания заявляет она.

И всё. В её насмешливом взгляде Роман читает полный провал всей своей мудрёной тактики.

Переиграл-то, оказывается, он. Была готова, да вмиг упорхнула. Зачем он это сказал? Только

дурак доводит ситуацию до игры в принципы.

Пока он сидит, хлопая глазами, Зинка добивает его окончательно:

– Ты слишком самоуверен. Я таких терпеть не могу!

337

Тут же, скрипнув тугими бёдрами, она поднимается с корточек и уходит к девчонкам, впервые

бросая его у печки, которую он сегодня разжигает как будто для себя самого. Вот это просчёт! Не

учесть её самолюбия! Психолог!

Чувствуя всё нарастающий жар от разогревающейся печной дверцы, Роман сидит ещё немного

в надежде, что Зинка выйдет, а потом плетётся к своей законной женщине.

– Ну, вот и всё, – сообщает он жене, разуваясь у порога, – с Зинкой покончено.

– Как?! – восклицает она. – Так быстро? Как ты смог и где?

Роман поневоле усмехается.

– Да нет же – я ещё не такой ас, чтобы быстро и где угодно. Я просто получил от ворот поворот.

Она на меня рассердилась.

Ожидаемой радости или злорадства на лице Нины почему-то нет.

– Она тебя отвергла? – спрашивает жена с удивлением и даже с какой-то сочувственной

обидой.

Роман машет рукой, скрывая досаду. Проходит в комнату, берётся за книжку, но раздражение

как колючие опилки в душе: надо ж так опростоволоситься! Ну и стратег. .

– Тебе плохо? – спрашивает Смугляна, присаживаясь рядом на диван.

– Да-а, ничего… Перемелется. Не великоо горе.

Нина вздыхает, задумчиво смотрит на него, потом идёт к двери, накидывает пальто и уходит, как

понимает Роман, к Машке, которая гуляет во дворе. Минут через пятнадцать на крыльце слышатся

шаги. Это Зинка. Роман, не зная, как себя вести, смотрит в книгу.

– Послушай, не сердись на меня, ладно, – шепчет Зинка, присев на то же место, где только что

сидела жена. – У меня сегодня нервы не в порядке. Нина сейчас отчитала меня. Надо, говорит,

уметь держать себя в руках. Она говорит, что я просто не знаю, какой ты такой хороший человек.

Она попросила меня помириться с тобой…

Роман сидит с недоумением втянув голову в плечи. И всё это делает Смугляна?! Как она сумела

всё так повернуть: отчитала Зинку за неумение себя вести, просила помириться. Так ведь ничего

особенного в Зинкином поведении не было, и они не ссорились, чтобы мириться.

От всего этого в замешательстве и Зинка. Пружинисто поднявшись с дивана, она идёт до окна,

потом вдоль полок.

– Слушай, – говорит она, – я никак вас не пойму! Как вы так живёте?!

Это похоже на её какой-то временный выход из игры. Они оба осознают игру друг с другом, но

тут Зинка, словно взяв паузу в главных событиях, просит объяснить непонятное, чтобы уточнить их

правила.

– Мы живём как свободные люди, – отвечает Роман, стараясь, чтобы это звучало совсем

обыденно, хотя и сам всё ещё не может отойти от изумления действиями жены.

– Нет, ну а ей-то каково? – говорит Зинка, снова присаживаясь рядом.

Похоже, этими словами она будто сама спрашивает себя: а, собственно, что плохого сделала ей

Нина, чтобы заигрывать с её мужем? Её удивляет, что Нина знает об их игре и спокойно её терпит.

– Мы живём свободно, – повторяет Роман. – Настолько свободно, что наши с тобой отношения

её не волнуют. Чтобы между нами ни произошло, она волноваться не будет. .

– А мне кажется, она просто притворяется.

– Тебе это действительно кажется.

Превозмогая неловкость и стыд, Роман впервые плотно придвигается к Зинке и обнимает её.

Запах другой женщины пьянит, упругое плечо вызывает дрожь. Но Зинка просто каменеет под его

рукой. Застыло замерев, она, кажется, всё взвешивает, обдумывает, прислушивается вокруг себя,

потом как бы заглядывает вглубь себя и медленно отстраняется, убирая его руку. Да и какие тут

могут быть объятия, если за тюлевыми занавесками окна, против которого стоит диван, гуляет во

дворе Машка с ведёрком и совочком в руках, если есть Нина, которая, возможно, догадывается

сейчас об этих объятиях…

– Нет, я не люблю, когда ко мне прикасаются. Я лучше пойду, – говорит Зинка и, даже не ожидая

ответа, бросается к двери.

Роман остаётся взволнованный не понятно чем: кратким возбуждающим прикосновением к

умопомрачительной соседке, возросшими шансами на победу или всей этой непонятной

ситуацией.

Жена приходит смешливая и повеселевшая.

– Зинка провожала меня сейчас до самого порога, – сообщает она. – Шла и всё спрашивала: как

это мы так странно живём? Ну ничего, пусть подумает. Ей полезно.

В её словах звучит даже некая гордость за то, что они могут жить как-то особенно. А Роману

кажется, что он во всём запутался. Две ночи он нёс всякую чепуху, придумывая какие-то принципы,

по которым, на самом деле, не живут, а Смугляна верит этому и всё принимает. Удивительно, что

принимает. Что и когда принимала она с такой лёгкостью? Почему именно этот предлагаемый им

образ жизни так легко откликается в ней?

338

В противоречивом состоянии и Нина. С одной стороны, её всё равно грызёт ревность, с другой

стороны, Смугляне понятно, что, давая мужу свободу, она и сама приобретает свободу. Более того,

это оправдывает многое в её прошлом. Страдания есть, но если они многое дают, всё определяют

и оправдывают, то можно и пострадать.

Вечером, уложив дочку спать, Нина подсаживается к мужу.

– Расскажи, о чём вы сегодня с ней говорили, – просит она.

– Но ведь тебе это будет неприятно.

– Наоборот. Когда ты откровенен, мне легче. Всякая обида сразу уходит. Так что рассказывай

мне, пожалуйста, всё.

Роман добросовестно пытается восстановить разговор с Зинкой, удивляясь, что рассказывать и

впрямь не о чём. Пустой разговор запомнить трудно. Хотя лучше бы так не думать.

Разочаровываться раньше времени нельзя. Сначала надо добиться задуманного.

– Ну ты хотя бы раз-то обнял её? – допытывается Смугляна.

– Обнял, обнял, – недовольно бурчит Роман.

– А как? Покажи…

– Да что ты! Зачем это тебе?

– Тогда я всё пойму.

– Ну вот так это было, – говорит Роман, с неловкостью прижимая жену за плечи и ясно ощущая

разницу между женщинами.

Для Нины это тоже странное чувство: лёд и тепло интимности вместе. А общее чувство похоже

на коктейль с пикантным вкусом.

– И больше ничего? – спрашивает она.

– Ничего…

– Жаль.

Ужиная, а потом укладываясь спать, они продолжают эти странные интимные уточнения,

чувствуя необычное: вопреки всему между ними медленно загорается такая страсть, какую они

чувствуют не часто. Потом, после утоления этой внезапной жажды, поражённые её яркостью, они

лежат, пытаясь осознать происходящее.

– Конечно, мы ненормальные, – говорит Роман, – только, наверное, всё это и должно быть

ненормальным. Ты не представляешь, как мне сейчас свободно. Так свободно, что без всякого

внутреннего напряжения я могу сказать тебе любое ласковое слово… А ведь раньше мне это

давалось с трудом!

Машка ворочается в своей деревянной кроватке рядом и кричит. Смугляна вскакивает, берёт её

на руки, успокаивает.

– Хорошо, что это объяснение произошло, – продолжает Роман, когда Нина возвращается под

одеяло. – Конечно же, это лишь укрепляет нашу привязанность. Умная жена никогда не

ограничивает свободу мужа. Не зря же говорят, что глупая жена следит за мужем, а умная – за

собой. Вот от неё-то он уже не уйдёт.

– Ох, и отомщу же я тебе! – с усмешкой восклицает Нина. – Вот заведу себе любовника…

– У тебя не получится.

– Чем же я хуже других?

– Не получится, потому что ты лучше других. Ведь для того, чтобы получить удовольствие от

этого, тебе надо влюбиться. А ты любишь меня.

– Люблю? – потрясённо удивляется Смугляна. – Но мы же договорились, что любви уже нет…

– Ох, я и забыл… Ну тогда попробуй. Только так, чтобы без сплетен. Нас просто не поймут, ведь

так тут ещё, кажется, никто не жил.

Однако принять новое состояние непросто. Некоторое количество одиночества постоянно есть

в любой даже самой дружной паре, но теперь и у Нины, и у Романа его становится куда больше.

Нине хочется просто замкнуться в себе. В сущности-то, мужчина, с которым она живёт, никогда ей

не принадлежал, но, оказывается, как приятно было обманываться в этом. Днём она теперь часто

уходит вместе с Машкой в село, гостя в основном у Матвеевых.

Романа, зашедшего одним вечером к ним за молоком, Катерина неожиданно спрашивает с

подвохом:

– Ну и что? Девка-то хоть красивая?

– Какая девка?!

– Ну та, которая там у вас на коне перед окошками ездит.

Роману ничего не остаётся, как отшутиться и увести разговор в сторону.

Смугляна почему-то выдаёт их тайну. Как это понять? Если она жалуется на него, значит

признание ей их нового стиля жизни не искренне. Да и правилен ли этот стиль?

Вернувшись домой, Роман застаёт Нину у приёмника. Звучит тревожная, нежная музыка.

Подойдя к жене, он гладит её чёрную, волосок к волоску причесанную голову.

– Сен-Санс, «Умирающий лебедь», – откликаясь на его неожиданную ласку, сообщает Нина, – и

заплакать хочется и сделать это невозможно, потому что музыка слишком уж светлая…

339

Роман садится перед ней за стол, сжимает голову руками. «Боже мой, – думает он, – да что же

это мы делаем-то, а…»

* * *

Приключение с Зинкой, пожалуй, следует ускорить, пока не пришло неминуемое разочарование

в ней. С волнением помнятся первые впечатления: королевский въезд Зинки на тракторной

тележке, её грудь, качнувшаяся в окне. Но если б не эти яркие картинки, гвоздём сидящие в

памяти, то Зинку можно было бы и оставить в покое. А так в душе ощущение какой-то

незавершённости, не выполненного дела. Так что сейчас лучше не отступать, а идти вперёд, тем

более что влияние на неё как будто ещё не потеряно.

Эту уверенность не колеблют даже мужские голоса, забубнившие одним вечером за стенкой.

Зинка живёт там теперь лишь с высокой, не очень складной Наташей: две другие девчонки

перекочевали вместе с кроватями в зимовьё на отару, где они и работают. Что ж, девчонок двое, и

мужских голоса – два. Но Зинкиного ухажёра нельзя не воображать без усмешки. Бедный он

бедный – Зинку так просто не возьмёшь. И не беда, что ухажёр там рядом с ней. Зинка-то

управляется отсюда. И пока она зависима, пусть около неё увивается хоть чёрт, хоть дьявол.

Психология – тоже наука точная.

Роман выходит в ограду и видит мотоцикл, прислонённый к стенке веранды. Как раз выходит из

дверей и его хозяин – Тимоша, большой, с накачанными мышцами парень. В совхозе он работает

столяром, а теперь временно – на сакмане. Тимоша заводит мотоцикл, на котором скатился сюда

сверху с заглушенным двигателем, потому-то и не было слышно ничего.

Следом появляется Зинка, торопя своего кавалера – ей зачем-то нужно съездить на отару к

подругам. Тихому, спокойному и безобидному Тимоше хочется заранее посочувствовать – Зинка

будет на нём ездить, но ничего он от неё не получит.

Как бы там ни было, но Роман невольно следит за всеми их перемещениями. Через полчаса

парочка возвращается с отары, а ещё минут через десять едет в село – видимо, в магазин. Когда

они возвращаются назад, мотоцикл глохнет на половине подъёма. Зинка, бросив ухажёра,

поднимается одна, а Тимоша потом ещё минут двадцать с перекурами толкает свою допотопную

машину до подстанции. Что ж, помыкаемый соперник вряд ли опасен.

Появляется в тот же вечер и кавалер Наташи Сашка – маленький, совсем не по даме паренёк.

За стенкой становится шумно. Роман постепенно начинает терять невозмутимость. В этот день

растапливать печь его уже не приглашают. У девчонок ребята остаются до глубокого вечера, пока

те не выпроваживают их.

Эта же ситуация повторяется во второй и в третий вечер. И, видимо, может продолжаться

теперь постоянно. Смугляна наблюдает за понурым мужем то с усмешкой, то с сочувствием.

– Знаешь что? – говорит она на четвёртый день. – Тебе нужно её сразить и сразу поставить всё

на свои места.

– Как это? – спрашивает Роман, уже не удивляясь таким советам собственной жены.

– Приоденься как следует, покажись ей. Вспомни, как мы ходили с тобой когда-то в театр. Ах,

как ты тогда выглядел! Да ведь ты такой, что эти ребята просто птенцы перед тобой.

Разумно ли на скучной подстанции отказываться от такого совета? Тем более, что Нина уже

потирает руки от будущего представления. Роман начинает одеваться, жена даёт советы, как

выглядеть сногсшибательно, словно сшибить предстоит её саму. Роман наряжается в костюм с

рубашкой и галстуком – он и не помнит, когда всё это надевал. Смугляна сама очень тщательно

подбирает ему один из пяти его галстуков. Роман чувствует себя чем-то вроде манекена, который

будет сейчас участвовать в некоем спектакле, или чем-то вроде лошади (вернее, жеребца) на

которую будет сделана крупная ставка. Жена так тщательно относится к каждой детали, что Роман

поневоле наполняется даже некоторой ответственностью.

– Не забудь причесаться, – даёт она последний полезный совет.

Способ, как показаться девчонкам, придумывается сходу. Роман тихо проходит в комнату связи,

снимает крышку с распределительной коробки и разъединяет провод. Всё это делается в темноте,

с подсветкой фонариком. Искранувший разъединённый провод оставляет квартиру девчонок без

света. Тут же за стенкой слышатся огорчённо-испуганные крики. Роман быстро возвращается

домой и, приняв самый благодушный вид, занимает место у зеркало с расчёской в руке. Почти тут

же раздаётся стук в дверь, заскакивает Зинка. Нарядный или, как было запланировано по

сценарию, «изысканный» вид Романа заставляет её остановиться и смотреть на него, расширив и

без того большие глаза.

– А у нас свет погас, – растерянно сообщает она.

– Ну и что? – равнодушно произносит Роман. – Вы и в темноте посидите. Какая вам разница?

Тем более что темнота – друг молодёжи.

– А ты пойди и посмотри, – просит Зинка.

– Мне некогда. Я уже и так опоздал.

340

– Куда?

– Какая разница куда? Мне что же, и опаздывать некуда?

– Нет, ты пойди и посмотри – это твоя обязанность.

– На этой подстанции у меня другие обязанности.

Теперь, зная, что деваться ей некуда, можно говорить любые глупости.

– А что же нам делать?

– Ну хорошо, – соглашается Роман, ещё чуть поломавшись, – пойду, взгляну, что у вас там.

Тимоша и Сашка, вооружившись спичками, проверяют пробки. На хозяина дома они смотрят так

виновато, словно они-то тут всё и сожгли. Роман в костюме, надушенный сногсшибательный

одеколоном «Шипр», встаёт на стул, услужливо придерживаемый ребятами, вынимает из футляра

специальный контрольный прибор, ясно указывающий, что он тут не какой-то там простой

совхозный электрик, а именно дежурный электрик подстанции напряжением тридцать пять тысяч

вольт (да, собственно, такие электрики, как он, совхозу даже и по штату не положены). Сейчас

лишь из-за одного этого прибора с футляром всем прочим ухажёрам и электрикам совхоза до него

как студентам до профессора. Роман просит Тимошу подсветить ему спичками, и тут же в пальцах

Тимоши вспыхивает пучок из трёх спичек. Понятно, что контрольная лампочка прибора, как ей и

полагается, без напряжения светиться не может.

– Да уж, – назидательно произносит Роман, понимая, что глупее этого не может придумать

ничего, но почему бы и не говорить эти глупости, если им внимают?

Видя, что необходимый эффект достигнут, Роман отправляется в комнату связи. Зинка

увязывается следом. И под какую луну попадают они, переходя вместе из одной двери в другую!

Луна на небе такая большая и близкая, что это даже интересно – почему же она не греет?

Включив свет в комнате связи, Роман встаёт на единственный стул, который тут есть, смотрит в

распределительную коробку.

– А…а, так вот оно в чём дело, – говорит он с таким умным видом, на какой только способен.

Минута требуется ему для того, чтобы соединить расцепленный провод. Зинка на его чёткую,

уверенную работу смотрит завороженно.

– А ведь тут может и убить, – как бы между прочим произносит Роман очередную глупость,

обматывая провод изолентой. (Ну как тут не вспомнить паникёра Тараножкина, который чуть было

не начал тушить столб, находящийся под напряжением, а вечером грустно произнёс: «Знаете,

ребята, а ведь сегодня я мог и погибнуть…»)

– А что это ты сегодня вырядился? – спрашивает Зинка.

– Это неважно… Пригласили в одно место. Учителя. Учительниц много, а учителей нет.

Он не спеша собирает инструменты, как бы не замечая Зинку, выключает свет. Городская

телефонистка стоит в дверях так, что, выходя в темноте, он сталкивается с ней. И это

столкновение тут же становится объятием. Роман просто задыхается от её невероятной

податливости. Кажется, бери и делай с ней, что хочешь. Всё – этим объятием его статус

восстановлен. Прости и прощай, бедный Тимоша…

– Ну, вот почему я так веду себя с тобой? – даже с какой-то досадой произносит Зинка. – Ты

обнял меня, а я стою, как дура. А ведь у меня обычно такое отвращение, когда ко мне

притрагиваются. Только тебе я почему-то доверяю. Так тоскливо мне сейчас… Вот уеду я скоро, а

на будущий год вместо меня приедет какая-нибудь другая девушка, и ты с ней так же

познакомишься…

Она смотрит на него широко открытыми глазами, и в свете луны Роман почти с восторгом видит,

как из них неожиданно выкатываются слёзы. Зинка подставляет пальцы к обоим глазам, и слезы

катятся по ним, как по трамплинам. Кто бы мог знать, что она так относится к нему!

– Ничего, – почти с дрожью говорит Роман, стараясь выглядеть холодным, – ты и сама

забудешь меня, когда уедешь…

– А если не забуду? Возьму да детей от тебя нарожаю.

– Просто так их не рожают. . Тем более, детей, а не ребёнка.

– Ну, это конечно…

– Детей ты нарожаешь от того, за кого выйдешь замуж. А наши отношения могут быть только

такие, какие есть.

Вот он момент, когда она у него в руках. А ведь сидящие в квартире, теперь уже в квартире со

светом, считают время секундами. Сейчас сюда обязательно кто-нибудь придёт. Что ж, всё

недополученное сейчас он с лихвой получит позже.

– Ладно, мне пора, – говорит Роман, вовсе не желая уходить.

Домой он приходит с видом победителя, торжественно, как китель с орденами, вывешивает на

плечики костюм. Спектакль удался, а у Нины понурый вид. Чтобы поднять её настроение, надо

полностью отчитаться за всё сказанное, слышанное, сделанное. Что ж, сейчас он делает это легко.

Нина, выслушав его, и в самом деле успокаивается, начиная готовиться к стирке. Роман возится с

Машкой, пытаясь построить с ней крепость из разноцветных кубиков. А в душе снова разлад. От

победы в душе слишком торжественно, а из-за жены – тревожно. К тому же, теперь уже просто

341

нельзя не прислушиваться к звукам за стенкой. Слова размыты, но голоса узнаются. Кажется,

голоса Тимоши и Зинки слышатся из кухни. Роман берёт с плиты миску, в которой приготовлена еда

для Мангыра, выходит на улицу.

Мангыр встречает его прямо у порога, пытаясь допрыгнуть до чашки. Роман выливает еду в его

миску и тут же идёт к штакетнику, разделяющему ограды. Окно на кухне завешено простынёй, но

не до самого верха. Роман влезает на штакетниковый заборчик, заглядывает в открытую полоску и

тут же чуть не сваливается от изумления. Зинка сидит на коленях у Тимоши! А на лице Тимоши

застывшая, как у дурачка, сладкая, напряжённая улыбка. Стоять, ни за что не держась, на прясле

штакетника трудно. Покачнувшись и не устояв, Роман прыгает на землю. Постояв с минуту и

отдышавшись, снова взбирается наверх. Тимоша на стуле уже один. Может быть, Зинка на его

коленях просто померещилась? А вот и она. Вернувшись из комнаты и оказавшись на тех же

коленях, она без всякой, объявленной ей неприязни, льнёт к Тимоше своей тяжелой грудью. У

Романа сохнет во рту. А как же её вздохи и слова?! А слёзы, скользнувшие по пальцам?! Ведь и

слова были, кажется, произнесены искренне, и слёзы не были водой. Искренним было всё! И слова

её не могли быть заготовленными, они, казалось, вырвались у неё случайно, от волнения!

У Нины закончена стирка.

– Отожми бельё! – просит она, когда Роман входит в дом.

Что ж, это даже очень кстати. Роман тут же берётся за это удачное дело: и лица не видно и

раздражение есть во что вложить.

Всю ночь он не может спать. Знания из учебников по психологии, тщательно изученные в

городской читалке, надо выкинуть из головы. Никакие законы этой «строгой науки» на самом деле

не работают. Сначала Роману не дают заснуть голоса за стенкой, а после того, как уже ночью

ребята уезжают, с толкача расфуфыкав мотоцикл, спать не дают собственные мысли. Конечно,

раньше-то он и сам поступал с женщинами не всегда честно, но что он в сравнении с этой

соплюшкой?! Куда ему до мастерства красивых искренних слёз! Но рассказать об увиденном за

окном, Нине, значит, и вовсе опозориться.

* * *

На сессию Смугляна уезжает всё-таки пораньше. Сначала она завезёт Машку родителям в

Елохово, а потом до начала экзаменов позанимается в городе, в читальном зале. Собираясь с

вечера, они вспоминают, как однажды ездили на сессию вместе, и Роман навещал своих детей у

Голубики. Теперь это невозможно. Теперь и расстояние не то, и работа не та, и отношения не те.

Автобус уходит из Пылёвки рано утром. Роман везёт жену и дочку до остановки на мотоцикле,

усаживает в автобус и с каким-то опустошённым сердцем возвращается домой…

Состояние душевной пустоты не отпускает до самого вечера. Чем-то оно похоже на

недомогание. Уж не заболел ли он? Всюду чего-то не хватает. Чего-то или кого-то не хватает в

доме, необыкновенно просторно в пустой ограде, где недавно бродила Машка, таская за шерсть

Мангыра, а в душе и вовсе как в продувной трубе. В раннем отъезде Нины есть и другая причина.

Она специально даёт ему возможность для решительных действий с Зинкой. Только эта

возможность уже не нужна. Партия проиграна, Смугляна она об этом не знает.

Сидя вечером один, Роман не знает, куда себя деть. За стенкой сегодня особенно шумно: там

кричат, спорят и, судя по характерным репликам, играют в карты. Конечно, можно что-нибудь

попытаться предпринять ещё, но не сегодня. Всё завтра, в тот промежуток, когда девчонки

вернутся с отары, а ребята ещё не приедут, он просто пригласит Зинку в гости. Сюда Тимоша за

ней не придёт. Спать Роман ложится поздно, положив под подушку фонарик, чтобы ночью

посветить на часы и заметить, когда ухажеры уедут.

Просыпается он лишь в восемь часов утра, и опять-таки от шума за стенкой. Девчонки, видимо,

уже собираются на работу. Одевшись, Роман, выходит на крыльцо, потягиваясь со сна,

поворачивает за угол, да так и остаётся в вытянутом положении: мотоцикл Тимоши с баком,

припорошенным за ночь лёгким снежком, стоит у крыльца. Ничего не понимая, Роман входит в

дощатый гараж, сквозь щели которого хорошо видно крылечко второй половины дома, и садится

там на чурбак. Может быть, ребята не могли завести мотоцикл и ушли пешком?

Через несколько минут на крыльце показываются Тимоша и Сашка. Смахивают с мотоцикла

снежную порошу.

– Ну, как у тебя? – спрашивает Сашка.

– Все нормально, – улыбаясь, отвечает Тимоша, склонившись и подсасывая карбюратор. –

Сначала она мне говорит: «Ладно уж, лежи рядом, только смирно лежи…» Ну, а чего же я смирно-

то буду лежать, когда рядом такая диковина. А у тебя?

– Да только под самое утро всё и получилось.

Ребята уезжают. Роман сидит на том же чурбаке. Подъезжает машина за девчонками. Они

выходят, обе влезают в кабину. Роман ещё минут пять сидит в гараже, пока не чувствует, что

342

начинает уже застывать. Как он смешон с этим своим подсматриванием со штакетника, с

прислушиванием через стенку. И весь его этот позор из-за своего внутреннего голодного самца…

К счастью, через два дня Зинка и Наташа тоже уезжают со всем скарбом на отару. Роман, видя,

как девчонки грузят узлы, подходит к ним, чтобы спросить о книгах, которые давала им Нина.

– Да я же их вернула, – говорит Зинка.

– Когда?

– Сегодня.

– Сегодня ты к нам не заходила.

– Заходила, когда тебя не было, и оставила книги на кухне на столе.

– На столе ничего нет.

– Ну, матерью тебе клянусь, – говорит Зинка, для пущей убедительности с потрясающей

искренностью глядя прямо в глаза, – я оставила их на столе.

Роман смолкает – может быть, он просмотрел? Ладно, посмотрим ещё. А пока заберём свою

посуду. Тарелки и чашки на столе грязные и засушенные. В кастрюле на полу – прокисший суп.

Квартира, вопреки уверениям Ураева, остаётся не только не побеленной, но теперь даже не

подметённой. На веранде выбиты стёкла.

Никаких книг дома на столе нет. Нет их и на полках. Они в узлах Зинки. Роман обессилено

опускается на диван. Ну, ладно не хотелось Зинке книги отдавать, врать пришлось. Но мать-то

здесь при чём?! Кто тянет её за язык? Выходит, снова он купился на этот взгляд прямо в глаза, как

и тогда, при свете луны, когда по её пальцам скатились слёзы. А ведь на самом-то деле, нет ничего

страшнее, чем распахнутые глаза, потому что когда мы смотрим в них, мы верим. А они лгут. Когда

взгляд человека направлен прямо на тебя, то это кажется пределом искренности. На самом же

деле в них может быть ложь. Глаза тем и страшны, что они создают двойной обман или даже

обман в квадрате.

Вечером Роман едет в село за молоком, а, вернувшись домой и заехав в ограду, с удивлением

видит, что мотоцикл Тимоши снова стоит около второй половины. А это ещё как понять?

Перепрыгнув через штакетник, Роман идёт к двери, входит в квартиру. В руках Тимоши большие

плоскозубцы, которым он срезает, кажется, уже последний выключатель. Всё срезанное:

выключатели, патроны, розетки – у Сашки в тряпичной сумке. На стенах – лишь голые концы

электропроводки. Из сумки же торчит срезанный электросчётчик. В другой Сашкиной руке –

алюминиевый чайник, забытый девчонками.

Роман стоит и смотрит на них с усмешкой. Их наглость, конечно, возмущает до предела, но

улыбается он уже другому – тому, что он сейчас сделает с ними, причём, совершенно справедливо.

Больше всего ему нравится чайник, им надо обязательно воспользоваться – помять об их головы.

Однако они почему-то тоже смотрят на него с усмешкой. И, кажется, без всякого страха. Открыто

приехали и спокойно работают себе. А усмехаются, вероятно, от того, как Зинка расписала им его

ухаживания. Хорош же он был, красуясь перед ними в пиджаке и галстуке, источая запах этого

чёртового «Шипра»! Ну, ничего, сейчас вы забудете все детали этой комедии, забудете даже то,

каким одеколоном пахло тогда.

– Ну, и кто же будет всё это восстанавливать? – спрашивает Роман, постепенно входя в

необходимое холодное состояние.

– Ты, конечно, – отвечает Тимоша, – ты электрик, ты и восстановишь. Тебе всё это привезут. А

это, – кивает он на мешок, – уже наше.

И тут Роман останавливает себя, задумавшись там, где по всем рекомендациям прапорщика

Махонина, задумываться как будто и не стоило. А ведь бить-то их нельзя. Небезопасно.

Безопасней убить, но за розетки не убивают. Эти будут мстить. Отлупи одного без свидетелей – и

он, может быть, постепенно всё забудет. Но их двое. И они, не забыв ничего, будут строить планы

мести. А самый простой из планов – поджечь. (Страх перед огнём уже в крови.) Спалить этот дом

на отшибе проще простого – во время сильного ветра плесни на стену бензином и брось спичку.

Уже хорошо просохший дом сгорит минут за двадцать. Из села и добежать не успеют. И следов

никаких не останется. Будет торчать лишь печка – золу, и ту разнесёт. И от тебя ничего не

останется, и от жены, и от Машки. Горит же время от времени в совхозе то одно, то другое. Почему

бы и этому дому не сгореть? А виновники ещё не находили. Так же может быть и здесь. Побегает

по улице на своём жёлтом «Урале» участковый, живущий в соседнем селе, или, может быть, по

такому случаю даже милицейский «уазик» из райцентра приедет. Объедут они в Пылёвке всех,

когда-либо сидевших в тюрьме, в том числе и Мотю-Мотю, как первого подозреваемого, уже

потому что он отсидел самый больший срок, напишут протокол и успокоятся. И заключение будет

одно: сами сгорели. В доме под каждым окном электротэн – мало ли какой из них мог коротнуть?

Роману эта картина очевидна настолько, будто он заглянул в реальную ветку возможного

будущего. Ему становится даже жарко. И тогда, передохнув это состояние, он молча

поворачивается и выходит. Остановившись на крыльце, где его не видно из дома, ещё раз

задумывается: может, лишнего накрутил? Может быть и так. А если нет?

343

– Чего это он, а? – слышно, как спрашивает Тимоша, испуганный его странным, спокойным

уходом.

– Может, за ружьём пошёл? – делает Сашка совершенно чумное, нелепое предположение.

И они разом срываются с места. Роман едва успевает встать за дверь. Выскочив на крыльцо и

не увидев его, они аж приседают от испуга – ведь должны были ещё видеть! Хватаются за

мотоцикл, толкают его вниз, еле совпадая с колеёй утоптанной дороги, заводят с толкача и

запрыгивают. Сумка уезжает с ними. И чайник, так и не помятый об их головы, – тоже. Да чайник не

жалко – всё равно чужой.

Вроде бы и смешна эта сцена, а что-то не смеётся. «Вот так-то Мерцалов, – говорит Роман сам

себе, опускаясь на грязное затоптанное крылечко, – ты здесь совсем бессилен. Ты здесь никто».

На глаза неожиданно набегают слёзы. «Ну вот, – с издёвкой над своей чувствительностью, говорит

он, – опять обидели мальчика…»

ГЛАВА ПЯТИДЕСЯТАЯ

Студёные звезды…

Одиночество на продуваемой весенними ветрами подстанции тоскливо, но оно позволяет

словно приподняться сразу над всем своим прошлым, настоящим и будущим, взглянув на них

абстрактно и рассудочно. События каждого дня просты и одинаковы: осмотр оборудования с

необходимыми записями в журнал, готовка пищи для себя одного и чтение. Если от чтения уже

трещит голова, можно пойти в гараж к верстаку, посидеть пофантазировать над деревяшками,

поработать ножом. Хотя теперь это занятие кажется тусклым – кому тут нужны его фигурки?

Делать что-то только для себя одного – не интересно.

Хорошо, что иногда нужно ездить в село. Ожидание хлеба, который в этот мощный

зерноводческий совхоз привозят за сто километров из райцентра, и потому каждый день – в

неопределённое время, даже интересно. Сидя боком на мотоциклетном сиденье, можно слушать

чужие разговоры, а то и самому вставить несколько слов. На его работе такие отлучки в село никак

не сказываются. Если погаснет свет, то замолкнет динамик на крыше дирекции совхоза, из которого

весь день на село излучается музыка и новости большой жизни большой страны. Не трудно

дрыгнуть ногой, чтобы завести свой дребезжащий «Юпитер», сгонять на подстанцию, сея синий

сладковатый дым из блестящих труб, и снова прицепить Пылёвку к энергетической подпитке

страны.

– Ну и что? Загораешь, сидишь? – хлопнув по плечу, говорит Арбузов, вышедший из магазина. –

Может, прокатимся? Подбрось меня до дома.

– Поехали, – воспрянув, соглашается Роман. – Как дела-то у вас?

– Э-э! – отчего-то почти радостно кричит Виктор. – У нас просто цирк!

Всю дорогу по улице и переулку он рассказывает о своих семейных разборках, не замечая, что,

перекрикивая стрекот мотоцикла, кричит о них на всё село.

Несколько домов в Пылёвке выстроены почти по-городскому – в два этажа. Они даже

отапливаются одной кочегаркой, хотя главное городское удобство – на вольном воздухе в

сооружениях, побеленных извёсткой. В домах живут молодые специалисты, в основном приезжие

учителя, и одинокие – конечно же, женщины, а не мужчины. Понятно, что все главные любовные

пылёвские бури бушуют за стенами именно этих передовых домов. Арбузовы живут в одном из них.

Их семейные дрязги в эти дни достигают пикового накала, что хорошо заметно по виду и

настроению взъерошенного, нервного Виктора.

Три дня назад Арбузов оказывается конкретно застуканным у англичанки Ольги Борисовны.

Лена Арбузова колотится в её дверь и обеими кулачками, и ногой с разбегу, а перепуганная Ольга

Борисовна не желает открывать. Лена, прекрасно зная, что муж её внутри, взывает к помощи

молодого директора школы Порошкова, живущего в соседнем подъезде. Тот охотно откликается,

радуясь необычному событию, хотя вся его помощь состоит лишь в более громком, сотрясающем

стуке. Дверь же крепка и совершенно безучастна. И тогда уже заведённый директор, не найдя

ничего лучшего, кричит в замочную скважину и одновременно на весь дом: «Виктор, открой – это

свои! Мы тебя не продадим!»

Рассказывая об этом, Арбузов и сам не может не хохотать, правда, с какой-то злостью.

– Нет, ты представляешь?! – орёт он, тоже на всю улицу. – Тоже мне «свой» выискался! И я с

этим предателем ещё на одном курсе учился! Я-то думал, он друг, а он элементарная сволочь! «Не

продадим!» – а сам что делает? Да ещё, будто не понимая этого!

Роман останавливается у дома, глушит мотоцикл и только тут Арбузов, обнаружив свой крик,

тихо, как будто это и есть самое главное, подытоживает:

– Вот такие у нас дела…

344

– Понятно, – отвечает Роман, – сочувствую. Мне сейчас куда лучше. Я пока один. Нина на

сессию уехала.

– Один – и такой тоскливый?! Вот мне бы так! Сойдись хоть с кем-нибудь, чего киснешь?!

– Да с кем тут сойдёшься…

– Да вон, хотя бы с Кармен, – теперь уже почти шепчет Арбузов, указывая всей головой в

сторону соседней двухэтажки, – она не откажет.

Ну надо же – и этот про Тоню! Может быть, эта, уже вторая, подсказка не случайна? Но что

значит «не откажет»? Разве можно так о ней? Тут не знаешь, как к ней подступиться, а он: «не

откажет». В общем, и этот интеллигент такой же сплетник. Деревне без сплетен, видно, никак

нельзя – совсем от скуки помрёт.

Вечером Роман идёт в кино. И снова, как продолжение подсказок – Кармен очень удобно сидит

на крайнем месте от стены. Поздоровавшись с ней, Роман садится сзади на жёсткое клубное

кресло. Начинается фильм, который он смотрит сквозь тоненький завиток на шее Тони,

заслоняющий ему всё, что происходит на экране. Главное действие сейчас не то, что происходит

на экране, а то, что в душе.

Свет в зале, как ему и положено, вспыхивает через полтора часа, пролетевшие нынче как пять

минут. Они поднимаются одновременно. Роман пропускает Тоню вперёд, взглянув в лицо. Она,

смутившись, опускает взгляд. На улице, уже в недосягаемости света с клубного крыльца, Роман

выравнивается с ней, сразу и сообщая, и прося:

– Я провожу тебя.

– Хорошо, – соглашается она.

– Ты не помнишь, как назывался фильм? Я что-то забыл.

– И я почему-то не помню…

Нервная дрожь разряжается этими первыми словам. Можно перевести дух. И в том, что он идёт

рядом с ней, уже нет чего-то необычного и неловкого. Говорят о чём попало: о прошлогодней

стрижке, о том, какой она ожидается в этом году, о каких-то прочих совхозных новостях. Голос

Кармен взволнованно дрожит. Коснуться бы её руки, но не хватает на это решимости. Уже около

самого подъезда Тоня поворачивается, и её ладони как-то сами собой оказываются в его ладонях.

Пальцы Тони мягкие и тёплые.

– Я ещё в клубе знала, что ты сегодня пойдёшь за мной, – говорит она.

– Знала?! Почему?

– Ты сегодня особенный – я заметила это, когда ты поздоровался. Кроме того, ты никогда не

садился позади меня. Я весь фильм не могла спокойно сидеть, я даже не помню, что видела. А

ведь там был мой любимый – Рыбников. Я всё время чувствовала тебя за спиной. Мне кажется, я

даже твоё дыхание слышала. Я ведь всё время ждала тебя. Я знала, что ты ко мне придёшь…

Роман очень близко смотрит в её лицо и вновь видит то, чего не замечал уже давно – её милые

цыганские ямочки. Странно – как это, как она ждала его?! И как это он к ней пришёл? О чём она?

Роман чуть наклоняется к Тоне и вдруг она сама мягко и ласково льнёт к нему сразу и губами, и

телом. И это объясняет всё, объясняет так много, что Роман просто потрясён, упав в эту жаркую,

жадную нежность. Он торопливо, будто пытаясь успеть сделать как можно больше, целует её

мягкие, послушные губы, шею, путаясь в волосах, пахнущих ветром и прохладой. Так же пахли

когда-то волосы Наташки Хлебаловой, с которой он целовался где-то здесь на соседней улице,

вернувшись из армии, с обгоревшим после пустыни лицом. И в голове всё мгновенно путается:

вылетают из памяти лишние годы, он уже снова в прошлом, но только там (или здесь) с ним не

легкомысленная Наташка, а Тоня, с которой теперь надолго всё будет хорошо и спокойно. Вот,

оказывается, что у него должно было быть вместо того, что было на самом деле. Просто судьба его

тогда чуть-чуть ошиблась, поведя не по той дорожке…

– Что же мы стоим тут с тобой, как школьники, – заговорщически шепчет Кармен, но не в каком-

то прошлом, а прямо здесь, в этой реальности, – пойдём ко мне…

И уже в квартире, у порога, Тоня снова в его объятиях, руках, ладонях, пальцах, так что они оба

отлетают в некое головокружительное параллельное беспамятное пространство. Всё это похоже

на какой-то красивый, стремительный порыв. Слепая и властная волна страсти, природы, любви,

да чего хотите, накрывает их с головой – большие, пышные, как облака, подушки, мягкая

панцирная кровать с хромированными спинками, зябкий, но легко преодолеваемый холодок

простыни под откинутым одеялом.

Потом, отдыхая в слабом, нерешительном свете луны, они всматриваются друг в друга. Лицо

Тони нельзя назвать незнакомым, но чтобы оно так стремительно стало своим… Теперь её

знакомые чёрточки отпечатываются в самой душе. То же переживает и Кармен. Их пальцы бродят

по лицам друг друга, осторожно касаются губ, щёк, лба, словно прикосновениями они видят

искренней и глубже.

– Ты сказала, что ждала меня, – шёпотом напоминает Роман. – Как это понять?

– А так, что я уже давно тебя люблю. Любовь была во мне накоплена, но не могла прорваться,

потому что казалась невозможной. Только я всегда была готова к ней. И дождалась. Хотя даже

345

сейчас, когда я вижу тебя, ощущаю тебя всем телом, – шепчет она, тут же ещё плотнее приникая, –

владею тобой и отдаюсь, я до конца не верю, что всё это уже есть.

Роман чувствует разочарование. Разочарование всей жизнью, которая была у него ещё час

назад. В то время как он заглядывался на Зинку с её нелепыми подростковыми ужимками,

наряжался в костюм с галстуком, прыскался «Шипром» и расцеплял провод в комнате связи, у него

уже была Тоня. Зачем были нужны эти галстук, «Шипр» и провода?

– Ты нравишься мне ещё с той поры, когда вы с Борей пришли из армии, – продолжает Тоня. –

Если б ты пришёл пораньше… Но я успела отдать предпочтение ему. И, честно сказать, долго не

жалела об этом. Он казался мне поярче тебя, что ли… Дура… Не обижайся только на меня.

– Да ладно… Но почему у вас тогда всё сорвалось?

– Я и сама не знаю. Всё шло к свадьбе – я и не сомневалась. А потом как гром с ясного неба –

соседка вдруг говорит, что Боря-то, мол, сегодня на Людке женится. Я только посмеялась. Пошла к

ним домой. А у них в ограде народу полным-полно, «Жигули» с лентами, и Боря в чёрном костюме,

с такими, знаешь, тонкими полосочками-струнами. Я потом долго перед глазами эти полосочки

видела. Тогда я чуть в обморок не упала. Не помню, как домой дошла. Хотела повеситься. Не

знаю, что и помешало. Наверное, злость. Вот и всё. Хотя… Я ведь должна всё тебе рассказать.

Сразу и всё. Я потом долго не могла отойти, ходила, как чумная, ничего не замечала, ничего на

свете мне не надо было. И тут этот Ромео… Они в совхозе строили чего-то… Не русские, даже не

знаю кто.

– Ромео? Вот так прямо, как по Шекспиру?

– Да уж, по Шекспиру… Только этот Ромео старше меня лет на двадцать. Ходил за мной день и

ночь, как привязанный. Всюду караулил. А мне было уже всё равно. Хотя нет, наверное, не всё

равно. Мне захотелось что-нибудь сделать назло. Только кому назло – не понятно. Ну, и махнула

рукой, сдалась… И забеременела. Избегала его потом, как могла, а он всё время пугал. В кармане

он постоянно носил маленькую финочку. Встретит днём где-нибудь в магазине и шепчет: не

придёшь сегодня – зарежу. И чего я, дура, боялась!? Рассказала бы братьям, так они бы выучили

его, но я и сказать-то не решалась. Его потом свои же избили, когда узнали про эту финочку. Он

вроде бы поутих, а у меня брюхо. Я уж затягивалась потуже, да у меня, слава Богу, не так заметно

было. Все мучилась: как родителям сказать? Один раз ночью слышу: мама плачет. Отец

спрашивает её: «Заболела или что?» «Да нет, – говорит, – девка-то у нас, вроде, беременная». «Да

я уж вижу», – это отец говорит. Когда они заговорили, я прямо сжалась вся, а потом будто камень с

души отвалился. А тот всё ходит, ночи на лавочке просиживает. Однажды осмелился в дом войти.

Я только что корову подоила, мама тогда в больнице лежала. Отец говорит мне: «Приляг, отдохни».

У меня было высокое давление, ноги отекали. Слышу его голос у дверей. Что-то там отцу лепечет,

мол, люблю, жениться согласен. А отец размахнулся да этим ведром с молоком как врежет ему

прямо в лоб! Я выскочила, вижу: он упал на пороге, лежит весь в молоке. Как мне противно и

стыдно было смотреть на него – ох, думаю, да с кем же это я связалась-то… А уж с какой

нелюбовью я ребёнка носила. Думаю, хоть бы он умер, хоть бы родился раньше времени да не

выжил. Как мне тяжело и стыдно было беременной ходить. А когда он родился, я даже ужаснулась:

как же я могла думать такое, ведь это мой ребёнок… Вот такой грех я совершила тогда. Наверное,

мне это не простится и как-нибудь спросится ещё.

– Не говори так, не надо, – просит Роман, – не наговаривай. А где Сашка сейчас? Почему с

тобой не живёт?

– Да живёт он и со мной. Только мои родители так к нему привязались, что больше-то он у них.

Уходит Роман до рассвета – не дай Бог, кто-нибудь увидит. По селу идёт напряженно и

сторожко, чтобы первым услышать любого встречного и нырнуть куда-нибудь за палисадник. Но

внутреннего душевного ликования это скрадывание не гасит. Как после армии, перед вступлением

в партию, боялся он, что в селе узнают про его отношения с Наташкой! Дурак! Да кто бы стал

спрашивать и судить об этом? Тот, кто лучше его? Только где он и кто? И вот теперь приходится

прятаться снова. Но теперь уж из-за опасения лишних сплетен.

За селом, уже на виду своего дома, можно распрямить плечи, свободно вздохнуть. Как

непредсказуема жизнь! Постоянно наблюдать со стороны, тайно вздыхать об этой молодой,

статной женщине, обычно лишь приветливо кивающей при встречах на улице или в магазине, и

вдруг обнаружить, что именно она-то и ждёт тебя! Да как же не броситься в этот сладкий душевный

водоворот, забыв обо всём!? Теперь он как неожиданное открытие и драгоценность несёт в себе

ощущение её горячего, откровенно и бесстыдно раскрытого, толчками отдающегося тела,

источающего интимный, терпкий, тёплый и влажный аромат. И это ощущение плотского настолько

сильно, что Роман и сам себе кажется куда более материальным, чем был ещё сегодня утром. И

не только он. И этот мир с синим необъятным куполом и дырочками звёзд на нем тоже куда более

плотен и реален. Вчера это небо, звёзды и воздух были иллюзией, а сегодня всё это плотское,

материальное, существующее по-настоящему.

Несмотря на ночную усталость, думается в эти ранние часы отчётливо – откуда эта бодрость и

энергия? Кстати, куда это он бежит? Сейчас можно никуда не спешить. Всё это время его. Зачем

346

выбегать из таких минут? Надо, напротив, как можно полноценней прожить эти насыщенные,

потрясающие мгновения.

Замедлив шаг, а потом и вовсе остановившись на середине подъёма, Роман смотрит в

пульсирующий звёздами земной потолок, срезанный косой плоскостью склона, над которым ещё

более косо висит громадный ковш Большой Медведицы. «Студёные звезды Медведиц» – невольно

вспоминается из Вергилия, прочитанное ещё в «Эпоху Голубики». Каждая звезда выглядит

обессиленной искоркой, однако смотри на неё минуту, две, десять, год, всю жизнь – и не

дождёшься её потухания. Мерцая вот так слабо и, можно сказать, необязательно, она спокойно

перемерцает и тебя и, возможно, всё Человечество. Пошли этой звезде свой взгляд, и она вернёт

его лишь тем твоим потомкам, которые и о существовании твоём не знают. Оставь в своём взгляде

душу, и она улетит в бесконечность пространства и времени. А может быть, звёзды кажутся нам

умудрёнными потому, что с них осыпаются на нас взгляды и души предков, которых мы даже не

знаем? Ведь они-то смотрели в небо куда чаще, потому что ещё совсем недавно звёзды, не

засвеченные фоновым сиянием городов, были куда ярче, чем даже теперь, на этом косом

небосклоне. А может быть, в этом звёздном потоке есть весточки его отца и матери? Наверное,

отец смотрит на него так же, как смотрел тогда, когда Ромка, даже ещё не знающий о

существовании смерти, клубком выкатился из-под колёс автобуса в райцентре. «Не смотри так,

папа. Я уже и сам знаю немало. Хотя о смерти ты, конечно, и теперь знаешь куда больше».

С подстанции удобно смотреть на звёзды. Роман глядит на них постоянно, но сегодня что-то

странное происходит с одной яркой южной звездой. Или, может быть, это что-то с глазом ( соринка,

что ли, попала?), но только вдруг эта звездочка видится потекшей, как слеза. По чёрному бархату

неба, испещрённому другими звёздами, она катится огненной каплей, как могла бы катиться по

стеклу капля дождя. Это продолжается какое-то мгновение, которого достаточно, чтобы вздрогнуть,

стряхнув всякий романтизм. Что это? Что за предвестие? Был бы гадатель, так напророчил бы…

Сколько поэзии и одновременно холода в этих звёздах.

А, кстати, позволительно ли ему, аморальному типу, бредущему от чужой женщины, думать и

размышлять о звёздах? О звёздах должны размышлять чистые. Хотя, что звёздам до наших

нелепых заморочек? Ни один самый безнравственный, с нашей точки зрения, поступок не заставит

моргнуть ни одну искорку на небе. У звёзд своя, абсолютная истина. Такие же простые истины есть

и у людей, только люди сами запутывают их или не хотят признавать. Нелепо выйти в эту жизнь

лишь однажды и не признавать всей правды о себе! Почему все мы: мужчины и женщины – не

признаём себя такими, как есть? Разве нам приятней болото неискренности и лжи, разве нам

нравится постоянно распутывать чужую ложь и лгать самим? Разве не интересней жить по точным,

истинным правилам?

* * *

Проснувшись около девяти часов утра, Роман ещё минут десять лежит, закинув руки за голову.

Вокруг те же стены, тот же воздух, тот же свет, скопившийся на тюли, развешанной Смугляной. Мир

тот же, а душа уже другая. Прильнуть бы к ней ухом да послушать, как она сейчас звучит, чем

отдаётся. Впрочем, это и так понятно. В душе сегодня праздник, умиротворение, наполненность.

Оберегая это ощущение, Роман не спеша поднимается, ставит чайник на синеватый огонёк плиты,

да так и застывает перед ней, ощущая струящееся волнообразное тепло. Вообще-то надо хлеб

нарезать, масло из холодильника достать, но это не сейчас… Хорошо просто стоять вот так в

каком-то зависшем состоянии и, кажется, ни о чём не думать.

Странно, что сегодня утром он не может найти свои наручные часы. Хорошо помнит, как

застёгивал их на руке, одеваясь у Тони, но не помнит, чтобы снимал дома перед сном. И сейчас их

нет нигде: ни в карманах, ни на столе. Потерял! Часы эти были его второй детской мечтой. Только

про неё он ни отцу, ни матери ничего не говорил, не ныл. Тут они не поняли бы его. Ни у кого из его

сверстников нет часов – зачем ему? Он заработал их сам после девятого класса, работая на

сеялке – ох, и работа была, сколько пыли наглотался тогда. Вообще-то летом в колхозе он работал

с четвёртого класса, только всё заработанное в кассе получал отец. Но эти самые трудные деньги

отец положил перед ним – что хочешь, то и покупай. Тогда-то и было сделано это первое

самостоятельное приобретение. Как же их не жалеть? Три стекла на них сменил. А сколько

ремешков с ними сносил! Ремешки разъедались едким поотом на службе в пустыне, соляркой на

заводе, размокали от дождей на Байкале. Но последний ремешок, который почему-то начал

расстёгиваться сам собой, сменить не успел. Где найдёшь теперь эти часы? Ночью поднимался в

гору без дороги прямо по полю – попробуй, найди их в траве. Если же часы потеряны где-то на

улице, то это и вовсе безнадёжно – тот, кто их нашёл, уже не отдаст. А ведь он бы за эти старые

часы двойной цены сейчас не пожалел. Они протикали на руке не менее одиннадцати лет, и

Роману всегда было интересно: сколько же они смогут пройти вообще? А может быть, это какой-то

знак? Если приходит что-то новое, значит, должно уйти что-то из старого. Теперь у него есть Тоня.

И это обретение должно быть подтверждено какой-нибудь потерей. В конце концов, это хоть и

347

дорогая для него вещь, но всё-таки… вещь. Хотя, позавтракав сейчас, пожалуй, стоит пройтись

своим ночным маршрутом – может быть, часы блеснут где-нибудь из травы.

Роман подходит к окну, пытаясь примерно прикинуть, как он шёл в темноте. Где-то сбоку гудит

машина, а потом останавливается совсем рядом с домом. Слышен звук захлопнутой двери. Вдоль

штакетника, ребристо мелькая на нём, идёт Боря Калганов. В ограде лает Мангыр. Боря был здесь

зимой, когда они привозили лёд с речки, да ещё забегал однажды за стаканом, когда шоферы пили

одеколон, остановившись прямо в степи. «Мы как сыны греческого народа, – провозгласил тогда

Боря, – пьём одеколон «Эллада», потому что водку в магазине не продают». Нина ещё ворчала

тогда, что этот стакан не отмывается даже с мылом. Но сегодня что-то особенное: почему-то Боря

не на своей машине – кто-то подвёз его сюда и уехал. Уж кого не хочется видеть сейчас, так это

его. Ведь памятью он крепко связан с Тоней. Уж не из-за неё ли его визит? Может быть, он видел

его ночью? Ну и что? Какое ему дело до Тони, с которой он расстался давно, к тому же так не

красиво? Хотя кто знает, что у него на уме? Во всяком случае, какой-то другой причины его

странного визита, вроде бы, нет.

Боря входит не здороваясь – и это ещё более странно. Он чем-то явно недоволен или

расстроен. Не смотрит в глаза. Вместо приветствия проходит к столу и припечатывает к

столешнице бутылку «Столичной» с рисунком высокого белого здания на этикетке. Водка с утра?

Причём сам, кажется, не с похмелья. Значит, будет какой-то разговор. И разговор, как видно, не

простой. Что ж, поговорим. Сам факт появления бутылки невольно напоминает другое. Когда-то

вот так же после истории с Элиной в общежитие приходил Серёга, правда, не с тем разговором,

которого ожидал тогда Роман.

– Нарежь сала, закусить, – просит Боря, сбрасывая куртку-аляску с меховым капюшоном.

Роман выходит на веранду, берёт из ящика кусок сала своего кабана, некогда вольного степного

поросёнка, и, выйдя на крыльцо, прямо на землю соскребает соль ножом. Мангыр, пролаявшись,

виляет хвостом и, принюхиваясь к летящей соли, вопросительно смотрит на хозяина.

– Ничего, всё нормально, – сообщает ему Роман. – Но ты сегодня молодец – хорошо лаял.

Главное – оставаться спокойным и невозмутимым. Тогда в общаге он так же неторопливо ходил

мыть и без того чистые стаканы, а Серёга сидел и ждал в комнате. Теперь точно такие же гранёные

стаканы, перевёрнутые вверх дном, стоят на клеёнке стола. Из них-то они и будут пить с Борей.

Вернувшись в дом, Роман молча режет холодное сало, даже чуть подмороженное после ночи.

Водка уже разлита. Однако и Боря никуда не спешит. Он задумчиво берёт стакан и один из мелких

брусочков сала.

– Не знаю, как и сказать, – тихо произносит этот неожиданный сегодня гость, глядя на

прозрачную водку, – ты ведь на этой своей горке, конечно, ничего не знаешь…

– Не знаю, – добродушно соглашается Роман, – протягивая стакан, чтобы чокнуться.

– Чокаться не будем, – жестом останавливает Боря.

Роман с недоумением смотрит на него.

– Вот интересно, чем мы сейчас отличаемся друг от друга? – вдруг отчего-то почти философски

произносит Боря. – А тем, что я уже всё знаю, а ты ещё как будто на отшибе, потому что ничего не

знаешь. Но сейчас узнаешь и ты.

– Да что такое-то? – мгновенно мертвея, спрашивает-требует Роман.

Всякие предположения о Тоне разом отлетают в сторону. Тут что-то другое. И эта минута

неизвестности узнаваема. Он уже испытывал её в Выберино, когда почтальонша опасливо

отдёрнула руку с телеграммой, которую ему принесла, попросив сначала расписаться за неё. Это

снова чёрный прилив Судьбы! Но чего ему ещё бояться, кого ещё терять, если терять уже некого?

Кто? Кто-о?!

– Давай-ка выпьем сначала… – говорит Боря. – Хотя лучше уж сразу, чтобы знать, кого

поминаешь. Так вот давай-ка помянем с тобой дружка нашего и одноклассника – Серёжку

Макарова… Пусть земля ему будет пухом.

– Серёгу?! – с недоумённой улыбкой и с вдохом облегчения переспрашивает Роман. – Чего ты

несёшь? Что с ним опять?

– Теперь уж не «опять». Теперь уж совсем. Всё… готов. Отдуплился. Четыре дня уж как. Это до

нас только сегодня дошло. А его ещё вчера после обеда зарыли на станции Крутой.

– Да ерунда это всё, – отмахивается Роман, больше всего раздражаясь от фальшивого, как ему

кажется, тона Бори, – наверное, всё переврали, как обычно. Ведь у него же мать умерла… Так мы

это знаем. Но как это можно было на Серёгу перевести?

Однако Боря, не слушая его дальше, берёт и опрокидывает в себя поминальные полстакана. И

это почему-то убеждает больше. Водку просто так в таких случаях не пьют.

– Да теперь они уж оба там, – морщась от выпитого, продолжает Боря. – Надежда Максимовна

от водки сгорела, а Серёга повесился…

– Повесился? Что же, он сам себя?!

У Романа падают руки на стол, вместе с невыпитым стаканом. Как в это поверить? Если б это

случилось с кем-то другим… Но с Серёгой! Чтобы он – да мёртвый… Его можно представить сейчас

348

каким угодно, но только не в гробу. Не в гробу, обитом красной тканью, какой обычно их обивают.

Как можно в таком виде представить лучшего друга, друга детства, одноклассника?! Чушь! А как же

их несостоявшееся объяснение? Как обида, которую надо ещё высказать ему? А своё покаяние?

Как Серёга мог уйти без всего этого? И если всё закончилось так, то зачем его невероятная

способность к музыке, зачем его умение играть на гитаре, баяне, других инструментах? Кто будет

играть те классические вещи, которые играет (или уже «играл») он? Если вешаются такие, то на

ком же будет держаться всё? Как можно засунуть в петлю такую светлую голову? Как не понимает

Серёга, что без него на белом свете хуже? Да ведь без него и себя меньше стало. Роман

обнаруживает в себе какое-то странное желание – вернуть, прокрутить назад момент, когда Боря

сообщил новость, а потом снова двинуть события вперёд, но уже как-нибудь иначе, как по другой

борозде. И пусть потом Боря говорит о чём-нибудь другом. Ну, хотя бы возьмёт и предъявит какие-

нибудь претензии из-за Тони. Может быть, он лишь просто уклонился не туда, принеся с собой

совсем не те события?

– Как это произошло? – переведя дух, опустошённо спрашивает Роман.

– Да из-за водочки всё, – отвечает Боря, кивнув на нетронутый стакан Романа. – Говорят, в

последнее время он закладывал капитально.

Роман автоматически выпивает своё. Минут пять сидят задумчиво и неподвижно. Водка уже

мнёт и разжижает мозги, которые всё равно не соглашаются с новостью.

– Эх, – наконец со стоном говорит Роман, – как же он поспешил! У меня одна вина перед ним

есть, всё хотел сознаться, да не смог.

– Что за вина?

– Это было только между нами.

– С Элиной что-нибудь? – спрашивает вдруг Боря.

– Нет, – с недоумением врёт Роман. – А почему ты так решил?

– Если с ней, так это ерунда, – говорит Боря. – Серёга всё равно от этой музыки улетевший был.

Ни на что внимания не обращал. Даже до своей бабы дела не было. Давай ещё выпьем, помянём.

– А ты откуда знаешь про всё это?

– Да был один случай с ней.

– То есть?

– Да поехал я как-то в Читу, заехал к ним. А она одна. Поит чаем меня на кухне, а глазки

масленые-масленые. Я спрашиваю её: «Чо это ты не на работе?» А она мне: «Я на больничном,

насморк у меня». Я говорю: «Ну да ладно, твои сопли нам не помешают». Взял её и на диван. Она

только для вида что-то там трепыхнулась, ну, чтобы показать, мол, не виноватая я – он сам

пришёл, и всё. Чуть прижал её, она и разомлела. Ну, полежали потом минут пять, покалякали. Она

и рассказала, что в постели Серёга никакой. Если говорит, приедешь, так дай заранее знать. Но у

меня с ней всего разок и вышло. Просто другой оказии не случилось. Давненько это было, теперь

даже не знаю, где она и живёт.

Роман сидит, открыв рот.

– Да как же ты мог?

– А чо такого? Если она сама такая, то какой с меня спрос? Не я, так другой.

– Другой – это пусть. Но мы-то ведь друзья, одноклассники.

– Да ладно тебе! – машет рукой Боря. – Ну и чо, что одноклассники?

Роман поднимается, подходит к Боре.

– Может, отметелить тебя, а?

– Ну чо же, давай, спробуй! – кричит Боря, отскочив к двери. – Я тебе счяс все зубы выхлестну!

Он стоит в какой-то смешной боксёрской стойке, но мгновенного мандража успокоить не может,

затравленно глядя на своего высокого сухощавого одноклассника, блондина с голубыми, по-

забайкальски раскосыми глазами, помня его тонкие натянутые мышцы, которым завидовал ещё

после армии, когда они загорали на протоке с серебряным тальником.

Оценивающе смотрит и Роман, точно зная, что он сделает сейчас, как резко и внезапно щёлкнет

его, так что Боря даже не поймёт с какой руки прилетело. «Ну что же, Бегемот с рыжими

бакенбардами, сейчас Тающий Кот немного поцарапает твою толстую, пористую шкуру!» Вот он,

новый момент справедливого «щелчка волшебника». «Его я щёлкну в челюсть… А потом что?

Добивать? О, Господи, да о чём это я? Как это добивать? За что? Он, что, враг? Что это во мне

срабатывает? Боря таков, каков есть. И намного ли он хуже меня самого?» В том-то и дело, что

ненамного. Дело здесь не в Боре. Хорошо помнятся свои оправдательные доводы, когда Элина

раскладывала пасьянс и воздушно вздымала простыни. Ведь тогда он был готов на всё. По-

настоящему готов. Значит, и он предатель. Хоть на какое-то мгновенье помрачения, да предатель.

Так что не Борю он сейчас ненавидит, а себя в нём. И Борю бить нельзя – каким бы он ни был, он

всё равно свой.

Отступив назад, Роман со вздохом опускается на табурет.

– Ну чо, сдрейфил, ага? Кишка тонка? – торжествующе говорит уже опьяневший Боря, ударив

кулаком в ладонь другой своей руки.

349

– Тонка, Боря, совсем тонка. Ты меня напугал. Давай-ка, лучше шагай домой…

Боря, уже не возвращаясь к столу, тут же берёт с вешалки телогрейку, шапку. Выходя, громко

хлопает дверями дома и веранды, а потом – штакетниковыми воротами, так, что, ударившись, они

снова распахиваются. Собака носится вокруг него, яростно облаивая. За воротами Боре

попадается какая-то пустая консервная банка, и он отпинывает её далеко вниз по склону. Роман

смотрит на него в окно с невольной усмешкой. Да уж, помянули, называется, друга и

одноклассника Серёжку Макарова. В голове – густая, неправильная каша. Надо думать о Серёге, а

думается об Элине. Тогда Романа напрочь сшибло запахом духов, этими чёртовыми, красиво

взлетевшими простынями, таинственными взглядами, в которых, на самом-то деле, и не было

ничего таинственного. Была ли тогда на самом деле ирония в том её взгляде, когда он склонился

над ней? Была ли усмешка, которую он уловил? Ведь тогда что-то вмешалось в эту ситуацию

изнутри него, что-то остановило, что-то заставило увидеть всё иначе. Остальное же он просто

вообразил. Скорее всего, вся её хитрость и тонкое коварство придуманы им самим. Хотя с ней,

оказывается, всё могло быть и проще. Так, как с Борей – чуть прижал и разомлела. Надо же!

Приехал деревенский шофёр, пошвыркал чаем на кухне и без всяких ухаживаний и подходов

завалил. Интересно, он хоть руки-то помыл перед тем, как за стол сесть? Кажется, у него это не

принято.

Но, с другой-то стороны, какое ему дело до них!? Друга нет – вот что главное. К этому ещё

привыкать да привыкать. Неужели же он поступил так из-за каких-то мужских проблем, о которых

разболтала его жена? Да какие там проблемы?! Слишком робкий, слишком интеллигентный,

слишком ранимый. К собственной жене не знал, как подступиться, не знал, что с ней делать. Вот о

чём надо было с ним говорить, если б знать.

«А я-то, сука! – вдруг вскипает Роман сам на себя. – Предатель неискуплённый! Боре хотел

врезать, а сам-то пакостней в сто раз! Вот и бей сам себя. Расквась морду себе самому». И

принцип не задумываться, когда это нужно, срабатывает. Роман подходит к дощатой переборке у

дверей, оклеенной обоями, с одной стороны которой вешалка, с другой – умывальник, и бьёт её

лбом. Умывальник слетает с гвоздя и падает в таз, разбрызгивая грязную мыльную воду. В голове

тёмные круги, на голубых обоях в точке удара красный отпечаток. «Что, сука, больно?! А как учил

прапорщик Махонин? Если больно, то будь ещё холоднее и злее и бей с утроенной силой – именно

так преодолевается всё!» И ещё один более сильный удар, от которого свет и вовсе превращается

в мерцание.

Потом он сидит за столом, вытирая пальцем лоб у бровей, чтобы кровь не попадала в глаз.

Спасибо Боре, что он забыл про бутылку – там ещё есть. Захватив её, Роман идёт в комнату –

надо взглянуть на Серёгины фотографии. Их не так и много. Почему-то всюду на них Серёга

улыбается, хотя по жизни, особенно послеармейской, таким не помнится. А вот в детстве… Хотя и

в воспоминаниях его такого почему-то нет. А воспоминания…

…Вот они с Серёгой мокнут под чистым, шумным лесным дождём, а в их руках – вёдра с

груздями.

…А вот сидят на весенней траве в ограде Макаровых, рассуждая ни много ни мало, о

протяжённости времени и пространства. Защищаясь от прохладной ещё земли, сидят, по-татарски

скрестив ноги. Серёга в этой позе со своей тяжёлой головой и ровно подстриженной чёлкой как

маленький мудрый божок.

– Что же это выходит, – рассуждает кто-то из них (уже и не помнится, кто), – значит, летишь вот

так на ракете прямиком, всё летишь и летишь, никуда не сворачивая, и никуда не утыкаешься? Но

что-то же должно там быть?! Может, стена какая-нибудь… Как же это так, чтобы совсем ничего не

было?

– Ну а что за стеной? – спрашивает другой. – Опять пустота? А сколько лететь по другой

пустоте?

Пространство у них выходит похожим на гигантские пчелиные соты. Но для чего оно

перегорожено? Для того, чтобы его легче было представить? Да этому пространству наплевать на

их представления. Конечно же, там совсем ничего нет. .

Роман пытается вообразить эти гигантские расстояния и некие, невозможно долгие годы

воображаемого полёта, и вдруг впервые осознаёт, что для этого может не хватить всей его жизни.

Хотя, как это «не хватить»? Разве жизни может на что-то не хватить? Может! Ведь она не

постоянна! У жизни есть своя длина. И вдруг в его мозгу впервые в жизни стремительно, с яркими

вспышками горячих спекающихся контактов замыкает рой откровенных беспощадных категорий:

НИЧТОЖЕН! КОНЕЧЕН! СМЕРТЕН!!! Существование смерти, собственная конечность обычно

постигается в одиночестве, но Роману выпадает осознать это при полуденном солнце и при

свидетеле – своём друге…

Однако и Серёга сейчас тоже растерян. Вместе мысленно дойдя до этого страшного предела,

окаменев от ужасной мысли, оба они несколько минут неподвижно сидят друг перед другом, как

болванчики. Только к начитанному Серёге это постижение уже приходило. А вот более подвижного

и приземлённого Романа жуткое открытие захлёстывает и давит впервые.

350

Увидев побледневшее лицо друга, Серёга бежит в сени и в обеих руках несёт оттуда ковшик, на

ходу глядя в воду, чтобы не расплескать. Зачем вода, он и сам толком не знает – просто видел где-

то, что когда человеку плохо, ему дают пить. Роман покорно делает несколько глотков из

эмалированного ковша, и вода, пахнущая старой деревянной бочкой, и впрямь возвращает его в

этот прохладный день с высоким небом, вялым ветерком и с весенней зеленеющей травкой.

– Ну вот, – с нарочитой иронией произносит Серёга, вновь возвращаясь в позу со скрещенными

ногами, – собрался совет мудрейших…

Видимо от жёсткости пережитой минуты тот момент врезан в память непотухающим пятном.

Помнится испуганное лицо Серёги, его намеренная, ободряющая весёлость, пальцы, примявшие

травку, когда он опёрся, чтобы подняться. Но главное, помнится жидковатая, бездонная голубизна

неба, яростный солнечный свет, заливающий всё кругом и при этом (непостижимое соединение!) –

мысль: «Смертен! Конечен»!

Такое вот открытие, которое в своё время делает каждый, и которым заканчивается детство…

Детство – это ведь категория не столько возрастная, сколько духовная, завершающаяся

постижением трагической сути жизни. И после этого постижения меняется многое. Непонятно,

например, как по радио можно чуть не каждый день радостно петь такую песню:

Пусть всегда будет Солнце,

Пусть всегда будет небо

Пусть всегда будет мама,

Пусть всегда буду я.

Волнение от этой песни жутковато. Ведь это – просто ложь в блестящей обёртке. Как возможно

это «всегда»? Не будет всегда моей мамы. И меня не будет всегда. Каким отчаянным

одиночеством и безысходностью веет от этого звонкоголосого маршевого, но в то же время почти

что ангельского детского хора! Как будто издевательство какое-то. Как будто поют уже оттуда.

Оттуда, где теперь уже Серёга. Как поверить, что, вместе выйдя из детства в океан взрослых

смертных людей, они сегодня уже по разные стороны бытия? Как может уже сейчас не

существовать человека, который так прочно связан с тобой? Как может оторваться от тебя тот, с

кем ты объединён тем образом непостижимости пространства и времени, осознанным когда-то

вместе, сообща? Странное переплетение их миров несомненно, хотя видеться удавалось очень

редко. У них обоих (хотя теперь можно говорить только за себя) ещё с детства осталась привычка

при любом решении делать невольную поправку на возможное мнение другого. Не зря же за эти

годы их взгляды на мир почти не разошлись. Последняя встреча это подтвердила… В жизни всегда

ориентируешься на тех людей, которые тебе нужны. Всегда готов что-то им сообщить, о чём-то

спросить, а то и просто как-то выглядеть перед ними. Теперь же уже в самом отношении к миру

зияет дыра, провал. Эти провалы кругом, повсюду. Мы живём в мире покойников – их куда больше

вокруг нас, чем живых. И все они золотоголосо поют: «Пусть всегда будет Солнце!».

А встреча-то и впрямь была последней… «Эх, как же коротка она, эта жизнь наша…», – сказал

тогда Серёга с глазами, блестящими от слёз. Откуда эти слова? Он что же, предвидел такое?

Знал?! А ведь очевидно же, что уже с того момента к его петле потянулись какие-то ниточки. Эх,

заметить бы их тогда! Серёга-то ведь даже открыто говорил об этом, да только как можно было

отнестись к этому всерьёз? А ведь надо было. «А я вместо этого каким-то суперменом

выставлялся перед ним», – снова с горечью вспоминает Роман. – Отжимался от пола, его

отжиматься заставлял. Надеялся бросить вызов, энергией своей заразить. А требовалось,

наверное, что-то другое. Для подзарядки Серёга был слишком подавлен. Он ведь всегда был

таким: неловким, бьющимся об углы. А жизнь – это угол на угле».

В затуманенных водкой мозгах все воспоминания округлые. Роман сидит, вытирая слёзы

первым, что попало – старым коричневым халатом жены. Потом поднимает ноги на диван,

укрывается тем же халатом, как сном. А во сне уже Серёга. Вот он, наконец-то, и в Пылёвке. Роман

сидит, ужиная на кухне, и видит в окно, как тот с чемоданом и гитарой подходит к воротам. И сразу

почему-то понятно: Серёга вернулся совсем. А это значит, что впереди задушевные беседы, хор в

клубе, курсы гитаристов, постройка собственного дома! Впереди как раз такая жизнь, в которой

они, наконец-то, смогут по-настоящему осуществить свою дружбу. Ведь самое ценное в их

дружбе – это искреннее, не запачканное даже его мерзким поступком желание друг другу добра.

Только зачем же он гитару-то тащит с собой? «Тьфу ты! Для начала и моя бы сошла, я ведь её

даже стригалям не давал, хоть они почему-то и знали про неё. А уж свою-то привёз бы после, с

остальными вещами». Может, выскочить на крыльцо да встретить друга? Но нет! Слишком уж

долго он его ждал, чтобы не показать сейчас совей обиды. «Вот и буду так сидеть…» Серёга

поднимается на крыльцо, стучит в дверь. Но дверь почему-то заперта. Почему это днём – и

заперта?! А если он не войдёт! Роман испуганно вскакивает со стула и обнаруживает себя

сидящим, отпрянувшим от дивана. Слышно, как стихает звук, который был принят за стук в дверь –

это Мангыр промчался под окном по дощатой гулкой завалинке. Роман снова валится на диван, но

351

сна уже нет. Неужели же Серёга и впрямь уже не приедет? Но как, чёрт возьми, можно уйти,

обладая таким талантом!? Как душа, способная на такую музыку, может умереть? Ведь Серёга-то и

сам, вспоминая, как пела мать Романа, не мог постигнуть, как и куда может ни за что ни про что

уйти неповторимая человеческая индивидуальность. Как можно задумываться об этом, самому

быть таким же и всё-таки уйти, не пожалев ни себя, ни тех, кого оставляешь?!

Поднявшись, Роман подходит к окну. День сегодня спокойный, только с какими-то

неожиданными, нервными порывами ветра, прилетающими прямо с противоположных сторон, так

что флюгеру-самолётику, прибитому к штакетине, приходится иной раз делать полный оборот

вокруг оси. Пропеллер при этом на какое-то мгновение останавливается, старательно находит

направление и снова превращается в прозрачный серебристый круг. В доме вроде бы тихо, но от

порывов воздуха кажется, будто время от времени по крыше кто-то проносится на большом

велосипеде.

Наверное, можно сколь угодно долго стоять у окна, наблюдая за игрой ветра. Поразительно

упорное старание этого глупого флюгера: зачем он ищет направление? Лишь для того, чтобы

вращался пропеллер? А кому нужно это вращение? Не таков ли и человек с его жалкой

бессмысленной жизнью?

Серёги не будет уже никогда. Для того, чтобы иметь такого друга, надо вернуться в детство и

заново вырастать вместе с ним: бегать под одним дождём, драться, ругаться, гонять друг друга на

переменах, колотя по голове учебниками, ходить друг за другом, как связанными верёвочкой.

Вначале Роман решает, что этим вечером он к Тоне не пойдёт, даже несмотря на их

договорённость. Сегодня должен быть траур. Но вот солнце садится, наступают сумерки, село

вспыхивает огоньками и становится очевидным, что как раз в этот-то вечер и нужно отнести свою

ноющую душу с гулкой, совершенно не живой сегодня подстанции, к другой горячей душе. Хорошо,

что теперь ему есть куда идти, к кому прижаться. Роман выходит на крыльцо, чувствуя, что душу

его подхватывает и несёт под гору уже самим ветром – душа зябко чувствует это воздушное

омывание, страдая и радуясь одновременно.

Тоню, открывшую дверь, бьёт нервный озноб.

– Это от ожидания, – шепчет она, прижимаясь, – я начала ждать тебя с самого утра. Я знаю, что

с утра ждать глупо, только оно ждётся само. Я думала, что если ты не придёшь, то я умру. Ой, что

это с тобой? Ты с кем-то подрался?

– Сначала я не хотел сегодня приходить, – обнимая её, говорит Роман. – Из-за Серёги.

– Ох, – с облегчением вздохнув, произносит Тоня, – как хорошо, что ты уже всё знаешь. Я

боялась, что сказать об этом придётся мне. Ведь это твой лучший друг. Спасибо тому, кто

освободил меня от этого.

– Это был Боря.

– Что ж, спасибо и ему. Говорю ему «спасибо» впервые за эти годы. Знаю, что тебе нельзя не

мучиться сейчас, но я хочу, чтобы ты мучился легче. Твоя жизнь и так полна горя. Но что у тебя со

лбом? Кто это?

– Я сам. Сегодня я разодрался сам с собой. Иногда это полезно. Кто-то ругает себя за свои

ошибки, а я – бью.

– Ты сумасшедший, бешеный, ненормальный. И за что ты так себя?

– Это дело только между нами – между мной и Серёгой. Вот мы сегодня и разбирались…

Он сползает со стула и прямо в одежде вытягивается на половике. Лишь Тоня может вот так

искренне и глубоко посочувствовать. Только раньше он как будто не знал, что это сочувствие нужно

и ему. Не знал, что оно возможно вообще. Неужели ж тот горячий камень, что он постоянно

перекатывает в себе, может быть подхвачен чьей-то душой ещё?

– Что с тобой? – не понимая его, испуганно шепчет Кармен, тоже скользнув на жёсткий пол и

целуя его солёные глаза.

– Я не знаю, – отвечает он, не стыдясь слёз, – я просто хочу полежать здесь вот так. И

отдохнуть. Отдохнуть сразу от всего.

Домой он приходит под утро. Ложится, закрывает глаза, а его тут же, совсем рядом за тонкой

плёнкой яви вновь поджидает Серёга. Он приехал как раз в то время, пока Роман был у Тони.

Поднимаясь по склону, Роман видит его сидящим на крыльце. В том, что Серёга живой, нет

никакого сомнения. В этот раз они входят в дом и садятся за стол.

– Ну вот, – говорит Роман, – а болтали, что ты умер.

– Люди наврут, – усмехаясь, отвечает Серёга. – А ты, я знаю, даже сны видел, будто я умер.

Роман не помнит таких снов, напротив, в снах-то он видит его живым. Но признаваться в снах

вообще неловко. С чего это он должен видеть его во сне? Показывать привязанность друг к другу у

них не принято. Нарочитая пренебрежительность – вот что постоянно демонстрируют они.

Не успевает закончиться этот сон, как его сменяет другой, и тоже с Серёгой. Потом ещё один.

Сны наплывают пласт за пластом, причём каждый его слой становится всё достоверней и

реальней. Как будто Роман не верит, что он жив, а сны настойчиво доказывают обратное – жив, и

никаких сомнений!

352

Главное и самое жуткое достаёт под утро. Снится, будто Роман ещё маленький, родители

надолго уезжают, а ему наказывают кормить собаку на цепи. Проходит несколько дней, и лишь

тогда Роман вдруг вспоминает, что он ещё ни разу не дал Чоку еды. Он бежит к нему, голодному,

гладит, просит прощения, но почему-то снова забывает накормить. Проходит ещё три дня, и Ромка

снова с ужасом вспоминает об этом. Но голодная собака всё равно рада ему: обессилено прыгает,

лижет руку. А он не кормит её и теперь. Отвлекается на что-то и вдруг вспоминает уже через

месяц! Со страхом и ужасом подходит к ней и видит, что собака, сидящая на цепи, уже не может

встать, умирая от голода. Но смотрит так же верно и преданно. Лишь смотрит и всё… И тогда

Романа охватывает какое-то смешанное больное чувство, состоящее из невероятной жалости к

преданной им собаке, из любви к ней и дикой ненависти к себе.

Проснувшись, он лежит, пытаясь успокоиться. А ведь самое-то жуткое здесь то, что это – сон

Серёги. Это Серёга когда-то рассказывал ему его. Да разве ж это позволительно: видеть чужие

сны? Неужели Серёга оставил ему здесь и это?

Толком не выспавшись ночью, Роман половину дня бесцельно слоняется по дому, по ограде, по

площадке подстанции, а потом идёт в МТС, на территории которой расположены столярные

мастерские, где ему по заказу напилили досок для дополнительных книжных полок. Он приносит их

на плече в три ходки, но на работу уже не остаётся душевных сил. Усталость и сон берут, наконец,

своё. Роман заваливается на диван. И снова – череда снов. Серёга то приходит, то приезжает, то

они сталкиваются с ним где-нибудь случайно. И снова реальность видений такова, что Роман

просыпается с очевидным ощущением, что известие о смерти друга – нелепый слух.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ

Разрешённая любовь

Через неделю у магазина случается новая встреча с Арбузовым.

– Ну так что? Мы теперь свояки? – с улыбочкой спрашивает он.

– Что значит «свояки»?

– А ты разве не знаешь? Свояки – это те, кто имеют одну бабу. Как тебе Кармен? Хочешь, скажу,

какой фразой она тебя встретила?

– Какой? – шалея от неожиданной новости, спрашивает Роман.

– Она сказала: «Я знала, что ты ко мне придёшь…»

Роман сидит на своём мотоцикле так, словно его ударили в лоб. Тоня сказала чуть иначе, но

смысл этих слов были именно таков.

– О, да она такая, что заполучит кого хочешь, – продолжает Арбузов, но уже с некоторым

понижением тона, видя реакцию Романа – посмеяться и поделиться своим впечатлением тут явно

не выходит.

У Романа не находится слов. Такое впечатление, будто Арбузов только что вылез из-под их

одеяла. Выходит, что и он такой же «заполученный»?! Значит, и он знает Тоню так же и такой же?

Потому-то он, так сказать, по-дружески, и посоветовал обратить на неё внимание! Выходит, слухи о

ней не напрасны.

– Послушай-ка, – говорит Роман, словно ужимая горечь в своей душе, – не надо о ней так… Ты

здесь человек новый, а я знаю её с малых лет и отношусь к ней совсем иначе.

– Ну, извини, извини, – осаживая своё петушение, бормочет Арбузов.

Теперь он даже жалеет о своей лихой браваде, видя поникшего Романа, который, отвернувшись

от него, заводит мотоцикл, даже не желая больше говорить. Арбузов озадаченно чешет затылок и

шагает дальше.

Роман, забыв о хлебе, привоз которого до этого спокойно традиционно поджидал, едет домой.

По дороге нагоняет Катерину, идущую на склады. Резко, с пылью тормозит, чтобы подвезти.

Катерина садится сзади боком на сиденье, держась рукой за кресло коляски.

– Чо такой хмурый-то сёдни? – спрашивает она.

– Да так, – отмахивается Роман.

– Хлеба-то купил?

– А, обойдусь и так.

– Хоть бы заехал, молока у нас взял.

– Ладно, потом.

– Нина что-то давно ничего не пишет…

– Да ну её! – взорвавшись, кричит Роман и тут же спохватывается. Катерина говорит ему про

Нину, а он кричит про Тоню.

Дома он ходит из угла в угол. Нет, не надо ему сегодня ни хлеба, ни молока. Настроение такое,

будто обокрали. Сначала дали что-то светлое, обнадёживающее, а когда оно проросло, то вырвали

с корнем. Чем же сейчас себя занять? Может быть, в конце концов, с этими книжными полками

353

закончить да расставить книги, как положено? А зачем? Какой смысл в этом? Время до вечера не

идёт, а тянется. Хотя, что ему вечер? К Тоне он сегодня не пойдёт. А если не пойдёт, то что будет

делать? Мотаться вот так по дому? Сколько? Весь вечер? Всю ночь?

С наступлением темноты настроение снова меняется. Нет, не идти он не может. Да ему всё

равно, какая она и кто у неё был! Главное, что она есть. Потому что без неё – вообще пустота. Он и

виду не подаст, будто что-то знает про неё.

Кармен встречает на пороге тёплыми глазами, ласковой улыбкой. Она обнимает его, Роман

старается улыбнуться в ответ и чувствует, что его улыбка не живая – появившись, она замерзает,

как маска. И потянуться навстречу Тоне он тоже не может.

– Проходи, проходи, – говорит она с недоумением видя его скованность, – ты голодный,

наверное. Я пока ждала, начистила картошки, сейчас брошу на сковородку.

Роман вспоминает, что после встречи с Арбузовым ещё не ел.

– Не хочу, – независимо и натянуто говорит он.

Пройдя в комнату, Роман со вздохом опускается в кресло. Тоня смотрит ему вслед каким-то

отстающим взглядом.

– Что с тобой? – спрашивает она.

– Ты бы уж рассказала мне о своих мужиках, – говорит он неожиданно для себя, мгновенно

меняя свои намерения – притворяться всё равно не получится. – Или мне узнавать от них самих?

Ты же понимаешь – в селе живём.

Тоня, вмиг погрустнев, садится на тихо вздохнувшее кресло напротив.

– Жаль, что ты опередил меня с этим вопросом. Я сама хотела всё рассказать. Не рассказать

даже. Покаяться… Да-да именно покаяться. Перед тобой это нужно. Ну что ж…

С минуту она сидит, потом вдруг усмехается.

– Смешно даже. Надо с кого-то начинать. А с кого? Ну ладно, хотя бы с этого…

Она рассказывает, Роман отрешённо смотрит в тёмное окно. Тяжело всё это слышать, потому

что она ему не безразлична. Мужчин у неё набирается порядком. Арбузов в их числе. Он был

приглашён всего лишь один раз. Она говорит, что такие, как он, ей не нравятся. Так, от скуки

позвала. А в числе тех, кто действительно притягивал самые яркие, самые серьёзные мужики

Пылёвки. Роман знает всех этих мужиков, но как-то странно связывать их теперь с Тоней. В селе,

конечно, есть свои тайные любовные ниточки, которые иногда всплывают, становясь предметом

сплетен, здесь же этих нитей сразу целый обнажённый клубок. В одном месте исповеди, услышав

имя бригадира карачаевских стригалей, Роман чувствует, будто его душу окатили кипятком.

– Алишер?! Этот смазливый красавчик? – стонет он.

Не удержавшись, он перебивает её, чтобы рассказать об Алишере своё.

– А мне он таким не казался, – грустно признаётся Кармен. – Прошу тебя, не расстраивайся ты

так. Это всё прошлое. Мне ведь было тогда всё равно: был бы мужик. В возможность любви я не

верила. Того, кто мне нравился, я приглашала сама, а того, кто навязывался, отшивала. Но все они

постепенно как бы отвалились от меня. Ко мне один Павел до сих пор ходит.

– Как ходит? – вскинувшись, спрашивает Роман.

– Да так и ходит, что придёт, стучится, я подхожу, спрашиваю, кто это, и отправляю домой.

Видно он привязался ко мне больше всех. Но мне и он не нужен. Мне всё время хотелось

встретить такого, который бы навязался, а я бы отшить не смогла. Мне хотелось иметь мужчину с

сильным характером, который бы в жизни что-то мог, мог на чём-то настоять.

– Значит, и я не тот, – усмехнувшись, замечает Роман.

– А ты вообще не тот. По всем статьям не тот. Такого я и не загадывала. Ты превосходишь даже

такого, о каком я мечтала. Всегда, даже когда я приглашала других, ты был каким-то исключением

в моих взглядах на мужчин. Ты такой спокойный, рассудительный, внешне даже обычный, ни

одного резкого слова от тебя не услышишь, но от твоих спокойных слов у меня мурашки по коже

бегут. Слова твои мнут меня, как бумагу, каждое твоё тихое слово во мне звенит. Ты меня всю

перевернул, я полностью в твоей власти. У тех всё было внешне: вид, гонор, а меня прожигает

насквозь, доводит до бешенства один твой спокойный синенький взгляд. Я тут как-то сидела и

думала: а что будет со мной, если ты посмотришь на меня рассерженно? Ты же убьёшь меня

одним взглядом! Забудь обо всех, кто у меня был. Теперь вся моя жизнь раскололась на жизнь до

тебя и на жизнь при тебе. Если тебе это надо, то суди меня, как хочешь. От тебя я всё снесу,

потому что чувствую себя виноватой перед тобой. Виноватой по самому большому счету.

Изначально я должна была принадлежать только тебе, а принадлежала ещё и другим.

– Не могу я тебя судить, не имею права, – обезоружено отвечает Роман.

– Нет, – тут же возражает Тоня, – ты такое право имеешь. Я сама тебе его даю. Суди меня, как

хочешь…

Роман не понимает, что происходит в его душе. Шёл сюда как бомба, заряжённая

раздражением, злобой, обидой. Здесь узнал о ней столько, впору бы и взорваться, но это почему-

то напротив, разрядило его. Главное, чтобы она не скрыла ничего. Тайного оставаться не должно.

– Это всё? – спрашивает Роман.

354

– Всё, миленький, всё.

Он, расслабившись, полулежит в кресле. Просто задумчиво смотрит куда-то в угол. Кармен

сидит перед ним, покорно склонив голову. Она знает, что он её простит. После такой искренней

исповеди просто не имеет права не простить.

– А знаешь, – задумчиво произносит наконец Роман, – мне даже нравится, что ты не святая.

Святые не надёжны. Но чтобы у тебя не было такого впредь, я врежу в твою дверь свой замок,

буду иметь свой ключ, чтобы приходить сюда когда угодно, в самое неожиданное время.

Тоня, сглотнув комок в горле, перемещается в кресло, ложится на него, обнимая.

– Для тебя моя дверь открыта всегда: днём и ночью. Когда б ты ни пришёл – ты мне нужен

всегда. Когда я вспоминаю тебя днём, мне становится так хорошо, как будто у меня увеличивается

сама душа.

Ещё какое-то время они лежат молча словно заново прислушиваясь друг к другу.

– Ромушка, а можно я для тебя картошку пожарю? – вдруг спрашивает она. – Я же знаю, что ты

голодный.

– Жарь, – невольно улыбнувшись, говорит он.

– Ой спасибо, спасибо тебе, дорогой, – без всякой иронии шепчет она, целуя его лицо, – как я

счастлива, что ты разрешаешь мне пожарить для тебя картошку.

Она вскакивает и бежит на кухню. Слышно, как там чиркает спичка, поджигая газ на плите.

Потом нарастает шкворчание сковородки, приходит аромат картошки, поджариваемой на

сливочном масле.

Роман поднимается, проходит на кухню, садится за стол, на котором в чашке – нарезанный

хлеб, а в кружках – молоко. Она уже знает, как он любит есть картошку. Кармен подходит, обнимает

его сзади.

– Наверное, я дурочка. Знаешь, что мне хочется сейчас сделать?

– Что?

– Открыть окно и крикнуть на всё село: «Эй, люди, чего же вы спите?! Я его люблю, и мы сейчас

будем есть картошку!»

Роман смотрит ещё куда-то в угол, а на душе его уже спокойно и весело.

Наконец картошка готова. Они вполне по-семейному сидят за столом.

– Хотя, вправе ли я требовать от тебя верности? – говорит Роман, продолжая их главный

сегодняшний разговор. – Приедет Нина, и мы не сможем встречаться часто. Наши условия

неравны. У меня под боком жена, у тебя – никого. Так что если у тебя с кем-то что-то будет

…случаться, то мне, наверное, надо бы это понимать…

– Эх ты! – с мгновенно навернувшимися слезами восклицает Тоня. – Как ты можешь мне это

разрешать?! Значит, не веришь…

– Прости, прости, – поспешно шепчет Роман, – я пошутил… Подумай, разве мог я сказать такое

всерьёз? Ну хорошо, хорошо – скажу другое. Я хочу… Нет, я требую, чтобы к тебе никто и никогда

даже пальцем не прикасался! Это должно соблюдаться всегда, не зависимо от того, где я и что со

мной. Пусть я не приду к тебе неделю, месяц, но ты всё равно должна знать, что у нас всё по-

прежнему, и оставаться мне верной.

– Да, да, любимый, только так, – радостно говорит она ещё с непросохшими от обиды глазами.

– Я только твоя. Я рассказала о себе всё, и ты можешь считать меня плохой. Но многие женщины в

душе именно таковы, просто они не имеют возможности грешить. А я имела. Но, может быть, я-то и

есть самая чистая и честная, потому что никого не обманываю.

– И никому из них ты не говорила «люблю»?

– Признаюсь: говорила… Тому же Алишеру. Говорила, а душа не соглашалась. А теперь говорю,

и душа теплеет. Сколько раз за эту неделю я спрашивала себя: может быть, я обманываюсь?

Может быть, вначале это слово вырвалось случайно? Но как же случайно, если без тебя мне так

пусто, как не бывало никогда, если каждую свою мысль я сверяю с тем, что мог бы подумать ты,

если во сне я вижу тебя так же реально, как наяву. Мне ни с кем не интересно теперь. Я как

вспомню тебя, мне так и хочется потянуться, а по всему телу разливается какая-то истома. На

работе все говорят о чём-нибудь, а я сижу, витаю в облаках… И знаешь, как мне радостно в них

витать? Я не завидовала ещё ни одной жене тех мужчин, ни одну из них не жалела за то, что их

мужья изменяют со мной. Я просто не принимала их в расчёт, потому что никого из них мне не

хотелось иметь полностью. Но как я завидую теперь даже любому предмету, который есть в твоём

доме. Я думаю только о тебе. Я не могу даже есть: смешно, но последние дни я живу лишь на воде

и чае. Я всюду вижу тебя. Своего брата я называю Ромой. Говорю – ошиблась, а он смеётся: все,

мол, ясно с тобой… Даже по улице я хожу сейчас как-то иначе – с высоко поднятой головой. На

меня смотрят и удивляются. А я думаю: эх, ничего-то вы не понимаете. Сегодня на работе план не

могла составить. Ручку взяла, а она вдруг сама твоё имя пишет. Мне даже дети стали говорить, что

со мной что-то происходит, что я постоянно улыбаюсь. И даже, знаешь, почему я так складно всё

сейчас говорю? Да потому что эти слова приготовила заранее. Нет, понимаешь ли ты, что я тебя

люблю?! Кажется, ты этого не осознаёшь. Никого в жизни я ещё так не любила. Я всю жизнь,

355

оказывается, только этого и ждала! Я рассказала о тебе своей подружке – Дулме. Мы вместе с ней

ещё на стрижке работали. А она видя, моё состояние, смеётся: да вы, говорит, не встретились, а

схлестнулись!

– Схлестнулись? Ну и ну! А ведь что-то в этом есть.

Роман невольно задумывается. Надо же какое определение! Это даже представляется хорошо:

не коснулись робко, а именно схлестнулись, переплетясь ветвями и листьями.

– Ох, как я теперь понимаю Ольгу Борисовну! – продолжает Кармен. – А ведь раньше осуждала

её. «Разбиваешь, – говорю, – семью». А теперь мне всё ясно. Я зачёркиваю всю свою прошлую

жизнь со всей грязью, что в ней была. Я буду верной тебе – это надо даже мне самой. Я хочу

родить ребёнка от тебя. Да, хочу!

– А если разлюбишь? Вдруг всё это пройдёт?

– Да ты что?! Разве такое, разве вот это всё проходит?!

– Любовь кажется сильной лишь тогда, когда она есть…

– У меня всегда будет такой. Она меня просто растворяет. Ох, сколько времени я потеряла. И

зачем мне были нужны все эти? Ты знаешь, они, наверно, сами по себе неплохие мужики. Но они

не были моими. Они душевно не мои. Именно поэтому я так легко рассказала тебе о них. Я как

будто сдала их тебе – возьми, они мне больше не нужны. Стыдно признаться, но я была просто

самкой: надо, и всё. Когда ты пошёл меня провожать, я сказала тебе: «Я знала, что ты ко мне

придёшь». Но даже ещё в тот момент я была самкой. Такое я могла сказать кому угодно. Помню, я

тогда даже отметила про себя: «А ведь он мужик-то ничего». Но тогда я была ещё за чертой самой

себя настоящей. Хотя уже тогда я, видимо, втайне любила тебя какой-то неразрешённой любовью.

– Ты сказала, что ты «потеряла время». О чём это ты?

– Да ведь сейчас-то, когда я люблю, время идёт совсем иначе… Пусть сегодня ты уйдёшь

домой, но и ждать тебя – наслаждение. Знаешь, как хорошо сидеть дома и думать, что ты вот-вот

придёшь. Хотя уже сейчас я думаю, как мне пережить этот день…

– Займись чем-нибудь. Кстати, бросила бы курить… Говорят, что это трудно, но если ты любишь,

то сделай для меня. И вообще наполняй чем-нибудь свою жизнь, если раньше, как ты говоришь,

жила впустую.

– А я уже наполнила ее… Тобой. А, вообще-то, я ведь когда-то поступала в культпросвет. .

– Здоорово! Ведь ты же очень музыкальна, постоянно что-то напеваешь, и со сцены, я слышал,

хорошо поёшь. Пробуй ещё раз. Эх, как жаль, что с Серёгой так вышло. Уж с ним-то можно было

бы тут дела завернуть! Нет-нет, ты действуй, давай – теперь я от тебя не отстану. Готовься-ка

поступать в институт культуры. Для тебя это будет само то.

Пожалуй, это какой-то совершенно новый взгляд на Тоню, который сближает их ещё больше.

– Я поступала сразу после школы, – рассказывает она. – Пожила с неделю в общежитии,

посмотрела, как там ночами бегают из комнаты в комнату, и это меня просто убило. Тогда я ещё

глупая была, думала, если поступлю, то так же делать придётся. Ой, я что-то говорю и говорю…

Меня сегодня как прорвало. О чём ты задумался?

– Да Серёгу вот помянул и как зацепился. Он же такой талантливый был. И какой дурак! Эту

жизнь так не хочется отдавать, так дорожишь ей. Бывают, конечно, трагические случаи, ну вот, как с

моими. Но ведь они же не хотели умирать. А Серёга сам. Кажется, это из Лукреция: «В

собственность жизнь никому не даётся, а только на время…» Хотя, может быть, жизнь-то как раз и

даётся человеку навечно, а он всё не научится её взять. Наверное, человек может жить не то что

сто, двести или триста лет, а всегда. Он ещё не знает себя, не научился пользоваться самим

собой. Когда-нибудь, совершенствуясь в сторону умения жить вечно, он разгадает миллион своих

тайн, познает себя полностью и сможет уходить от смерти. Но, наверное, это произойдёт спустя

ещё не одно тысячелетие, а мы-то уж, увы… Нам остаётся лишь так называемое «социальное

бессмертие», которое реально лишь для самых великих… Только что оно и для них, для их

исчезнувшего сознания?

– Ты так странно говоришь. Никто не умеет так говорить. Я представляю всё сказанное тобой, и

у меня даже мороз по коже. А душа в то же время парит. Нет, если ты всё это так понимаешь, то

будешь жить долго-долго…

– А я хотел бы вечно…

– И я тоже. Но мы и есть вечные, ведь мы продолжаемся в детях.

– Это сказка, всё это сказка… Ощущаешь ли ты, осознаешь ли в себе какое-нибудь

продолжение родителей? Конечно же, нет. . Ведь ты же всегда лишь как бы сама по себе.

Печально, но человек со своим душевным миром постоянно одинок. С каждым человеком умирает

весь его мир. А у детей мир уже другой. И это правильно. Иначе всё по кругу пойдёт. Хотя, с другой

стороны, если задуматься, так к чему нам вечность? Для простого функционирования?

– Наверное, для того, чтобы быть счастливыми…

– Да, считается, что так, – засмеявшись, соглашается Роман, потянувшись к Тоне. – А в чём

счастья больше всего? Конечно же, в чувстве. Значит, наше слияние с вечностью – в таких вот

минутах. Только ими-то и могла бы быть оправдана вечность, если бы она для нас существовала.

356

– А сейчас я ничего не поняла, – признаётся Тоня.

– А, да ладно, – машет рукой Роман, – тут сплошная поэтическая натянутость. Меня тоже

прорвало, только куда-то в другую сторону.

Роман откидывается на подушку. Кармен ему не мешает. Дрёма сладка, как покачивание на

волнах. Очнувшись через несколько минут, он обнаруживает, что Тоня, обняв одну его руку сладко

спит. Не тревожа её, Роман медленно поворачивает голову, смотрит на сумрачную стенку,

тикающую часами. В комнате темно, но светлые стрелки удаётся различить: время три часа с

небольшим, можно бы подремать ещё, чтобы уйти домой около пяти часов. Но сна нет. Можно

полежать и подумать.

С Тоней хорошо, с ней спокойно и всё ясно. Именно с ней его мужское начало находит полное

душевное и физическое успокоение. Можно ли сказать, что он любит её? Пожалуй, да. Но странно

то, что именно сейчас, находясь в её постели, он очень тепло и хорошо вспоминает о жене.

Почему так? Ведь Кармен – полная её противоположность. Но, как и в случае с Зинкой, Нина не

теряется, не уменьшается от этого, а, напротив, становится дороже. И никаких душевных

противоречий это не вызывает. Удивительное открытие: его и в самом деле волнует и

воодушевляет факт одновременности двух женщин! Чувства не врут. Теория, однажды ночью

изложенная жене, теперь с успехом подтверждается и чувствами. Испытываемое совершенно

очевидно – это невероятное, необыкновенное ощущение своей полноты. И в этом чувстве нет и

соринки грязного, ложного, несмотря на то, что оно противоречит всем мыслимым представлениям.

Сам факт существования двух женщин делает его как мужчину больше, значительней, поднимает в

собственных глазах. И уже с позиции этого большого, значительного мужчины он относится к обеим

женщинам ласково, нежно и заботливо. Этот подъём даёт ему возможность боольшей любви,

потому что мужчина может любить лишь с позиции сильного. Если он любит с позиции слабого или

даже с позиции равного, то его любовь как бы не совсем мужская, не совсем полноценная.

Настоящий мужчина даже восхищается женщиной с позиции сильного, а не снизу – льстиво и

подобострастно. Да ведь и для женщины восхищение сильного, конечно же, куда ценнее, чем

восхищение слабого. Господи, да какие же, в самом деле, дурочки те из женщин, кто жаждет

равенства! Ведь для того, чтобы мужчина был по-настоящему любящим, надо, напротив, помочь

ему ощутить свою значительность и превосходство. И способ тут один – допустить, чтобы он был

свободен и, возможно, мог иметь другую женщину. Казалось бы, абсурд, но разве это не правда?

Тоня, наконец, просыпается. Тихо, почти неслышно, украдкой зевает.

– А что же ты, миленький, не спишь? Подремал бы ещё – время есть.

– Да я вот лежу, думаю: а почему бы тебе не подружиться с Ниной?

Кармен приподнимается на локте и, как можно догадаться, удивлённо всматривается ему в

лицо. Она, конечно, озадачена. Внутренне Тоня готовилась противостоять его жене, а вот чтобы

подружиться… Это ей и в голову не приходило. Хотя, почему бы и нет? Разве может она не

доверять его словам или не откликнуться на его просьбу?

– Я сделаю всё, о чём ты попросишь, – говорит она. – Меня устроит и то, что ты будешь

принадлежать мне не полностью. Я люблю тебя таким, какой ты есть, со всей твоей жизнью. Твоя

жизнь замечательна, и я её тоже люблю. Если мы сможем сдружиться с Ниной настолько, что ты

сможешь свободно ко мне приходить, то большего мне и не надо. Только сможет ли она?

– Думаю, сможет.

– Тогда третий ключ от нового замка будет её.

– А ей он зачем?

– Ну, пойдёт она, к примеру, в баню, да устанет, а меня дома не окажется, вот и зайдёт

отдохнуть, чаю попить.

– Ты это искренне? Не лукавишь?

– Нет, конечно.

– Тогда ты просто молодчина. Конечно, ключ она не возьмёт, но как хорошо, что ты предлагаешь

такое.

Искренний рассказ Тони о своих мужчинах поневоле настраивает Романа на лёгкое отношение к

её прошлому. Но когда Кармен откидывает одеяло на кровати, он чувствует, что просто не может

туда пойти.

– Постели на полу, – просит он.

– Но там же жёстко и холодно, – не понимая его, удивляется она.

Лёгкое препирательство заканчивается тем, что ему она стелет на полу, а сама укладывается на

кровать. Роман ложится на жёсткий матрас и лежит, ничего не понимая. Он что, пришёл сюда для

того, чтобы ночевать на полу? Молчание длится долго. Ситуация становится всё глупее. Тоня не

может догадаться, что происходит с Романом – сегодня они прошли через такое тяжёлое

объяснение, а поссорились из-за какого-то странного его каприза.

– Я не могу без тебя, – гулко, отвернувшись к стенке, говорит она, – но если ты уйдешь, то

удерживать я не стану. Я тебя сейчас совсем не понимаю.

357

– Да что тут не понять? – тихо отвечает Роман. – Я не хочу быть «сосчитанным»: девятым,

десятым или каким-то ещё. Я хочу быть самым главным, а ведь все они знали эту кровать… Зачем

ты ссоришься со мной? Ведь ты не найдешь никого, кто понимал бы тебя так, как я.

– А мне такие не нужны. Пусть лучше будут на ночь.

– Дура.

И тут Кармен, не выдержав, отбросив одеяло, слетает к нему на пол.

– Да, конечно, дура, – шепчет она. – Дура, дура, кто же ещё я? Я не могу без тебя. Ой, не дай

Бог, если что с тобой случится. Я жить не смогу. Прости, что я сразу тебя не поняла. Ведь ты меня

ревнуешь. Ты так болезненно относишься к моему прошлому… Я не привыкла, чтобы на меня

смотрели требовательно. Тебе не нравится, что я курю, а тем, кого ты называешь «сосчитанными»,

это было всё равно. А ты требуешь. Наверное, ты уже любишь меня, только боишься признаться.

– Я точно знаю, что сказал бы это слово одновременно тебе и моей жене. Причём совершенно

искренне… Я и сам думал, что такого не бывает. А теперь вижу и понимаю: бывает. . Слушай, а

давай купим новую деревянную кровать.

– А я уже заказала её в магазине. Скоро привезут. В магазине, правда, все усмехались: зачем

мне двуспальная…

Возвращаясь домой, Роман спорит с собственной совестью. «Ну почему бы нам не жить

свободней? – спрашивает он её. – Почему нельзя черпать жизнь полной пригоршней? Зачем все

эти моральные вериги, усекающие жизнь? Серёга ушёл, а многое ли он понял, увидел,

почувствовал?» И мысли тут же отвлекаясь, снова увязываются за Серёгой. «Эх, понять хотя бы

причины его ухода! Их не понимаю даже я, лучший его друг. Хотя какой я лучший друг?! Я лучший

предатель и подлец! Элине в тот момент надо было сказать, что мне всё равно, как они живут и

что позволяют друг другу, только мне глазки строить не надо – она для меня или жена друга или

вообще никто. Мне надо было помочь Серёге сохранить семью, а я помог её развалить. И

прощения мне нет. Я – великий грешник! А Серёга, может быть, потому и ушёл, что был куда чище,

чем весь наш лживый мир!»

Дома, уже собираясь лечь, Роман включает транзисторный приемник, а там как по заказу

«Карусель» – одна из музыкальных пьес, которую играл Серёга на баяне. Эту вещь Роман почему-

то не слышал с самых школьных лет, и теперь ему легко представить, что это играет Серёга. Вот

он сидит, слившись с баяном, глаза сосредоточенно закрыты, и лишь жилистые пальцы

стремительно бегают по пуговкам. Господи, ну какие же должны быть причины, чтобы убить в себе

такую музыку?! Как можно умереть, имея такое в душе?! «Идиот, предатель! – с раздражением

ругает его Роман. – Тоже мне, герой выискался – взял и распорядился своей жизнью, как будто она

принадлежала тебе одному! А как же те, кто с детства сжился с тобой, для кого ты стал

единственным другом? Разве это не предательство – занять место в чьей-то жизни, а потом

повернуться и уйти? Так что я хоть и виноват перед тобой, но твоя вина больше. Ты и сам грешник

не меньше меня. Понятно, почему раньше самоубийц хоронили отдельно. Потому что все они –

предатели!»

И все же воспринять Серёгу покойником никак не удаётся. Так, может быть, и не стоит этого

делать? Ведь во внутреннем мире любого человека всегда живут все люди, с которыми он хоть

однажды встречался, а тем более – друзья. Так не всё ли равно живы они или нет? Ну, просто нет

их рядом по какой-то причине, да и всё…

А во сне новый разговор с другом.

– Нет, Серёга, – говорит ему Роман, – не пойму я тебя. Ну как это возможно разочароваться в

жизни? Как отказаться от неё, если есть возможность жить? Как?! Если бы ты знал, что я

переживаю здесь сейчас! Как я счастлив! А ты мешаешь мне в этом! Мешаешь, потому что я знаю:

ты такого не переживал!

Серёга сидит перед ним, прислонившись щекой к баяну. Кажется, он только что закончил свою

«Карусель», и во сне Роман без всякого удивления понимает, что по радио он играл уже с того

света. Но с ним почему-то можно говорить.

– Да что там оправдываться? – вздохнув, отвечает Серёга. – Конечно же, я дал слабину. Но что

теперь поделаешь? Не убивать же меня за это… Да и некуда меня уже дальше убивать…, – он

даже усмехается своей случайной шутке, – Это же вышло по пьянке… По пьянке всё казалось

легко.

В его голосе звучит усталость, которая воспринимается Романом, как некая тусклая плёнка

небытия, смерти, уже непринадлежности этому миру. Но это только злит Романа.

– По пьянке, – передразнивает он друга. – Тебе что, силой эту водку вливали? Говорил же я

тебе, что надо завязывать!

– Ой, да отцепись ты от меня, в конце концов, – даже с какой-то нездешней усталостью просит

Серёга, – ведь всё равно уже толку никакого. Поздно. Что сделано, то сделано…

– Да пошёл ты! – кричит ему Роман и просыпается от этого раздражения.

Некоторое время он лежит с закрытыми глазами, но без сна. «Господи, – думает он, – я виделся

с ним и снова не покаялся. Почему же я не могу покаяться ему даже во сне?»

358

Сегодня трудно понять, чего в его жизни больше – горя или счастья.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ

Дымное время

И этой весной по радио и телевизору, как обычно каждый год, предупреждают о том, чтобы

люди в степи и в лесу были осторожны с огнём. Однако пожаров эти обращения не

предотвращают. К середине очень сухой весны в области насчитывается сорок крупных

зарегистрированных очагов. Дымом окутана вся область. На помощь приезжают пожарные всех

сибирских городов, но с огнём, как с последствием великой людской дурости, совладать не могут.

По радио в эти дни много рассказывают о том, как обычно возникают пожары. Как не поразиться

рассказу об одном человечке, который шёл по лесу и, забавляясь, время от времени бросал по

сторонам горящие спички? Видимо, спичек в его коробке было немало, потому что он поджёг лес

на громадной территории! Сила таких уродов велика – достаточно нескольких человек, чтобы с

ними не справились пожарные всей страны. Всю холодную, пронзительную зиму ждали ласкового

тепла и красивой весны, а чего дождались? Сейчас бы после стылой зимы солнышком погреться,

подставив ему лицо и плечи, а вместо этого мы устраиваем себе душегубку, уничтожая при этом

лес, ягоды, грибы…

Вместо пятнадцати градусов тепла, обещаемых в эти дни синоптиками, температура на самом

деле едва поднимается выше нуля. Солнце по утрам тяжело вздымается красным зловещим

шаром и в течение дня, как ни силится, не может побелеть. Светлей всего солнечное пятно в

зените, потому что дым лежит пластом у самой земли и пробивается только отвесными лучами.

Состояние у людей подавленное. Этот дым хочется как-то преодолеть, потому что он

совершенно противоестественный, лишний. Но как его преодолеешь? Пытаться не замечать?

Попробуй не заметить, если он искажает весь мир.

От Нины приходит письмо: сдав сессию на этот раз быстрее, чем обычно, она едет к родителям

за Машкой. Так они и планировали: у родителей она поживёт с недельку, а потом Роман приедет за

ними.

Начальник группы подстанций Матвейчик Игорь Александрович, заранее предупреждённый

Романом о своём кратком отъезде, присылает ему на замену электрика с соседней подстанции.

Роман помогает хотя бы минимально обустроиться тому в маленькой комнате связи, передаёт, как

требует того Матвейчик, по списку всё оборудование.

День накануне отъезда тусклый от дыма, а сумерки грязные. Вечер ранний и болезненный. К

Тоне можно пойти сегодня и пораньше. Под вечер тянет ветром, поднимающим кое-где даже

облака пыли, но дыма он не разгоняет. Куда его разгонишь, если всюду дым, если ветер – это тот

же дым, только в движении? Спускаясь к селу, Роман видит, как за Ононом запылали склоны сопок.

Горит трава, огонь волной идёт по склону, потом ныряет в овраг к березнячку с кустарником, и дым

валит оттуда ещё гуще. Значит, грибов там в этом году можно не ждать: всё будет черно и

обуглено. Хорошо ещё, если огонь идёт по низу, по палым листьям, не трогая стволов берёзок.

Потушить низовой пожар не трудно, но кто начнёт, кто распорядится? За Ононом уже территория

другого района. И к тому же, как раз по этому полыхающему месту проходит граница двух хозяйств.

Наверняка там просто не могут поделить этот пожар, если только знают о нём.

Во встрече с Тоней некоторая грустинка. Однако, к удивлению Романа, Тоня печальна не

столько оттого, что после приезда Смугляны они уже не смогут встречаться так легко и часто,

сколько оттого, что он сейчас уезжает на несколько дней. Это первое обстоятельство кажется ей

важнее второго, более худшего и более продолжительного.

Возвращаясь через три часа домой, Роман, оглядываясь, видит тот же пожар за рекой,

уходящий дальше по сопкам. Эх, человек-человечишко, когда же ты ума-то наберёшься? Как много

в тебе глупости – не дым это вокруг нас, а сама взвихрившаяся глупость. Вот таков он нынче, дым

нашего отечества.

В эту ночь, когда вокруг подстанции тусклая темень, пахнущая гарью, страшно спать в сухом

деревянном доме. Прежде чем лечь, Роман несколько раз выходит на крыльцо и принюхивается.

Запах гари столь ощутим, что кажется, будто горит где-то совсем рядом. А что если огонь, так же

как за рекой, уже бежит по сухой траве, уже поднимается по ближнему, невидимому склону?

Уснёшь и не заметишь, как он подойдёт к сухому штакетнику, затлеет на досках гаража, где

мотоцикл и канистра с бензином. А тут и до дома недалеко. Роман видел такие пожары – при

хорошем ветре дома сгорают так быстро, что люди не успевают проснуться и убежать. А за стенкой

ещё один человек – приезжий сменный дежурный. И никто тебя здесь не предупредит. .

Единственно, что не даёт поверить в эту возможность – это мысль, что молния в одно дерево два

раза не бьёт. Его конец не может быть таким, как у родителей.

359

* * *

В городе дым ещё гуще, чем в степи. Высокие дома уныло стоят во мраке и стылости.

Оказавшись в Чите, Роман не может не зайти к Ирэн, чтобы взглянуть на ребятишек, хотя это

кажется ему больше обязанностью, чем желанием. Любопытства узнать, как обстоят дела в его

прошлой жизни и какими стали дети, куда больше, чем тоски по ним. Как ни грустно, но Юрка с

Серёнькой уже заслонены Машкой и ребёнком, который пока что в тугом животе Нины. Отцовские

чувства, вполне реализуемые дома, кажется, боольшего и не требуют.

В универмаге Ирэн нет. В её музыкальном отделе поясняют, что у Мерцаловой Ирины сегодня

выходной. Сразу без предупреждения идти домой как-то неловко. Пытаясь найти хоть один

исправный телефон-автомат, Роман всё ближе подходит к дому, но позвонить так и не получается.

Проще уж дойти, чем бегать по всем будкам с оторванными трубками.

Открыв дверь, Голубика в первом порыве делает шаг навстречу ему и тут же будто на что-то

натыкается. Но это небольшое движение выдаёт её всю. На бывшей жене, кажется, лишь

похорошевшей за это время, знакомый яркий передник, а руки розовые и мокрые. Пахнет бельём,

которое кипятится в баке на кухне.

– Пучкаюсь вот, – запросто поясняет она, неожиданно использовав деревенское слово, – на

этих чад не настираешься… Весна, они день-деньской на улице. Ты, наверное, опять зашёл на них

посмотреть?

Она спрашивает так, словно он был тут вчера или позавчера. А сколько событий улеглось в этот

отрывок времени на самом деле! Ведь она, наверное, ещё ничего не знает о его родителях.

– Да, зашёл посмотреть, – отвечает Роман, специально не замечая её иронии.

В коридоре переклеены обои, на вешалке – новый женский плащ, в комнате для экономии

места – новая двухъярусная кровать для детей. Других изменений нет. Пройдя в комнату, Роман

выгружает из сумки игрушечные автоматы, только что купленные в универмаге, где работает Ирэн.

– Ну и как поживает товарищ Мерцалов со своей смуглой молодкой? – спрашивает Голубика.

Конечно же, о родителях она не знает, откуда ей знать? Если бы знала, то не начала бы с этой

усмешки.

– С молодкой всё хорошо, – отвечает он в тон. – У нас вообще всё нормально.

– Я рада. Нового прибавления не ожидаете?

– Угадала. Ожидаем. Через два месяца. Они сейчас в Елохово. Это на севере.

– А, так это вы, стало быть, по дороге заскочили? – спрашивает Ирэн с ещё большей иронией и

горечью.

– Выходит так. Завтра мне надо на самолёт. Туда только самолёты летают.

– А здесь, в городе, у кого остановились?

– Ни у кого. Все мои вещи со мной. Мне бы только переночевать. Может быть, ты не откажешь?

– Что-о-о? – говорит она, едва не засмеявшись. – С каких это щей? Едете, ну и едьте за своим

прибавлением. А мы-то здесь при чём?

– Ладно, ладно, – буквально мямлит Роман, – просто я думал, что мы могли бы оставаться

друзьями. Не волнуйся, я уйду.

– Да уж конечно уйдёте, Роман Михайлович. Только уж, пожалуйста, после того, как дети

угомонятся. А утром я снова скажу им, что вы приснились… В прошлый раз они мне почти

поверили.

В этот раз идти за детьми в садик Роман не решается. Голубика уходит за ними одна – никаких

спектаклей на людях ей больше не хочется. Сам факт, что она оставляет его здесь одного, говорит

за то, что он для неё всё тот же, что и раньше.

Оставшись один, Роман не спеша обходит квартиру, как музей своей прошлой жизни, в которой,

однако, как и прежде живут близкие люди. Удивительно, что он помнит эту квартиру не зрительно

даже, а самим ощущением пространства, зная, как где повернуться, сколько сделать шагов, как

протянуть руку там или там. Это пространство охотно признаёт его и принимает в себя. Конечно,

теперь эта квартирка маленькая – для женщины с двумя детьми она недостаточна. Однако, если

бы он остался в этой семье, так же работая на заводе с более, чем десятилетней очередью на

жильё, то и сейчас они жили бы ещё здесь.

О госте, который ждёт их дома, Голубика сообщает детям только во дворе, и дальше они бегут

наперегонки. В квартиру врываются с торжествующими криками, запыхавшись так, что не могут

говорить. Оба вытянулись, стали взрослей, но у младшего всё равно блестит под носом светлая

сопля.

И снова, как и в прошлый раз, весь вечер в квартире пыль до потолка. Общаться с ними

нелегко: приходится выдерживать намеренное отчуждение, чтобы они не воспринимали тебя как

приехавшего навсегда. Приблизишь их слишком к себе, расположишь, а потом возьмёшь и

исчезнешь. Но и совсем черствым быть с ними нельзя, если ты папка, если ты их навестил.

Хочешь не хочешь, а приходится признать, что с ними надо либо иметь постоянную связь, либо

исчезнуть полностью, помогая лишь издали.

360

Когда становится поздно, детей снова не получается уложить. Они требуют, чтобы папка

остался ночевать здесь.

– Да останется он, останется, – обманывает их Ирэн.

– Покажи тогда, где он будет спать? – просит Сережка.

Голубике приходится стелить Роману некую ложную постель на полу, около их кровати.

– Вы спите, а мы ещё немного поговорим, – успокаивает она их.

Стараясь не мешать всем этим событиям, Роман сидит у журнального столика и вдруг на

нижней полочке столика обнаруживает библию и прочую религиозную литературу. С этой книгой он

и приходит на кухню, когда дети, наконец, успокаиваются.

– Тебя это увлекает? – спрашивает он.

– Да, это всерьёз. Я всё больше прихожу к Богу, – отвечает Ирэн. – Всё больше и больше я

понимаю, что единственный мужчина, достойный настоящей любви – это Иисус Христос.

Остальные так себе…

– Но разве можно к Христу относиться просто как к мужчине? – изумляется Роман. – Не

богохульство ли это само по себе? Разве может быть сексуальным то, что должно быть только

духовным?

Голубика с удивлением смотрит на него.

– Конечно, Мерцалов, ты не дурак… Я просто пошутила. Однако, всё-таки Христос был

мужчиной, который в жизни что-то делал.

Теперь уже Роман с удивлением смотрит на свою бывшую жену – это что, какой-то намёк, какой-

то укор?

Ему интересно спросить её про Ивана Степановича и Тамару Максимовну, но он не решается,

понимая, что тогда неминуем ответный вопрос о его родителях. А ему не хочется вызывать её

жалости. Тогда, растрогавшись, она, наверное, и в самом деле предложит ему остаться ночевать,

но покупать эту уступку такой ценой нельзя. Ему пора уходить – скоро уже будет очень трудно

поймать такси до аэропорта, где можно скоротать ночь.

Ирэн выходит, чтобы взглянуть на ребятишек и, вернувшись, сообщает:

– Всё. Спят.

Роман поднимается. Не надо ждать, когда Голубика кивнёт на дверь, – он уйдёт сам.

Войдя в комнату, он ещё раз смотрит на спящих детей, тихо подхватывает сумку. Одеваясь в

прихожей, как бы между прочим спрашивает:

– И где же твой муж?

– Да опять в командировке… Такой вот змей попался – ну просто не вылезает из

командировок…

Она сама же усмехается собственной лжи, невольно показывая печаль о невозвратимости

прежнего и полное смирение со всей своей ситуацией. Но само её смирение особенное – оно

свысока, с позиции сильного человека, знающего себе цену. И уже как будто чуть уставшая от

визита своего бывшего мужа она, открыв дверь, несколько театральным жестом показывает:

«прошу», а, может быть и «выметайся». Дождался всё-таки жеста!

Очутившись за дверью, Роман чувствует некую душевную незавершённость своего визита.

Нехорошо вышло с родителями, не следует в сознании Голубики оставлять о них неправильное

представление. И он тихонько стучит в дверь, уже не пользуясь звонком.

– Забыл что-то? – озадаченно спрашивает Ирэн, открыв дверь и пряча уже влажные глаза: она

хотела уже отдаться своим чувствам, а он зачем-то вернулся.

– Я не сказал тебе кое о чём, – говорит Роман, – не хотел говорить, но сказать надо. Ты должна

знать. Мне просто перед ними неудобно. Я имею в виду моих родителей.

– Да-да, – тихо и даже чуть виновато соглашается Голубика, оглядываясь в квартиру, – я хотела

спросить о них, да забыла. Извини. Как они там?

– Их больше нет, – отвечает Роман, чувствуя, что многое он сказать не сможет, – они погибли на

пожаре. Давно уже, уже почти два года назад.

Голубика, охнув, обессиленно хватается за колоду, глядя на него расширенными глазами.

Роман чувствует ком, подкатывающий к горлу.

– Как же так, Ромушка?

И всё! Сказать что-либо ещё после этого внезапного «Ромушки» уже нельзя. Оказывается, всё-

таки живёт у неё в душе и такое его имя.

– Вот так, – еле выталкивает он из себя эти уже слабо различимые слова, разведя одной

свободной рукой, и тут же, повернувшись, сбегает по лестнице.

Выйдя во двор, Роман плюхается на скамейку на детской площадке с песочницей, буквально

задавливая в себе горечь, жалость и слёзы. Такое впечатление, что вместе с Ирэн он снова

пережил всё, только быстро, свёрнуто, порывом.

На улице пусто. Даже фонари горят лишь где-то в конце дымной улицы. Редкие машины

проносятся мимо. Из-за дыма свет их фар остаётся в пространстве. Роману, ослеплённому этим

больным светом, кажется, что машины настолько засвечивают его, делая невидимым, что сами же

361

его и не видят. Наверное, лучше выйти дворами на другую, более оживлённую улицу. Во дворах

сумрак ещё гуще, чем на улице. Навстречу движутся три фигуры – подростки. Вид мужика с двумя

сумками в руках оживляет их. Средний что-то говорит одному, склонив к нему голову, но не

поворачивая лица, потом – другому. Идут, слегка подталкивая себя плечами, подбадривая и

разжигая. Нечто похожее делают боксёры перед схваткой, поколачивая одной перчаткой о другую.

Так же, кстати, делает и Боря Калганов. Ну что ж, читали, знаем и понимаем, что сейчас

происходит. Если попытаться свернуть с курса, догонят, и тут ты уже проиграл. Поэтому пойдём

прямо. Даже прямее, чем раньше шёл, специально на них. Согласно изученным книжкам по

психологии никто никого не бьёт просто так. Сначала составляет сценарий (хотя Ваську

Селиванова пырнули ножом без всякого сценария – ну, там-то уж был просто какой-то отморозок).

Вот этот-то сценарий и надо сбить. А он у них будет самым простым – чего им зря напрягаться,

придумывать. Конечно, они попросят закурить. Вот они, уже совсем рядом. Ничего, хорошие

ребятишечки – в куртках с широкими плечами, только не понятно, настоящие под куртками плечи

или нет. Может быть, просто так топорщатся, а может быть, это спортсмены. Вот он, момент, чтобы

что-то уже спросить. Говорить будет средний – он, похоже, лидер.

– Здорово, ребята! – опережая его, как можно более приветливо говорит Роман. – Я тут у вас

совсем заблудился. Подскажите, где здесь ближайшая остановка такси?

– Вон там, – отвечает правый, указывая рукой как раз в том направлении, куда идёт Роман.

– Да ты чо, совсем упал? – перебивает средний. – Остановка вон там.

Он показывает в другую сторону.

– Ой, ну спасибо, что подсказали, – говорит Роман, не меняя прежнего курса, ему ли не знать

здешних остановок?

Старший отступает, пропуская его мимо себя. А он ничего – роста тоже где-то под метр

восемьдесят. Роман как шёл, так и идёт. Нет, догонять они не станут. Это будет глупо выглядеть:

готовиться к чему-то, потом неожиданно для себя опарафиниться, одуматься и кинуться догонять.

Им сейчас надо ещё в себе разобраться, про остановки поспорить. Главное – самому не

оглядываться, не показывать страха. Хотя при чём тут страх? Почему он сделал этот финт?

Сдрейфил, что ли? Так ведь руки уже чешутся от знакомого подпора адреналина. Не могло это

ощущение раньше появиться! А может быть, ещё не поздно? Конечно, сейчас, после тягостного

ухода от Голубики, вроде бы как-то и не до того, но как это могло бы отвлечь и встряхнуть!

Роман останавливается, оглядывается. Подростки в замешательстве стоят как раз там, где они

встретились, смотрят ему вслед. Кажется, дальше-то им и шагать некуда – к нему шли. А может

теперь ради воспитания молодёжи взять да пугнуть их немного? Отшвырнуть сумки, скинуть куртку

и с рёвом рвануть в их сторону. Разбегутся, точно разбегутся. Испугаются. Особенно этих

откинутых сумок и сброшенной куртки. Подумают, что ненормальный. Ведь боятся-то больше всего

ненормальных. А если у них нож? Ну и что? Хотя какой там нож? Не той решимости компания.

Только тут казус выйти может. Вдруг найдётся среди них какой-нибудь юморист, да сумки с курткой

стащит под шумок. Вот уж тогда-то они поизгаляются над ним… Так что лучше всё при себе

держать.

– Эй, ребята! – кричит им Роман. – Вы что, подраться хотели, или что? Извините, я сразу не

догадался. Ну, если что, так давайте. Только я к вам не пойду, я с сумками. Уж сами тогда идите,

ладно?

Они стоят, будто раздумывая, оставаясь в том же нелепом положении.

– Да пошёл ты! – отвечает ему старший, махнув рукой.

Они уходят куда-то в сторону, как будто даже обидевшись. Это и понятно – перегорели уже. Ну

что ж, на нет и суда нет. Как хотите. Это даже смешно. Взять и вот так, какой-то паршивой

психологией, испоганить весь их боевой кураж. А ведь неплохие ребята. Будущие защитники

Родины. Возможно, даже пограничники. Сам с такими ребятами служил. Лучший армейский дружок

Витька Герасимов рассказывал, как до армии дрался во дворе.

На остановке пусто. Ждать приходится долго. Наконец с кислым писком притормаживает какое-

то позднее салатное такси. Таксист согласен ехать, только если по пути, а путь его – в парк.

Однако за тройную цену – хоть на край света.

В гулком здании аэропорта местных авиалиний светло и гулко, народу немного. К утренним

рейсам, выполняемыми небольшими самолётами, в основном кукурузниками, люди подтянутся

утром. Можно расслабиться, насколько это получится в неудобном жёстком кресле, успокоиться,

дать отстояться впечатлениям. Лучше бы уж Голубика и впрямь вышла замуж. Тогда было бы

спокойней. Хотя, что его волнует? Да то, что какая-то часть его души осталась с Ирэн, с его первой

детской любовью, которую он предал, но которую всё ещё любит. Любит?! А Нина? А Кармен?

Любвеобильный какой! Разве такое возможно? Согласно существующей морали, конечно же, нет, а

по чувствам в этом нет никакого обмана – он совершенно отчётливо любит их всех. Если бы и в

жизни они жили так же спаянно, как живут в его душе. Уже завтра будет объяснение и отчёт перед

Ниной насчёт Тони. И этот мир, конечно же, будет разрушен.

362

* * *

Родительская забота всегда приятна, но Нине она в этот раз тягостна, потому что слишком уж

намеренно сладка и как сироп тягуча. Она будто противопоставлена отношению Романа (родители

даже не сомневаются в том, что он не может относиться к ней хорошо), а так же всей её жизни на

«горке», о которой она вначале сама же сказала что-то не так. К тому же, теперь в их агитации

против мужа звучат и реплики-упрёки, что он русский.

– Мама, – не выдержав, говорит Смугляна, – но ведь вы сами даже мне дали русское имя.

Кроме того, и в школе, и дома вы всегда воспитывали меня в интернациональном духе. Вы сами

всё это преподавали. Так чего же хотите теперь?

– Что от нас требовали, то мы преподавали и преподаём, – нервно отбивается мама завуч. – Ну

так и что? Ты думаешь, нас самих так не воспитывали? Но я-то всё равно вышла замуж за

татарина. А ты выскочила за чужого!

– Да какой же он чужой, если у нас уже общие дети? Что ты имеешь против Машки?

Эта тема в той или иной форме продолжается изо дня в день. Нине, поневоле ставшей в

оппозицию родителям, приходится защищать и свою «горку», и оправдывать Романа во всех его

реальных и предполагаемых грехах. Приехавшему, наконец-то, мужу она рада, как освободителю.

Роман, очутившись в доме, тут же начинает возиться с Машкой, которой привёз новую куклу.

Кукла умеет закрывать свои синие глазки, и дочка от этого в восторге.

После ужина, на котором Роман даже выпивает с Дуфаром Чопаровичем по стопочке водки,

Роман и Нина прямо через огород выходят на крутой берег речки. А ведь здесь, однако, неплохо.

Эта речка, конечно, куда меньше Онона, зато совсем под рукой – пошёл вечером, поставил

перемёты, а утром – свежий улов. Вот откуда пристрастие Нины к рыбе. Что ж, теперь он будет

ловить её побольше. Перелазить через жердевый забор в конце огорода Нине тяжело и Роман,

перемахнув первым, осторожно принимает её на руки. Теперь она снова ослабленная, какой была

когда-то на Байкале во время её долгой изнурительной немочи. И снова это невольное и вроде как

неправильное даже отторжение от неё, когда к ней страшно лишний раз прикоснуться. Во время

всей беременности, наблюдая за увеличением её живота, Роман чувствовал всё большую и

большую её хрупкость, а теперь она и вовсе для него как стеклянная.

Они спускаются с обрывистого берега по тропинке к самой воде, где на утоптанном илистом

месте вкопана скамейка, а совсем у воды – старая табуретка.

– Ничего себе – комфорт! – восхищается Роман, присаживаясь на скамейку.

– Это папа здесь рыбачит, а скамейку для мамы сделал, она иногда приходит к нему, – поясняет

Смугляна и, наконец, спрашивает о главном, что томит её весь вечер: – Ну, и чем закончились твои

дела с Зинкой?

– Ничем. Она завела себе другого – Тимошу. Может, знаешь его? В столярке работает.

– Нет, не знаю. Ты жалеешь, что у тебя не вышло?

– Да что ты! Нисколько. О чём жалеть?

– А больше ты ни с кем не сошёлся?

Много передумав за это время, Нина почти не сомневается, что уж Тоню-то он не обошёл.

Такую возможность он вряд ли пропустит, тем более что Тоня и сама поглядывала на него с

интересом. Нина замечала это всякий раз, когда они встречали её в клубе, не понимая, как этого

не видит Роман. По привычке предполагать худшее, она всё это худшее уже не только

предположила, но, кажется, даже смирилась с ним. Тем более, что у них с Романом есть уговор о

новых отношениях.

– А может быть, мы вообще не будем сейчас об этом? – предлагает он, почти инстинктивно

пытаясь вывернуться. – Тебе сейчас нельзя волноваться.

Что ж, для того, чтобы поверить своим предположениям, Нине достаточно и этого ответа – не

было бы ничего, так он легко и просто сообщил бы об этом.

– И сколько мне ждать? – спрашивает она. – Да ведь всё это я узнаою от других людей в первый

же день, как мы приедем. Так что, давай выкладывай… Неизвестность мучительней. А ещё хуже

твоя скрытность. Ты же знаешь, что без открытости наши новые отношения не стоят ничего… Да ты

не беспокойся, я всё приму как надо. Ведь мы же с тобой друзья, правда?

Что ж, деваться некуда. Друзья – не друзья, а рассказать придётся. Главное, всё правильно

объяснить. Рассказывая, Роман следит за реакцией Нины, особенно сильно упирая на то, что

теперь благодаря Тони он и ей самой может спокойно сказать «люблю». Теперь уже искренне, без

обмана. Про Тоню он говорит вроде как нейтрально, как о некой почти объективной категории,

которую требуется просто принять. Чтобы Тоня стала понятой, Роман подробно рассказывает о

том, как обманул её Боря, как переживала она потом беременность от случайного мужика. Хорошо,

если бы у Нины возникло сочувствие к ней – сейчас, когда Нина и сама беременна, это, наверное,

нетрудно.

– Тоня ни на что не претендует, – говорит Роман, – и нашу семью разрушать не собирается. Она

сказала, что ей достаточно и того, что она любит меня. И если я стану бывать у неё хотя бы иногда,

363

то боольшего ей и не надо. Я с самого начала сказал ей, что мы с тобой живём крепко, и так будет

всегда. Хотя, наверное, этого не требовалось и говорить.

– А почему ей боольшего не надо?

– Потому что она любит меня как женатого мужчину. Не как свободного, а именно как женатого.

То, что у меня есть жена, она считает даже моим достоинством. Думаю, что вы с ней подружитесь.

Нина прижимается головой к его плечу.

– Ну что ж, – соглашается она, – я сделаю всё, как ты хочешь… Хорошо должно быть всем, а не

только мне одной.

Роман чувствует, как камень падет с его души.

– Ты правда можешь всё это принять?

– Правда. Ты рассказывал сейчас о её чувствах, и я понимаю, что ты это не придумал. Как

мужчина ты не мог такого придумать, пережить это может только женщина. Рассказанное тобой

мне даже понятней, чем тебе самому. У нас в университете, курсом старше, учится один мужчина.

На занятия он приезжает на собственной машине, всегда отчищен, отглажен. У него русые волосы,

но уже с чёткой проседью. За всем его обликом сразу видны какая-то устойчивость жизни, семья,

заботливые женские руки. И, как ни странно, этим-то он и кажется мне привлекательней других.

Видно, что он уже сложившаяся личность. Однажды я расфантазировалась (уж признаюсь честно)

и подумала, что если бы у меня возникли с ним какие-то отношения, то его семье это никак бы не

помешало. Наверное, так же смотрит на это и Тоня.

– Ну, тогда я не сомневаюсь, что вы подружитесь.

– Пока что мы лишь знакомы, но знакомство можно и укрепить.

Смугляна старается быть дипломатичней. Она знает характер мужа – так просто он от своего не

откажется. Сначала лучше уж смириться со всем, а дальше будет видно. Если его чувство, как

утверждает Роман, могут пробудить две женщины сразу, то пусть так пока и будет. Долго это не

продлится. Скоро она родит, поправится, расцветёт после родов и заберёт всё его чувство.

– Ну ладно, – говорит Роман, – переключая разговор на другое, чтобы как-нибудь не испортить

достигнутое решение, – нам ведь надо ехать – на подстанции меня подменяет приезжий электрик.

– Конечно, – соглашается Нина, – завтра съездим в район, в больницу, заберём документы,

потом вернёмся сюда, переночуем ещё раз, соберём Машку и уедем.

– А зачем тебе в район? Ты же здесь не прописана.

– Когда я приехала, мама попросила, чтобы я встала на медицинское наблюдение в районной

больнице.

– Понятно. Ну, тогда завтра и поедем.

Ночью Нине плохо спится: она несколько раз поднимается, пьёт из чайника кипяченую воду или

стоит у окна, освещенная луной. Роман каждый раз просыпается вместе с ней.

– Что-то мне сегодня не очень хорошо, – говорит она в очередной раз, видя, что он смотрит на

неё, стоящую у окна.

– Ну ничего, ничего, скоро будем дома, – успокаивает её муж, – иди сюда, ложись…

Утром они на жёстком «Пазике» едут пятьдесят километров до больницы в райцентре. От

остановки до больницы ещё километра два пешком.

– Да о каком отъезде ты говоришь?! – вдруг огорошивают Нину в больнице, врач, осмотрев её. –

Возьми вот эту бумажку и быстренько в третий корпус!

Роман с этой бумажкой в руке провожает жену до другого здания во дворе. Сёстры,

взглянувшие там в этот листок, делают большие глаза и приказывают Нине переодеться в

больничное.

– А в чём дело? – настороженно спрашивает Роман.

– В том, что часа через два она родит, – отвечает ему самая строгая из всех женщин, одетых в

белые халаты.

Смугляна жалостливо, словно прося прощения, смотрит на мужа.

– Это, наверное, меня в автобусе растрясло, – тихо говорит она.

Растерявшемуся Роману, настроенному на отъезд, вдруг приходит в голову, что их тут зачем-то

надувают, как это бывает всюду.

– Да вы что!? – говорит он, повысив голос. – У нас же свои планы!

И тогда его просто выталкивают в дверь. Сойдя с бетонированного крылечка, Роман

наваливается грудью на штакетник, за которым посажены березки, уже начинающие чуть-чуть

зеленеть. В голове неразбериха. И что теперь делать? Куда идти? Или никуда не ходить? Что же,

вот так стоять и ждать? Но ведь завтра они должны собрать Машку, захватить вещи и ехать домой.

А уж потом, лишь через два месяца, Нине положено рожать… Они что, считать не умеют? Через

два месяца, а не сейчас. Ведь они же явно ошибаются.

Плюнув с досады, Роман садится на скамейке у забора. Хотя как они могут ошибаться, если им-

то, как говорится, виднее? Просто в его голове заготовлено представление о том, как летом, в

Пылёвке он будет встречать Нину с ребёнком из больницы, и все остальные события как бы

подстроены под это. И теперь всё в своей голове надо перерисовать и перечертить. Ох, Бог ты

364

мой, да ведь тут же нет ни пелёнок, ни распашонок, а это потребуется уже сейчас… Нет, не сейчас,

а после выписки. А когда будет эта выписка? Дней через десять! А работа?

Но сначала надо прожить эти два часа. Роман выходит из больничной ограды, идёт по улице

посёлка, заходит в магазин, покупает трёхлитровую банку виноградного сока и конфеты –

наверное, Нине это потом понравится. А что ещё сделать сейчас для неё? Конечно, может быть,

тут виноват и автобус, но, пожалуй, больше всего её «растрясло» не автобусом, а вчерашним

разговором на берегу. От этого она и спать не могла. Вот и попробуй тут умудрись выстроить свою

жизнь так, чтобы и тебе было хорошо, и другим не навредить… Но если дело тут поворачивается

так, что всё это может сказаться на здоровье ребёнка, то, конечно же, он со своим новым образом

жизни не прав. Но ведь никак иначе-то у него не получается!

Возвращаясь через два часа к третьему корпусу больницы, он ещё издали смотрит на скамейку

рядом с крыльцом: не ждёт ли его там Нина, если это всё-таки ошибка?

– Родила, родила, – улыбаясь, сообщает ему строгая женщина, недавно вытолкавшая в дверь,

– сына родила… Не беспокойся, всё нормально… А этого ничего ей пока не надо, – добавляет она

уже спокойно, увидев у Романа сок и конфеты в целлофановом пакете.

Роман опускается на скамейку. «А может быть, и хорошо, что уже родила, – как-то

неопределённо и даже равнодушно думает он, – тут-то всё-таки сын родился, как и хотели. А как

вышло бы через два месяца, ещё неизвестно…» Ещё минута требуется ему для того, чтобы

оценить то, что подумалось. «Тьфу ты! Дурак!» – усмехнувшись над собой, думает он. Посидев

ещё несколько минут, Роман снова поднимается на крылечко, стучит в дверь.

– Извините, что без цветов, возьмите хотя бы это, – говорит он той же медсестре, отдавая

конфеты и банку сока.

Вернувшись в Елохово, Роман застаёт тёщу за тем, что она гладит и стопочкой складывает

вещички Машки, которая тут же вертится у них под ногами.

– Что такое? – испуганно вскидывается тёща на вошедшего зятя, – а Нина где?

– В больнице. Она родила.

Гуляндам Салиховна хватается за сердце. Дуфар Чопарович бежит на кухню за каплями. Роман

сидит и спокойно пережидает эту сцену.

– Кто родился-то: мальчик, девочка? – спрашивает Дуфар Чопарович, отпаивая жену

– Мальчик.

– Внук, значит, – с улыбкой констатирует тесть.

– Ой, да кого же она могла там в семь-то месяцев родить, – оживая, ворчит Гуляндам

Салиховна, – у неё и живота не было видно…

Эх, сказать бы ей что-нибудь такое! Сына она родила, внука для вас – разве не понятно?

– Как назовёте-то его? – даже с какой-то еле уловимой иронией спрашивает тёща ещё через

минуту, держась рукой за голову, наверняка уже заболевшую.

– Федькой, – отвечает Роман. – Мы с Ниной уже давно так решили.

– А! Называйте, как хотите, хоть Федькой, хоть Гошкой, – махнув рукой, безучастно соглашается

она. – Это в честь кого?

– Просто имя нравится.

– А я думала, что ты его в честь отца назовёшь.

– Рано ещё. Мы это имя на перспективу оставили.

Гуляндам Салиховна снова хватается одной рукой за голову, другой за сердце.

– Но как же ты теперь её повезёшь? Или ждать будешь? Езжай уж. Мы её тут примем. У нас-то

она быстрее окрепнет, чем на твоих выселках. А ты потом ещё раз приедешь.

– Другого варианта, похоже, и не остаётся, – соглашается Роман, – а Машку сразу заберу.

– Да ладно уж, – говорит Гуляндам Салиховна, – мы уж к ней привыкли. Езжай. Потом сразу

всех заберёшь.

День, когда уезжает Роман, такой же дымный и промозглый.

«Ты уж прости меня, Федька, за то, что так с тобой получилось», – думает Роман, глядя в

маленькое окошечко кукурузника, летящего на небольшой высоте над дымной землёй.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ

Новые чувства

В Пылёвку автобус приходит засветло. Роман просит водителя тормознуть против дома. На

подстанции всё в порядке. Подменяющий электрик облегчённо и радостно передаёт хозяйство и

журналы. Завтра утром он уедет.

Темнота приходит сегодня особенно медленно. Тоня, конечно, не знает о его приезде – это

будет для неё сюрпризом. Не вытерпев, он идёт к ней сегодня чуть раньше обычного. Благо, что

вечер сумрачный, безлунный. Идёт, так же скрываясь от посторонних глаз, заранее ныряя куда-

365

нибудь за палисадник, если слышится кто-нибудь встречный. Ох, как же он по ней соскучился. Так

соскучился, что кажется, будто она сейчас уже не такая, как прежде, а в чём-то очень приятно

изменившаяся.

Открыв дверь подъезда Тониного дома, Роман слышит голоса. На лестничной площадке второго

этажа болтают две женщины. Приходится тихо ретироваться задом. Не зная, что делать, он

отходит в тёмное место, садится на какие-то брёвна. Окно у Тони светится, но за плотной

занавеской не видно даже тени. Как к ней пройти? Лишь один раз попади этим бабам на глаза, и

село закипит сплетнями. Слава Богу, пока о них помалкивают. Интересно, долго ли продержится их

тайна?

Просидев с десяток очень длинных, но каких-то не оставляющих следа минут, Роман снова

подходит к двери. А разговору, кажется, не видно и конца. Приходится вернуться на исходную

позицию. Смешно, но сегодня в его руках коробка с врезным замком для дверей Тони. Конечно,

дело тут не в доверии, а в неком особенном смысле. Так вот: замок этот в твоих руках, в её дверь

ты имеешь право входить беспрепятственно, а вот подойти к ней не можешь…

Проходит, наверное, добрых полчаса, когда дверь подъезда, наконец, распахивается, бросив в

темноту длинную трапецию света. Одна из собеседниц уходит, болтовня окончена.

Кармен, маясь весь вечер, бесцельно бродит по квартире. И это у неё уже третий день, потому

что в эти дни Роман должен приехать. Но если он уже здесь, то, наверное, просто не может уйти от

жены. Как ей всё это объяснишь? А может быть, у него уже всё изменилось? Увидел жену, по

которой соскучился, и всё забыто…

Роман стучит в дверь, и она распахивается почти в ту же секунду. Охнув, будто выдохнув груз,

Тоня виснет на его шее, даже забыв об открытой двери. Они смотрят глаза в глаза, заново

привыкая друг к другу, пытаясь заметить малейшие изменения.

Новостей у Романа много. Кармен не может поверить, что Нина, и в самом деле приняв всё,

хочет с ней подружиться. Разве так бывает? Сама она на её месте вряд ли решилась бы пойти на

мировую с соперницей.

– Хорошо, если так, – робко говорит Тоня. – Я уже столько всего передумала. С Ольгой

Борисовной поделилась, она меня спрашивает: «У вас что, так же, как у нас с Виктором?» Я

говорю: «Нет, не так. Я своего Романа люблю даже, наверное, больше, чем ты своего Арбузова, но

разводиться он не будет. Я сама этого не хочу». Она говорит, что тоже согласилась бы так, но, по-

моему, это лишь слова – хочет-то она совсем другого.

– А знаешь, – держа её пальцы в своих ладонях, произносит Роман, – я ведь, наверное, мешаю

тебе. Ты могла бы подумать о замужестве, а я отвлекаю твои чувства.

– Не говори глупостей. Моим чувствам нужен ты…

– Но сколько это может у нас продолжаться?

– До тех пор, пока ты меня не бросишь…

– Но ведь такая ситуация не может оставаться на всю жизнь. Такого ещё не было.

– Если такого не было – значит, будет. . Ты что, специально меня испытываешь?

– Испытываю, но больше не буду.

На третий день после приезда от Нины приходит письмо, посланное, по сути, вдогонку. Роман

зависает в задумчивой паузе, прежде чем открыть его. Ещё не раскрытый конверт даже пугает: не

случилось ли с ней чего, не передумала ли она насчёт их решения? Однако Смугляна, коротко

рассказав о своём здоровье и здоровье ребенка, рассуждает про их новые отношения. Вот уж

снова удивится Кармен, узнав об этой её позиции.

Вечером он приносит письмо Тоне.

– Зачем я буду его читать? – говорит та, глядя на конверт отталкивающим взглядом.

– Так оно, можно сказать, для тебя и написано. Нина подтверждает всё, о чем я говорил. Между

мной, тобой и ей должно быть всё открыто. Тебе надо знать и то, что она написала. Прими меня со

всем, что стоит за мной, со всей моей жизнью, даже с жизнью моей жены. Прими как данность.

Нам нужно выработать новые взгляды на всё. Так, как хотим жить мы, может быть, и не живёт

никто. Мы все должны быть уверены в себе, чтобы быть выше всяких пересудов.

– Как всё это сложно, – неуверенно шепчет Тоня. – Может быть, я просто буду делать всё, как

ты скажешь, не особенно в это вникая?

– Но лучше принять это осознанно, чтобы уверенность была своей. Не знаю, как ты, но я

правильность своих поступков оцениваю по тому, вызывают они у меня угрызения совести или нет.

И вот сейчас я совершенно спокоен и уверен во всём. Никакого противоречия, никакой

раздвоенности во мне нет. Да, я могу одновременно любить двоих. У меня это выходит. Только это

должны понимать и ты, и Нина. Нам всем нужно согласие. Прочитай письмо и убедись, что быть

настроенной против неё нельзя. Между вами не должно быть даже тени конфликта.

Кармен робко берёт исписанные тетрадные листики, читает, напряжённо поджав губы. Потом

некоторое время сидит, опустив руку с письмом. Всё это как-то даже странно. Она на месте Нины и

в самом деле не пошла бы на такое смирение. А вот Нина может. В этом её сила и даже некоторое

366

превосходство. «Если соглашается она, – думает Тоня, – то чего же не согласиться мне? Ведь мне-

то и вовсе терять нечего».

– Нине очень трудно на нашей горке, – говорит Роман. – Она ведь всё время одна… Да и сейчас

там, в больнице, ей очень одиноко: кто к ней туда придёт?

– Ничего, – отвечает Тоня, всё-таки уже перестраиваясь на новый лад, – зато, когда она

приедет, мы обязательно придумаем ей что-нибудь не скучное. Напиши ей, пусть она немного

потерпит. .

По дороге домой Романа застаёт гроза. Сверкают молнии, освещая сопки матовым светом,

земля под ногами скользит, как масло. Пока добирается до дома, сухим остаётся лишь письмо,

зажатое под мышку. Всё остальное приходится выжимать. Но небесная вода – это сейчас

спасение, она наконец-то зальёт пожары и прибьёт дым.

Как относиться к существованию в своей жизни двух женщин сразу? Конечно, сгорбленная от

старости общественная мораль, которую он называет системой принятой лжи, по этому поводу

стучит клюкой и брызжется слюной, да только что она ему? Эта мораль никогда не была молодой –

она старой и родилась. А он молод и ему нужна эта мужская власть.

* * *

Стрижка овец в совхозе намечается с первого июня. За два дня до этого стригалей сзывают на

собрание, которое на манер новгородского вече начинается под открытым небом у правления

совхоза.

– Товарищи! – говорит директор Трухин. – Время сейчас напряжённое, поэтому нам надо срочно

организованно решить когда начинать стрижку. Я думаю, надо начать с первого числа.

Многие в ответ на это пожимают плечами: зачем так рано, ведь в прошлом году начали только с

пятнадцатого? Правда, нынче стрижка пугает: провести её предстоит собственными силами.

Приём на работу посторонних, в том числе (а может быть, больше всего) карачаевцев, запрещён

каким-то распоряжением по области. В основном, кажется, потому что приезжим калымщикам

всегда назначаются невиданно высокие расценки – местные хозяева всегда проигрывают им в

этом торге. Теперь на собрании не обойти и эту тему. После длинных рублей карачаевцев за

копейки не хотят работать и свои. Труха легко, как от какой-то случайной осы, отмахивается от

первой реплики об оплате, но не тут-то было – этих реплик целый рой.

– Хорошо, хорошо, – сдаётся директор, минут через десять разноголосого ора, – раз такое дело,

если уж вы обнаглели до такой степени, что готовы грабить родное хозяйство, мы с бухгалтерией

обсудим этот вопрос. Но сейчас-то разговор не о расценках, а о сроках.

Что ж, если платить будут больше, можно говорить и о сроках. Только одни говорят, что

начинать так рано нельзя, потому что овцы ещё не подрунились. И, кроме того, голые и

остриженные они будут мёрзнуть и болеть. Овца – животинка нежная. Другие же благоразумно

успокаивают: давайте готовиться с первого, потому что начнём-то всё равно с того же

пятнадцатого; как будто в первый год собираемся и не знаем, что такое раскачка.

Парторг, выполняя свою функцию, агитирует в выступлении организованней приступить к

ответственной работе, хотя что конкретно означает сия организованность, оставляет в партийном

секрете. Зоотехник напоминает о качестве стрижки, обещая за хорошую работу премии, а про

время начала стрижки высказывает мысль, что неизвестно, как и что будет потом, но самое

главное – начать. Бестолковое собрание, начавшееся с утра, приближается уже к обеду и

выдержки у стригалей не хватает – собрание рассасывается само по себе. Чего ему не

рассосаться, когда стен вокруг нет?

– В общем, так, – громко, чтобы было слышно всем расходящимся, подытоживает директор, –

начнём с первого числа.

«А, чёрт с вами, с первого так с первого, – думают уже оголодавшие рабочие, – зачем надо

было нас собирать? Объявили бы сами, да и всё».

Роману о собрании рассказывает Кармен. Предстоящую стрижку они обсуждают уже давно.

Роман в этом году всё же намерен стричь. И, наверное, он будет единственным мужчиной-

стригалём. Так что не освоить это дело будет просто стыдно. Тоня объясняет, как надо быстро и

правильно стричь, какие проходы делать машинкой по телу овцы. Становится на колени у дивана,

как перед рабочим столом, представляя, что перед ней лежит овца.

– Сначала стрижётся живот, – поясняет она, – потом… Что же потом? Вот так-так! – удивляется

она. – Забыла! Как это можно забыть, если уже пять сезонов одно и тоже изо дня в день… Давай, я

лучше потом на месте всё тебе объясню и покажу.

А вот рабочие места им лучше всего занять ближе к выходу, куда стригали обычно встают

неохотно, потому что все проверки и комиссии обычно кружатся здесь, а до конца рядов, бывает, и

не доходят. Однако отсюда ближе всего до точильщиков ножей, что означает выигрыш по времени,

и ближе до наладчиков машинок, которые обычно сидят в своей комнатушке рядом или выходят со

стрижки под деревянный грибок, где разрешается курить. Выгода есть и в том, что рунщики в

367

первую очередь забирают остриженную шерсть именно отсюда и она не мешается под ногами. Ну,

это-то Роману понятно, а вот как расположиться им относительно друг друга? Тоня должна учить

его, но так, чтобы никто не заподозрил их отношений. Наверное, лучше им встать на

противоположных рядах наискось друг к другу.

Чем больше Кармен говорит о стрижке, чем подробней всё объясняет, тем больше решимости у

Романа. Да ему уже от одних этих разговоров кажется, что он умеет стричь – всё же понятно,

наконец. Не то, что в прошлом году. Нет уж, нынче-то он всем покажет! Чем, в конце концов, он

хуже карачаевцев? Он что хуже того же Алишера, с которым у Тони что-то было? Те – мужики, а он

кто?

Но страхов в первый день работы хоть отбавляй. Стригали отлаживают машинки, пробуют ножи.

Всюду оживление, разговоры, хохот. Тихо говорить не выходит, потому что из-за кипящего блеянья

овец, спутанного в единый ор, не слышно ничего. Старых стригалей возбуждает уже сам этот

многоголосый рёв отары, запах овец, масла, солярки, сама атмосфера предстоящего потного,

тяжёлого труда.

Машинка вместе с отточенными ножами сохранена у Тони ещё с прошлого, «карачаевского»

года. Пока наладчик подключает её, Кармен, запрыгнув в загон, сама выбирает овцу, накидывает

верёвочную петлю на её задние ноги. Наладчик, подав Тоне машинку, нажимает на кнопку пуска. И

эта первая машинка, застрекотавшая в этом году под высокими сводами стрижки, заставляет

оглянуться всех. Тоня подтягивает к себе овцу, оторопело лежащую на спине, приглаживает

ладонью шерсть у голого места на пахе, опускает машинку и делает первый, ещё осторожный

проход по животу. Ножи идут мягко и чисто. И вдруг всё её умение вспоминается. Оно включается

дрожью машинки в руке. Руки помнят всё.

– Смотри, как надо, – загоревшись, говорит она Роману, делая проход за проходом, освобождая

от пышной волны шерсти белый и чистый живот овцы с проступающей центральной синей веной.

Уверенность прибавляется с каждым движением, Кармен поневоле ускоряет темп, а точнее, это

уже сам темп втягивает в себя. Она свободно отдаётся ему, увлекается и на миг забывает обо

всём. Роман наблюдает, пытаясь запомнить. Когда Тоня отключает машинку, на её лбу уже лёгкая

испарина. Откинув петлю с ног овцы, она сталкивает её со стола, и непривычно худое, белое

животное, видимо, недоумевая от своей неожиданной лёгкости, вприпрыжку убегает в загон.

Роман обводит взглядом ряды столов – да, это первая остриженная овца нынешнего сезона. Ай

да Кармен, ай да молодца! Остальные женщины тоже приноравливаются: кто остриг лишь живот

своей овцы, кто половину, но есть и такие, кто уже достригает. Тут не постоишь – сразу обгонят.

Тоня ловко подхватывает остриженное руно и как большой белый одуванчик ставит его на пол.

– Ну что? Давай, лови себе! – радостно и азартно кричит она Роману.

Поймав овцу, Роман никак не сообразит, как накинуть ей на ноги петлю. Кармен подходит и

делает это одним движением. Потом медленно показывает ещё раз. Включает машинку, подаёт её

ученику. Но с Романом происходит обратное тому, что происходило с Тоней. Все полученные

объяснения и наставления теряют смысл. Да ничего он, оказывается, не понял. Вот она – овца, а

вот вибрирующий, лязгающий ножами механизм в руке. Но сама эта рука – коряга корягой: ничего

не понимает и не умеет. Кроме того, хорошо вспомнив вдруг кусок кожи, выстриженный в прошлом

году у несчастной овцы, Роман чувствует такую зажатость и в плечах, и в ногах, что скажи ему

сейчас: не стриги, а просто куда-нибудь иди – так он и пойдёт-то скованно, нараскоряку.

Эту овцу они стригут по очереди: один быстрый и ловкий, как росчерк, проход делает Тоня,

другой – нерешительный и дрожащий – Роман. Самые сложные места – голову и около хвоста –

Кармен стрижёт сама. Отпуская, наконец, овцу, Роман чувствует, что его рубашка уже вся мокрая

от пота, а по позвоночнику пот струится ручейком. Конечно, это не столько от нагрузки, сколько от

страхов. Теперь, оглядевшись по сторонам, Роман видит, что соседки за это время остригли уже по

две-три головы. Что ж, как бы там ни было, а его личный или пока что полуличный, почин есть.

– Ладно, – говорит он Тоне, – буду ковыряться сам.

Кармен уходит к себе.

– А ну-ка, – кричит она подавальщику, тому же Генке, помогавшему ей и в прошлом году, только

заметно подросшему, – найди-ка мне хорошую, кругленькую овечку!

Сегодня Тоня совершенно счастлива. Сегодня начинается работа, которая ей нравится и

которая хорошо выходит у неё. А ещё рядом с ней работает мужчина, которого она любит и

которому может помочь.

Принявшись за новую овцу, Роман пытается вспомнить все советы и секреты, без всякой утайки

раскрытые Тоней в их разговорах по вечерам. Однако всё, о чём она говорила, пригодно лишь на

уровне хоть каких-то навыков. А тут пока что – ничего. За то время, пока он мучится со второй

овцой, ничего не замечая вокруг и окатываясь волнами пота от каждого своего неловкого движения

и от каждого вздрагивания овцы, Тоня подходит к нему несколько раз. Однако и её он замечает

лишь мимолётно боковым зрением. Сейчас для него нет ничего и никого: ни Кармен, ни высокой

деревянной стрижки с большими рамами наверху, ни стрекота машинок, смешанного с рёвом овец,

ни людей, работающих рядом. Есть лишь вот эта овца и этот участок, который он стрижёт. И лишь

368

отпустив, наконец, своё многострадальное животное, он догадывается, что Тоня-то подходила к

нему в перерывах, пока Генка ловил ей очередных овечек.

К одиннадцати часам утра Роман с грехом пополам достригает свою четвёртую овцу. Овца

неудачная: худая, попросту заморенная, с грязной, словно прилипшей шерстью. Ножи мгновенно

тупятся, но ставить новые, наточенные, нет смысла – мгновенно будут испорчены и они. Тут

приходится прилагать уже настоящие усилия. В том месте, где проход делается по шее вслепую,

лишь на одном ощущении руки, что зубья машинки идут по коже, Роман уже в самом низу

чувствует какое-то неподатливое препятствие. Он нажимает сильнее, и это препятствие

оказывается скулой овцы. Подняв руку для того, чтобы сделать следующий проход, Роман вдруг

обнаруживает, что ему на плетёнок хлещет какая-то горячая жидкость. Тут же нажав на кнопку

«стоп», он поднимает голову животного. Кровью пропитана уже вся шерсть, повисшая вниз.

– Тоня! – почти панически кричит Роман.

Кармен, вздрогнув, выключает свою машинку, просит помощника подержать недостриженную

овцу и быстро подходит.

– Ну ничего, не бойся, – успокаивает она, увидев кровь, – ей уже всё равно не поможешь. Скажи

своему подавальщику, чтобы он тебе таких овец не ловил. Их обычно оставляют напоследок.

Достригай её. Я схожу за чабаном.

Слава Богу, что достричь остаётся немного.

– Эх, как же ты так! – с сожалением говорит чабан, низенький мужичок в кирзовых сапогах,

подошедший с Тоней.

– Ну а как её стричь? – оправдывается Роман. – У неё не шерсть, а потник.

– Да знамо дело, что потник, – машет рукой чабан, – я не про то. Не мог ты жирную овцу

зарезать. У этой мясо, как резина.

Вдвоём, взявши овцу за ноги, они выносят её со стрижки, поближе к кухне. Вынув из кармана

большой складной ножик, чабан для начала, как бы из любопытства, осматривает рану. У овцы

снесена вся кожа со скулы и одновременно перерезана какая-то крупная вена.

– Я нечаянно, – тихо говорит Роман, чувствуя в себе комок от вины и жалости к животному.

– Да ничо, быват, – отвечает чабан, привычно, с хрустом перерезая горло овцы. – Плохо только,

что дохлая… Я как раз ходил, искал для обеда жирную, а ты эту зарезал. Разве ж это мясо…

Вернувшись на место, Роман видит на полу лужу крови. В крови его рубашка и штаны. Кармен

не стрижёт, сидит, поджидая его. Он садится рядом.

– Только ты не переживай, – просит она, подвигаясь ближе, – случается и такое. Я тоже трёх

овец зарезала, пока не научилась. А то, что у тебя это вышло сразу в первый день, так это даже

хорошо: дальше бояться не будешь. Страшнее уже ничего не бывает.

– Да мне наоборот уже стричь не хочется. Я теперь ещё больше боюсь.

– Нет, бояться не надо. Иначе ничего не получится. Ну, не работай пока, отдохни до обеда.

Пообедаешь, успокоишься, и всё пройдёт. А сейчас просто понаблюдай, как я стригу.

На стрижке заведено так, что на обед рабочих возят домой. Женщинам-то ведь надо не только

самим пообедать, но и мужей накормить. А уж потом, в пять часов, за два часа до конца рабочего

дня, на стрижке свой обед, обычно – свежая баранина или жирный суп из баранины.

Роману автобус не нужен, его дом рядом. Вяло хлебая там разогретый утренний суп, он

задумывается: а может быть, вообще не ходить сегодня на стрижку? Тут у него своя должность,

никто ничего такого с него в селе не требует. Можно и вовсе бросить всю эту затею…

Непривычно ноет правая рука. Но не от усталости, а от горячей, нажигающей пальцы машинки,

которая была в руке всё утро. Вот отчего была невероятная скорость работы карачаевцев и

страшные порезы на овцах, которые они делали. Их машинки, переоборудованные на высокие

обороты сменой шестерёнок на приводе, грелись ещё сильнее. Обороты же были такими, что ножи

горели от одного трения друг о друга. Карачаевцы включали их, опустив ножи в банку с машинным

маслом, а из масла тут же совали в шерсть; овечий жиропот – та же смазка. Стричь требовалось

быстро, не оставляя ножей на воздухе. Паузы в несколько секунд хватало, чтобы ножи уже

дымились от перегрева. Значит, чем быстрее работаешь, тем меньше греется машинка. Так что тут

хочешь не хочешь, да запляшешь.

Наевшись и сполоснув тарелку, Роман сидит на горячем крыльце. Из села идёт «Кубанец» со

стригалями. Нет уж, в этот раз он не сдуется. Но действовать будет по-другому. Не надо торопиться

и гнать: лучше сначала всё правильно освоить и лишь потом ускоряться.

Этому-то он и посвящает весь оставшийся день. Результат его первого дня: семь овец, одна из

которых зарезана и съедена за обедом. Стригали, пережёвывая едва уварившееся, невкусное

мясо, беззлобно посмеиваются над ним: устроил открытие сезона – накормил «тощаком».

– Да ты не расстраивайся, – продолжает утешать его Тоня, – я, когда начинала, то в первый

день лишь три головы осилила, а ты сразу семь остриг.

– Не семь, а шесть с половиной, – поправляет Роман, – не остриг, а ободрал, причём одну

посмертно.

369

В этот вечер он уходит от Тони пораньше – надо отдохнуть. Однако хорошего сна, несмотря на

усталость, не выходит. Он не может спать, чувствуя прямо какое-то яростное желание научиться

стричь хорошо, лучше всех. В нём просыпается нечто вроде спортивного азарта. Надо просто всё

хорошо обдумать.

Наутро Роман приходит на стрижку раньше всех, прихватив молоток, гвозди, проволоку. Своё

рабочее место хочется оборудовать так, чтобы всё постоянно было под рукой, чтобы легко было

согнуться, куда требуется, чтобы трос от машинки не шёл на излом. Верёвочная петля должна

быть такой, чтобы легко накидывалась, и помощник не тратил на привязывание лишних секунд. Да

много ещё находится всяких мелочей. Тут нужна чёткая, отработанная техника. Надо постепенно

оттачивать, доводить до совершенства каждое движение, отсекая всё лишнее, суетливое. И хоть

дело здесь не столько в силе, сколько в опыте и умении, отставать от женщин он не имеет права.

Конечно, хорошо стрижёт тот, кто стрижёт долго, но он научится быстрее.

Во второй день Роман остригает четырнадцать голов и потом с каждым днём увеличивает

результат.

* * *

Июнь нынче жаркий. Погода, оказывается, тоже обладает какой-то своей инерцией. Если стоят

дождливые дни, то их никак не может повернуть на тепло. Но уж когда устанавливается зной, то

всё иссыхает напрочь и сколько ни собирается дождь, начаться он всё никак не может,

высасываемый самим сухим воздухом.

Приятно в обеденный перерыв идти пешком по полю, как из какого-то большущего ведра

щедрого лета забрызганному горячей желтизной одуванчиков, под солнцем, которое сушит и

мокрую от пота рубаху, и блестящие от овечьего жиропота брюки. У крыльца Роман туго стягивает с

себя всю эту липкую амуницию и вывешивает на штакетник: за полчаса штаны и рубашка высохнут

и станут как картонные. К штакетнику проволокой привязан умывальник, в который с утра залита

вода. К обеду она становится мягкой и ласковой. Помыв руки, окатив лицо и плечи, Роман в одних

трусах входит в дом, опускается на пол и минут десять лежит в холодке. Усталость тела даже

приятна, тем более что это лишь усталость середины дня, а сил, по ощущениям, вполне хватит и

до вечера. К обеду самая главная, разгорающаяся сила ещё не использована, зато после работы

он плетётся домой, мечтая лишь о том, чтобы помыться и, упав на спину, расслабить поясницу и

всё тело. А вот о том, чтобы почитать что-нибудь или поразмышлять на какую-то философскую

тему, теперь и мысли не приходит.

А почему бы на стрижку не ездить на мотоцикле? Расстояние не велико, но и оно съедает

минуты.

– Не езди на обед домой, – предлагает он Тоне на следующий день, – давай пообедаем у нас.

– Да ты что!? – настороженно, но и обрадовано восклицает она. – Нас же языками перемелют.

Что ж, тут можно и схитрить. К Роману они едут не вдвоём, а втроём, пригласив с собой подругу

Тони Дулму, с которой Кармен работает в школе, тоже хорошую стригальщицу. Дулма с радостью

соглашается – дома её всё равно никто не ждёт. В доме Романа они все вместе на скорую руку

жарят картошку с луком. Сильно наедаться в обед нет смысла: лишь бы дотянуть до пяти часов, до

обеда на стрижке. Съездив одни раз, они решают делать так каждый день.

Однако Дулма оказывается не очень убедительным прикрытием. Рассекречиваются они быстро:

все видят, что как-то уж слишком настойчиво и ласково, частенько во вред своей работе,

наставляет Тоня своего ученика. Да и ссорятся они не как ученик с наставницей – дуются иногда

друг на друга вроде без всякой причины, а иногда, открыто разругавшись в пух и прах, едут вместе

обедать. Да и сами эти поездки… А как не заметить того, что каждый день около пяти часов Кармен

раньше других бросает работу, идёт в столовую, берёт обед для себя и Романа, кладёт на стол для

него ложку и хлеб, а потом, светясь лицом, сидит дожидается? Роман, пытающийся выиграть во

всём, работает без всяких перерывов и на обед приходит в числе последних. Конечно, их

маскировка уже смешна и остаётся вроде как для приличия.

Кармен теперь так восхищает своим мастерством в работе, умением обходиться с людьми и

вообще всеми своими действиями, что никаких сомнений у Романа не остаётся – он влюблён в неё

совершенно. Однако теперь совесть его вполне спокойна: после объяснения со Смугляной он

имеет на это и полное своё право, и полное её разрешение.

– Сегодня такая жара, – говорит Тоня, когда они едут к нему на обед, – хорошо бы после работы

искупнуться.

– Конечно! – радостно поддерживает он, удивляясь, что ему самому не пришло это в голову,

видимо, занятую Тоней и освоением нового ремесла, – поехать да хоть отмыться как следует. И

Сашку твоего давай возьмём. Лето идёт, а он речки не видит.

– Здоорово! – соглашается Кармен. – Вот уж он обрадуется!

В конце рабочего дня стригали уезжают в село на перегруженном «Кубанце» – пыль из-под его

спироженных колёс такая, что кажется, будто дорога за автобусом горит высоким кудрявым

370

клуобом. Роман возвращается домой, закидывает в сумку чистую одежду и, выдержав небольшую

паузу, едет к дому Дулмы, забирает её с сумкой, потом – к Тоне и, наконец, к родителям Тони за

Сашкой.

Роман с каким-то особым удовольствием наблюдает, как хрупкий Тонин сынишка забирается в

коляску, а когда тот бросает на чужого дядю робкий, стеснительный взгляд, то Романа обдаёт

ласковым теплом. У Сашки синие глаза, и он от этого сразу становится своим.

– Слышь, Сашка, – говорит ему Роман, – а можно я буду тебя звать Сашкоо?

– Можно, – кивает тот головой, ещё более застеснявшись.

Роман и сам не понимает своего порыва. Ему зачем-то хочется переделать его имя по-своему.

Переиначил имя и будто самого парнишку чуть присвоил себе. И как это Кармен не хотела когда-

то, чтобы он появлялся на свет?! Ох, и глупой же она была…

В такие жаркие и длинные дни загорать можно даже вечером. Вода тёплая, просто молоко и

молоко. На берегу в окружении серебрящихся листьями тальников – плавные намывы чистейшего

песка. Усталость после купания и расслабления на ещё горячем песке тает быстрее снега. Вот уж

это отдых так отдых… Чёрное море, пальмы, юг – какая ерунда! Там нет стрижки, чтобы было от

чего отдыхать.

– Мама, смотри! – кричит Сашкоо, указывая вверх. – На небе парусник! Вон – у него целых три

паруса голубых. Видишь?

Тоня отмахивается от сынишки: слишком намаялась сегодня, чтобы ещё на какие-то небесные

корабли внимание обращать.

– Дядя Рома, а ты видишь? – поворачивается Сашкоо к Роману, вытаращив свои глазёнки, ещё

более синие, чем небо.

– Вижу, – отвечает тот даже скорее, чем находит на небе красивое Сашкино облако.

Да это и не важно – видит он или не видит. Зато он помнит главное – на небе есть всё. А из

детства всё, что есть на небе, куда заметнее.

Конечно же, и эти поездки становятся у них обычаем. И когда они всем своим живописным,

оживлённым табором, который едва выдерживает отцовский мотоцикл, едут по улице, старухи

провожают их покачиванием головы. Только не понять, чего больше в этом покачивании:

осуждения или зависти их молодости и силе. Однако то, что это пока ещё цветочки, очевидно всем

– вот приедет жена Романа, и тогда каждому достанется по ягодке. Больше всего от общественного

мнения страдает, конечно, Тоня. О том, что говорят ей соседки, она не решается даже

пересказывать. Ну а как иначе? Может ли село не реагировать на такие события? Общественное

мнение просто зачахнет без этой жизненной пищи.

– Дошло и до моих родителей, – рассказывает Тоня одним утром, когда, ещё не начав работать,

они сидят на столах, промывая в солярке гребёнки и ножи для машинки. – Да они-то ещё ладно, а

вот тётка меня конкретно достала: с кем это ты, говорит, девочка, ходишь? Зачем в чужую семью

лезешь? И всё в таком духе. И как им, что объяснишь? Я только и сказала: отстаньте от меня,

захочу – так ещё и рожу от него. Ну, мама с тёткой прямо так и сели. А пусть! Вот честно тебе

скажу: если надо, то я все родственные связи оборву, а от тебя не отступлюсь!

– Да уж, заварилась каша, – говорит Роман. – Достаётся тебе. Это до меня не долетает – до

моей горки далеко. Да меня и ругать некому.

Но за работой всё это забывается. Овцы сегодня как на подбор: с чистыми незаросшими

мордами и ногами, упитанные и круглые, как бочонки, подруненные, стригутся легко – особенно,

конечно, у тех, кто умеет стричь. Обычная норма Тони – шестьдесят голов в день. Но сегодня она

выполняет её уже через полтора часа после обеда.

А у Романа с утра накладка за накладкой. Сначала одна из сильных овец, дёрнувшись,

вырывает из стола скобку, к которой привязана петля, и приходится минут пятнадцать искать на

стрижке что-нибудь тяжёлое, чтобы вколотить эту чёртову скобку. Потом ломается хороший нож, а

новый, непритёртый, берёт плохо. Обидно плестись в хвосте при хорошей отаре. К тому моменту,

когда Кармен достригает свою шестидесятую овцу, Роман едва переваливает за тридцать. Тоня же,

выполнив свой личный план, уходит передохнуть на воздухе. Настроение у неё прекрасное:

подзадоривая Романа, она с намеренно беззаботным видом проходит мимо, что-то ещё и напевая

– вот, мол, полюбуйся, я какая! Роман независимо отворачивается, но на самом деле его трясёт от

раздражения и даже злости. Ведь явно же он сегодня делает что-то не так. Но что?! Сам он этого

не видит. Почему же она не подскажет? Ну а если не видит и она, то могла бы хоть как-то

посочувствовать, хоть как-то оправдать его чудовищное отставание. У неё, понимаешь ли, всё

нормально, и она счастлива. А на него ей наплевать! И потом чем дольше нет Тони, тем тяжелее

становится это раздражение.

Вернувшись минут через пятнадцать прогретая солнцем и словно принёсшая это солнце с

собой, Кармен с улыбкой подходит к нему.

– Ну, и как твои дела?

– У меня всё нормально! – взрывается Роман, так что его слышат все, кто рядом. – Иди, дальше

отдыхай!

371

Тоня стоит, опешив. Потом обиженно отворачивается и проходит к своему столу. Солнечное

настроение гаснет. Помощник привязывает для неё очередную овцу, а работать не хочется.

Некоторое время она, приобняв приготовленную овечку, задумчиво сидит среди этого

металлического стрёкота машинок, среди цветастого ора сотен овечьих голосов. Но надо работать.

Принявшись стричь, Кармен успевает поглядывать за Романом. Пот катился у него со лба, капает с

кончика носа прямо в овечью шерсть. От влаги у этого любимого ей мужчины потемнела уже не

только рубашка, но и брюки ниже ремня. У него очень туго идёт машинка: новые ножи,

поставленные вместо сломанных, не стригут. Вот отчего его злость. Однако Тоня ловит себя на

том, что эта злость ей даже нравится. Никакой обиды уже нет. У Романа настоящий характер – всё,

что он делает, он делает очень по-мужски. Подумаешь, прикрикнул чуть-чуть. Нет, радость её

никуда не улетучилась. Конечно, он тоже следит сейчас за ней боковым зрением, поэтому не надо

его сильно обгонять. Хотя это непросто. Сегодня он стрижёт совсем по-черепашьи и никак не

может разогнаться.

Закончив со своей шестьдесят первой овцой, Кармен снова подходит к нему.

– Послушай-ка, – говорит она, стараясь, чтобы это звучало как можно проще, – а ведь у тебя

совсем не идут ножи. Возьми мои…

– Отойди! – непримиримо отвечает Роман, буквально отфыркиваясь от пота. – Иди, работай и

лучше не подходи!

– Ну не сердись. Я всё поняла. Не нужно было мне уходить…

– Вот и уйди! – совсем уж невпопад повторяет он, не находя сил успокоиться.

– Ты пойми, что та, которая ушла, была не я. Это была я – прежняя. Это во мне старое

пробилось. Обрадовалась, что всё у меня хорошо, и ускакала. А ведь мне надо больше заботиться

о тебе, потому что теперь я не одна. Ты пойми: я ушла по привычке, ведь раньше-то мне не о ком

было заботиться…

Она ещё долго сидит рядом и, глядя куда-то в сторону, чтобы соседки ничего не понимали,

наговаривает всё это. И как можно на неё сердиться? Роман обезоруженно распрямляется,

смотрит на её утомлённое, красивое лицо, встряхивает головой, так что капельки пота с мокрых

прядей летят в разные стороны. Одна из них попадает Тоне на губы и она, прищурившись, смотрит

со знакомой поволокой во взгляде.

– Какие у тебя сейчас чистые, голубые глаза, – медленно и хищно облизнув губы, произносит

она, – но, кажется, я уже договорилась. Я уже сгораю от нетерпения. Я сейчас брошусь на тебя

прямо здесь.

– Прошу тебя, иди на место, – как можно тише просит Роман, внутренне уже ликуя от того, что

он обладает такой женщиной, – дай мне успокоиться…

Тоне достаточно и этого. Нет, не достаточно – этого даже много. Мгновенья хватает, чтобы

упорхнуть к своему столу. Порывшись там в рабочей сумке, она приносит и как-то даже

полуотвернувшись, чтобы не коснуться его самолюбия, кладёт на стол с краешка запасные

отточенные ножи, обёрнутые в промасленную бумагу. Роман уже из принципа ещё минут десять

мучится со своими ножами, потом берёт отвёртку и перекидывает их.

После работы Кармен всё ещё виновато подходит к нему:

– Сегодня твоего Сашкоо из садика мама заберёт, – сообщает она, – и мы можем сразу ехать на

речку, всё чистое я взяла с собой.

– А я не взял. Мне всё равно надо домой сначала заскочить.

На подстанцию они едут уже только вдвоём – Дулма сегодня заонята. Пока Роман скидывает в

сумку полотенце, мыло, брюки, рубашку, Тоня осматривает большую комнату.

– А все-таки, у вас не очень уютно, – замечает она, – знаешь, эти обшарпанные стены… Нина

приедет с ребёнком, надо чтобы всё было чисто и красиво…

– Конечно, неуютно, – соглашается Роман. – Мы собирались обои наклеить, да так и не

собрались. А одному неудобно.

– Так я тебе помогу, – предлагает Кармен. – Сейчас нам, конечно, не до того, но если будут

дожди, и стрижку отменят, то мы оклеим.

– Да ты что! – даже смущается Роман. – Как ты можешь делать это в доме, где живёт другая

женщина?

– Ну вот. . А ты ещё говоришь о каком-то новом взгляде на всё…

* * *

Дождь, как по заказу Тони, приходит через три дня. Впрочем, как бы и не дождь, а так – какое-то

нечаянное ночное недоразумение. Мелко посеял и перестал. Но чабаны, не ожидавшие подвоха,

не успели загнать в укрытие отару, намеченную для стрижки. С рассветом погода, словно

извиняясь за свой ночной казус, выдаёт ясное тёплое утро, а шерсть на овцах всё равно слишком

мокрая – в тюках загорит. Пока зоотехник ходит и растерянно щупает шерсть на всех овечках,

которые только попадаются под руку, женщины, уже переодетые в рабочее, ждут, сидя на своих

372

столах и болтая ногами, как молоденькие девчонки. Время затягивается, всем становится

понятным, что стрижке сегодня каюк. Роман, воспользовавшись перерывом, чистит и смазывает

машинку.

– Даже обидно, – говорит Тоня, подсаживаясь рядом, – сейчас мы разойдёмся по домам, и я

целый день буду без тебя. А, может быть, пойдём обои клеить?

– Но у тебя же, наверное, своих дел накопилась целая туча, – возражает (или как бы больше

делает вид, что возражает) Роман.

– Ну что ты! – ласково упрекает она. – У меня теперь одно дело – как можно больше быть

рядом с тобой. Всё остальное – мелочи.

Тогда он собирает в рабочую сумку инструменты, идёт к мотоциклу. Кармен уходит переодеться.

«Кубанец» за стригалями ещё не подошёл, женщины, видя их сборы, сидят, посмеиваясь. Ну и

ладно, что хотите, то и думайте… Теперь уж всё равно…

Пока Роман разводит клейстер, Тоня в этот раз уже по-деловому и чуть по-хозяйски

осматривается в комнате. Замедляется перед фотографией Нины на книжной полке.

– Хорошо, что ты не убираешь её, – замечает она, – значит, всё, что ты говоришь – правда. Если

бы убрал из-за меня, то я бы засомневалась. Но ты не подыгрываешь мне, и это хорошо.

– Удивительно, – говорит Роман, – в наших новых отношениях постоянно открывается что-то

неожиданное, непривычное.

– Я теперь иной раз и сама себя не понимаю, – признаётся Кармен. – Вот приехала сейчас

сюда, в дом, где живёт другая семья, а правильно ли это? С общепринятой точки зрения это

вообще, не знаю что…

– А, по-моему, правильно.

– Ну, если ты так считаешь, то и у меня сомнений нет. Мне ведь искренне хочется помочь тебе

обустроиться. Знаешь, как мне нравится сейчас думать о тебе! Раньше я даже не понимала, что в

заботе может быть радость. Ох, как много ты мне даёшь! Как хорошо, что ты есть. Мне кажется,

что если бы не ты, то вся жизнь проходила бы от меня в стороне. Я теперь живу совсем иначе и

совсем иным. Всё лучшее, что я сейчас имею в жизни – от тебя. В тебе я нахожу всё, что я искала

в мужчине с самой юности. Мне хочется узнавать тебя и узнавать.

Стены в доме высокие, Роман со стула едва достаёт до потолка. Сначала неровную,

шероховатую поверхность оклеивают газетами.

– Ты так тепло и проникновенно говоришь, – замечает он, глядя сверху. – А тебя не смущает, что

у меня есть жена?

– Нисколько. Когда ты говоришь о жене, то мне почему-то кажется, что говоришь и обо мне. А

когда говоришь обо мне, то и она будто предполагается где-то рядом. Вот как это понять? Я ведь

сейчас осознаю, что мы этот порядок наводим и для неё. Когда из роддома пришла я, то у меня не

было ни отдельной квартиры, ни мужа. И если всё это есть у Нины, то я счастлива за неё. Мне

кажется, что эти обои я клею в какой-то степени и для себя.

– А вот интересно, – как бы испытывая её, спрашивает Роман, – у тебя нет ощущения

неравенства между нами: у меня две женщины, а у тебя один мужчина – я?

– Так ты же – никто другой! – смеётся она. – И при чём здесь это? Зачем мне это равенство? К

чувству оно не имеет никакого отношения.

Работа продолжается весь день. Несколько раз Роман подходит к Тоне, обнимает, касается

губами щеки. Ей приятно, но всякий раз она мягко ускользает.

– Здесь нельзя…

А он и сам понимает, что почему-то нельзя. И не настаивает.

Уже в сумерках он отвозит Тоню домой. Как на грех, стадо коров в этот день чуть запаздывает, и

многие хозяйки (есть там и стригальщицы) в ожидании его, сидят, щёлкая семечки, на лавочках

ближе к окраине села. Интересно было бы послушать, что говорится на этих лавочках вслед

старому, синему мотоциклу.

Однако провезти Тоню на мотоцикле – это одно, а открыто в её дом не войдёшь. И мотоцикл,

оставленный перед её подъездом – это тоже вроде наглого вызова общественному мнению.

Приехав домой, Роман загоняет мотоцикл в гараж, а потом, чуть попозже, повторяет путь до Тони,

только уже, как пеший шпион.

Она его ждёт. От неё пахнет стрижкой – этот специфический запах не убиваем никаким мылом.

Конечно, и Роман пахнет так же. Их чувства и отношения замешены на этих запахах, на оре отары,

который и ночью продолжается в их ушах. Таков пикантный привкус их союза.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЁРТАЯ

Горячая работа

373

Бракёром или контролёром, следящим за качеством стрижки, работает крупная, симпатичная

своим круглым лицом, но как будто не совсем конкретно сложенная бурятка Рита. Правда, к

собственному сложению она совсем безучастна. Живя одиноко, с двумя маленькими детьми, Рита

заявляет, что больше ей никто не нужен. Выполняя обязанность бракёра, она ходит вдоль рядов

стригалей и, наблюдая за их работой, делает необходимые, но почему-то всегда едкие,

раздражающие всех замечания. Она же выпускает из загончиков остриженных овец, и когда они

белой прыгающей вереницей пробегают мимо, Рита отмечает порезы и недостриг (места с

оставшимися клочками или с высоко снятой шерстью). Цепкий взгляд Риты замечает все мелочи, и

потом её блокнотные пометки ощутимо роняют зарплату стригалей. Конечно, рабочим не

понравился бы всякий бракёр, но Рита – это нечто особенное. Власть, видимо, не только кружит

голову, но и винтом поднимает Риту вверх, так что не смотреть на стригалей свысока и даже чуть

презрительно она уже не может. Печально и то, что этот процесс, кажется, прогрессирует. Её

замечания становятся всё ядовитей и изощрённей. И, главное, она постоянно на месте, у неё нет

никаких отлучек, болячек, перерывов.

– Вот она достала нас всех так достала, – говорит Кармен в один из перерывов, пока на стрижку

загоняют новую отару овец. – Хоть бы ногу себе вывихнула или что… Или на крайний случай понос.

Лучше, конечно, понос, это как-то веселее. Что бы такое придумать для неё, а?

Чтобы мнение бракёра не было субъективным (а такие жалобы уже просочились к парторгу

Таскаеву), от рабочих тоже создаётся группа контроля за качеством, в которую как единственного

мужчину-стригаля да к тому же коммуниста, включают, по авторитетному совету парторга, и

Романа. Рита же понимает это так, что группа создаётся для конкретного подчинения ей.

В первый же день существования этой группы за полчаса до обеда она подходит к Роману и

тоном, не допускающим возражения, требует, чтобы тот, прекратив работу, шёл к загонам для

начала инспекции. Сегодня Роман лишь немного отстаёт от Тони, работает напряженно, запретив

своему помощнику куда-либо отлучаться и подавать каждую следующую овцу без всякого

промедления. Экономя время на каждом движении, нагоняя Тоню какими-то секундами, он даже

внимания не обращает на странное распоряжение бракёра. После проверки, когда стрижка уже

остановлена на обед и стригали прибираются на своих местах, прибежавшая Рита накидывается

на него с руганью.

– А ты разве не знаешь, что на меня нельзя кричать? – спокойно выслушав её, спрашивает

Роман.

– Почему? – изумляется она.

– Потому что я этого не выношу. Это, во-первых. А во-вторых, бросать работу раньше времени я

не буду. Я хожу сюда работать и зарабатывать. Но если уж меня включили в эту группу, то я

предлагаю делать проверку во внерабочее время. На общее благо я могу пожертвовать даже

время своего отдыха.

– Как это во внерабочее!? – возмущённо кричит Рита. – Меня вечером автобус ждать не будет!

Что же мне потом, пешком топать?!

– Ну, если ты такая большая начальница, то пусть тебе выделят особый транспорт и добавят

рубль к зарплате. Ты думаешь только о себе, а на то, что отрываешь от работы шестерых

стригалей, тебе наплевать.

Стригали, уже подтягивающиеся к выходу, смеются над их стычкой. Рита вопит, как пожарная

сирена, и Роман просто отмахивается от неё. Накричавшись, она удаляется скорым шагом,

сотрясаясь от злости и собственного веса. Отношения с контролёром испорчены. И это, конечно,

нехорошо. Иметь такого врага – себе дороже. Теперь она изведёт придирками – стричь надо чище.

Но Рита реагирует оригинальней. Её презрение таково, что она не удостаивает его больше своими

ценными замечаниями и отметками в книжечке. Роман оказывается настолько отверженным от тех,

с кем у Риты остаются нормальные человеческие, конфликтные отношения, что он перестаёт для

неё существовать.

– Может, мне тоже взять да разлаяться с ней? – смеётся Кармен.

Роман продолжает оттачивать технологию стрижки, освобождаясь от лишних суетливых

движений, пытаясь спрямить любое из них. Он постоянно высчитывает, как лучше подвесить мотор

машинки, какой длины должна быть верёвка, чтобы лежащая овца была удобно растянута и легко

переворачивалась с бока на бок. Мелочей здесь просто нет.

В один из дождливых нерабочих дней он приходит на стрижку, чтобы ещё раз переоборудовать

своё место. В высоком здании тихо и гулко, а недалеко от его места подвешивает машинку

незнакомый смуглый парень с чёрной кудрявой шевелюрой – явно какой-то приезжий стригаль.

Своё место он готовит, правда, на полу, где нет столов, и это успокаивает: значит, стрижёт он

оренбургским способом, при котором стригаль постоянно находится в полунаклоне. А много этим

способом не наработаешь, спина отвалится.

Роман подходит, протягивает руку, называет себя.

– Штефан, – представляется тот.

374

– Чего-чего? – с удивлением переспрашивает Роман. – Как это «Штефан»? Степан что ли? Что,

имена бывают и такие?

– Бывает, – смеясь, отвечает Штефан. – Я венгр.

– Вот это да! А фамилия твоя, интересно, как звучит?

– Вадаш, что означает «охотник». Штефан Вадаш.

– Ну и дела. Это каким же ветром тебя сюда занесло?

– А-а, – как-то неопределённо машет тот. – Да я не в Венгрии живу, а на Западной Украине. Там

венгров много.

– Ну, значит, наш. А сколько штук за день стрижёшь?

– Да как когда. Если всё хорошо, то спокойно сотню делаю.

Роман невольно даже отстраняется от него. Ничего себе конкурент! Лишь немногие из

карачаевцев в прошлом году стригли так много. Да и то не сказать, чтобы «спокойно». Уж этот,

однако, тут всем задаст! Сомнение, опять же, вызывает то, что стричь он собирается не

скоростной, как у карачаевцев, а обычной, не переоборудованной машинкой.

Закончив обустройство, они выходят на воздух, садятся под деревянный рассохшийся грибок.

Интересно встретить свежего, нового человека. Штефан охотно рассказывает о себе, правда,

рассказ его таков, что не знаешь: верить или нет. Ездил из своей Западной Украины гостить к брату

в Хабаровск, а на обратном пути его обокрали: стащили хорошую японскую куртку, деньги и

документы. Дорога дальняя – денег нет. Он хотел где-нибудь подзаработать и ехать дальше. Но

без документов его никуда не принимали. В поисках работы он долго скитался по сёлам, пока не

попал в Пылёвку, за двести километров от железной дороги. Всюду он просился на стройку

каменщиком, но здесь ему предложили стричь. На стрижку же он принят не только стригалём, но и

сторожем. Так что теперь у него есть даже временное жильё – старая будка, снятая с машины-

летучки и поставленная рядом со стрижкой. Роману остаётся лишь хмыкнуть от его рассказа.

Только в Пылёвке могли принять на работу сторожем приезжего, без документов.

На другое утро, с началом стрижки, выясняется вдруг, что «спокойно» стричь сотню Штефан не

может. И не спокойно тоже. Удивительно, что, скитаясь по степям и сёлам, он нигде не наткнулся

на местных тонкорунных овец с почти что полностью заросшими ногами и мордами. Теперь, увидев

их в загончике, Штефан стоит с открытым ртом: дома-то он стриг грубошёрстных овец, с заранее

обработанными мордами и ногами. Да у тех теплолюбивых овец на ногах и мордах и само по себе

ничего не растёт. Но, как бы там ни было, уже в этот первый день он уходит впёред Романа на две

головы, а до Тони, у которой сегодня всё идёт превосходно, не дотягивает двадцати.

После работы у Тони какие-то дела с родителями, и ей сегодня не до купания. Роман

приглашает с собой Штефана. Тот соглашается, но с такой неловкостью, которая даже подкупает,

потому что он совсем не похож на тех наглых «калымщиков», какими были прошлогодние стригали.

Остановившись у магазина, Роман покупает бутылку «Рислинга», не пользующегося в Пылёвке

никаким спросом как «кислятина». Штефан, извиняясь, просит ему купить сигареты, ну, что-нибудь

попроще, вроде «Примы» – в его карманах ни копейки.

На берегу он нетерпеливо закуривает, с наслаждением любуясь даже самим синим дымком

сигареты, и лишь потом окидывает взглядом жёлтый песок, тальники с обвисшими и как будто

немного сальными от яркого солнца длинными листьями. А вот купаться не хочет. Почему? Да

потому что он в трусах, а не в плавках. Роман еле удерживается, чтобы не расхохотаться.

– Да кто тут нас видит? Тут можно и голышом купаться.

Штефан раздевается, сто раз извинившись за то, что в трусах он выглядит не совсем прилично.

От вина он тоже долго отворачивается, хотя ещё в разговоре на стрижке, рассказывая, откуда

родом, обмолвился, что любит вино. Взяв, наконец, белый пластмассовый стаканчик, которым

закрывают горлышко бутылки (другой посуды нет), опрокидывает в рот, налитый в него глоток вина,

держит и, слегка зажмурившись, пропускает внутрь.

– А в общем-то, ничего, – заключает он.

– А по-моему, здоорово, – говорит Роман специально немного не о том, – посмотри, какая

погодка сегодня…

Хотя вина немного и оно очень слабое, но после работы навымот лёгкий хмель даёт

блаженство. Нескольких пробок вина хватает для того, чтобы язык Штефана развязался ещё на

один узелок.

– Вон видишь гору, которую у вас почему-то называют сопкой, – говорит он, – так у нас на этом

расстоянии стояло бы уже четыре села. У нас, если ехать по дороге, то сёла между собой

разделяются только указателями.

– А у нас простор, – с гордостью говорит Роман. – До райцентра сто километров, а по дороге

всего три села, да и то мелких.

– А я хочу построить собственный дом. У меня уже есть на книжке девять тысяч, но у нас дома

дорогие. Надо ещё подзаработать. Так что эта стрижка как раз кстати.

В его рассказах всюду несвязность и нелогичность. Во-первых, если у тебя уже есть билет до

дома, то зачем сходить с поезда и терять его, даже если тебя обворовали? Не лучше ли как-то

375

тянуть до места, может быть, даже продавая вещи? С другой стороны, если у тебя на книжке

сумма, на которую можно купить целую «Волгу», то почему телеграммой не попросить денег у кого-

нибудь из друзей, а приехав, вернуть долг? Почему бы не попросить денег у того же хабаровского

брата, от которого ты едешь? «Что-то в твоих баснях не то, – думает Роман. – Но это дело твоё.

Нравиться жить, сочиняя сказки о себе – так и живи».

– Ты женат? – спрашивает он.

– Был, да разошёлся. У моей жены была какая-то дикая ревность: на работе задержаться

нельзя, одному в кино и в магазин сходить нельзя, говорить с женщинами и смотреть на кого-

нибудь тоже нельзя…

– Надо же, – невольно усмехнувшись, говорит Роман, – обычно такими ревнивыми бывают

мужики. Из-за того и разошлись?

– Нет, не из-за этого.

– А из-за чего?

– Да изменяла она мне…

– Как!? – восклицает Роман. – Ревновала и изменяла?

– В том-то и дело… Такие вот две причины для развода. Многое мне пришлось через неё

пережить. Видишь, у меня отметина между глаз? Всё из-за неё. Я застукал её в машине с одним

мужиком, они там любовью занимались. Подошёл, увидел и постучал в окно. Мужик вышел. Ну,

спокойно так. Правда, совсем без трусов. Неприлично так… Я к нему и не имел ничего. А он

неожиданно кастетом в переносицу. Представляешь без трусов, но с кастетом. У меня все лицо

залило кровью. Мужик сел в машину и поехал. Жену вытолкнул на ходу в чем мать родила, а

метров через десять одежду повыкидывал. Я домой прихожу, помылся, сижу на кухне, тестю и

теще всё рассказываю (мы у них жили). Жена заходит в кухню, я поднялся и как ей влепил! Она так

и уехала снова в коридор. Кричит оттуда: «Ты что это?!» Я говорю: «А ты что? Видишь, что он со

мной сделал?! Зачем ты таскаешься? Тебе что, моего… не хватает!?» Так прямо матом и сказал.

Тесть и теща молчат. . Даже заступаться не стали.

– Вот после этого вы и разошлись?

– Нет, после этого мы ещё около года жили. Мне даже друзья стали говорить: брось её, или мы

уважать тебя перестанем. А я не могу. Дочка у нас была. Да и любил я её сильно. Красивая она

очень. Как приоденется да пройдёт по улице – прямо царица.

– А работала кем?

– Она не работала. Как школу закончила, так и сидела дома. Дочка родилась, её в ясли не

брали, потому что жена-то не работала. Пришлось мне организовать справку, что она работает:

сам вместо неё ещё на одну вечернюю работу устроился.

– Ну ты даёшь…

– Да это пустяки. А работы я не боюсь. Однажды два месяца за тёщу вкалывал. Она дояркой

работала и сломала руку. Так я и коров за неё доил на ферме, пока она не вылечилась.

– А жена не могла за неё поработать?

– Да что ты! Она же доить-то не умеет. Правда, я сначала тоже не умел, да научился. Жена

вообще не хотела в селе ни в одном месте работать. Она мечтала работать секретаршей в городе

у какого-нибудь седого начальника. Почему «седого», не знаю. Сейчас, говорят, секретаршей и

работает. На восьмидесяти рублях оклада. Ну, да её родители одевают и кормят.

– А что же второй раз не женишься?

– Да не верю я теперь никому. Все они одинаковы. Теперь-то я уж на такую удочку не попадусь.

– Ну уж нет, – не соглашается Роман. – Моя жена не такая. Для меня она сейчас вообще как

святая. Ты знаешь, у меня ведь ещё одна женщина есть, ты сегодня с ней уже познакомился – это

Тоня. И жена об этом знает. Но даже при этом она никогда мне не изменит. Она говорит, что просто

брезгует изменять. Да ей и вправду это как-то не подходит. Или вот Тоня. У неё, конечно, были

мужики до меня, но когда мы стали с ней встречаться, она сказала, что ей кроме меня никто не

нужен. Так что есть и другие женщины.

– Ну конечно, – соглашается Штефан, – Тоню-то сразу видно, что она серьёзная женщина. Она

уже повидала всего, всё знает и хочет серьёзного. На серьёзной-то я бы, конечно, женился…

* * *

Странно, что Рита теперь почему-то всё дольше задерживается у стола Романа. Подойдёт и

стоит. И чего стоит?! Что ж, стой, если интересно. Всё-таки ищет к чему придраться, или что? Рита

мнётся, робеет и, наконец, решается на какое-то мелкое и почему-то трудное для неё замечание.

Что ж, почему бы и не ответить? И тут её словно прорывает, но как-то уже в другом стиле: так,

словно никакой стычки у них и не было. Она говорит о том о сём и между тем несколько раз

вскользь касается нового стригаля. Ах так вот оно что! Ей понравился Штефан… Но Рита даже с

высоты своего положения (а может быть, как раз поэтому) не знает, как к нему подъехать. То есть,

конечно, она может взять и пропесочить его за что-нибудь, а вот если иначе, если на другом,

376

личном плане, то не может. Не так-то просто с одного плана переместиться на другой. Зато к

Роману она на другой день подходит уже как к лучшему другу (ну, если уже какой-то мини-контакт

налажен) и откровенно жалуется на скуку дома после работы. И Роману уже всё понятно.

– Скучно, так пригласи кого-нибудь в гости, – усмехнувшись куда-то в шерсть остригаемой овцы,

советует он.

– Ну, кого, кого тут пригласишь?! – сразу же, будто отрепетировано восклицает Рита.

– Да вон хотя бы Штефана. Смотри, какой куч-черявый мужч-чинка…

– Ну что ты, – конфузиться она, – никого мне не надо… Да и толку-то от него. Он ведь

временный тут. А мне-то жизнь надо налаживать.

– Так он же разведённый. Тут всё возможно…

– Разведённый?! Правда?!

Риту не к месту окликают (на стрижку приехал парторг), и ей приходится отойти. Но, она и

уходит, оглядываясь. А, вернувшись через несколько минут, подступает к Роману уже с откровенно

горящими, азартными глазами.

– Ну-ка-ну-ка, расскажи, что ты знаешь о нём ещё!

– Я не имею права рассказывать всего, – подначивая, говорит Роман, – но, как мне кажется, в

его личной жизни всё зыбко. Он может обосноваться где хочешь…

Рите хватает и этого. Она тихо, не двигая руками, отходит, словно боясь расплескать эту

ценную информацию. А рядом тут же оказывается Кармен.

– И сколько мне это терпеть? – говорит она в самое ухо с каким-то шипением и свистом. – Мне

что, самой попросить её, чтобы она не лыбилась тебе и держалась подальше, или ты ей это

скажешь?

Роман смеётся и рассказывает, зачем она подходит.

– Вон куда она удочку закидывает, – удивляется успокоенная Тоня, – только он ей не по зубам.

После работы Роман рассказывает о Рите Штефану, думая его повеселить.

– А что? – вдруг всерьёз отвечает он. – Она вроде бы ничего… Полненькая. Мне такие нравятся.

Как вот только к ней подойти?

– Ну и ну, – бормочет обескураженный Роман. Это уж твоё дело, как к ней подойти, но я точно

знаю, что если ты подойдёшь она будет только рада.

Два дня после этого Роман и Тоня, перемигиваясь, наблюдают за их финтами, за тем, как они

украдкой, будто невзначай, приближаются друг к другу, касаются бортами, вроде лодок, и

расходятся по разным курсам. Штефан стрижёт уже в два раза меньше, Рита плюёт на весь свой

ответственный контроль. А там, где не плюёт – становится куда ласковей. Во всяком случае,

стрижка, наконец, отдыхает от её диктата. Нетерпение Штефана и Риты в процессе этой игры

распаляется, а вот договориться о свидании у раскалённой пары не выходит. Они лишь по очереди

подходят к Роману и жалуются, что всё пока ещё не то.

– Короче, так, – говорит, наконец, Роман Рите, – Штефан сказал, что придёт сегодня к тебе

домой в одиннадцать часов. Как найти твой дом, я ему объясню.

Рита стыдливо, но счастливо закрывает ладонями лицо и убегает куда-то, причём так далеко,

что потом до самого вечера стригали её не видят. Вот всегда бы туда и убегала…

– Короче так, – в свою очередь говорит Роман Штефану, – Рита сказала, что будет ждать тебя

сегодня дома в одиннадцать часов. Как найти её дом, я расскажу.

Штефан садится на край его стола и минут десять сидит, глядя куда-то в синий воздух высокого

здания стрижки, пронизанный солнечными лучами из верхних окон. И, кажется, если к приезжему

венгру внимательно присмотреться, то можно заметить маленьких, как бабочки ангелочков,

хороводом летающих вокруг его головы.

Утром, ещё до включения машинок на общем щите, Штефан, невыспавшийся, какой-то

растерянный и растрёпанный, с шевелюрой, сбитой куда-то набок, садится на тот же краешек

стола.

– Ну, я даже не знаю, – отсутствующе покачивая головой, произносит он, – такого я ещё не

видел.

– Что, сильно страшная, да?

– Да не в том дело. Представляешь, пришёл я к ней, сидим, разговариваем, чай пьём. Свет

небольшой. А она говорит: «Мне что-то жарко стало». Взяла и разделась, ну, до… без ничего… Ну,

кто раздевается так, если в доме жарко?

– И что из того? Видишь, как она в тебя втюрилась, сколько страсти в ней накопилось…

Штефан некоторое время молчит, осмысливая этот странный довод.

– Да про страсть-то я вообще молчу… Значит, у нее давно никого не было, – делает он как раз

то умозаключение, которое ему требуется, чтобы удобней принять ситуацию.

Теперь Штефан теряется у Риты почти каждый вечер. Рита выходит на работу сонная,

счастливая, а потом исчезает куда-то чуть ли не на полдня: как очень скоро выясняет разведка

пацанов-подавальщиков, отсыпается на куче шерсти высшего сорта в специальном отсеке (потому

и шерстью от неё пахнет теперь хлеще, чем от любого стригаля), а то и просто в будке Штефана. А

377

Штефан вкалывает. От этих ночей, когда ему приходится всякий раз в темноте возвращаться на

стрижку да ещё и сторожить или хотя бы как-то изображать эту свою деятельность, его уже просто

заносит на поворотах. Неопытный Роман постоянно стрижёт больше него. Отдельные вечера

Штефан всё же пропускает и тогда, требовательно подступив к нему на работе поутру, Рита

высказывает самые нелепые предположения. Делает она это публично, не стесняясь посторонних,

так что Штефан стоит и растерянно, как дурачок, озирается по сторонам: чего это, мол, она мне

такое говорит? Мол, «не смотрите на меня – глазки поломаете. Я не из вашего села, вы меня не

знаете». Роман ушам своим не верит – такой ревности в Рите нельзя было и предполагать. Он что

же, этот Штефан, из всех существующих чувств больше всего способен возбуждать в женщинах

именно ревность?

Однако, какие-то чудеса начинаются и с венгром, судя по его стремительному привязыванию,

почти срастанию с буряточкой Ритой. Может быть, это влияние дурманящей, оглушительной

атмосферы стрижки с запахами всего жизненного: шерсти, масла, солярки, мочи, помёта, крови и

гноя? Уже через неделю их чумовых отношений Штефан вдруг заявляет, что он, в общем-то, не

прочь и жениться. Роман в смятении, ведь с самого начала он-то лишь посмеивался над ними,

особенно над Ритой, даже не предполагая возможности чего-либо серьёзного. А как же мечта

Штефана о своём доме на родине, на который он собирался тут лишь «попутно» подзаработать? А

может быть, ни девяти тысяч рублей, ни мечты о доме у него попросту нет?

На три дня вновь заряжают дожди, и работа на стрижке стопорится. Воспользовавшись паузой,

Рита выпрашивает у хорошо знакомого соседа мотоцикл, и они с Штефаном едут на отару к её

родителям-чабанам за благословением. Венгр второй или третий раз в жизни держится за руль

мотоцикла, и потому двигаясь по дороге счастья, размытой дождями, они сваливаются в лужу.

Благо, что всё обходится лишь царапинами на локтях да приличной вмятиной на баке мотоцикла,

доверчивого соседа. У Штефана, лежащего в луже, появляется хорошая причина, чтобы не ехать

дальше по скользкой, жирной степи, однако, венгр оказывается не из таких. Всё так же скользя и

елозя, они упёрто продолжают путь, достигают отары, где и получают лёгкое, как отмашка,

благословение.

На дежурстве Штефана как раз в этот день подменяет давний и привычный сторож дед Костя. И

когда, вернувшись, озябший, разрисованный яркой глиной курчавый венгр рассказывает ему о

своём важном событии, дед Костя лишь сидит, постукивая себя по голове, а на самом-то деле

предполагая мозги Штефана.

– Ну и дурак же ты, – говорит он и выкладывает про Риту такое, что может знать лишь сторож,

постоянно работающий при приезжих стригалях и прочих командированных.

Мало того, на другой день один молодой чабан, пригнавший к стрижке свою отару, по-свойски

подмигивает Штефану и любопытствует: какова сейчас Рита под одеялом? Так ли горяча и

ласкова, как была раньше?

И что тут ещё остаётся Штефану, как не поставить крест и на невесте, и на полученном

родительском благословении? А куда ему бежать, зная, что покоя Рита уже не даст? Бежать-то,

конечно, найдётся куда, только до получки не на что убегать. Значит, пока что надо всеми

способами держать её в заблуждении.

Роман чувствует перед Штефаном вину за своё невольное сводничество, но как он мог

предполагать такое горячее их спекание? А кто мог знать так много интересного про Риту? Что ж,

если надо бежать, значит, дожидайся расчёта и беги. Однако чудеса продолжаются: венгр вопреки

своему решению поступает и вовсе странно. Получив, наконец, зарплату и частью её

рассчитавшись с долгами, он вместо того, чтобы исчезнуть, отдаёт Рите все оставшиеся деньги. Не

менее любопытно поступает и осчастливленная контролёрша. В тот же день она среди жаркого

лета покупает себе на эти деньги тёплые зимние сапоги на высоком каблуке. Штефану, упавшая

челюсть которого от такого вложения его потных денег долго не может вернуться на место, Рита

поясняет, что зато зимой она в этих сапогах будет выглядеть королевой, ещё более ослепительной,

чем его бывшая жена. Рите её решение кажется вполне естественным. Ну и пусть зима ещё не

скоро, а сапоги чуть великоваты, да к тому же какого-то зеленоватого цвета, но как устоять перед

возможностью взять и вот так сходу, не подбирая рублик к рублику, купить дорогую вещь? И потому

ей как-то даже странно, что её будущий муж не поймёт того, какой счастливой, а главное,

семейной чувствует она себя после этой покупки… У Риты, переполненной радостью от своего

нечаянного приобретения, мелькает даже мысль: а не явиться ли хотя бы разок в этих сапогах на

стрижку, где так много народа? Плохо, конечно, что сейчас ещё лето, и ноги в сапогах сильно

вспотеют…

Отходя от состояния душевного столбняка, вызванного приобретением таких сапог, в которых на

Западной Украине даже не ходят, Штефан ещё несколько дней скрывает несчастную судьбу своей

зарплаты даже от Романа. Но скрывай не скрывай, а курить-то хочется, и деньги надо занимать

снова.

– Так ты хочешь её бросить или нет? – теперь уже с досадой спрашивает Роман, протягивая

ему зелёненькую трёшку.

378

– Хочу.

– Тогда бросай сразу и навсегда.

И Штефан делает решительную попытку. Не ходит к Рите аж целых два дня. Намерен не пойти и

на третий, но та, подступив к нему на стрижке, требовательно спрашивает, не обращая внимания

на подконтрольных ей стригалей, придёт он к ней сегодня или нет? И тут язык Штефана

независимо от его мозгов, на которые недавно так критически намекал дед Костя, обещает:

«Приду». Язык, брякнувший это, не накажешь, однако решимость Штефана такова, что, изнывая

весь вечер, он всё же никуда не идёт.

Утром, видя стремительное приближение Риты по проходу между столами с зауженными, как

бойницы, глазами, Штефан едва удерживается, чтобы не шмыгнуть куда-нибудь в загон. Но вместо

этого он хватается за первую овцу этого дня, как за какую-то защиту. Рита с ходу устраивает ему

визгливый разнос, пытаясь докопаться до причины коварного обмана. Венгр некоторое время

издаёт различные междометия, а потом, поскольку всё это очень длинно, пытается изобразить

независимую работу. Но, в конце концов, так и не переждав потока брани, вздыхает, отрывается от

животного, которого уже не стрижёт, а портит прямо на глазах главного контролёра, и дерзко

отвечает, что не пришёл потому, что и не хотел приходить. Произнеся это, он на всякий случай,

подаётся чуть назад, и добавляет, что и впредь не станет у неё бывать. У Риты уже не остаётся сил

на уточнения, и она убегает в склад, чтобы выреветься там на тюках шерсти.

После обеда её наскок повторяется. И тут уж Штефан, набравшись храбрости, решает

объясниться с ней основательно и окончательно.

– Я ошибся в тебе, – заявляет он. – Я думал, ты серьёзная дама, а ты… несерьёзная.

– Что?! Кто, что тебе про меня наговорил?

– Ветер принёс. Но я всё знаю. Вспомни хотя бы о командированных шоферах. Ты что, о них

забыла?

– Кто тебе всё это рассказал? – в общем-то, как бы и не отрицая самого факта шоферов,

истеричным визгом кричит Рита, не стесняясь никого вокруг, и дед Костя, чаюющий в это время у

себя где-нибудь на веранде, очевидно, просто захлёбывается чаем.

Пережидая крик, Штефан, не выключая машинки, останавливается и недоумённо глядит на неё.

– Какой же ты подлец! – кричит Рита, уливаясь слезами. – Как шарахну сейчас этой машинкой

по твоей тупой башке!

Она делает попытку выхватить у него стрекочущий ножами механизм, который раньше боялась

как бомбу. Штефан от греха подальше щёлкает выключателем и с тем же потрясающим

спокойствием смотрит на Риту. Она от его пустого взгляда снова плачет навзрыд и убегает к

знакомым тюкам. Переведя дух, Штефан принимается за овцу, и как только углубляется в работу,

Рита возникает рядом с тем же визгом. Теперь её интересует имя сельского предателя,

рассказавшего о шоферах и обо всём прочем. И все, кто есть на стрижке, смотрят на неё, жалкую,

с недоумением и усмешкой: да теперь-то, когда о ней перетёрты все сплетни, об этом может

рассказать каждый. Так и не получив ответа от Штефана, Рита убегает, а потом возвращается ещё.

С пятого её забега Штефан, не выдержав, наконец, этого публичного истязания, швыряет машинку

и уходит в свою будку. Рита бежит следом и уж там-то они объясняются так, что будка ходит

ходуном и гудит, как барабан.

Стрижка же полностью остаётся без бракёра. И для этого не пришлось придумывать ничего

особенного – всё решилось жизненно, само собой.

– Сегодня у нас в клубе «Тихий Дон», две серии, – говорит Кармен, почему-то ещё ласковей

относясь к Роману в свете всех бурных событий дня, – давай сходим. Я, правда, уже видела его, но

хочу посмотреть ещё.

– Хорошо, – соглашается он.

В клубе они сидят так же, как в день их сближения. Но если тогда это не вызвало у случайных

свидетелей никаких подозрений, то теперь лишний раз уже, можно сказать, официально,

подтверждает слухи о них.

Фильм, конечно, знаком и Роману, но сегодня он видит его по-другому. Вот жена Григория

Мелехова Наталья приходит к Аксинье и со слезами умоляет вернуть ей мужа. Аксинья же смеётся

и издевается над ней. Потом, несколькими эпизодами позже, когда у Аксиньи умирает ребёнок, ей

овладевает молодой барин, как бы утешая её. Спустя ещё какое-то время приезжает Григорий,

получивший отпуск после ранения. Он избивает барина, несколько раз перепоясывает бичом

Аксинью и уходит к жене.

Страстей много, и горя хоть отбавляй. А если представить такую, конечно, фантастическую для

того времени картину, что в семье Григория две жены, которым не надо его делить? И тогда все

события становятся иными. Не надо Аксинье издеваться над Натальей, они живут вместе и вместе

ждут своего мужа, вместе тоскуют и скучают. И душу каждой есть кому излить. Причём, понимание

у них при этом полное. Если у одной грудной ребёнок, то в уходе за ним помогает и другая. А если

случается смерть ребёнка, то никому не нужно искать это утешение на стороне, оно будет и дома.

379

Когда после кино они оказываются дома у Тони под одеялом, Роман рассказывает ей всё, о чём

он размышлял.

– Ты говоришь так, – шепчет она, – будто смотрел не только фильм, но и читал одновременно,

как его переиначивала я. Я тоже думала, ну почему же это люди не могут жить умнее? Ой, ну как

же всё это будет у нас?

– У нас всё будет по-новому.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ

Душа на разрыв

Писем от Смугляны нет. По времени она должна быть уже не в больнице, а у родителей. Но

почему не пишет?

Письмо приходит, наконец, в середине недели. Искупавшись в Ононе и завезя Тоню домой,

Роман едет мимо дома Матвеевых, стоящего рядом с пожарищем дома Мерцаловых, постепенно

зарастающего травой, и Катерина призывно машет с крыльца. Почта Мерцаловых обычно копится

у них на старом комоде на веранде. Понятие «свежие газеты» вообще-то не для Пылёвки, потому

что почта приходит два раза в неделю. Всю корреспонденцию Мерцаловых (в основном это газета

«Советская Россия») почтальонка отставляет у Матвеевых – не тащится же ей пешком за километр

от села. Забрав потом сразу полунедельную кипу газет, Роман сидит и часами разбирается уже,

можно сказать, в прошлой жизни своей страны. Сколько событий пролетает за это время!

О газетах Катерина обычно молчит, но о письмах старается как-нибудь просигналить.

Передавая пачку накопившихся газет и отдельно конверт, Катерина смотрит на Романа пристально

и цепко, пытаясь заметить его реакцию. И в этом году работая на стрижке, она, конечно же, знает

обо всех его амурных делах. Так что письмо при ней лучше не вскрывать.

Роман мчится домой, гремя пустой, подпрыгивающей коляской на туго накаченном колесе.

Конверт разрывает, тормознув у закрытых штакетниковых ворот, в догнавшем его собственном

облаке пыли. К мотоциклу, льстиво виляя хвостом, подбегает Мангыр, в очередной раз

сорвавшийся с привязи и теперь как будто извиняющийся за это.

Письмо написано спокойным, красивым почерком. Смугляна всё ещё в больнице. Её держат

там после каких-то послеродовых осложнений. Но дня через три должны выписать. Она хочет

ехать домой сразу же, не особенно задерживаясь у родителей. «Приезжай, забери нас», – просит

жена.

Чтобы выехать за ними, надо сначала снова выпросить, а потом дождаться подменного

дежурного из сетей. Подстанция гудит и тянет ровно, позволяя Роману подрабатывать на стрижке,

но надолго её, конечно, не бросишь.

До сетей удаётся дозвониться в тот же день – сменщика обещают. Потом, ожидая его два дня,

Роман пытается как можно тоньше взвесить своё чувство, которому положено поровну, без всякого

перекоса распределяться на обеих женщин. Главное, чтобы уже само ожидание отъезда не

качнуло чувство в сторону жены. Тем более что её последнее письмо, перечитанное несколько раз,

тянет душу, как гиря. «В столовой кормят очень плохо, – читает он его и Тоне. – Сегодня на завтрак

дали одно яйцо, стакан чая и шесть ломтиков плавленого сыра на восемнадцать человек.

Соседкам по палате носят передачи, но мне соседки ничего не предлагают, потому что я ничем

угостить их не могу. Целый день в промежутках между кормлениями мы стираем пелёнки, гладим,

моем полы, носим воду в вёдрах из столовой. Молока становится всё меньше. Вечером тошнит от

голода. Мама не приезжает. Надо скорей забирать от них Машку. Не хочу, чтобы она была у них.

Они почему-то не признают Федьку, как будто его ещё нет. А разве он виноват, что родился

раньше? Виновата я сама со своей чрезмерной психической нагрузкой, переживаниями… Ну да

ничего, и он вырастет не хуже других. Что природа не додала, восстановим сами: массаж,

гимнастика, прогулки, режим. С виду он хороший мальчик, мне кажется даже симпатичным.

Ручонки у него маленькие, но, видно, что форма их твоя. Даёшь палец, а он цепляется за него

пальчиками…»

Сколько в этих хорошо продуманных строчках намеренных деталек для возбуждения его

жалости и угрызений совести. Даже за всю свою «психическую нагрузку» и «переживания» она

намеренно винит лишь себя. Ну да ладно, ладно – пусть будет так. Главное, что она принимает тот

вариант жизни, что он предлагает ей и Тоне.

В Тоне после этого письма тоже появляется робость и сомнение. На другой день она приходит

на стрижку вялой и потерянной, работает спустя рукава: то идёт точить ножи, то сидит, отмывает их

в воде с содой, то без всякой причины заставляет наладчика регулировать машинку. Внутреннее

смятение лишает её физических сил. И на речке она купается сегодня с тусклым видом:

намылившись, окунается с головой, чтобы смыть мыло вместе с пылью и жиропотом овец, и на

этом купание окончено. Даже и говорить сегодня вроде бы не о чём.

380

Уже собравшись заводить мотоцикл, Роман берётся за руль и застывает, бесцельно глядя куда-

то на противоположный, такой же тальниковый берег. Кармен долго и пристально смотрит на него

со стороны.

– Мне почему-то хочется поссориться с тобой, – вдруг признаётся она. – Только причины не

нахожу. Может быть, нам лучше разругаться, а?

– Это ещё зачем? – очнувшись, спрашивает он.

– А иначе нам не разойтись. Ведь если хорошо подумать, то того, что ты предлагаешь, просто

не бывает. Это слишком необычно. Мне уже и сейчас трудно. Сегодня в обед Дулма мне так

сочувственно говорит: «И что же это у вас дальше-то будет?» Я от этого чуть было не разревелась.

– А чего реветь? Всё будет хорошо. Только вы верьте мне. Я хорошо представляю, как всё это

может быть. Наверное, тебе не понятно, как это я могу любить двоих? А вот могу, да и всё…

* * *

Дорога за семьёй оказывается нелёгкой, туда – из-за трудностей с билетом, обратно – от того,

что едут целым табором: сумки, узлы, маленькие дети. Невольно вспоминается дорога с Юркой,

закутанным в пелёнки из простиранных старушечьих трусов и рубах. Вспоминается не только

неудобством, а ещё и состоянием нервного озноба, который, пусть и другого характера, есть и

сейчас. В редкие, спокойные от детей минуты на вокзале, в поезде или в автобусе Роман подробно

раскладывает жене всё о Тоне, про их работу на стрижке, о том, как старательно она учит его

стричь. Эта дозированная дорожная исповедь удобна тем, что позволяет говорить обо всём

обыденно и не ошарашивать всем сразу. Однако и мелочи не стоит упускать. Всевозможные

сплетни лучше обезвредить заранее – сразу выработать против них своеобразный иммунитет. Но,

в общем, его «введение в тему» как шаги на цыпочках. Настроение жены требуется чувствовать

как пульс. Хорошо бы выстроить в ней естественную, внутреннюю доброжелательность к Тоне. И

потому при малейшей тени недовольства жены он тут же переключает её внимание на что-нибудь

другое. Так он обычно делает с Машкой, но, кажется, на ребёнка похожа любая женщина. Жаль,

что отвлекать-то её особенно нечем: сельских новостей не густо, телевизор он в последнее время

не смотрит, радио не слушает, некогда и читать. Остаётся лишь история про нового человека –

Штефана – и их отношения с Ритой.

О ремонте, сделанном вместе с Тоней и о большой уборке дома, сделанной с ней же накануне

отъезда, лучше умолчать – пусть это будет сюрпризом. Хочется надеяться – приятым.

– Я сделаю всё так, как ты хочешь, – уже на подъезде к Пылёвке коротко повторяет Смугляна

то, что уже говорила раньше, – хорошо должно быть всем, а не мне одной.

Ну что ж, это уже что-то… Пусть и дальше будет так …

Уже на веранде жена обнаруживает необычную чистоту и порядок, которого при ней не было –

на это ей всегда не хватало времени. А войдя в большую комнату, она и вовсе растерянно

останавливается. Стены с красными узорными обоями выглядит незнакомо, привычные вещи тоже

будто чуть чужие.

– Когда ты успел? – удивлённо спрашивает она. – Тебе кто-то помогал?

Хотя надо ли спрашивать – кто? Нина лишь слегка вздыхает, тут же догадавшись обо всём.

– Конечно, Тоня, – тем не менее отвечает Роман, внимательно следя за лицом жены – только

бы не погасло на нём радостное удивление.

Смугляна, угадывая его ожидание, пытается сохранить улыбку. Невольно притронувшись к

новой, непривычной стене, словно желая освоиться по-новому, она тут же, как от холодной

плоскости, медленно отнимает руку: на этих узорах – следы ладоней другой женщины. Да,

собственно, эти следы заметны всюду – Нина теперь всюду в окружении чужих ладоней.

Правильно ли это? Хорошо ли? Как это принять? Вроде бы, вернулась домой, а дом немного не

свой.

– Тоня предложила мне сама, – поясняет Роман. – Она сказала, что для грудного ребёнка

должны быть созданы все условия.

– Ну что ж, – говорит Смугляна, – приглашай её в гости. Будем знакомиться по-новому.

Роман, не сдержавшись, подходит и ласково обнимает её. И понимает – сейчас лучше не

говорить ни слова.

Утром они, утомлённые дорогой, долго спят. Тихо поднявшись первым, Роман поправляет

одеяльца у детей, смотрит в их лица. Федька совсем крохотулечка – как можно понять, на кого он

похож? А вот Машка, спящая, забавно оттопырив губки, кажется, немного подросла даже за это

небольшое время. Глубоко и спокойно проспав всю ночь, намаявшиеся дети ещё и не думают

просыпаться. Роман невольно замедляется, задумчиво и тепло глядя в эти спокойные минуты на

спящую семью. Ну вот чего тебе ещё не хватает? Разве это уже не гармония? Почему тебя

постоянно прёт куда-то за её пределы?

Высохшие доски крыльца уже горячи от высокого солнца. Приставив руку козырьком, Роман

смотрит в сторону стрижки. Работа там, конечно, давно кипит – это видно по наладчикам, которые

381

привычно курят в открытой беседке под деревянной крышей. Вода, чуть заржавевшая в

умывальнике, мягкая и ещё прохладная с ночи. А почему бы, пока все спят, не сбегать на стрижку,

не окунуться в её дребезжащее-стрекочуще-блеющую атмосферу со смешанным букетом особых

запахов? А Тоня! Как хочется взглянуть на неё. Сколько она, наверное, передумала за это время.

Роман спускается с крылечка, подходит к воротам и останавливается. А ведь можно и впрямь

остаться лишь с тем, что уже есть. Ведь так, как хочет он, и в самом деле никто не живёт. Так

нельзя. С минуту он ещё стоит, находясь в состоянии некоторой подвешенности, в общем-то, и сам

понимая её искусственность – всё равно ему уже не остановиться. Потом открывает воротца и

идёт по лугу, ещё не совсем просохшему от росы.

* * *

Всю эту неделю Кармен, работавшую кое-как, постоянно спрашивают (уж по одному-то разу

спросила, наверное, каждая женщина), где Роман и почему он не стрижёт? И всё это с каким-то

намёком-усмешкой: уж, мол, кто-кто, а ты-то должна знать. Тоня всякий раз объясняет со

спокойной ответной усмешкой: он уехал за своей женой и детьми. И этот простой, полный

достоинства ответ и впрямь, как и предсказывал Роман, тут же гасит всякие насмешки. Уж не

говоря о том, что он успокаивает и её саму. Ну что, скажите, странного в том, чтобы любить

женатого мужчину, жену и детей которого она тоже вполне спокойно принимает? Ну, а если

уточнить для себя, то, конечно, не так уж и спокойно: в эти дни из её рук валится всё. Дулма,

вкалывающая в прежнюю, полную силу, уходит далеко вперёд. Хотя Дулма – это в принципе-то

вообще отдельный случай. У всех стригалей болит кисть правой руки – от перегрева горячими

машинками не спасают никакие перчатки, но у Дулмы что-то особое. Однажды, сняв повязку с

ладони, она показала руку, а там на всех пальцах водянистые пузыри от ожогов. Ожог третьей

степени, как сказали бы медики. Только ожоги обычно случаются раозово, а у Дулмы рука постоянно

в ожоге. Как можно работать, сжимая машинку этим пузырями, превозмогая боль в течение целого

дня? Но Дулма буквально рвёт себя на работе – разве в школе заработаешь такие деньги? Тоне же

теперь и деньги не интересны. Начальник стрижки – хрупкий, просто миниатюрный кривоногий

бурят Буда Будаевич, по больному переживающий за план, – машет на неё рукой, уже устав ругать,

агитировать и подстёгивать: почти всё время была если не первой, так второй, а теперь тащится

где-то посредине. Однако Тоню уже не заводит и соревнование.

Подняв взгляд от очередной своей «клиентки», Кармен видит приближающегося Романа и,

почувствовав, как её качнуло, отключает машинку. Он идёт по центру, по солнечной дорожке,

создаваемой яркими окнами, почти что из-под самого потолка дощатого строения, и его новая алая

футболка, видимо, купленная во время поездки, как факел среди тёмной одежды стригалей. Как же

красив он в эту минуту со своими светлыми волосами, с крепкой шеей в просторном вырезе

футболки! Кажется, он несёт с собой этот алый свет, рассеивая его по сторонам. Вот каков этот

мужчина – мужчина её жизни и судьбы! Механически отвечая на реплики и приветствия со всех

сторон, он идёт, уже издали видя своим главным взглядом только её. И когда они сближаются, то

никакой иллюзии не остаётся – его свет переходит на неё, зардевшуюся от волнения.

Остановившись друг перед другом, они сначала оглядываются по сторонам, чтобы потушить

любопытные взгляды, заставить опуститься их вниз к своей работе.

– Ну и как? – почти с испугом спрашивает Тоня о главном.

– Всё так, как и должно быть. Нина приглашает тебя в гости. Сегодня мы пообедаем у нас.

– Нет, что ты! – сжавшись, восклицает она.

– Ты боишься? – спрашивает Роман, с радостью заново узнавая и впитывая в себя её родные,

как ему кажется, черты.

Кармен лишь отрицательно качает головой – не пойду. Стоять вот так перед ней на глазах у

всех и долго уговаривать, не станешь. Остаётся лишь вздохнуть и отойти. Впрочем, большого

огорчения нет. Чего-то подобного можно было ожидать. Ей трудно решиться сразу.

– Ну, как дела? – спрашивает Роман, подойдя к Штефану.

– Да сегодня что-то плохо идёт, – отвечает тот, – ножи надо идти точить. Детей привёз?

– Привёз. Всё нормально. Ладно, потом поговорим.

Дома Нина с Машкой уже на ногах. Федька ещё спит. А ведь в длинных дорожных разговорах с

женой оказался пропущенным вопрос: продолжать ли ему работу на стрижке? Но почему нет?

Работа денежная, уже навыки кой-какие есть, надо лишь их развивать. Они пьют чай, Роман

наблюдает за подросшей Машкой, но не может освободиться от состояния спешки и суеты. После

чая выходят с дочкой на горячее крыльцо. Удивительно, как хорошо она уже говорит и даже

самостоятельно мыслит. Как это интересно: в доме появился ещё один человечек, с которым

можно общаться и рассуждать. Всё это хорошо, только спешка и беспокойство не оставляют.

Может быть, заняться чем-то другим? Но чем? Ни к чему другому сейчас и руки не лежат. Кто бы

знал, что можно так увлечься этой работой. Наверное, она притягательна игрой,

382

соревновательностью – ведь каждый день на ней новый результат и новый чемпион. Или дело

здесь не только в самой работе?

– Знаешь, Нина, – говорит он, опасаясь её возражения, – наверное, с обеда я выйду на стрижку.

– Хорошо, – соглашается она, – только принеси из бочки ведро воды и подключи кипятильник, я

не могу переноску найти. Пелёнки надо постирать.

* * *

Тоню после утреннего прихода Романа словно подменяют. Теперь ей хочется догнать Дулму, от

которой она почти безнадёжно отстала с начала дня. Работает Кармен весело, что-то напевая про

себя. Естественно, шуточек с намёками у женщин по поводу её оживления хоть отбавляй, но она и

сама смеётся вместе со всеми. Соседки лишь усиливают волну её радости, и она охотно плывёт по

ней.

После обеда насмешливые взгляды и шуточки достаются и Роману. Но это не огорчает и его. А

вот работа сегодня не идёт. Оказывается, навыки, не закреплённые как следует, и впрямь тают.

Ему мешает то одно, то другое: то затупившиеся ножи, то слишком длинная верёвка (как ни

растягивай овцу, на её коже остаются складки, которые никак не разглаживаются), то шерсть на

овце как потник или коврик. К тому же, теперь надо втянуться и чисто физически.

С непривычки Роман выматывается и за половину дня. Окончив работу, он боком сидит на

дерматиновом сиденье мотоцикла. Руки висят, как плети, в ногах и спине вата усталости. Он ждёт,

что сейчас, если сохраняется их прежний сценарий, к нему подойдёт Тоня и они, захватив по

дороге её синеглазого Сашкоо, поедут купаться. Отказываться от этого нельзя. Отказаться от чего-

то одного – значит отказаться и от всего задуманного вообще.

– Куда ты сейчас поедешь? – спрашивает Кармен, подойдя со спины.

– Купаться, конечно, – говорит он, стараясь улыбнуться прежней улыбкой. – Заедем сейчас к

нам, я возьму чистое, и поедем.

– Да ты что! – восклицает Тоня, округлив глаза. – Нет уж, лучше как-нибудь в другой раз.

И тут же почти убегает от него. Потерянно ещё немного посидев, Роман огорчённо и тяжело

соскальзывает с сиденья. Мотоцикл с готовностью заводится с одного оборота.

Дома Роман раздевается возле крыльца, моется тёплой, нагретой солнцем водой. Эта

желтоватая от ржавчины, солнечная вода кажется очень мягкой и как-то легко молодяще освежает

лицо, грудь, ноги. Неплохо смывает она и овечий жиропот.

Нина с Федькой на руках сидит на ступеньке крыльца, с улыбкой и с какой-то грустью наблюдая,

как муж, не стесняясь никого (да и кого стесняться в этой степи?), ходит в ограде в одних широких,

синих трусах.

– Подожди, я помою тебе спину, – предлагает она, – сейчас только Федьку в кроватку положу.

Дождавшись её, Роман склоняется, упершись руками в колени. Смугляна мылит и трёт

мочалкой его худую спину. Вот так же это было в Выберино на Байкале. Нина помнит, как она мыла

ему спину, когда однажды утром он вернулся с пожара и от него пахло дымом. Он был тогда в

синих галифе, в кирзовых сапогах и казался необыкновенно мужественным. А ведь сколько

времени они уже вместе! Как много событий уже связывает их. Как же быстро проносится жизнь!

Двое детей уже, как никак…

– Да три ты сильнее, чего гладишь, – нарочито грубовато просит Роман, чувствуя, что нежность

её пальцев успокаивает его раздражение от Тониной нерешительности, а раздражение это почему-

то не хочется терять.

– Сегодня вечером ты, наверное, пойдешь к Тоне, – говорит Смугляна, словно слыша его

мысли, – ведь ты уже соскучился по ней.

– Даже не знаю, – мямлит он, застигнутый врасплох. – Наверное, не пойду, мы сегодня уже

виделись. Может быть, завтра.

– Но вы же виделись не так, как вам хочется, – спокойно говорит Нина, вгоняя его в полное

смущение.

К вечеру из-за сопки начинает потягивать прохладой, а потом на небо тихо, но основательно

вползают густо-синие грозовые тучи. А засыпает молодое семейство Мерцаловых уже под ровный

рокот обильного дождя: вокруг дома шумят потоки воды, катящееся с пологого склона.

Выйдя утром на крыльцо, Роман чувствует, что от свежести, от размоченного, некрашеного,

промытого дерева кружится голова. Воздух столь прозрачен, что, испытывая его, хочется

посмотреть в бинокль: далеко ли видно? Ох, и вправду далеко. Наверное, будь этот бинокль

посильнее, то на берёзах на другом берегу Онона, всё же не сгоревших по весне, можно было бы

рассмотреть каждый отдельный листочек. Из всех звуков слышно лишь чириканье воробьёв где-то

на проводах подстанции. И ни звука из села. Умиротворено всё: воздух, зелень, сама жизнь.

Окинув в бинокль окрестные сопки, Роман находит на одной из них отару овец. Так близко от села

могут держать лишь отару, пригнанную на стрижку. Ночью она, конечно же, промокла, и теперь

чабаны, делая отчаянную попытку высушить её, держат повыше на ветерке. Однако старания их,

383

пожалуй, напрасны. Если отара и просохнет вверху, то гнать-то её все равно придётся по высокой

мокрой траве в низине. Потому-то и на стрижке сегодня покой и тишина. Буда Будаевич обычно

приезжает на работу пораньше, чтобы проверить сторожа, но сегодня там не видно и его

мотоциклетика – КАшки. Двери будки, в которой обитает Штефан, закрыты: пора бы уж и ему

подышать свежим воздухом.

С удовольствием предаваясь неспешным детальным наблюдениям, Роман слышит, что

Смугляна готовит на кухне завтрак, очевидно думая, что ему нужно идти – откуда ей знать все эти

тонкости с шерстью и дождём? Нет, сегодня он останется дома. Только вот Штефана жалко.

Сейчас они начнут утренние чаи тут распивать, а тот, похоже, будет в своей будке сидеть голодным

весь день: ему там и чай не на чем сварить – кухня на стрижке закрыта.

– Работы сегодня не будет, – сообщает Роман жене, – овцы мокрые. Я сейчас схожу за нашим

венгерским другом. Пусть хоть чаю придёт попить.

– Неудобно, – пугается Нина, – у нас не прибрано. Машка вчера всё пораскидала.

– Ну ничего, пока я хожу, ты немного приберёшь.

Ах, ну что это за утро! По мокрой траве можно, конечно, идти в резиновых сапогах, а если

наоборот: накинуть плетёнки на босу ногу, подвернуть повыше гачи мягких тренировочных брюк и

шагать так? Ноги в траве намокают мгновенно, плетёнки сочно хлюпают. А ведь эта дождевая вода

на разнотравье забайкальской степи не может быть просто водой – наверняка она обладает кучей

всяких лечебных свойств. Удивительно: лицо и плечи припекает солнце, а ноги ещё в ночной

влажной прохладе.

За дверью будки тишина. Роман стучит кулаком.

– Открыто, – тут же отзывается Штефан, видимо, уже издали слышавший шлёпанье его

плетёнок, похожее на шлёпанье ласт.

Разбухшая от влаги дверь поддаётся не сразу – разлипается лишь от сильного рывка. Штефан,

запаянный в будке, не только голоден и холоден, но ещё весь мокрый и без курева. Эта старая

халупа прочна лишь на вид, а на самом деле – то же решето. За ночь она профильтровала столько

дождя, что вода на каждом шагу выжимается из проседающих досок пола. Штефан лежит на

длинном ящике, заменяющем ему кровать, на мокром матрасе, высунув из-под сырого покрывала

свой красный нос с большими южными ноздрями. Бог ты мой, да какая там сберкнижка с великими

тысячами, которая, якобы пылится у него дома! Да для того, чтобы с таким овечьим смирением

лежать под этим мокрым тряпьем, надо сидеть на основательной жизненной мели. Больших денег

у таких людей обычно не бывает. В этом смысле он чем-то похож на Митю Ельникова (дай Бог ему

здоровья), когда-то подарившего велосипед. Можно ли представить Митю богатым? Да ни за что!

Штефан лежит сейчас безучастный и равнодушный ко всему, и, кажется, это состояние привычно

для него. Он равнодушен даже к тому, что из-за дождя стоит работа, на которой он может

заработать деньги на дорогу в свою любимую Западную Украину, где сёла на дороге разделяются

лишь указателями. Хотя так ли уж хочет он, на самом-то деле уехать туда? Уж хоть бы возмутился

он как-то на эту погоду, что ли – всё было бы не так его жаль.

– Я за тобой, – почти приказывает Роман. – Идём завтракать к нам.

– Я не хочу есть, – чуть жалобно отвечает Штефан, – а если и хочу, то это не страшно. Могу и

потерпеть.

Роман озадаченно топчется в будке: сел бы, да некуда – всюду одна слякоть и мокрота.

– А зачем терпеть, когда можно просто пойти и позавтракать?

– Мне неудобно.

– Чего? Неудобно? Вставай давай – неудобно ему…

Уговорить Штефана удаётся лишь минут через пятнадцать, да и то обещанием сухой пачки

«Примы», забытой в комнате связи подменным электриком.

– Эта пачка лежит там на столе, – поддразнивая, говорит Роман, – и вся она такая сухая-

пресухая, ну прямо шелестит.

Штефан, вздохнув, поднимается с ящика, смотрит, куда бы наступить.

– Но как же идти-то? – бормочет он. – У меня и подарка никакого нет.

– Чего-чего? Какого ещё подарка? – изумляется Роман.

– Ну, у нас без подарков в гости не ходят. .

– Это, наверное, оттого, что редко ходят. А у нас ходят и так. Мы тут сами друг для друга, как

подарки.

Штефан долго, нудно, словно издеваясь, собирается. А надеть и в самом деле нечего: всё

слишком мятое, из рюкзака или слишком волглое.

– Ты прям как барышня, – усмехается Роман. – В театр, что ли, собираешься?! Иди в чём есть.

– У нас в рабочем в гости не ходят, – почти наставительно заявляет Штефан. – Надо, чтобы всё

чистое было.

– Ну что ж, хорошие у вас правила, – соглашается Роман, – только они к нашей ситуации не

подходят.

384

Приходится ждать, пока он нарядится, побреется и сочно, с брызгами во все стороны,

надушится тем же замечательным одеколоном «Шипр». Одно слово: фраер, да не простой фраер,

а венгерский.

– Это потому что от меня овцами пахнет, – поясняет он сочность, с которой душится.

– Даже удивительно! – хохочет Роман. – А от меня так почему-то амброй несёт, когда я со

стрижки прихожу. Ну ладно, пусть от тебя парикмахерской воняет, а не стрижкой, если тебе это

приятней. Кстати, сегодня же было не твоё дежурство. Чего ты у Риты не ночевал? У неё-то суше и

теплее.

– А я стараюсь ей не поддаваться. А то она уже начинает всё в свои руки прибирать. Похоже,

как с моей женой. И ревность та же. И друзей моих уже сортирует. С Витькой точильщиком не

водись – он пьяница, с Ванькой не водись – у него жена сплетница. С тобой вот тоже нельзя.

– Наверное, потому, что я развратник?

– Ну, в общем, да, – смущенно сознаётся Штефан.

– Ну, если смотреть с точки зрения её высокой морали, которую не могут испортить даже

командированные шофера, то всё верно. Так что смотри, не испортись, общаясь со мной.

Нет, пожалуй, про шоферов-то он зря. Как бы Штефан не обиделся.

– А чего тут смотреть? – отвечает тот, как бы и не заметив этих шоферов. – Если будет так

продолжаться, то брошу её, да и всё. Я потому и держусь на расстоянии, чтоб легче было уйти.

– Да уж, – посмеивается Роман, – ты уже бросал её. Тебя учить не надо. Тебе это привычно.

Смугляна уже устала их ждать. О горячем свежем завтраке нет уже и речи. Перед приходом

незнакомого гостя, по описанию Романа, интересного, красивого мужчины, да ещё к тому же и

венгра (интересно, какие они, эти венгры?), она успевает не только прибраться, но и протереть

полы, чего она не любит делать больше всего. Успевает и чуть-чуть подкраситься. Ожидание

поневоле заставляет её волноваться, но она на всякий случай настраивает себя на разочарование.

Ожидая их, она придумывает игру: если вообразить, что оба мужчины ей не знакомы, то к кому

её потянет больше, кого она предпочтёт? Только хорошо бы увидеть их издали, чтобы они плохо

узнавались. И эта затея вдруг лишает её покоя. Дел много, а заниматься ими приходится

урывками. То и дело подбегая к окну, она всё больше и больше втягивается в суету и всё более и

более волнуется уже от самой беготни.

И всё же нужный момент оказывается пропущенным. Взглянув в сторону стрижки в очередной

раз, она обнаруживает мужчин совсем рядом. Точнее, сразу она видит лишь одного – чужого. Свой,

привычный и знакомый, остаётся как бы за кадром взгляда.

Нет, разочарования не случается. Гость просто импозантен (откуда и вспомнилось это слово?!).

Если объективно (как она и хотела увидеть), то он не хуже мужа, а может, даже и привлекательней.

Роман широк в плечах и высок – гость же, почти не уступая ему шириной плеч, пониже, но во всём

остальном куда тоньше, стройней, миниатюрней. Идёт босиком, с закатанными до колен гачами

синих джинсов, каких в деревне нет ни у кого (сильно уж они дорогие), а в руке несёт остроносые

начищенные туфли – как раз по нынешней городской моде, ещё не дошедшей до села. Идёт мягко,

как гибкий кот. И походка его завораживает.

Самое же потрясающее оказывается для Нины в дыме сигареты. Сначала, не заходя в дом,

мужчины садятся на крыльце, чтобы Штефан докурил сигарету из пачки подменного электрика. И

вот этот-то запах в чистом утреннем воздухе, тонкой ниткой протянувшейся в дом, вдруг просто

подсекает Нину. Сигаретный аромат кажется ей запахом её первого мужчины. Да нет же, никакой

ненависти к Леониду в ней нет – про ненависть говорится для Романа, для его спокойствия, а на

самом деле, она всегда вспоминает его, волнуясь.

Покончив с поздним завтраком, Штефан немного возится с Машкой, с любопытством

ринувшейся навстречу новому человеку, потом с наслаждением уже от того, что почти забыл, как

звучит музыка, слушает пластинку Поля Мориа и собирается уходить. Роман пытается его

удержать, долго не понимая стремления человека скрыться в сырой будке, пока догадывается:

Штефан боится приближающегося обеда. Позавтракать в гостях да ещё и отобедать – это для него

уже верх бестактности.

– Ну и как? Понравился он тебе? – спрашивает Роман жену, поймав её взгляд вслед уходящему

гостю.

– С чего это он должен мне понравиться? – с акцентированным недоумением спрашивает она.

– Ну, тебе же как раз такие и нравятся: вежливые, обходительные. А видела бы ты его фигуру!

Мне такой отчётливой рельефной мускулатуры никогда не иметь.

– А мне такие фигуры как раз и не нравятся. Не люблю когда все мышцы на виду – как картинка

из учебника по анатомии.

Романа это смешит и успокаивает. Нина после ухода Штефана веселеет. Прав Роман, ой как

прав. Как может не понравиться ей эта странная, даже чрезмерная стеснительность симпатичного

гостя, вежливое, почти виноватое поведение и постоянные комплименты по любому поводу? Для

него нигде ничего нет плохого. Для него замечательно всё. Он похвалил порядок в доме, похвалил

суп, приготовленный ей, хотя хорошей поварихой она не считала себя никогда. И кстати, почему бы

385

ей и в самом деле не научиться готовить вкуснее – ведь слышать хорошие отзывы так приятно.

Конечно, трудно не согласиться с давнишним мнением Романа, что мужчину нужно видеть дальше

его комплиментов, но после сегодняшнего потока приятных слов никуда дальше и смотреть не

хочется. Тут и без всяких дальних взглядов очевидно, какой это приятный человек.

После обеда дождь продолжается свежими зарядами, гарантируя отдых стригалям и на завтра.

Во второе утро Роман снова идёт за Штефаном, а в третье, опять-таки непригодное для

стрижки, Штефан приходит сам. В этот день, чтобы как-то искупить непонятную вину за свои

визиты, он берётся ремонтировать безнадёжно сломанную швейную машинку. Он возится с ней

весь день до вечера. Работать машинка так и не начинает, зато Штефан чувствует себя куда

комфортней.


* * *

На стрижку рабочих привозят лишь на четвёртый день, хотя и сегодня шерсть на овцах

волгловатая, так что с утра ещё полно колебаний: стричь или нет? Этой утренней

нерешительностью оказывается испорченным весь день. Работа идёт потом вяло и неохотно. К

тому же, дни отдыха не столько взбодрили, сколько расслабили всех.

После работы Роман снова предлагает Тоне поехать на Онон, прихватив с собой и Смугляну.

Ребятишек можно завезти к Матвеевым.

– Ни за что! – отвечает Кармен.

– Что ж, давай съездим одни.

Тоня соглашается, кажется, лишь оттого, что надо же, в конце концов, с чем-то и согласиться.

Однако поездка выходит невесёлой: оба какие-то виноватые и понятно, перед кем.

– Ты уже не будешь приходить ко мне, да? – спрашивает Тоня на берегу.

– Почему? Сегодня и приду. Только давай договоримся: приходить я буду к тебе через два дня.

– А почему не через день?

Роман молча, с укором смотрит на неё.

– Хорошо, хорошо, – торопливо поправляется она, – пусть будет так. А что же ты в эти дни не

приходил? Ты даже не представляешь, как я тебя ждала. Сколько всего передумала. Даже решила,

что у нас уже – все…

Купание ограничивается лишь лёгким ополаскиванием у берега. Вода после дождей

коричневая, с мусором.

Домой Роман возвращается, ничего не объясняя жене. Смугляна, заметив, что он приехал с

мокрой головой, ни о чём не спрашивает: конечно же, он был на речке и, конечно же, не один.

Вечером, с наступлением сумерек, Роман начинает всё больше нервничать, расхаживая из угла

в угол. Надо как-то напомнить Нине про их договор, но Нина, стирающая пелёнки, помнит о нём и

сама.

– Тебе уже пора? – спрашивает она, словно разоблачая всё, что с ним происходит.

– Нет ещё, – почти покаянно отвечает он.

– Да ладно, чего уж там, иди, – разрешает Смугляна. – Она ведь тоже соскучилась. Только

сначала меня поцелуй.

Роман подходит, обняв, целует её, расставившую в стороны мыльные ладони, чтобы не

коснуться его. Понятно, что он причиняет ей боль, которая с двойной силой откликается в

собственной душе.

– Какая же ты у меня молодец!

– Стараюсь, – отвечает она с тихой, робкой улыбкой и нерешительно отстраняется. – Иди… Нет,

постой. Ты любишь меня?

И этот вопрос просто сминает его. Он стоит, не зная куда деть свои руки, свои глаза, свою душу.

Хочется даже взорваться и закричать. Она ведь специально спрашивает об этом именно сейчас,

думая, что свою свободу он готов выкупать любыми признаниями. И все-таки это «да» (даже

просто «да») он сказать не может.

– Я же говорил: я люблю вас двоих. Люблю, когда вы в моей душе вместе.

Нина закусывает губу, глаза блестят. Роман тяжело отворачивается, выходит на веранду.

Пожалуй, никогда ещё не выносил он из дома своё сердце таким сдавленным сухим комком.

Самое трудное – выйти за ограду и закрыть калитку. Он мысленно видит Нину, как-то жалко

продолжающую стирать пелёнки их сына, и едва не задыхается от жалости. Однако ноги, которые

словно пытаются спасительно вынести его из тяжёлой зоны, остановить уже нельзя.

Вечер с Тоней выходит смазанным. Весь эмоциональный заряд пережжён ещё на берегу, так

что переживать и чувствовать уже нечем. Всё сегодня тускло и грустно. Той искренней близости,

что было до поездки за женой, теперь не выходит. Кармен, однако, тоже умеет ценить свои минутки

– раньше времени от неё не уйдёшь. Роману кажется, что душа его висит на двух больных

резинках, привязанных к обеим женщинам. Сейчас одна из них расслаблено провисает, но другая

влечёт домой, и чем дольше он тут остаётся, тем туже натягивается. Зная, что Смугляна считает

386

сейчас каждую минуту, он тоже не может украдкой не поглядывать на часы. Она ведь сейчас не

спит, а сидит и мучительно ждёт. Надо уходить. А уходить от Тони – значит натягивать вторую

больную резинку, ослабляя первую.

Уже на пороге Роман ловит на себе какой-то новый, незнакомый взгляд Тони, новизна которого

состоит, пожалуй, в том, что лишь сегодня, сейчас, она начинает осознавать, что, уходя от неё, этот

мужчина тут же начинает принадлежать другой. Ведь раньше-то этого не было.

И впрямь, за порогом её квартиры внутри Романа словно «включается» другая женщина.

Понимая, что для Нины сейчас каждая минута – вечность, он с торопливого шага переходит на бег.

Благо, что на земле в эту лунную ночь заметна каждая ямка. Дом скачкообразно становится всё

ближе и ближе, а на душе только тяжелеет. Но это тяжесть уже другого рода – впереди отчёт обо

всём, что было у них с Тоней. Такова договорённость. Но о чём же они говорили с Тоней? Почему-

то всё уже забылось. На границе двух измерений, как на нейтральной полосе, в голове нет ничего.

Луна на небе необыкновенно похожа на глаз. Такое впечатление, будто сверху смотрит само

небо. Не окажись всё это прямо по курсу, так и не заметил бы ничего. Просто Луна совпала с

центром лёгкого облачка эллипсоидной формы. Прозрачное облачко – это сам глаз, а луна –

глазное яблоко! Удивительное зрелище, которое никак не передашь! В нарисованном виде оно

будет похоже на выдумку – вся ценность этой картины как раз в том и состоит, что она случилась.

Жаль, что никто её больше не видит. Если Нина сейчас спит, то он обязательно разбудит её, чтобы

показать. Ведь такое уже не повторится никогда. Только облачко, конечно же, не стоит на месте.

Изумительное зрелище прямо на глазах превращается в просто красивую картину, в такую, какую

можно видеть часто. Всё в этом мире зыбко и неустойчиво…

Но, Боже, о чём он думает! Сейчас ему станет не до красот ночного неба. Что ему до неба с его

земными делами?

* * *

Можно ли было предполагать, что ревность так невыносима?! Не зная, как её утишить, Нина,

оставшись одна, ходит из угла в угол в большой гулкой комнате. Хорошо, что надо заняться

детьми. Она кормит их, укладывает спать и снова ходит. От нервного напряжения трещит голова.

Боль уже столь велика, что Нине кажется, будто там, в голове, кто-то по-детски жалобно не то

стонет, не то плачет: аа-аа-аа… И так без конца… Боль, почему-то плачущая детским голосом, не

понимает успокоения. А ведь кто-то рассказывал, будто одна женщина от ревности сошла с ума.

Теперь это понятно. Кажется, она и сама недалека от этого. С подачи мужа (пока он говорит) вся

эта ситуация представлялась простой, а на деле это обычная мука. Единственный облегчительный

довод сейчас: «Я сама ему позволила ходить к другой». Этот довод как бы уменьшает и его

открытый обман, и её страдания. А что ей ещё остаётся, если не позволить? Его уверенность

просто чудовищна – иметь любовницу, не таясь ходить к ней и не чувствовать вины! Откуда у него

такое право?! Кто его дал? Хотя, может быть, оно и вправду есть, если он так уверен?

Ну можно тут, конечно, психануть, броситься на него с кулаками, поставить вопрос

принципиально: или – или? Ирэн когда-то так и сделала. И пролетела, как фанера над Парижем.

Не начни она тогда с ним воевать, не начни жечь мосты ядовитыми письмами и заявлениями, то,

возможно, и сейчас жила бы с ним… с таким вот гадом. Нет уж, в таких ситуациях надо быть умней.

Делай всё, что можешь, но мосты не трогай. Как бы ни было трудно – терпи. Долго это не

продлится. Опыт с Зинкой это подтвердил. Перебесится, да ещё и прощение попросит. И когда он с

этим прощением приползёт, она поступит благородно: примет его легко, будто так и надо. Только

бы вот как-то приблизить этот момент…Что б такое предпринять, чтобы он перестал к ней ходить?

Н-да… Его характер известен – если он какое-то время по какой-то причине не будет к ней ходить,

то остынет и сам по себе. Как же устроить эту выигрышную паузу? Надо думать. А думая, и о своих

нервах не забывать. Для того, чтобы их не жечь, хорошо бы и самой на время переключиться на

кого-то другого. Только на кого? Эх, в городе она горевала бы не долго. Впрочем, есть вариант и

здесь…

Роман уже от подножья сопки видит свет на кухне, как на вершине семейного маяка. Но, когда

входит в дом, яркий свет в пустой тихой комнате кажется неестественным – для кого он тут горит?

Нина в постели. Наверняка юркнула туда, услышав его шаги. И, конечно же, не спит. Просто

старается выглядеть спокойной и независимой.

Роман раздевается и тихо, почти украдкой, ложиться. Смугляна тут же поворачивается и льнёт,

как облегающий шёлк. Это кажется почти ненормальным. Разве она не знает, откуда он пришёл?

Странным это кажется и для себя самого, ведь только что, не более получаса назад, рядом с ним

так же доверчиво лежала другая женщина, ощущение которой ещё не забылось. Хотя смесь этих

ощущений почему-то противоестественной не кажется. Напротив, его новые ощущения, как соль и

сахар, составляют вкус полного мужского достоинства. А как у жены? Ведь сейчас он должен быть

противен ей как никогда, а она, напротив, как никогда ласкова.

387

– Ну что ты молчишь? – наконец с обидой, требовательным шепотом спрашивает Нина. – О чём

вы говорили?

Требуется минута сосредоточения, прежде чем что-то сказать. Он просто устал. Под одеялом

после прохлады улицы стремительно уносит в сон. Но надо говорить. Кое-что лучше бы скрыть, но

приходится одёрнуть себя: если уж определён принцип полной открытости, то говори обо всём.

– Она хорошая, да? – спрашивает Смугляна после того, как всё уже рассказано.

– Хорошая.

– А я?

– И ты хорошая. Может быть, остановимся, а? Мы же договорились обходиться без сравнений.

– Но хоть чуть-чуть, хоть на один миллиметр я лучше её? Всё-таки я твоя жена. Видишь: я

ничего тебе не запрещаю. Скажи только, что я для тебя всё равно на первом месте. Боольшего мне

и не надо.

– Мы же условились не обсуждать это. Не настаивай, пожалуйста. Вы для меня равны. Она

тоже любит меня, как и ты…

– Но она сама виновата, что выбрала себе одинокую жизнь.

– Разве это выбирают?

– И всё равно я ничуть не хуже её, – заключает Смугляна с той же упрямой настойчивостью. –

Ну, вот погладь меня. Смотри, какая у меня кожа. А у неё?

– И у неё хорошая кожа, – сонно роняя голову, бормочет он, – ровная и гладкая.

Нина резко, даже испугав его, вскакивает с постели, хватает подушку, второе одеяло и убегает в

комнату на диван.

– А фигура у неё безобразная! – кричит она оттуда, забыв про спящих детей. – Я видела в бане.

Такая бабища!

Роман в ответ на это уже уверенно роняет голову на подушку и отключается. Мысленно он

машет рукой на всё достигнутое. Всей его новой системы семейной жизни, кажется, уже нет.

Но утром Смугляна спокойна, как обычно. Роман сидит за кружкой чая, жена подходит,

обнимает его за шею.

– Ты мой? – спрашивает она, словно испытывая, изменилось ли в нём что-то после ночи.

– Я ничей, – спокойно отвечает Роман, – я только свой и ничей больше. Почему я должен кому-

то принадлежать? Конечно, было бы удобно положить меня в карман, да только я буду в нём

провисать. Желание принадлежать – это женское чувство. Мужчина не должен испытывать его. Это

мне могут принадлежать женщины.

– Как мне хорошо с тобой, – вдруг говорит Нина, ещё крепче прижимаясь к нему.

Сегодня она просто любит его и этого ей, кажется, вполне достаточно. Сегодня он никуда не

идёт – сегодня он будет дома. И этим, оказывается, можно дорожить.

* * *

А ведь хозяйка-то в доме всё же есть. Это обнаруживается как-то внезапно. В комнатах

вычищено всё, что возможно, стёкла помыты так, словно их нет, на окна вывешены проглаженные

шторы. От прежней рассеянности Нины нет и следа, несмотря на её хлопоты с маленькими

детьми. Что же изменило жену? Переживания, которых таким потоком она, конечно же, никогда до

этого не испытывала? Комплименты Штефана? Впрочем, теперь Роман тоже, по примеру гостя,

произносит их куда чаще. Да и как обойтись без них, как не похвастать перед тем же Штефаном,

сидя в радующем душу порядке и поглощая на удивление вкусно приготовленный суп?

– Ну и жена у меня! Не жена, а золото…

Смугляна счастливо, как бы незаметно вздыхает, словно в самую душу укладывая эти слова.

Штефан бывает теперь у них вполне по-свойски, стараясь во всём помогать и Роману, и Нине, и

даже Машке. Иногда берёт новую, теперь уже как бы никому не нужную гитару, и, бренча на ней

нечто приблатнёное, поёт белым, как сказала бы мама, голосом. Иногда снимает с полки толстый

том Мопассана, почему-то считая его самым модным писателем и читает, сидя на диване.

Забайкальем он восторгается без конца, но Роман постоянно поправляет его восторги

напоминанием, что он ещё не видел здешней зимы.

– Мы это наше короткое лето зимой зарабатываем, когда сопли на ветру морозим, – с усмешкой

замечает он. – Летом любить Забайкалье легко. Летом его и дурак полюбит. Попробуй его зимой

полюбить.

– Вашу зиму я, конечно, не знаю, зато лето тут такое, что никакой Ялты не надо! – радостно

настаивает Штефан. – А уж какие здесь люди… Может быть, мне съездить домой, выправить

документы да вернуться?

– К Рите? – уточняет Роман.

– Зачем к Рите? Сниму квартиру, и буду жить один. А потом дом построю.

388

«Дом построишь?» – мысленно переспрашивает его Роман, окидывая новым взглядом с

невольно вспыхнувшей надеждой. Однако вспышка эта напрасна. С Серёгой хотели они затеять

это серьёзное дело. С Серёгой бы – с удовольствием, но приезжий венгр – это не Серёга.

– Что ж, дело твоё, делай, как знаешь, – говорит Роман, ясно видя всю наивность его планов,

особенно в части одинокой жизни.

В один из вечеров за ужином Штефан сообщает, что сегодня в клубе какой-то интересный

фильм, на который можно было бы сходить.

– Давай сходим, – соглашается Роман.

Идти надо уже минут через десять. Роман ищёт туфли под вешалкой и тут замечает на себе

прямо-таки тоскливый взгляд Нины. А ведь она все дни сидит здесь на отшибе с ребятишками, а

телевизор так ничего и не показывает.

– Слушай, – говорит Роман, выйдя на крыльцо к перекуривающему Штефану, – а ты можешь

сходить с Ниной?

– Да ты что! – обалдело спрашивает тот. – Да разве можно так?

– А почему нельзя? Это же только в кино.

– Я никогда не встречал такого, чтобы муж вот так просто отпускал свою жену в кино с другим.

– Эх ты! А ещё говорят, будто у вас на Западе цивилизации больше, – смеётся Роман.

Нина, услышав об его решении, просто визжит от радости. Для сборов ей хватает и трёх минут.

Потом, когда они уходят вниз по склону, Роман смеётся, глядя им в след: Штефан идёт в трёх

метрах в стороне от Нины и что-то говорит оттуда, не осмеливаясь приблизиться. Для людей,

идущих вместе, это выглядит даже нелепо. Интересно, как они будут сидеть в клубе? Через три

места? Конечно, сейчас их появление в селе при ещё полном свете поднимет пересуды. А Рита

завтра сойдёт с ума. И пусть! Пора бы понимать, что отношения между людьми могут быть

разными. Уж в ком в ком, а в Штефане-то он уверен. Человек, испытавший боль обмана, не

причинит её другому.

Машка в спальне на постели возится с игрушками, а Федька уже спит. Роман устраивает его

поудобней, плотнее накрывает, потом ложится на кровать, молча пригребает дочку себе под бок, и

Машка, тоже уже сонная, покорно и спокойно замирает. Тут же вырубается и он сам: срабатывает

привычка рано ложиться и рано вставать, если не считать того, что иногда эта привычка

перебивается ночными походами к Тоне. Очнувшись минут через десять ещё более сонным, он

переносит расслабленную дочку в её кроватку, раздевается и укладывается основательно.

Вскидывается он от того, что Смугляна что-то роняет на пол. Уж слишком она какая-то

возбуждённая, свежая от ночного воздуха. Взглянув на часы, Роман ничего не понимает: время

половина второго.

– Что так поздно? – бурчит он.

Если бы Нина помедлила с ответом, то он бы снова упал в сон.

– На горку поднимались, – шепчет она, – ночью на село посмотреть.

Наверняка они поднимались на соседнюю, более высокую сопку, единственную, откуда видна

сразу вся Пылёвка. Роман, снова вспомнив картину их ухода на расстоянии трёх метров друг от

друга, представляет их стоящими на том же расстоянии на сопке. Это кажется смешным и в

полусне.

– Ночью на горку, – ворчит он с сонным смешком, поворачиваясь на другой бок, – ах уж эта

романтика, молодость, любовь… Ах, дайте покоя мне, старику…

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ

Напряжённая идиллия

Завоевать позицию всегда куда проще, чем потом её удерживать. Как же тягостны эти уходы и

приходы, эти болезненные душевные растяжки! О невыносимом уходе от Голубики не хочется

вспоминать ещё и теперь, зато сейчас у Романа есть два почти таких же ухода через каждые двое

суток: сначала – уход от Нины, потом – уход от Тони. Да ещё два прихода, один из которых –

приход к жене – так же невыносим, как и уход. Такая вот тяжёлая душевная арифметика

получается.

Уход из дома становится отдельной традиционной мучительной церемонией. Сначала

требуется достаточно чувствительно и в меру нежно поцеловаться, потом виновато помахать

рукой. А уходя от калитки, необходимо по меньшей мере ещё раза два оглянуться. Душа в это

время просто плавится от жалости к жене. Роман пытается укрепить себя доводом, что если Нина

отпускает его сама, то жалости быть не должно. Но жалость всё равно есть. Некоторое облегчение

наступает на том месте, откуда видна лишь крыша дома – он знает эту точку нового отсчёта,

отмеченную небольшой глинистой промоиной на дороге. Отсюда можно, наконец, ненапряжённо

свободно обернутся. Всякий раз на этом переходе двух своих жизней хочется перевести дух. Так

389

бы и оставался на нейтральной полосе этого состояния, потому что в душе-то никакого раздвоения

нет. Если бы ещё сама жизнь подстроилась под это состояние души, если бы его женщины всё

спокойно приняли! Тогда это было бы счастьем. А ведь им ещё предстоит сойтись всем вместе.

Это страшно и представить. Если женщины при этом поругаются, то это станет крахом всего

предприятия. Пожалуй, Тоня постарается ничего не обострять, сохраняя хотя бы то, что есть, а вот

Нину может понести. Она вообще говорит, что каждый его уход отмечается зарубками на её душе.

Так и у других души не железные…

А может быть, всё-таки не стоило заваривать всю эту кашу? Хотя кто ж её заваривал? Она

заварилась сама. Вся внешняя событийная жизнь человека всегда диктуется жизнью его души. И

если ей досталось много тяжёлого и горького, то она, уравнивая горечь, стремится вместить в себя

как можно больше радостного и приятного. И в этом стремлении она будто слепнет: идёт сама и

тебя, как бульдозером, толкает впереди. И ей уже всё равно – в какие твои бури и события

превращается на самом деле её стремление. Ты же обычно и сам не поймёшь, куда тебя прёт и

почему ты вытворяешь с собой то или иное. Единственно, что ты ясно ощущаешь при этом, так это

то, что обычная жизнь, которой продолжают спокойно жить многие, для тебя уже тесна, как обувь

малого размера.

Трудней всего всем сторонам нового треугольника даётся четвёртая душевная зарубка. Как

обычно, по уже сложившемуся сценарию, Роман в этот вечер, маясь, ходит по большой комнате,

оклеенной фигурными красными обоями и украдкой поглядывает на часы: уйти раньше – обидеть

Нину, прийти позже – обидеть Тоню. К тому же Нина укладывает Федьку, а без прощания не

уйдёшь. Наконец ребёнок засыпает, и они выходят на веранду. Роман, как и полагается, целует

жену. Она, робко и слабо улыбаясь, прикрывает за ним дверь веранды. Теперь следует ровно и

ничем не сотрясая ситуацию, уйти от ворот, гася в себе сердечные прыжки. Метров через сто это

волнение станет стихать. А вместо него возникнет другое – тревожное предвкушение предстоящей

встречи. И вдруг, не сделав ещё и десятка шагов, Роман слышит, как на веранде за его спиной что-

то тяжело и веско падает. Оглянувшись на светящееся окно веранды, он не видит там силуэта

Нины. Требуется несколько мгновений, чтобы перемахнуть эти десять шагов, едва не одним

прыжком взлететь на крыльцо, рывком открыть дверь.

Смугляна лежит у порога. Он поднимает ей голову, целует в лоб. Она смотрит так, как будто

глаза её здесь, а она сама где-то далеко за ними.

– Что-то голова закружилась, – с недоумением и виноватой улыбкой шепчет жена.

Что с ней такое? Похоже на обморок. И что делать? Он помогает подняться, обнимает, гладит по

спине.

– Ничего, ничего, – как будто саму себя успокаивает Нина и смотрит на мужа, – ты иди.

– Так, может быть, мне остаться? – почти умоляюще спрашивает он.

– Но ты же ей обещал…

– Да… Хорошо. Но сначала я уложу тебя в постель.

Он терпеливо, чувствуя внутри какое-то мучительное оомутное брожение, ждёт, пока жена

разденется и ляжет.

– Ну что, успокоилась? – спрашивает он, когда она расслабленно вздыхает, вытянувшись на

кровати. – Лежи спокойно и ни о чём плохом не думай. Спи. Я приду как обычно в два часа.

Постараюсь не опаздывать.

– Сегодня ты можешь прийти на пятнадцать минут позже, – разрешает она, – ты задержался по

моей вине.

– Ой, – со стоном отвечает Роман, – не говори лучше ничего, не говори… Ладно, я пошёл…

Пошёл.

Скорее всего, обморок был разыгран. Однако не легче и от этого. Ведь и для того, чтобы пойти

на такую игру необходимо крайнее отчаяние. Как ничтожен, как грешен он сейчас! И как свяота она!

Где находит она силы, чтобы, любя, отпускать его к другой?! Это просто подвиг! Сегодня, уходя от

дома, он так восхищён и одновременно наполнен такой жалостью к ней, что чувствует – тяга назад

сильнее тяги вперёд. Её святость просто не может быть не вознаграждена его любовью. Как её

такую не любить? Удивительно: чем больше он её мучит, тем больше любит.

Не успокоившись в этот раз до самого Тониного дома, он так и приносит эту внутреннюю бурю в

себе. Кармен уже с порога видит тень на его лице, но ни о чём не спрашивает – то, что надо, пусть

расскажет сам. Она в его душу никогда не просится – входит лишь тогда, когда душа открыта.

Поначалу, когда она ещё только издали наблюдала за ним, он, с его домом на отшибе, и вовсе

представлялся ей каким-то загадочным странником, жителем другого измерения, время от времени

съезжающим оттуда на мотоцикле. А совсем недавно на стрижке Дулма очень ловко подшутила

над ней. Стригали сидели отдыхали, и Дулма, увидев подходящую Тоню, вдруг как бы между

прочим вспомнила, что Роман, якобы, обещал на будущий год стричь под сотню овец в день.

– Но это уж он, конечно, хватил, – говорит Дулма. – Сотня – это очень много. Столько ему не

потянуть.

– Он вправду так сказал? – уточняет Кармен.

390

– Вправду, – продолжает сочинять Дулма. – Но он, конечно же, не сможет.

– Не сможет?! – даже с недоумением восклицает Тоня. – Да ты что? Как это не сможет? Если

сказал – значит, сможет. Это же Мерцалов…

Женщины не решаются и смеяться. Её спокойная уверенность такова, что теперь им тоже

совершенно очевидно – Мерцалов сможет. И напрасно он не догадался и впрямь такое обещать.

Сегодня они разговаривают, сидя в соседних креслах. Её рука лежит на подлокотнике, и Кармен

всё ждёт, когда он волнующе коснётся ладони.

– Теперь ты относишься ко мне как-то иначе, – замечает она.

– Холодней?

– Не знаю, но не так, как раньше.

– Привычней, спокойней, уверенней, – говорит Роман, думая, что, наверное, не стоит

рассказывать ей про эпизод с Ниной. – Разве это плохо? Давай ляжем. До двух часов так мало

времени…

Кармен, чуть помедлив, поднимается с кресла. Обычно их и раньше смущали первые

мгновения сближения – всякий раз они словно заново привыкали друг к другу, а теперь, с приездом

Смугляны, и вовсе не могут тут же при встрече обняться и приласкать друг друга. Постель же всё

упрощает: она и как приём сближения и как территория для этого. Тоня поправляет простынь, они

раздеваются, ложатся. Их тела всегда сближаются быстрее, чем души. Уверенная близость тел

позволяет быстрее преодолеть сумятицу душ.

Первым о времени вспоминает Роман. Точнее, даже не он, а некий внутренний счётчик в форме

маленькой Смугляны: она, уменьшенная в сотни раз, сидит внутри него и сама считает время. Тоня

дремлет, беспокоить её не хочется. После близости она засыпает первой, но лишь потому, что

Роман боится отключаться. Подождав, когда она заснёт по-настоящему, он встаёт и тихо

одевается. Так уходить легче. Кармен рассказывает потом, что почти всегда слышит сквозь сон и

его шаги, и щелчок нового, недавно врезанного замка, но старается не просыпаться, чтобы сберечь

ощущение его близости. Сегодня Тоня, будто чувствуя какую-то незавершённость встречи,

открывает сонные глаза.

– В этот раз мне было так хорошо, так сладко, – потянувшись, шепчет она.

И тогда Роман, как бы для того, чтобы она узнала и другую, горькую сторону своего блаженства,

рассказывает ей о сегодняшнем обмороке Нины.

– Вам надо с ней сблизиться, – говорит он потом. – Тогда она будет меньше волноваться.

Хорошо бы вам стать открытыми друг другу, как это бывает с лучшими подругами. Хорошо, если бы

она лучше знала тебя и доверяла… Ей вообще свойственно стремление к открытости и

откровению. Пусть она поймёт тебя, приняв то, что ты любишь меня, что ты тоже нуждаешься во

всём, что нужно женщине, но ничего не хочешь разрушать. Это очень важно. А иначе у нас все

рассыплется.

– Да, наверное, пора уже объясниться, – задумчиво соглашается Кармен под впечатлением

рассказа про обморок. – Что ж, давай завтра после стрижки поедем на берег все вместе. Не будем

загадывать заранее, но если получится, то обо всём и поговорим… Хотя неплохо будет и просто

побыть вместе.

Возвращается Роман успокоенным. На улице темно, и он как-то не сразу осознаёт, что сверху

сеется опять же мелкий, как из сита, и удивительно тёплый ночной дождь. Ну надо же –

наповадился втихушку, по ночам! Если овец не успели загнать под навес, то стрижки не будет и

завтра. А значит, не будет и поездки на берег.

Смугляна, вопреки его ожиданию, оказывается не в постели, а за столом с учебниками. Сегодня

она почему-то куда спокойней, чем обычно. Может быть, сильно переволновавшись, перегорев,

она, наконец, тоже приближается к настоящему принятию происходящего?

– Ты не сердись, что я не сплю, – просит она, подняв глаза от книги. – Не спится. Знаешь, а я

ведь, кажется, тебя понимаю. Просто справиться с собой не могу.

– Если б ты могла чувствовать, как чисто лежит это у меня на душе, то у тебя и вовсе исчезли

бы всякие сомнения. На самом деле я, возможно, никакой не грешник. Просто я иду своим путём,

который мне, правда, и самому не до конца ясен…

Они укладываются спать. Всё это и впрямь похоже на какое-то смягчение ситуации.

– Какие же вы у меня хорошие, – говорит Роман, обняв жену.

– Не говори «вы», скажи «ты», – просит она.

Роману остаётся лишь вздохнуть – его успокоенность напрасна: ничего она, на самом деле, не

принимает. О каком же понимании тогда говорит?

– Ну, скажи же, скажи «ты», – словно зацепившись, повторяет теперь Нина.

– Ну, конечно, ты, – прохладно говорит он, лишь для того, чтобы миновать нудную, полуночную

разборку.

И она тут же приникает к нему, только вызывая не теплоту, а холодность.

Смугляна часто пытается взглянуть на всё, что происходит у них, непредвзято. Ну, вот будь на

месте Романа другой мужчина, вынесла бы она такое или нет? Вряд ли… Убежала бы сама или его

391

отправила куда подальше. Почему же всё терпит и выносит от него? Да потому, что он упёртый и

уверенный, как бык. Причём уверенность его какая-то нутряная, тотальная. Иногда у него, правда,

мелькает что-то вроде вины и раскаяния, но ведь он и тогда не отступает от своего! Это

неслыханно – даже раскаиваясь и испытывая вину, он прёт в том же направлении! Как будто имеет

на всё это какое-то право, которое сильнее его самого. Вот и выходит, что его раскаяние как будто

лишь для неё, для её спокойствия. Сам же он не изменен и уверен во всём, что делает. И так в

любой сфере, в любом деле! Вот рассаживал он тогда по огороду в Выберино эту несчастную

клубнику и был фанатически уверен, что именно эта ягода выведет их из нужды. И что оставалось

делать ей? Только одно – присесть на грядку рядом с ним и чистить клубнику от травы. Точно так

же упёрт он и сейчас. Только тут уж, конечно, не клубника. А подчиняться всё равно приходится.

Более того, ведь как бы он её ни принуждал, как бы ни мучил, а не уважать его за это она не может.

Вот уж точно – бабы дуры!

Со стрижкой утром ничего не выходит. Утро ясное, но овцы мокрые. Роман всё утро

поглядывает на дорогу – время десять часов, а автобуса так и нет. Значит, и не будет. Жаль, что

встреча его женщин сегодня не состоится. А ведь так хотелось, чтобы уже сегодня что-нибудь

определилось. Именно сегодня, потому что ситуация, кажется, созрела. Не прозевать бы этот

момент.

Нина, воспользовавшись тем, что Роман остаётся дома, уходит с Машкой в село. Всё ещё

спящего Федьку оставляет под присмотром тщательно проинструктированного отца.

Федька спит едва не до одиннадцати часов. Поглядывая за ним, Роман берёт с полки том

Толстого, но чтение не идёт. Всё прочитанное воспринимается с трудом. Стрижка всё-таки

огрубляет мозги. Работа там вроде бы и механическая, но размышлять о чём-либо постороннем,

как бывает во время монотонного занятия, не позволяет. Думать приходится лишь об одном: как

лучше пройти то или иное место у очередной овцы. Все овцы разные, даже по-разному грязны, с

разной шерстью, с разными мордами, разными тушами. Раньше, видя отару со стороны, Роман

даже не задумывался о такой яркой индивидуальности овец. И такая ограниченная умственная

работа – весь день. В мозгах пульсирует лишь одна какая-то «баранья» извилина. Ну, а все

остальные, естественно, атрофируются.

Нину, вернувшуюся лишь часа через три, нельзя узнать. Сразу и не вспомнишь, когда ещё она

была такой весёлой и живой. Её главная новость сногсшибательна. Только что на улице они

встретились и поговорили с Тоней!

Произошло это так. Оставив Машку у Матвеевых, Нина пошла в магазин, где люди стояли,

ожидая хлебовозку, и увидела Тоню. Теперь она со смехом рассказывает, что все, кто наблюдал за

их встречей, просто затихли, чтобы полюбоваться развязкой, уже давно назревшей интересной

истории. Они же, увидев друг друга, не сговариваясь, пошли навстречу, подали руки и едва не

обнялись. И почему так вышло, им и самим не понятно. Разговор, правда, вышел минутный: о

каких-то пустяках, о погоде, о здоровье, но общественное мнение, судя по всему, оказалось

выпавшим в осадок.

Рассказывая, Смугляна смеётся, как девчонка, довольная тем, как удалось им всех позабавить.

Сама она заряжена сейчас энергией, как аккумулятор – кажется, ещё чуть-чуть и от неё искры

полетят. Главное, что за время их краткой встречи она и сама вдруг поняла, что враждовать с

Тоней ей вовсе незачем! Оказывается, добрые отношения могут сохраняться и в такой

невероятной ситуации! Что ж, пусть всё будет так, как есть. Жизнь сама всё проявит и покажет.

Роман обессилено сидит на стуле, так что Нина даже не поймёт его равнодушия. Но ведь тому,

у кого груз падает с плеч, и самому хочется отдохнуть. Он сидит и наполняется новыми силами,

потом счастливый подхватывает жену на руки, кружит по комнате. Вот он, момент торжества идеи и

возможности нового стиля жизни! Теперь он во всём уверен! Его женщины, соединившись в его

душе, словно склеивают её больную трещину. Как здорово чувствовать себя полным, счастливым

мужчиной!

Утром стрижка возобновляется. Роману не терпится узнать об этой знаменательной встрече и

от Тони. Сегодня на подъёме и она.

– Всё нормально, – очень просто отвечает Тоня, – ни о чём особенном мы не говорили. Она

рассказала о своём обмороке и посмеялась. Сказала, что это была её минутная слабость…

В конце рабочего дня Роман, уже не сомневаясь, объявляет Кармен, что сегодня они все вместе

едут купаться. Договариваются так, что Тоня вначале уедет в село на автобусе, соберётся и будет

ждать их дома.

Смугляна, услышав о поездке, оживляется. С детьми находится простое решение – за ними

посмотрит опять-таки скрупулёзно проинструктированный Штефан, который и сам рад быть чем-

нибудь полезным.

Открыто и свободно подкатив к дому Тони, Мерцаловы ошеломляют трёх бабушек на лавочке,

буквально впавших в прострацию от такого невиданного, невероятного их визита.

– Я сама её позову, – предлагает вдруг оживлённая Смугляна, когда Роман выдёргивает из

замка ключ зажигания. – Какая у неё квартира?

392

– Второй этаж, налево.

Нина убегает и долго не возвращается. Приходится поневоле волноваться: как бы они не

поцапались там вдруг. И чего так долго собираться?! Да и старух жалко. Они сидят и не могут

шевельнуться, словно окаченные холодной водой. Говорить о чём-либо в двух метрах от того, кто

должен стать сейчас главным объектом обсуждения, нет никакой возможности. Вот и поизображай

тут естественность молчания! Хочется даже слезть с мотоцикла и откатить его чуть в сторону,

чтобы им полегчало.

Наконец Роман перекидывает ногу через бак, чтобы пойти поторопить женщин, но те в этот

момент уже сами выходят из подъезда. Говорят о купальниках, посмеиваясь чему-то. Нина

запрыгивает в коляску, а Кармен, передав ей свою сумку с полотенцем, устраивается на заднем

сиденье.

– Ну, всё – бабкам хана! – смеётся Роман, выруливая со двора. – Их сейчас порвёт словами.

Он даже оборачивается и видит, что все они, как одна, смотрят вслед мотоциклу, так ещё и не

начав говорить. Тоня и Нина тоже смеются, и у Романа от их согласия бегут мурашки по спине.

На берегу он намеренно оставляет женщин наедине, переплыв на другую сторону протоки,

заросшей густым, молодым, неотвердевшим тальником. Их голосов, тающих в тишине и ласковом

вечернем воздухе, отсюда не слышно. За ними можно лишь наблюдать. Держатся они так свободно

и просто, что Роман едва не задыхается от умиротворения. Всё у них выходит! Всё оказывается

возможным! Нет выше радости, чем сидеть вот так в сторонке на чистом, гладком, как шёлк,

песочке и наблюдать за этими сверхъестественными женщинами, любящими его. Они такие

красивые и такие разные. Они отличаются характерами, поведением, фигурами. Но это его

женщины – его! Такого гармоничного состояния он, пожалуй, не переживал ещё никогда. Как чутко

нужно ощущать и сохранять этот тонкий баланс!

Приехав домой, Мерцаловы отпускают Штефана в свою каморку, Смугляна кормит Федьку

грудью, отстранённо глядя куда-то в противоположную стенку, как бы и не слыша ребёнка. Роман

тоже молчит, опасаясь каким-либо неосторожным словом нарушить достигнутое.

– За ней интересно наблюдать, – вдруг с какой-то еле заметной усмешкой замечает жена. – Она

говорит твоими словами. И мысли у неё твои. Даже стиль говора переняла. Впервые вижу такую

зависимость…

Роман не находится, что ответить. В её голосе звучит какое-то высокомерие: мол, она, в

отличие от меня, сложившейся личности, просто наивный ребёнок.

– Ты сегодня к ней пойдёшь? – интересуется она.

– Завтра пойду. Ты же знаешь… Скажи, тебе очень мучительно всё это принять?

– Сегодня, пожалуй, нет. Я даже не пойму отчего моё спокойствие: оттого, что ты запудрил мне

мозги своей теорией, или отчего-то ещё. Удивительно, но я чувствую даже какую-то гордость за

тебя. Смешно, да? Гордость от того, что у тебя есть ещё и другая. Ну что, скажем, тот же твой

дружок Боря Калганов? Мужик да мужик. Ничего такого ему и в голову не придёт. Ему просто не

создать такую ситуацию, которую создаёшь ты. Так что сегодня я спокойна.

– Спокойна, даже помня сейчас о Тоне? – уточняет Роман.

Смугляна, вздохнув, смотрит куда-то вниз.

– Нет, я говорю вообще, теоретически, можно сказать. Когда я сказала «другая», то даже не

подумала конкретно о ней. Зря ты это уточнил. Только настроение испортил.

– Испортил настроение, напомнив о Тоне? Значит, не мучаться у тебя не выходит… Как же

сделать, чтобы ты не мучилась?

– Ты сам знаешь как.

– Как?

– Вернуться в начало наших отношений, – отвечает она и, столкнувшись с его недоумённым

взглядом, добавляет. – Нет, нет я этого не требую. Ведь тогда будет мучиться она. Её тоже жалко. А

я постараюсь не переживать. Я иду на всё это лишь потому, что вижу: у тебя это не баловство. Но

вот что именно – не понимаю. Простым плотским влечением это тоже не назовёшь…

На следующий день, когда после работы они снова едут на берег, дует холодный ветер. Тальник

шумит и серебристо колышется. Вода серая, с рябью на поверхности, у берега – тёмная пена с

мелочью мусора. Большого желания лезть в такую воду нет. Но Тоне и Роману надо помыться и

переодеться в чистое. Окунувшись, Тоня надевает платье поверх мокрого купальника.

– Пойди за кусты, отожмись, – советует ей Роман. – Так и простудиться недолго.

– Я отжалась, – отмахиваясь говорит Кармен.

– Зачем ты обманываешь?! Сейчас поедем – тебя продует.

– Я отжалась, – настойчиво повторяет она.

– Мне что, проверить или как? – рассерженно говорит Роман и осекается, заметив, что

отвернувшаяся Нина отрешённо смотрит в сторону качающегося тальника.

Всем становится неловко: всё-таки и в их свободных отношениях обнаруживаются границы.

Возвращаются молча.

393

– Ничего не скажешь, милая семейная сценка у вас получилась, – усмехнувшись, произносит

Смугляна уже дома наедине. – Оказывается, ты заботливый. Ты так мило раздражаешься на неё.

Что же ты не влез ей под подол и не проверил купальник?

– Извини, – говорит Роман, – зря я себя так повёл.

– Зря так повёл при мне, – уточняет жена. – Без меня веди себя как хочешь.

Получается, что всё совместить нельзя, увы…

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ

Тёщина подмога

Гуляндам Салиховна – тёща родная – сваливается в самую жаркую погоду, как ком снега за

шиворот. А тут ещё такое совпадение, что за три дня до её приезда Нина вместе с детьми,

загрипповавшими несмотря на лето, оказывается в больнице.

Усталые после стрижки и расслабленные от купания в тёплом, желтоватом Ононе, Роман со

Штефаном сидят на крыльце и в четыре руки чистят картошку на ужин, невольно соревнуясь и

здесь. Только здесь – в том, у кого получится тоньше и длиннее картофельная кожура. Рейсовый

автобус, проходящий невдалеке, вдруг тормозит, накрывшись хвостом собственной пыли, и

останавливается. У Романа едва ножик не вываливается из рук – столько ждал, чтобы автобус

когда-нибудь остановился именно тут. . Только Серёге-то никогда уже из него не выпрыгнуть… Не

дождавшись, пока пыль обгонит автобус и уйдёт дальше, какая-то женщина уже выгружается из

него с большим, серьёзным и неудобным чемоданом.

– Опа-па! – восклицает Роман. – Ничего себе – тёща прикатила!

Для Штефана его «опа-па!», как сигнал тревоги – он тут же, даже не сполоснув, закрывает свой

перочинник.

– Ну, тогда я пошёл.

– Да сиди ты! Ты же голодный. И не бойся её! Не все они такие, как у тебя, – успокаивает Роман,

успев, правда, подумать, что это ещё неизвестно, чья из их тёщ похлеще.

Что ж, приходится, изобразив на лице безмерное счастье и приветливость, идти навстречу.

Чемодан оказывается тяжеленным. Тёща измучена и утомлена. Причём, измучена, кажется, как

раз на величину показной приветливости зятя. Чем большую приветливость изображает он, тем

громче охает она. А охая, тёща так обвинительно жалуется на необъятные знойные просторы, на

плоскую степь, на длиннющую дорогу, как будто именно зять-то всё это тут расширил, вытянул и

распалил.

– Сейчас в автобусе я разговаривала с одним мужчиной, – вдруг ни к селу ни к городу,

хвастается она, пока они идут до ограды, – так он даже не поверил, что я еду к внукам, что я уже

бабушка…

– Конечно, как тут поверишь? Вы же так молодо выглядите, – подхватывает Роман, отметив про

себя, что в жажде комплиментов мать и дочь как близнецы и, наверное, надо будет ей как раз

побольше всего этого и впаривать.

Он предостерегающе сообщает о том, кто это там сидит на крыльце, и о том, что Нина с

ребятишками в больнице, откуда их вот-вот выпишут. Ничего страшного у них уже нет, всего лишь

простуда.

– Что ж вы так, – назидательно выговаривает Гуляндам Салиховна, – ведь за детьми нужен глаз

да глаз.

– Конечно-конечно, глаз да глаз, – тут же соглашается Роман, решив, что в этот раз он ни за что

не поссорится с ней: пусть учит, пусть говорит всё, что в голову взбредёт.

Но тёща, несмотря на всю его предупредительность, всё равно как перетянутая сердитая

струна. Роман одет в брюки и просторную майку, под которой, блестя, бугрятся мышцы,

подсушенные физической работой. И тёща, кажется, воспринимает его как продолжение всех

здешних неудобств: знойного солнца, немереных просторов и утомительных дорог. Все это ей

сегодня так надоело и наскучило… Неуютно, просто даже как-то душно становится ей уже от

одного вида своего здорового, молодого зятя. Тем более что прибыла она сюда для выполнения,

можно сказать, секретной миссии. Дочь написала ей тайное письмо с просьбой о помощи. Письмо,

как и полагается в таком случае, было туманным, но главное Гуляндам Салиховна уловила –

Роман завёл любовницу. Помощь же, по мнению Нины, требуется простая, но умная. Маме надо

всего лишь приехать в гости и немного, как ни в чём не бывало, пожить у них. И тогда все

похождения мужа прекратятся сами собой. То есть, нужно лишь потянуть время. Все эти события,

необычные для приличной женщины, не то чтобы возмутили или удивили Гуляндам Салиховну, а

как-то остро заинтересовали и даже увлекли. Слишком уж непривычными оказываются они для их

тихой, порядочной семьи. Наразмышлявшись обо всём этом по дороге, Гуляндам Салиховна

394

решает, что, пожалуй, её задача здесь будет состоять не в простом пассивном проживании, а в

какой-то другой, более активной позиции. А вот какой – это уж прояснится по ходу пьесы.

Пожарив картошку, Роман и Штефан кормят гостью. Сразу после ужина Штефан будто покурить

выходит на крыльцо и растворяется в сумерках. Роман раскидывает тёще на диване чистую

простынь, вдёргивает одеяло в свежий пододеяльник. Гуляндам Салиховна всё это время стоит,

наблюдая за ним с такой придирчивостью, словно уже в этом деле может отыскаться какой-то

порок, и как только с постелью закончено, тут же гасит свет, чтобы убаюкаться. «Вот чёрт, –

укладываясь, думает молодая, красивая тёща, – хоть бы надел он вместо этой майки что-нибудь

поприличнее…»

Роман, бросив матрас на пол, спит этой ночью на вольном воздухе на веранде, где гуляют

сквозняки, слышно раннее чириканье воробьёв и пахнет пылью. Уставшую тёщу не хочется

тревожить ничем. Поднявшись утром, он не знает, что делать: гостья с тонким, почти нежным

похрапыванием дрыхнет на мягком диване без всяких признаков скорого просыпания. Вчера за

ужином было договорено, что утром он отвезёт её в больницу, а сам поедет на работу. Что ж, пусть

ещё поспит, если уж так умаялась. Будем считать, что первый пункт программы пропущен и можно

сразу идти на стрижку.

Но уже расхоложено, придя на работу, Роман не знает, за что взяться. В чистом стричь не

станешь, а переодеваться нет смысла. Всё равно надо дождаться, пока тёща выспится. Роман

просто сидит около Тони, наблюдая за её работой. Узнав о приезде такой принципиально важной

родственницы, Тоня лишь грустно качает головой. Понятно, что их встреч пока не будет.

Вернувшись домой к одиннадцати часам и осторожно заглянув в большую комнату, Роман с

удивлением видит на диване поверх одеяла тёщин нос и мягкий округлый подбородок, такой же,

как у Смугляны, похожий, как однажды определил Роман, на жёлудь. Да она вроде как спать сюда

приехала, а не с внуками нянчиться, о чём сообщила вчера за ужином. В раздумье постояв на

кухне, Роман поднимает с кастрюли алюминиевую крышку и разжимает пальцы, сам же с

любопытством наблюдая за процессом полёта и падения. Пока крышка со звоном с боку на бок

прыгает по полу, он, даже не поднимая её, выходит на крыльцо, давая возможность теперь уж

наверняка разбуженной гостье спокойно одеться. Да, кстати, и мотоцикл надо заправить из

канистры, если уж сегодня предстоит катание тёщи по Пылёвке.

Весь дальнейший день оказывается посвященным Гуляндам Салиховне. Сначала, уже почти к

обеду, Роман отвозит её в больницу, где она часа полтора разговаривает с дочерью и возится с

ребятишками. Роман всё это время сидит поперёк мотоцикла у больницы, невольно высчитывая,

какую по счёту овцу мог бы уже стричь в это время. Интересно, о чём они там говорят с Ниной?

Рассказывает ли ей что-нибудь Смугляна про их жизнь, которая тёще, конечно же, покажется

странной, если не сказать резче?

Потом Гуляндам Салиховну и впрямь приходится прокатить по всем улицам села, убеждая, что

Пылёвка ничуть не хуже их Елохова, куда родители Нины время от времени агитируют на

жительство. Вернувшись домой уже к половине третьего, принимаются за обед. Готовит вроде бы

тёща, но ей постоянно нужна всяческая помощь: то острый нож подай, то всё равно поправь его на

оселке, хоть он и острый, то картошку достань, то ведро для очисток принеси. И всё это с каким-то

раздражением, с недовольством.

– Что-то не так? – спрашивает Роман в один из таких моментов.

– Да, конечно не так, – отвечает она, – посмотрела я сегодня ещё раз на внучку. Она ведь

татарочка. И чем дальше, тем сильнее это заметно. Зачем же ты Машкой-то её назвал? Что же,

думаешь, если она татарка, так ей и Машка сойдёт?

Роман смотрит на неё с недоумением.

– Что ты сказала? – мгновенно закипая и неожиданно называя её на «ты», говорит он, так что

она даже вздрагивает. – А может быть, у меня другая причина была? А если это в честь моей

матери, то как тогда? Тебе что имя моей матери не нравится?

Гуляндам Салиховна испуганно втягивает голову в плечи. Странно, что имя внучки ещё ни разу

не совместилось в её голове с именем погибшей сватьи, которую она, впрочем, ни разу и не

видела. Первое раздражение, взорвавшее Гуляндам Салиховну, когда она узнала об этом имени из

телеграммы, так и не позволило ей сопоставить эти простые факты. Ведь когда-то сама же

спрашивала Романа, почему он не назвал Федьку в честь своего отца, а про внучку как-то даже не

подумала.

– Ой, ну ладно тогда, – с неловкостью мямлит она, – извини, мне и на ум не пришло…

Роман поднимается и уходит в ограду. «Нет уж, тётенька, хватит, – холодно думает он, забыв

обо всех своих мирных намерениях. – Этого я тебе не прощу. Ты снова плюнула в меня. Хватит

уже. Ну, погоди, я ещё отыграюсь на тебе».

Обед проходит в натянутом молчании. Наевшись, Роман поднимается и, переодевшись в

рабочую одежду, теперь уже совершенно независимо уезжает на стрижку. Стричь сегодня не

хочется, запал сбит, но чем заняться дома, он не знает. С Тоней на работе тоже говорят мало:

ситуация на все эти дни определена, чего мусолить её лишний раз…

395

Вечером Роман моется под умывальником, а потом расслабленно сидит на крыльце. Сегодня и

в дом входить не хочется. Оттуда, правда, пахнет картошкой, поджаренной на сливочном масле. А

есть после работы хочется – прямо живот сводит. Гуляндам Салиховна выходит и зовёт ужинать.

Поначалу за столом опять же молчат.

– Скажи-ка мне, – говорит, наконец, тёща, но каким-то совсем другим, осторожным тоном, – ты

любишь мою дочь?

«Ну, началось…», – думает Роман, решив, что Нина всё-таки о чём-то проболталась.

– А в чём дело? – говорит он, ещё крепче закрывая свои створки.

– Разве я не имею права спросить? – с особой учительской доверительностью произносит

Гуляндам Салиховна. – Ты такой сильный, здоровый, а она хрупкая… Наверняка у тебя есть

женщина кроме Нины.

Мысли Романа зависают, как мухи в паутине. Её логику трудно уловить: если мужчина сильный

и здоровый, а жена его хрупкая, то почему у него из-за этого должна быть другая женщина? Ну, да

ладно с этой логикой. Главное, что она что-то пронюхала.

– Так вот скажи, ты любишь Нину? – повторяет тёща.

– Не знаю, что и сказать… – задумчиво тянет Роман – то одна про это пытала, теперь – другая

за неё.

– Ну хорошо, – торопливо подытоживает Гуляндам Салиховна. – А ту, что на стороне? Ту

любишь?

Неужели, она думает, что это очень искусная ловушка?

– Откуда что вы берёте?! – изумляется зять. – Почему я вообще должен обсуждать с вами эту

тему? Есть у меня кто-то на какой-то там стороне или нет – какая вам разница? Мы и сами тут во

всём разберёмся… Если что…

Тёща замолкает и вроде как обиженно отворачивается. До конца ужина они просто молчат.

Потом, отставив тарелку, Гуляндам Салиховна подходит к умывальнику, чистит зубы, достав щётку

из своего пакетика. Роман, чтобы не мешать ей, выходит в ограду, сидит на чурке, ковыряясь

спичкой в зубах, поглядывая на село – туда, где Тоня его сегодня даже и не ждёт. Он видит свет,

упавший из комнаты, где должна спать тёща. Зачем она его включила? Вчера она улеглась в

темноте. Продолжая ковыряться в зубах, Роман отходит в сторонку и застывает, как столб. На

окнах не задёрнута даже тюль, уж не говоря о занавесках. Тёща раздевается при полном, ярком

свете. Она стягивает через голову платье, расправляет его на спинке стула. На ней неожиданно

оказывается красивое красное ажурное бельё: бюстгальтер и маленькие трусики. Тело её плотное,

смуглое, упругое. Но больше поражает другое. Раздевается она явно на показ. Это как-то

неуловимо заметно. Всегда видно, когда женщина раздевается просто сама для себя, а когда

демонстративно для кого-то. Снимая оставшееся, Гуляндам Салиховна делает это длинно,

затянуто. Расстегнув бюстгальтер, картинно освобождает свою большую, но ещё довольно свежую

грудь, как-то свободно качнув ей туда-сюда, а, стянув трусики, дерзко проходит по комнате и,

взглянув в окно (как кажется Роману, прямо на него) гасит, наконец, свет. И это растворение света

тоже кажется заворожено медленным…

Да уж, тут не просто кадр, мелькнувший в окне, как было когда-то с Зинкой, а целое кино! Ещё

несколько минут Роман стоит перед потухшим экраном, пока не вспоминает о спичке, застрявшей в

зубах. И что это было? Зачем она это делает? Она что, белены объелась? Что у неё на уме? Она

что же специально провоцирует его, выводя, так сказать, на чистую воду? Ничего себе наживка-

приманочка! Ох, чего только в жизни не бывает! Роман садится на чурку, сам находясь в состоянии

чурки, не в силах точно расценить, что именно с ним творится. Будь это какая-то посторонняя

женщина, то, конечно же, это представление возбудило бы его. Но стриптиз с участием тёщи

вносит полный дисбаланс во все чувства и реакции. Хотя, если честно, то баланс-то тут тоже есть.

Да ещё какой массивный! Возбуждение приходит, причём какое-то не совсем правильное,

извращённое, и от этого куда более сильное, потрясающее.

Ух, как давно не видел он никакой новой обнажённой женщины! Вот уж поистине неожиданный

сюрприз! Спится ему сегодня, конечно, очень плохо, если спится вообще – он как-то этого и сам не

поймёт. Вечернее «кино» просматривается во сне бесконечно. И, разумеется, не только оно, к нему

прирастают и новые серии. Ведь во сне возможно всё. «Вот дурак так дурак», – думает он утром,

вспоминая всё приснившееся. Такие ночные фантазии просто не могут быть исполнимы.

На следующий день с приближением обеда Роман находит вдруг даже нечто положительное в

приезде Гуляндам Салиховны. С хозяйственной точки зрения, конечно. Ведь наверняка она сейчас

что-нибудь сварила. Но теперь её, пожалуй, следует на всякий случай опасаться. Утром он ушёл

на работу, пока она спала. На обед они идут вместе со Штефаном, которого едва удаётся

уговорить.

– Ладно, не ломайся, – успокаивает Роман смущенного венгра, – хоть поедим по-человечески.

Гуляндам Салиховну они застают за кормлением кошки, которая должна на днях окотиться.

Роман обычно кормит её как придётся, зато в доме нет мышей. Кошка вылавливает их не только в

396

доме, но и мышкует прямо в степи. Теперь же перед ней стоят две чашки: в одной – пакетный суп,

в другой – остатки вчерашней картошки.

– Ну, это уж слишком, на два-то блюда, – замечает Роман.

– Эх, мужчины, – укоризненно вздыхает тёща, – не понимаете вы женщин. Она же мать…

И за то, что они ничего этого не понимают, им предлагается единственное блюдо – суп из

пакетиков, с добавлением нескольких брусочков картофеля. Вот тебе и загадка: как эта женщина

верховодит мужем, на котором, по рассказам Нины, держится всё хозяйство? Муж делает даже то,

что в других домах не делает ни один мужчина: доит корову и прогоняет её по утрам за село в

стадо. По вкусу тёщиного супа и по тому значению, с которым она несколько раз спрашивает об

этом вкусе, ясно, что сегодняшняя готовка – событие для неё незаурядное. Конечно, она могла бы

обойтись и без пакетиков, ведь в холодильнике лежит свежая баранина, принесённая со стрижки.

Ну да ладно, указывать не будем. Штефан же, словно забывшись, хвалит этот неживой

промышленный и общественный суп напропалую. Кажется, комплиментами он очень успешно

уговаривает и возбуждает собственный аппетит, и потому ему этой приправы нужно побольше.

Роман же молчит, хлебая суп лишь потому, что если сейчас обед, то всё равно надо что-то есть.

Вечером, уже за чуть более вкусным ужином (это тоже суп, но уже с мясом), глядя на усталого,

вялого Романа, тёща для чего-то снова повторяет свою вчерашнюю фразу, только уже иным,

несколько томно-завороженным тоном:

– Удивительно: ты такой сильный, здоровый, а она такая хрупкая…

– Ну так и что? – совершенно бездумно переспрашивает Роман, не понимая, куда она по-

прежнему гребёт.

– Тяжело ей, наверное, с тобой…

Ложка у Романа остаётся в руке, а вот рука сама собой опускается на стол. Хочется уточнить: в

каком смысле тяжело? Но язык для этого вопроса не поворачивается. Имеют ли они вообще право

говорить о том смысле, который вдруг пришёл ему в голову?

– Да, я думаю, ей со мной нелегко… – мямлит он, вытягивая её на следующий шаг, чтобы хоть

что-то прояснить.

– Ты такой неуклюжий… – чуть дрогнувшим голосом продолжает Гуляндам Салиховна. – Ты,

наверное, не умеешь тонко обращаться с женщинами…

У Романа появляется дрожь в пальцах и сильный, пульсирующий ход крови по телу – как будто

внутри него кто-то медленно пошёл тяжёлыми, свинцовыми шагами. Перед глазами ускоренно

прокручивается вчерашний всё же, наверняка не случайный стриптиз. А ведь тут, как ни думай,

только слова-то её при всей несуразности обстановки и обстоятельств – это явный, без всяких

сомнений, намёк. Странно и потрясающе, но она сама втягивает его в обычную любовную

интрижку, толк в которой он ещё не совсем забыл. Но всё это так неправильно, всё это так

набекрень, что ясно и ровно соображать никак не получается. Кроме того, он не привык быть

ведомым, а проявлять инициативу здесь ни в коем случае нельзя. Возможно, это провокация.

Клюнешь и нарвёшься на чёрный, уничтожающий позор! Ведь если Гуляндам Салиховна

представит потом всё это дочери, то о семье можно будет забыть. Э-э, так не туда ли и тянет его

эта уважаемая гостья? Она ведь всегда была против их брака. И если её затея такова, то

коварство Элины просто пшик в сравнении с тем, что затевается тут.

Роман встаёт из-за стола, разминая вдруг отчего-то затекшие ноги, проходит по кухне; как бы

случайно, но уже другими – вчерашними, вечерними – глазами смотрит на молодую тёщу: а если

это и впрямь реально возможно? С ней можно сблизиться?! Но ведь за те памятные плевки он

хотел, даже намечал ненавидеть её всю жизнь. Хотя мешает ли тут одно другому? А может быть,

для того-то и надо сблизиться? Чем это не месть? Впрочем, думать и рассуждать уже не

получается. События катятся по каким-то другим направляющим. Её намеки столь прозрачны, что

охотное, податливое воображение Романа, как пушинки сметает с пути все заградительные «ежи»

рассуждений, намерений, осторожности.

– Да, вы, наверное, правы, я совсем не умею обращаться с женщинами, – соглашается,

пожалуй, уже не он, а его хитрая похоть, – но уж какой есть. Кто меня тут этому научит?

– Так ты и с гостями не умеешь обращаться, – с усмешкой, которая даётся ей нелегко, замечает

тёща.

– Почему? – трезвея на несколько градусов в своём и без того трезвом состоянии,

настороженно спрашивает он.

– Ну, как встречают гостей? Как-то отмечают это… Конечно, это делается, обычно, в день

приезда, но не подсказывать же такие элементарные правила, когда приезжаешь…

А-а-ах! А ведь в холодильнике давно уже для чего-то стоит неизменный верный «Агдам»! И

тёща тоже видела его. Роман молча достаёт холодную тёмно-зелёную бутылку, срезает

пластмассовую пробку, набулькивает в тонкие стопочки с краями в золотой каёмочке. Первый

поднимает свою:

– За приезд!

397

Хорошо заметно, как сразу же, долгожданно и с наслаждением отдаётся Гуляндам Салиховна

наступающему хмелю, хоть в их семье спиртное не принято. Разговор и дальше продолжается

вроде бы так же, о том о сём, а вот атмосфера уже иная – возникает что-то уютное, тёплое,

интимное.

– А с женщинами обращаются нежно и чутко, – вдруг словно вспомнив что-то важное для себя,

продолжает Гуляндам Салиховна после третьей рюмочки.

– А как это? – с наивной улыбкой спрашивает Роман.

– Ну… Ну, как такое расскажешь… Ну, вот подойди-ка сюда… Смотри. Дай руки… Положи их на

плечи…

Роман как на чужих ногах подходит к аппетитной тёще со спины. Его трясёт так, словно он

подходит не по ровному полу, а по крупной стиральной доске. Нерешительно, как что-то горячее

трогает её покатые, полные плечи, всё так же опасаясь, что она засмеётся и повернётся, показав

совсем другое лицо. Но, пожалуй, отсюда ещё можно достойно отступить. Пальцы, кипящие

мурашками, прилипают к плечам. Лица Гуляндам Салиховны не видно. Она, словно раздумывая,

гладит его руки ладонями и вдруг осторожно перекладывает на свою плотную грудь. Роман,

почувствовав упруго натянувшуюся атласную ткань большого лифчика и его прямые лямки,

оказывается прибитым к полу столбняком… И всё понятно! Невероятно, чудовищно, но никакая это

не игра! «Боже ж ты мой, если ты только есть на небесах, – мысленно обращается он к тому, в кого

не верит, – ты посылаешь мне очередное испытание. Зачем ты снова макаешь меня о грех?

Именно в грех, потому что с Тоней – это не грех. Грех – это сейчас. Но если ты здесь не причём, то

прости меня, потому что мне уже не устоять». Каким-то вторым планом Роман понимает, что это

его импульсное, как молния, обращение – не более чем дешёвый, показушный жест перед самим

собой, а правда состоит в том, что он и впрямь уже не может сдержаться.

…После, когда схлынувший сексуальный жар оставляет обоих грешников дымно трезветь на

семейной кровати Мерцаловых, их общий стыд кажется безмерным. Оба понимаю, что они

совершили преступление. Тёща ещё по какой-то инерции тянется напоследок с поцелуем, но

Роман уже как льдина. Она, наткнувшись на стену его неподатливости, отворачивается и вовсе

застыло замирает.

– О-ё-ёй, о-ё-ёй, – шепчет она, промывая в себе случившееся, – что я делаю, что я делаю, ведь

я же честная женщина… Ведь я же педагог. . У меня двадцать лет педагогического стажа… Ведь ты

же годишься мне в сыновья…

– Да, мама, по возрасту, пожалуй, гожусь, – спокойно, с усмешкой и над ней и над собой

произносит Роман, – да всё это ерунда – твой возраст или педагогический стаж. Всё это не помеха.

Но вот то, что я твой зять…

Какое уж теперь «вы»? Теперь это «вы» смято, как влажная от их пота простыня. Теперь она

вроде как и не тёща даже, а одна из его женщин: сфотать – и в чёрный пакет! Очевидно же, что

если сейчас он снова захочет взять её, то, несмотря на все её эти причитания, она лишь по-

восковому податливо уступит. Ей это понятно и самой. «Вот я на тебе и отыгрался», – с усмешкой,

которая не нравится и ему самому, думает Роман.

Стыдливо отвернувшись, Гуляндам Салиховна сидит, свесив ноги с кровати, и плачет. Роман

видит дрожащую спину этого педагога, с чёрной родинкой на пояснице, на большие круглые груди,

которые видно даже со спины, и ему становится забавно от такого невиданного фокуса этой и

впрямь непредсказуемой, потрясающей жизни. Ну, он-то ладно… Понятно, что он грешен, как чёрт.

В конце концов, у него это не первая клякса – ему, отломанному ломтю без рода и племени, без

близких и родных, да ещё с той бездной душевного кариеса, что обнаружил в нём прапорщик

Махонин, быть может, и наплевать на мораль и правила… В его душе есть то, чего нет в душах

других, а именно – особый люк, в котором видна чёрная зияющая бездна. Но для его внезапной

партнёрши это вряд ли допустима, ведь у моралистов, педагогов и воспитателей такого люка быть

не должно… Вот тебе и месть…

– Это всё спьяна, всё спьяна, – лепечет Гуляндам Салиховна.

– Спьяна? – с насмешливым недоверием удивляется Роман. – Разве с трёх рюмочек – это уже

спьяна?

– Мне же надо было выпытать всё про тебя, – жалуется она ему. – Я думала, ты выпьешь да

разговоришься… Но я сорвалась.

– А чего ж ты так ослабла?

– Да оттого, что я от своего мужа не вижу ни ласки, ни тепла…

– А вообще-то тебе понравилось? Тебе было хорошо?

Впрочем, об этом можно и не спрашивать. Она была похожа на некий сдержанный шар,

наполненный огнём и страстью, как бывает наполнено соком созревшее яблоко. Редкие женщины

оказываются такими, и не будь она (смешно сказать!) тёщей, он восхищался бы ей, а не

посмеивался, даже чуть-чуть с издёвкой.

– Мне было не хорошо, а прекрасно! – искренне признаётся она, повернув мокрое от слёз лицо.

– Знал бы ты, сколько лет я уже не имела мужчину!

398

– Лет? – спрашивает он с удивлённо расширенными глазами.

– Да, лет! Целых восемь лет! Мой муж уже давным-давно ни на что не способен. А мы живём в

деревне. К тому же мы учителя…

– Вот оно что…. Значит, когда вы приезжали к нам на квартиру в городе, ты была уже такой же

голодной, как и сейчас? Наверное, потому-то ты и плевала на меня… А я, видишь, взял да и

пригодился.

– Перестань издеваться…

– Ну хорошо, сейчас перестану.

Так вот почему её муж всегда на побегушках, вот почему постоянно заискивает перед ней. Вот

отчего он однолюб, на чём всегда настаивает Смугляна. Эх, жаль Дуфара Чопаровича – хороший

же мужик. А восемь лет – это да! От такого воздержания треснет и мораль крепкая, как скорлупа

грецкого ореха.

– Как я её предала, как предала! – всхлипывая, твердит между тем Гуляндам Салиховна.

– Кого предала?

– Дочь свою. Ведь это она попросила, чтобы я приехала помочь. А что сделала я?! Я её

предала… Да ещё и тебе во всём признаюсь. Значит, второй раз предаю. Ведь это же

предательство, правда?

И как же теперь ко всему этому относиться? Раздражения нет. Все плевки прощены. Разве что

кроме последнего, связанного с именем мамы и дочки.

– Конечно, ты её предала, – спокойно подтверждает он.

– А у тебя правда есть женщина на стороне? – спрашивает она не то теперь уже с ревностью

любовницы, не то всё-таки с упрёком тёщи.

– Правда, – простодушно признаётся Роман, понимая, что сейчас она ему не судья. – В другой

ситуации я бы, конечно, не сознался, а теперь сознаюсь даже с удовольствием…

Спокойно и свободно, как подружке, он выкладывает тёще всё о своих взглядах на отношения, о

своих правах на двух женщин сразу. Слушая его, Гуляндам Салиховна совершенно пасует перед

ним и такой его позицией. В нём такая уверенность в правоте, такая упрямая сила самца, которая

прогнёт любое чужое убеждение. Он просто подавляет её. Чего же хочет от него дочь? Как же его

повернёшь, как выправишь? Да он сам любого сомнёт.

– А ты кого-нибудь из них любишь? – спрашивает Гуляндам Салиховна, когда уже всё

рассказано.

– Теперь даже и не знаю. Ты сбила, потрясла и перепутала все мои чувства.

– Правда? – вдруг с чем-то похожим на надежду и радость, спрашивает она.

– Правда. Ведь третья женщина пока что не входила в мои планы и взгляды.

– А на самом-то деле, ты, скорее всего, не любишь никого, – поникнув, совсем, как девочка,

шепчет она.

– Может быть, и так. Только это не значит, что такие отношения недостижимы. Наверное, я ещё

не дорос до этого большого, объединяющего чувства. Но я знаю, что оно возможно…

– Ну, а со мной-то что такое приключилось?! – снова со стоном восклицает Гуляндам

Салиховна. – Что за бес меня попутал!? Стыд-то какой… Поехала выручать, да сама вляпалась.

– Тебя подвела твоя богатая фантазия. Ты так хотела меня перевоспитать, так ярко

воображала мою порочность, что перевозбудилась и сама. Думаю, что твой бес в тебе самой.

– Нет уж, бес и дьявол – это ты.

– Я? Хорошо, пусть будет так. Мне это почему-то даже нравится. Спасибо за комплимент. Хотя

я, кажется, ничего не делал, чтобы тебя соблазнить.

– И не надо было ничего. Было достаточно и того, что ты появиться. Когда ты нёс чемодан от

автобуса, я шла сзади и видела твои мышцы на спине и на руках. Они блестели от пота. А ещё от

тебя пахло шерстью овец. Я даже не ожидала, что всё это меня сразит. От тебя и сейчас пахнет

так же. Но мне хотелось броситься на тебя уже тогда.

– Да, этот запах не перебивает ничто. Он слишком животный.

– И что же мне делать теперь?

– Так что? Погостила и хватит. У нас – семья. Хотя можешь пожить ещё…

– И ты при мне будешь ходить к своей Тоне?

– А ты что, тоже ревнивая? Не разочаровывай меня…

– Тьфу ты! Что за гадости ты говоришь! – восклицает она. – И вообще, как я уеду, если ещё

толком с дочерью не поговорила?

– Да, теперь тебе надо обязательно с ней поговорить. Теперь это будет особенно приятно и

полезно…

– Да уж… Нет, я всё-таки дождусь её. Иначе она меня не поймёт.

– А кстати, как понять тот стриптиз, который ты показала мне во второй вечер?

– Какой стриптиз? – вспыхивает Гуляндам Салиховна, и тут же сникает под его насмешливым

взглядом. – Да, это было. Не знаю, что меня толкнуло. Я ведь привыкла, что рядом со мной

мужчина, который всё равно ничего не может (уж пусть он меня простит), независимо от того, как я

399

выгляжу. А про тебя поняла: этот может всё. И мне неудержимо захотелось показаться тебе. Грубо

говоря, предложиться. Вот я и сделала это, как бы невзначай. Знал бы ты, что я переживала потом,

когда выключила свет! Я готова была убить себя, я не спала потом почти всю ночь. Меня всю

просто трясло.

– Меня тоже, – улыбнувшись, признаётся Роман.

За два дня ожидания Нины из больницы они ещё дважды повторяют свой грех. Страсть

Гуляндам Салиховны, от которой она и сама не знает, куда спрятать глаза, разгорается, как костёр

на ветру. Грех и страсть, спёкшись для неё в одно, так горячи, что их зажигают даже крохотные

искры случайных прикосновений или взглядов. А если Роман намеренно смотрит на неё спокойно

и тягуче, то она съёживается, покрываясь мурашками. Удивительна и другая её неожиданная

метаморфоза – Гуляндам Салиховна прямо на глазах переплавляется в прекраснейшую хозяйку.

Она, оказывается, может и умеет всё. За два этих дня она перестирывает всё, накопленное у них

за месяц, всё проглаживает, промывает окна и полы. И готовит она так, что Роман и Штефан не

едят, а объедаются. Впрочем, уже на второй день Роман не приглашает Штефана на обед, чтобы

тот не заметил какой-нибудь случайной искры, которые теперь кометами прошивают пространство

между ними. Но откуда в Гуляндам Салиховне все эти проснувшееся умения? Да не в умениях тут,

очевидно, дело, а в желании. А желание – и от вины, и от стыда, и от ожившего ощущения своей

женской полноценности. От прежней затаённой неприязни к этой женщине нет уже и следа. Роман

смотрит на неё спокойно и снисходительно. Перед ним просто женщина, хоть она и тёща.

После выписки Нины с ребятишками из больницы Гуляндам Салиховна как-то совершенно

мучительно и отчуждённо живёт у них лишь два дня и вдруг заявляет, что ей нужно срочно уехать.

Нина в недоумении – отчего эта необъяснимая срочность? Дома случилось что? Так ведь не было

ни телеграммы, ни письма. Отец и сам справляется с хозяйством. А почему это мама выглядит

такой измученной? Климат этот степной и знойный не подходит, или что?

Рано утром в день отъезда мать и дочь как-то не очень тепло чаюют на кухне. Нина делает ещё

одну попытку уговорить маму пожить у них хотя бы ещё денька три. «Денька, – печально и горько

усмехается про себя Гуляндам Салиховна. – Это для тебя деньки, а для меня днищи». Приездом

матери Смугляна разочарована. «Ах, мамочка, – думает она, – ругаться и брюзжать ты мастерица,

а вот реально помочь не хочешь».

Потом Гуляндам Салиховна целует спящих внуков, и Роман везёт её на мотоцикле к автобусу.

Тёща сидит в коляске, боясь ездить сзади. На коляске нет стекла, снятого, чтобы было удобней

возить фляги с водой. Чемодан поэтому лежит сверху, и Гуляндам Салиховна придерживает его

обеими руками. Автобус ещё не подошёл, надо подождать. Они останавливаются в стороне от

кучки пассажиров. Роман, не слезая с мотоцикла, снимает чемодан и ставит рядом. Тёща сидит

задумчиво, потом кладёт ладонь на его колено.

– Вот и закончилось для меня моё маленькое счастье, – вдруг надтреснуто произносит она.

Удивительно, что она говорит лишь о себе. Она не помнит проблем дочери, а его не осуждает

ни за что. Значит, и впрямь её захлестнуло с головой.

Роман не знает, что ответить. Наверное, и не надо ничего. Хорошо, если бы здесь, на остановке,

она снова превратилась в ту тёщу, какой приехала. Хватит с них и того, что было. А ведь, пожалуй,

понятно, почему это случилось с ними, с родственниками. Да как раз потому, что родственниками-

то они себя не воспринимали. Они всегда оставались чужими, всегда были на отдалении, не

испытывая друг к другу никаких родственных чувств. Вот пустота и заполнилась…

– А ты сейчас так спокоен, – глядя на него снизу, тихо жалуется она. – Ты действительно

дьявол. Дьявол с голубыми, холодными глазами. Так равнодушно может смотреть только он. Все

эти дни я пыталась понять свой поступок, и вот сейчас, кажется, поняла. Ты грешен и тёмен

насквозь – грешен уже по самой своей сути. Грехи для тебя – обыденность. И потому рядом с

тобой легко быть грешной и самой. То же самое, видимо, происходит и с другими, кто

приближается к тебе. И вот тебя-то я, дурочка, приехала наставлять на путь истинный… Смешно…

– Пусть будет так, – соглашается Роман, чувствуя, что в её словах есть какая-то нехорошая,

неприятная правда, которая ему, как ни странно, даже льстит.

Когда подходит автобус, он подхватывает теперь уже лёгкий её чемодан, подносит к дверям.

Гуляндам Салиховна поворачивается к нему. На её лице каша эмоций: вина, раскаяние, любовь,

безнадёжность… Зато его взгляд вполне определён – там холод и лёгкая насмешка. Чёрные глаза

его молодой тёщи блестят в утренних сумерках, и она поспешно скрывается от его голубого

взгляда в глубину автобуса с ярким нутром.

Роман идёт к мотоциклу. На улице свежо и бодряще. Ему хочется зевнуть и сладко, облегчённо

потянуться. И он делает это с большим наслаждением. Конечно же, она наблюдает за ним из окна.

И он даже знает, что думает она, видя его свободное потягивание. «Дьявол», – конечно же, думает

Гуляндам Салиховна.

А на душе всё же как-то не уютно, совсем не уютно… *12

400

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ

Жёлтый мешок с изумрудной травой

Последней отары нынешнего сезона не хватает и до обеда. Стригали радостно оживлены и

взволнованы, ожидая какого-нибудь торжества и поздравлений начальства. Состояние даже чуть

непривычно: ещё и обед не наступил, а работы уже нет. «Неужели всё, отработали?» – радуются

стригали пустоте, будто какому-то обретению. Так где же это начальство, чёрт его задери?! Чем

занять-то сейчас себя?

Однако заменяя сразу всё начальство, на которое сегодня хотелось бы победно, дерзко и

весело взглянуть, между рядами проходит сутулый, грустный зоотехник и сообщает, что собрание

намечено на завтра. Итоги стрижки руководство не радуют: план не выполнен. Так, а при чём здесь

стригали? Что на овцах наросло, то и сняли, работали-то всё равно как могли хорошо. Но

расстроенному начальству не до человеческих тонкостей. Короче, собрание завтра. Что ж, завтра

так завтра.

А назавтра на собрание приходит пять человек. Настроение уже не то, иссякло. Сегодняшнее

новое утро как раз тем и хорошо, что про стрижку можно и не вспоминать.

Тоня, как она давно уже намечала, уезжает после стригального сезона гостить к родственникам

в Читу. Конечно, оторваться от Романа ей нелегко, а с другой стороны ей хочется просто отдохнуть

от их непростой ситуации, взглянуть на неё с расстояния.

Штефан, перестав быть стригалём, остаётся в должности сторожа. На стрижке высятся горы

непрессованной шерсти, много работы и у электриков, демонтирующих своё хозяйство до

следующего сезона.

Беспокойство Нины после окончания стрижки чуть стихает. В рабочие дни Роман и Тоня всё

время будто в одном пучке, поэтому был страх: как бы не привыкли друг к другу, не сжились…

Однако и теперь весёлого не много. Раньше муж всё время был как на взводе, обострённы,

мучающий, живо. На волне этого подъёма он и дома, просто фонтанируя энергией, нередко был

ласков и внимателен. А теперь, отключенный от Тони, он тусклый, как матовая лампочка, весь в

себе.

– Тебе плохо, потому что нет Тони? – обиженно спрашивает Нина.

Конечно, так оно и есть, но попробуй-ка признайся в этом словами.

– Не обращай внимания, – отмахивается Роман, – я и сам ничего не пойму.

Зато Смугляна всё понимает и больше не пытает его. Кажется, он и впрямь запутался в себе.

Что ж, это даже хорошо – кто знает, в какую сторону выпутается? Вдруг из леса своих блужданий

выйдет к ней? Главное, что сейчас он не видится с Тоней – возможно, их отношения так на нет и

сойдут. С момента увлечения мужа той соплюшкой – городской толстой Зинкой – внутренние

горизонты Нины расширились. Муж, провозгласив однажды, что не может один человек полностью

принадлежать другому, лишь помог ей, и без того всегда тяготеющей к свободе. Вот и хорошо, что

не может: раньше собственная податливость на всякую мужскую ласку вызывала стыд, но теперь,

оказавшись поддержанной и оправданной, Смугляна знает, что, в общем-то, она не обязана

полностью принадлежать и самому провозглашателю этого принципа – своему мужу, Роману

Мерцалову. Все её новые выводы без сучка и задоринки согласуются с прежними убеждениями:

женщину должно греть внимание и других мужчин; замужество не отменяет в женщине женщину…

В ней и самой теперь всё в противоречии: с одной стороны – ещё большее влечение к мужу,

вызванное болью, которую он ей причиняет, а с другой – сладкая, томительная тяга к этому

кудрявому венгру. Ведь тут уже одна национальность Штефана что-то значит. У Смугляны были

только русские мужчины, да ещё тот вальяжный художник Алексей с животиком, который, кажется,

еврей. Но венгр – это уж просто экзотика. Хотя, (о боже!) как могла она забыть карачаевцев – этих

черноусых, торопливо-горячих красавцев, которые, можно сказать, были отдельной

полифонической песней… И вот тут-то, находясь почти в такой же душевной вилке, что и муж,

Смугляна перестаёт его понимать. Как он может то, чего не может она? Разве можно, и впрямь,

любить одновременно двоих? Женщине это недоступно. Ведь всякий раз, когда её тянет к одному,

другой становится почти безразличен (ну, если не считать почти абстрактных желаний тела).

Благодаря этому она и находится в относительном равновесии: если мучится ревностью к Роману,

то тут же намеренно вспоминает Штефана, направляя чувство по другому руслу.

Только Штефан уж как-то не по-мужски боязлив. Он слишком привязан к Роману, которому уже

многим обязан, и в первую очередь участливым, пусть иногда и ироничным отношением. Но ей-то

что с того? Хорошо – пусть они с Романом вроде как друзья. А она что, не человек? Почему их

дружба будто исключает её? Встретиться бы как-нибудь с этим кудрявым наедине и хотя бы просто

поговорить.

На четвёртый день после окончания стрижки к Роману приезжает Матвей.

– Ну что, отдыхаешь теперь? – спрашивает он. – С сенокосом мне не поможешь?

401

– Да с удовольствием! – откликается Роман и тут же чешет затылок. – Но как быть с

подстанцией? На стрижке-то я всегда знал, есть свет или нет. А если отключится без меня?

Матвей минуты две сидит, думает, потом, ничего не сказав, садится на свой отрепетированный

«Урал» и уезжает с граблями и литовками, притороченными к коляске. А Роман потом весь день в

маяте. Подстанция сегодня, как и во все дни до этого, гудит исправно. Уж хотя бы отключилась

разок для очистки совести, что ли… До вечера Роман несколько раз ходит к оборудованию,

внимательно осматривает каждый шкаф, каждый изолятор, но там всё так же надёжно и причин

для отключения никаких.

Вечером Матвей заезжает с покоса усталый, запылённый, но чем-то довольный.

– Слушай-ка, – словно спасая Романа от его неловкого положения, сообщает он, – с моего

покоса виден край села, но главное видно то, как на АВМ сушат траву: постоянно чёрный дым из

трубы валит. А ведь АВМ работает на электричестве. Перерывов там нет, у них же зарплата с

выработки. Так что если дым исчез, значит, подстанция отключилась: мы сразу на мотоцикл и рвём

сюда…

Роман с облегчением вздыхает от такого неожиданного выхода. Ну, всё, значит, поедем!

Но Матвей заезжает за ним лишь через день. Оказывается, в прошлый раз, когда Роман не

поехал с ним, он договорился с бригадой, косившей сено чабанам-бурятам, и те за четыре бутылки

водки выкосили ему большой участок логатины. А на другой день, когда сено подсохло, сгребли его

в валки тракторными грабелками. После зимы в логатине дольше всего оставалась влага, и трава

тут вымахала едва не в пояс. И вот теперь остаётся сено это скопнить, копны стаскать в одно

место, сметать зарод и огородить его колючей проволокой от скота, который пустят по лугам после

сенокоса.

Участок Матвея граничит с огромным пшеничным полем, уходящим вверх по пологому склону,

кажется, к самому горизонту. Глядя на него, понимаешь, почему пшеничные поля называют

золотыми. Другого слова тут и не надо. Цвет поля содержит все оттенки золотого: от тёмного до

самосветящегося. Колышется, переливается перед тобой пшеница, и такая металлическая

полновесность ощущается в его вольных золотых волнах, убегающих за предел видимого, что

перед этим сияющим, наискось раскинувшимся морем, захватывает дух. Такие кадры обычно

любят показывать в фильмах о войне: колышется жёлтое поле, а потом его горящее топчут

фашистские танки. Понятно, что говорят такими картинами режиссёры: эти золотые пшеничные

поля – исконно русские ценности. И, очевидно, так оно будет всегда. Этого мы никогда никому не

отдадим.

Сено метать не трудно – навильники как из пуха. Все сенокосные дни жаркие и сухие. Да и

копны надо делать небольшие, посильные для «Урала» (как бы не был силён мотоцикл, да всё

равно не трактор). Если набросаешь большую копну, то он просто буксует, сердито рвёт землю из-

под колеса. Голубоватый бензинный выхлоп двигателя тут же тает в воздухе. Приятно ездить на

такой мощной машине. Роман с крутым разворотом подъезжает к копне, подсовывает под её

основание волокушу – длинную заострённую палку, привязанную верёвкой за толстый конец.

Потом другим, свободным концом верёвки опоясывает копну и тащит мотоциклом по кошенине её

туда, где намечается зарод. С работой, конечно, лучше не затягивать. Дни хоть и жаркие, вроде бы

устойчивые, но хватит и одного доброго, внезапного дождя, чтобы испортить это душистое сено,

которое зимой корова вернёт жирным, питательным молочком.

Работая, Роман постоянно поглядывает в сторону Пылёвки, на окраине которой дымит труба

АВМ. Как злился когда-то отец из-за витаминно-травянной муки, которую делают там. Теперь, видя,

как быстро сушит солнце траву на поле, и в самом деле задумаешься о том, зачем для этой сушки

требуется такой мощный агрегат, в три горла жрущий электричество и солярку. Эх, отец, отец…

Пусть тебе там, на облаках, будет хорошо…

В сумке Романа бинокль, прихваченный из дома для того, чтобы лучше видеть АВМ, да только

дымный столб виден и так. Когда в обед оба работника располагаются на траве, выкладывая из

сумок продукты, Роман натыкается на этот не нужный сегодня бинокль, берёт его в руки и,

поднявшись на ноги, осматривает окрестность. Просто дух захватывает от просторов, которые

открываются вокруг.

– А можно мне посмотреть? – вдруг как-то нерешительно и даже излишне просительно говорит

Матвей.

Роман, с удивлением взглянув на него, молча подаёт бинокль. Сам садится на траву, начинает

перочинником вскрывать консервную банку с минтаем. Матвей между тем, взглянув сквозь окуляры

бинокля в одну сторону, резко поворачивается в другую, потом в сторону села.

– Ни хрена себе! – вдруг восклицает он с таким сочным удивлением, что Роман вскакивает на

ноги – неужели АВМ остановилась?

Однако столб дыма с окраины Пылёвки как поднимался раньше, так поднимается и теперь.

– Что? – обеспокоено спрашивает Роман.

– Вот это да! – ошеломлённо произносит Мотя-Мотя, оторвавшись от бинокля и даже с каким-то

недоверием глядя на эту простую штуку. – Близко-то как!

402

Роман отворачивается в сторону, пытаясь скрыть улыбку и не смущать своего старшего друга.

– Тебе что же, никогда не приходилось смотреть в бинокль? – спрашивает он.

– Ну а где бы я смотрел-то? – отвечает Матвей. – Ну, видел я его у разных людей, но никогда не

смотрел. Ты же знаешь, что у чужих я никогда ничего не прошу.

Он снова приклеивается глазами к окулярам, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону,

продолжая издавать восторженные реплики. Роману и смешно, и очень тепло на душе от такого

неожиданного проявления Матвея: ну просто ребёнок и ребёнок, дорвавшийся до игрушки – сейчас

он, видно, восполняет то, что когда-то недополучил.

– Ну что, мы обедать-то будем или как? – намеренно излишне по-деловому спрашивает он

Матвея.

– Да погоди ты! – отмахивается тот и, словно вспомнив что-то важное поворачивается в ту

сторону, где продолжает работать бригада сенокосчиков. – Ну, ни хрена себе! Они, оказывается,

уже четвёртый зарод вершат! Вот архаровцы так архаровцы! Как на ладони видно. Вон и Витька, и

Васька, а Баирка, как обычно, на зароде. Вот паразит, как ровно выводит – ни один дождь не

пробьёт.

Наконец, вдоволь, до слёз налюбовавшись на всё, что их окружало в непривычном

приближенном виде, Матвей опускается за импровизированный стол, возвращает бинокль Роману.

– Интересная штука, – хвалит он, словно извиняясь за что-то, – может быть, мне тоже купить?

– Зачем? Бери у меня, если надо, – отвечает Роман. – Знаешь, я недавно задумался над тем,

что у меня есть, и определил вещи, с которыми я бы не расстался никогда. Это, во-первых,

фотоаппарат, купленный мне отцом, мотоцикл, вот этот бинокль и несколько самых лучших книг.

Были ещё часы, которые я сам заработал ещё в десятом классе, да только их-то я уже где-то

посеял. Когда потерял, расстроился до слёз. Для меня это был как какой-то знак – если потерял

что-то одно очень важное, значит, потеряю и всё остальное…

Вкалывают они до заката, куда дольше, чем шла работа на стрижке. Только этот труд не на

вымот. К вечеру ощущается не столько усталость, сколько голод. Все харчишки: помидоры, огурцы,

сало – съедены, густое молоко из бутылок выпито. Но, уже сказав «баста», Матвей подходит к

кустам, где лежат вещи, видит литовку с лезвием, обёрнутым мешковиной, и танару – большой

мешок, в какие на стрижке прессуют шерсть, – и вспоминает, что надо ещё накосить свежей травы

для коровы, которая к концу лета плохо наедается на пастбище. Роман с готовностью разматывает

мешковину на лезвии литовки, однако Матвей любит косить сам. Нынче он, с одной стороны,

конечно, рад помощи трактористов-сенокосчиков, а с другой – удручен тем, что литовкой в полную

силу не помашешь. Косить бутылками оно, конечно, проще, да главного удовольствия нет. Матвей

даже побаивается, что в эту зиму он будет болеть, не зарядившись, как в прошлые годы настоящей

работой на сенокосе.

Солнце уходит за горизонт, и, отметив этот факт, Роман снова осознаёт себя, как составную

часть этого прекрасного пейзажа. Всегда красив закат, отражаемый водой, но закат, отражённый

золотым морем пшеничного поля, просто потрясает. Ни одно из искусств не превзойдёт искусства

природы. Художник сильнее её лишь возможностью остановить мгновение. В том его, пожалуй,

единственное преимущество и одновременно главное оправдание искусства. Художников считают

людьми одухотворёнными. Однако же, даже если, не понимая живописи, музыки и прочих искусств,

ты способен духовно воспринимать природу, то никакой ущербности нет и в тебе. Способность

питаться непосредственно от самого источника куда ценнее способности питаться от искусства,

отражающего её. Природой или искусством природы следует не любоваться – его нужно впитывать

и переживать, превращая в свою духовную энергию.

В отсвете заката насыщены все краски. Лицо и шея Матвея коричневые, что ещё сильнее

оттеняется его светлой выгоревшей фуражкой. Большой мешок, в который он тугими пучками

засовывает траву, ярко-жёлтый. А сама трава и в поле, и в руках Матвея – изумрудная. Сенокос

прекрасен не только дневным ароматом вянущей травы, ясным солнцем и пронзительно-чистым

воздухом, но и этой интимной густотой вечера. И в жизни, и в природе сегодня столько прочной,

вечной красоты, молодости и здоровья, что и самому, не отставая от этого, хочется быть вечным.

Весь день Матвей работал в рубахе, а теперь, вспотев от косьбы, не сдерживается, скидывает

её. А тело-то его всё в наколках. На груди – икона богородицы с младенцем, на животе – две

толстые свечи, на одном плече – какая-то дама-эссэсовка со свастикой на расстёгнутом мундире,

под которым уже больше нет ничего. На другом плече – просто фотографический портрет какой-то

красивейшей женщины.

– Вот видишь, что на мне, – с неловкостью оговаривается Матвей. – Всё это я умудрился

сделать в первую ходку. В зоне тогда многие были против советской власти и такими наколками

гордились. Но сейчас я бы шкуру с себя сорвал и выбросил куда-нибудь на помойку. Купаться

стыдно, и в баню общую не пойдёшь.

– А это у тебя кто? – спрашивает Роман, указывая на женский портрет.

– Ну что ж, – чуть подумав, отвечает Матвей, присев на сиденье «Урала» – расскажу. Знаю, что

трепаться ты не станешь – не из тех. Хотя теперь уже и тайны в этом нет никакой. Просто лишней

403

болтовни не люблю. Это фотография Евы Браун. У нас в зоне была карточка, с неё и кололи. Я

был просто влюблён в неё. А почему? Вот это главное-то и есть. Говорить или не говорить? Н-да…

Ладно, скажу. Хочется кому-нибудь сказать, чтобы не только в себе это носить. Хочется

чувствовать себя тем, кто ты есть. Я ведь не русский. Я немец. В Матвея Матвеева меня в детдоме

записали. А с рождения я Герхард Рухман. Так-то… Знаешь, всё живу и боюсь, как в кошмарном

сне, как бы имя это не забыть. Ну, всяко же бывает. Кэтрин своей специально всё рассказал, чтобы

она потом напомнила людям, если что. Просто я хочу, чтобы на моей могиле было моё настоящее

имя.

Роман с минуту смотрит на него с сомнением. Трудно сразу переключиться: с самого детства

знал одного человека, а он вдруг почему-то становится другим. Хотя Матвей (конечно же, Матвей –

как от этого отвыкнешь?) как будто даже проясняется от этого. Вот откуда его отчётливая

независимость, резкость, решительность, непривязанность. Немец – он и есть немец. «Герхард

Рухман», – произносит Роман про себя, а потом: «Матвей Матвеев». Как различно звучат эти

имена. Но этому человеку по его характеру больше подходит немецкое имя. Русское же слишком

мягкое. А прозвище его «Мотя-Мотя» и вовсе как насмешка. Как-то не было причины об этом

задуматься, а ведь так оно и есть. Хотя Матвею удаётся сочетать в себе всё: и Матвея, и Мотю-

Мотю, и, как оказывается, немца Рухмана. Роман как бы другими глазами смотрит на него в

профиль – а ведь он и в самом деле ещё тот. Даже нос чуть с горбинкой. Ой, да чего там говорить!

Его только в кино про войну и показывать. Просто в голову никогда такое не приходило.

– Герхард Рухман, – произносит Роман. – От этого имени так и хочется встать по стойке

«смирно», так и слышишь, будто кто-то кричит: «Хайль, Гитлер!»

– Во-во, наверное, потому-то в зоне у меня было прозвище «Фашист». Хотя, конечно, какой я

фашист? Знаешь, кому-то другому я не стал бы всё это выкладывать, – ещё раз повторяет Матвей,

– а ты меня поймёшь, потому что твоя судьба тоже не из гладких, тоже с ухабами.

И тут от кивка Матвея на его собственную судьбу удивление от этого неожиданного открытия и

вовсе исчезает, будто языком корова слизнула. И впрямь, чего в этой жизни только не бывает…

– А ведь теперь мне кое-что даже понятно, – говорит Роман, – мы ещё когда в школе учились,

то сидели как-то с Серёгой Макаровым и рассуждали, почему это ты тётю Катю как-то не по-русски

называешь. А теперь ясно.

– А вообще-то, если совсем честно, так я не совсем случайно тебе это рассказал. Я ведь

вправду хочу, чтобы на моей могиле «Герхард Рухман» написали. О том, кто я такой, знает только

Кэтрин. Ну, мне, в общем-то, всегда вроде бы хватало и этого. А вот когда с твоими беда

приключилась, то я призадумался: а если и с нами обоими вот так же что-нибудь стрясётся? Тут

третий, посторонний свидетель нужен. Так надёжнее. Поэтому не забудь, пожалуйста, моё

настоящее имя.

– Запомню, – обещает Роман.

Они едут домой. Роман снова за рулём по-немецки – что теперь уж совершенно очевидно –

отлаженного мотоцикла Матвея. Темно уже, приходится включить фару. У этого мотоцикла и свет,

как прожектор, ощупывает каждый камешек на дороге. Есть ли в Пылёвке хоть один человек,

который удостаивался чести ездить на мотоцикле Матвея? Сам Матвей сидит сзади, придерживая

мешок с сеном, накрывшим всю коляску. А в принципе, ну какая разница, кто в этой жизни кто: кто

русский, кто немец? Мало, что ли, живёт рядом с русскими других переименованных немцев, да и

не только немцев, конечно? Просто страна у нас такая (не поймёшь только, правильная или нет),

вот и всё.

Но почему Матвей живёт здесь, в Пылёвке, а не уезжает к своим немцам? Так, видимо потому,

что ему и здесь хорошо. Прижился, освоил своей жизнью именно ту судьбу, которая ему досталась.

*13

* * *

Картошка с мясом поджарена на ужин уже давно: Смугляна не думала, что сенокосчики будут

работать дотемна – уже и дети спят. Но теперь картошка, подогретая на плитке, струится вкусным

паром. Роман и Нина вяло делятся своими небольшими новостями. Излишне деликатный Штефан

сегодня, оказывается, не показывался – очевидно, чтобы не вызвать ни у кого каких-нибудь лишних

мыслей. Роман садится за стол, берёт ложку. Нина подходит, прислоняется своей смуглой щекой к

его щетинистой щеке.

– Ты весь в пыли. Пахнешь потом и сеном.

И от этих её слов весь сегодняшний день представляется вдруг душистым, ярким, насыщенным.

И впрямь, как густо и букетно пахло сегодня сеном: странно, что именно воспоминание даёт

полную силу этого запах. За работой было не до того. Конечно, как не пахнуть Роману сеном, если

он полдня ходил без майки с вилами в руках, а когда копнил, то на спину, на голову, на плечи

сыпались травинки и клочки щекочущего сена. Как хорошо, с удовольствием поработалось сегодня.

Теперь, в этот вечер – свежий и парной, как испечённый каравай, – плечи тлеют синим пламенем:

404

днём хотел чуть позагорать, да, кажется, сгорел. На спину сейчас накинута рубашка, так жаром от

тела рубашку будто в воздух подымает. Положишь ладонь на плечо, а она как мешок с углями. И в

сон влечёт так, что как бы тут и вовсе не клюнуть носом в горячую сковородку. Смугляна с улыбкой

наблюдает за его всё более и более сонной, усталой едой.

– Интересно, – говорит жена, – если бы Тоня не уехала, ты пошёл бы к ней сегодня?

Роман поднимает на неё вялый, удивлённый взгляд, который для Нины красноречивей слов –

да он что, железный или дурак?

Так ничего и не произнеся, уже половиной сознания увязнув во сне, Роман входит в спальню,

сбрасывает одежду, падает на тонко скрипнувшую деревом кровать. Смугляна заглядывает к нему

через какую-то пару минут, а он уже далеко во сне, как в каком-то глубоком колодце. Его

невероятная усталость и провальный сон вдруг поворачивают её мысли в одном странном

направлении. А ведь, возможно, это то, чего она долго ждала. Нина возвращается на кухню,

садится за стол. В доме тишина, слышно, как часы тоненькой секирой рубят время на секунды. Но

в спальне время ничто уже не сечёт – там оно сплошное, никем и ничем не считается. Смугляна

смотрит на циферблат – за полчаса Роман даже не шевельнулся. Спит он обычно очень крепко,

будто полностью уходя из этого мира. Бывает, она выходит в это время в ограду, сидит на крыльце,

а он даже не знает об этом. Однажды она уже это испытывала: вышла на веранду и просидела там

почти час, проверяя, зависит ли сон мужа от того, где она находится: в комнате, на веранде или

где-то ещё. Нет, ему всё равно. Значит, будет всё равно и тогда, когда она отойдёт от дома. Будет

всё равно, если отойдёт далеко. Будет всё равно, если она за это время сходит к Штефану в его

каморку и, наконец, поговорит с ним. Конечно, всё это рискованно, но надо ж когда-то решиться… А

удобней этого случая просто не будет.

Нина долго стоит на крыльце, продолжая слушать тишину. Из дома – ни звука. Она и Федьку

попыталась набутузить грудью до отвала – пусть всё высосет, лишь бы спал глубоко и спокойно.

Потом выходит за ограду. Идёт в сторону МТС, в глубине которой темнеет высокое строение

стрижки. По дороге останавливается, слушает ещё. Даже если, вдруг отчего-то проснувшись,

Роман выйдет сейчас на крыльцо, то она спокойно вернётся – «не спится мне чего-то, вот и гуляю

около дома». Глупо, конечно, так говорить, да он всё равно поверит, потому что никаких дурных

предположений у него просто не найдётся.

Ворота МТС открыты, никакого сторожа на проходной, в домике с висячим замком на двери,

почему-то нет. Дальше, левее гаражей и цехов, – стрижка и будка Штефана. Смугляна подходит к

ней, тихонько, интимно стучит. Штефан испуганно, с округлёнными карими глазами открывает

дверь, не сразу сообразив, что он в трусах. Мелькнув забавной ромашкой на заднице, прыгает на

постель и сидит, завернувшись в одеяло, как бедуин. Он просто в шоке от такого внезапного

визита, от такого открытия её. Нину же и саму трясёт волнением, но, осмотревшись в нутре тесного

жилища Штефана с закруглённым зелёным потолком, она вдруг чувствует себя здесь будто

укрытой от всей остальной своей жизни. И уж от одной этой тесной замкнутости чувствует

неодолимое, растворяющее притяжение к Штефану, как будто сами стены прижимают её к нему. Ей

даже кажется сейчас, что она любит его, и потому всё ей видится лёгким и возможным. Венгр

зажато, так и ничего не понимая, сидит на своем полосатом матрасе, брошенном на занозистые

доски. Нина подходит и без слов прижимается к нему. И он, рванувшись, будто от ожога, буквально

забивается в угол в своём одеяле. Через дружбу с Романом он переступить не может. Хотя есть и

ещё одно обстоятельство, которое тоже не забыть. Однажды, ещё в начале стрижки, он заходил в

магазин, чтобы купить сигареты, а выйдя оттуда, увидел пожилого поджарого человека, сидящего

на «Урале». Тот призывно махнул ему рукой, и Штефану пришлось подойти.

– Вот что, венгр, – спокойно и без предисловий сказал человек, – то, что ты дружишь с Романом

– это хорошо. Но я читаю далеко, и если ты дёрнешься в сторону его жены, то твои отрезанные

яйца я собственными руками повешу на твою зелёную будку. Там у тебя около дверей для этого

удобный гвоздик есть. Это я тебе так, на всякий случай, сообщаю.

Ошарашенный Штефан, кивнув в знак согласия, пошёл в магазин. Кто этот человек? Вот тебе и

кино вместе с Ниной – ясно же, что вся эта волна начинается оттуда. Но спорить, заверять или что-

либо доказывать тут почему-то не захотелось. Вернувшись на стрижку и подойдя к своей будке,

Штефан и в самом деле обнаружил гвоздь, вбитый на уровне глаз. Главное же то, что этот гвоздь,

новый и блестящий, вколочен вчера или сегодня. У Штефана похолодело внутри – человек,

говорящий действиями, не шутник. Во всяком случае, проверять это не хочется. Потом, когда уже

началась работа, Штефан, разговорившись с точильщиком Гришкой, молодым парнем с синими от

наколок пальцами, спросил того про странного человека. «Кто он такой, – пояснил Гришка, – знать

тебе совсем не обязательно. Знай только, что он у нас в авторитете. И, кстати, про этот твой

вопрос он тоже будет знать».

Смугляна грустно и даже обиженно сидит там, где только что сидел Штефан. А тот, сжав колени,

молчит в углу. Нина в недоумении. Ну чего он так её боится? Что, она страшная такая? Ну и ладно,

ей хватит и того, чтобы какое-то время просто побыть рядом с ним наедине.

405

К дому она подходит через два часа хоть и счастливая от искреннего, исповедального разговора

со Штефаном, но на подсекающихся ногах от страха перед мужем. Она загадывает, что если Роман

почему-то не спит и уже хватился её, то запираться она не станет – просто не найдёт для этого

сил. Она сознается во всём, и будь что будет. У неё даже слова готовы, которые можно говорить,

не задумываясь. Однако Роман спит всё в том же положении – в темноте он как большое тёплое

пятно, источающее ещё более сильный запах луга и сена, который чувствует Смугляна, осторожно,

как какой-то предмет, подкладывая себя рядом с ним. За эти два часа, заменившие ей полжизни,

муж, кажется, даже не шевельнулся. Спасибо и детям – не захныкали, не подвели. Главное же,

приятный внутренний вес, ощущаемый сейчас Ниной – это её новая обретённая тайна. Прежние её

тайны уже словно устарели, как газеты прошлого года, померкли и оттого потеряли смысл.

Странно, что даже тайна о ребёнке, рождённом от другого мужчины, стала привычной и совсем

простой. Обновление требуется всему. Нине ни в чём не хочется проигрывать мужу, пусть даже

она, как утверждает Роман, заражённая мужскими представлениями, ошибочно переживает

мужские чувства. Да, ей нравится наращивать свой внутренний вес – вес лжи (хотя Смугляна,

странным образом, чувствует собственную справедливость этой лжи). Ей кажется, что в её новом

приключении есть даже некая романтика. Именно романтика – ведь для чего-то же придумано это

слово. А романтика должна быть у каждого человека.

* * *

Серёга снится часто. Сны идут пластами, так, что каждый следующий кажется достоверней и

реальней ушедшего. Следующий сон, будто отменяя предыдущие, становится ещё правдивей.

Вот они с Серёгой снова сидят на кухне. В том, что Серёга жив, нет никаких сомнений.

– А ведь я считал тебя умершим, – говорит Роман.

– И ты хочешь сказать, что тебе меня не хватает? – усмехнувшись, спрашивает Серёга. – Ты,

чего доброго, ещё и сны про меня видишь?

Сознаваться в этом неловко. Не хочется открыто показывать, что Серёга значим для него так,

что даже во сны входит – в детстве-то они, напротив, демонстративно игнорировали друг друга,

опасаясь всяких дружеских признаний.

– Бывает, – всё же признаётся Роман, – и, главное, мне иногда кажется, будто ты продолжаешь

жить параллельно со мной, будто твои поступки следуют за моими или наоборот со мной

происходит то, что уже было у тебя. Ну да ладно про это. Чем ты занимаешься-то?

– Да вот купил недавно музыкальный центр и увлёкся электронной музыкой, – рассказывает

Серёга. – Правда, мама тут говорит, что всё это баловство. Жаль, что она не понимает этого

нового.

– Электронная музыка? – удивляется Роман. – Так она же неживая. Я тоже не очень понимаю

её. Инструментальная музыка вызывает чувства, а электронная удивляет, и только. А всё, что лишь

удивляет, тает потом как снег. Удивление – самое не долговечное из чувств…

Утром он лежит, вспоминая их долгий спор о музыке. Кажется, во сне с Серёгой и впрямь

происходят события, которые должны были бы происходить с ним в жизни, да не имеют для этого

возможности, потому что самой жизни нет. Во сне сами собой происходят беседы, которые

обязательно состоялись бы, останься Серёга жить. Иной раз во сне всё мешается до того, что там

они толком не разберут, кто из них на самом деле живёт, а кто – нет. Только во сне, они не хотят

этого уточнять… Главное же, что каждый из них живёт по-своему, всё время отстаивая своё. Так

вот, значит, для чего каждому человеку нужен друг. Он необходим для некого жизненного диалога,

для того, чтобы с ним можно было постоянно спорить, проясняя то или другое. И если такого

настоящего друга нет в реальности, то он проявляется во сне.

Один из сенокосных дней прерывается сильнейшей грозой, во время которой срабатывает

сигнализация. По инструкции подстанцию в этом случае требуется отключить. Роман идёт за

ограждение. Вода по шкафам и оборудованию льёт ручьями. Сейчас надо быть предельно

осторожным. Надев резиновые перчатки, Роман открывает нужную дверь, протягивает руку, чтобы

нажать кнопку отключения, и в это мгновение молния бьёт в ближний громоотвод. Кажется, будто

над каждым ухом бабахнуло по ружью. Ноги подсекаются сами собой. Не из-за страха, а именно

сами собой, на какую-то долю секунды опережая сам страх, как будто разряд молнии действует

непосредственно на ноги. Не понимая, как это случилось, Роман обнаруживает себя уже на

коленях. Молния была видна боковым зрением, и хорошо, что так, потому что полыхни она прямо,

то просто бы ослепила. Боковое же зрение фиксирует молнию как толстый огненный волосатый

столб. Лохматые пряди мелких разрядов пронизывающе входят в воздух, в пространство. Вот так

повезло! Одно дело видеть молнию далеко в небе, и другое – в пятнадцати метрах от себя! Вблизи

она совсем не похожа на небесную стрелку. В каком же яростном и непредсказуемом мире мы

живём! Сколько в нём неожиданной мощи!

В последний день сенокоса уже завершённый зарод обносят кольями с колючей проволокой.

Теперь работа завершена совсем, но Матвей, как обычно, берётся за литовку. Роман идёт по

406

кошенине к пшеничному полю. Уже за границей поля, задавив собой траву, колышется полоса

мощной, рослой пшеницы. Видимо, весной при посеве сеяльщик не успел поднять сошники, пока

трактор разворачивался на краю пашни, и засеянной оказалась полоса на лугу. Роман срывает

колоски, разминает их в ладонях, жуёт зёрна. Мягкое зерно с молочным живым вкусом легко

плющится зубами. Удивительно, что колосья, поднявшиеся на целике из травы, раза в два раза

сильнее колосков с поля. Наверное, при уборке полосу этой щедрой пшеницы пропустят, не

заметят. А может быть, и нет, ведь её желтизна очень ярко вплетена в зелень травы. Отец,

работавший комбайнером, наверняка бы её не оставил. Однажды он брал его ещё маленького на

поле, разрешая стоять рядом со штурвалом. Сколько пыли, сколько грохота было там! А ведь отец-

то работал и на этом поле тоже. Сколько же хлеба, сколько этого вкусного золота прошло через его

руки за долгие годы! Сколько людей накормил он своим хлебом… А погибли они с матерью оттого,

что зимой им не хватало тепла… Сынок же, умник, успел однажды упрекнуть его за то, что он, мол,

ворует электричество. Как простить теперь себе этот упрёк?! А ведь у них сейчас мог бы быть и

собственный сенокос. Только нет уже ни отца, ни матери. И друга лучшего нет. А жизнь идёт вот

такая яркая и настоящая. Вопрос лишь в том, живёт ли он сам-то настоящей жизнью, а не

находится ли на какой-то ложной, пустой параллели? Та ли это жизнь, которой он должен жить?

Роман слышит позади себя звонкое шуршание шагов по кошенине.

– А знаешь, Ромка, – вдруг говорит Матвей, называя его так, как называл ещё в детстве, – я

ведь по жизни-то такой дурак… Считай, почти всю жизнь видел из-за решётки. Даже детей себе не

сделал. Мы с Кэтрин за всю свою жизнь так и не поняли, кто из нас бесплодный: я или она. Кошу я

сейчас это сено и думаю: ну вот для кого я живу? Для коровы, что ли, чтобы она сыта была и

хорошо доилась? Жаль, что у меня нет собственных детей. Был бы, к примеру, сын, так мы бы с

ним вот так же, как с тобой, на сенокос ездили.

Роман почти испуганно оборачивается на него: как понять такое совпадение их мыслей?

Наверное, это очень неправильно, что люди очень часто не могут соединить свои одиночества. *14

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ

Новый идиллический момент

Осенние дожди нынче очень правильные – они выжидают конец сенокоса и начинаются после.

Сначала льют два дня сряду, потом день отдыхают, набираются сил, и, не дав земле и людям

опомниться, снова заряжают на двое суток без всяких перекуров и небесных окон. Люди невольно

прислушиваются к прогнозам по радио, отчего у многих возникает невольное подозрение, что

именно прогнозы-то и портят погоду. Радио обещает дождь – дождь, соответственно, и идёт. Чего

бы не пожалеть население советской страны? Почему бы не объявлять чего-нибудь получше? Там

что, враги – на этом радио?

С небесной мокротой дело доходит до того, что совхозные грузовики не могут подняться до

гаража по совсем пологому склону. С насыпи, по какому-то бестолковому распоряжению

подсыпанной глиной, они, лязгая крючьями бортов, кособоко, как жуки, соскальзывают на луг и так

же беспомощно буксуют уже по траве. За несколько дней колёсами, вращающимися, как точило,

все зелёные склоны оказываются не только исполосованными и стёртыми, но и превращены в

сплошное месиво. Зелёная сопка стала похожа на кусок оплывшего гудрона.

Сырость теперь всюду. Ворота перестают скрипеть, открываются мягко, а, закрываясь, словно

приклеиваются к столбу. Онон разбухает прямо на глазах, протока топит огороды крайних улиц, а

кое-где уже подступает к домам. Кажется, что уже из-за самого перенасыщения влагой воздух

мутный и далекие просторы затянуты бледным целлофаном.

Так же мутно и на душе Романа. Тони всё ещё нет.

– Какое сегодня число? – спрашивает Нина, грустно глядя на ещё более грустного мужа. –

Приезжала бы уж она скорее, что ли…

– Не пойму, ты что, смеёшься? – вскидывается он.

– Нет, не смеюсь. Мне тоже скучно от твоей скуки.

Когда разговор заходит о Тоне и Роман как-нибудь хорошо отзывается о ней, Смугляна, если у

неё хватает выдержки, согласно кивает головой, но случается и так, что её ядовитая ирония как

желчь проедает белую ткань смирения:

– Ах-ах, какая же хорошая она у тебя…

Роман демонстративно смолкает, и Нина клянёт себя за несдержанность. Обычно этим всё и

заканчивается, хотя бывает и хуже. Иногда Роман просто не может сдержаться от каких-нибудь

нелестных отзывов о Тоне, в основном, касающихся её прошлого.

– Плохое я вижу в ней и сам, – пытается он остановить жену, – но когда ты что-то специально

выискиваешь в ней, то и сама выглядишь не очень красиво. К тому же, это отравляет наши

отношения с тобой. Можно сказать, ругая её, ты портишь себя в моих глазах.

407

– Да как же я смею её ругать! – уже и вовсе заносит тогда Нину. – Она такая хорошая, такая

замечательная… Ягодка она наша…

Окончательно расплывшихся, расквашенных дорог единственный рейсовый «ПАЗик»

преодолеть не в силах. Связь с райцентром остаётся лишь по проводам, уныло висящим на

перекошенных столбах – такое впечатление, будто размокли и провода. Эта отрезанность больше

всего угнетает Нину. Ей тоже хочется куда-нибудь съездить. К тому же её настроение невольно

бередит и Штефан, который ввиду скорого отъезда целыми днями, не уставая, ностальгически

изнывает по своей Западной Украине.

– А я ничего этого не видела, – грустно говорит Смугляна после очередной картинки,

нарисованной им.

– А вот если поедите ко мне в гости, то всё увидите, – обещает и поддразнивает Штефан.

– Да уж, нам только и ездить, – усмехается Роман. – Как и куда вырвешься с подстанции?

– А можно я съезжу? – спрашивает вдруг Нина.

– Конечно, почему бы и нет? – улыбнувшись такой её шутке, отвечает Роман.

Однажды посовещавшись, они решают, что Нине пора устраиваться на работу в школу. Тем

более, что начало нового учебного года уже не за горами. Конечно, Федьке лишь три месяца, но

Роман легко справляется с ним. Тем более, что у Нины мало молока, и Федька почти с самого

рождения подкармливается смесями. А уж из бутылочки-то накормить его несложно.

За неделю до первого сентября Смугляна идёт узнать о работе в школе, и часа через два

возвращается вся сияющая.

– Хочешь, обрадую? – спрашивает она с порога.

– Нет, лучше не надо, – шутливо протестует Роман, предполагая, что она устроилась, и, значит,

теперь дети полностью на нём.

– Тоня приехала, – сообщает Смугляна.

Роман не находит, что ответить, не знает, как реагировать на глазах жены. Но та не обращает

никакого внимания на его замешательство.

– Она увидела меня из окна интерната, когда я подходила к школе, – продолжает Нина, – и

выбежала. Поговорили немного… А я устроилась. Мне сегодня надо ещё в пять часов на педсовет.

Вот так сразу с места и в карьер!

– Ты придёшь, наверное, поздно, – смущаясь, говорит Роман потом, когда она уходит на

педсовет, – приходите вместе с Тоней.

– Хорошо, – с улыбкой говорит Смугляна.

Приятно, что она соглашается так легко, а вот Тоня едва ли решится прийти.

Проводив жену, Роман хочет почитать, но Машка начинает донимать его разными вопросами, и

тогда он с удовольствием переключается на неё. Федька, сначала долго солидно посапывающий в

кроватке, просыпается и кричит. Перепеленав его, Роман идёт подогреть молочную смесь и видит в

окно, как Нина и Кармен, обе в одинаковых красных резиновых сапожках, какие продаются в

магазине, обсуждая что-то, поднимаются к дому. Романа на какое-то мгновение даже стопорит от

этого видения. Однако надо хотя бы внешне оставаться спокойным. Когда они войдут, он будет вот

так стоять и смотреть на бутылочку смеси, стоящую в кастрюльке с горячей водой. Однако же эту

намеренную зажатость просто рвёт изнутри радостью и торжеством. Машка, услышав шаги на

крыльце, бросается встречать к дверям. Первой, в тот момент, когда Роман непринуждённо

вытирает полотенцем бутылочку со смесью, входит Кармен. Нина, кажется, специально

задерживается на веранде, чтобы дать им встретиться. Машка, с удивлением взглянув на гостью,

прошмыгивает под её рукой на веранду к матери.

– Ну, наконец-то, – говорит Роман, обнимая Тоню прямо с бутылочкой в руке, мгновенно

распахиваясь ей душой, но настороженно поглядывая на дверь.

Тоня тоже оглядывается и отстраняется от него. Машка за руку втаскивает Смугляну в комнату.

– Садись, – приглашает Нина гостью за стол, присаживаясь и сама. – Мы сегодня устали, –

продолжает она, повернувшись к мужу, – поухаживай за нами.

Роман даже теряется от такого её доброго, чуть смешливого тона.

– Давай-давай, – тихо засмеявшись, подзадоривает и Кармен, одобряя эту игру.

Роман наливает им чай, намазывает масло на хлеб, а они, забавляясь, делаются игриво-

капризными, просят то одно, то другое, пошучивая над его неловкостью, которая удивительна и

ему самому.

– Ой, а почему мне так тонко намазал? – упрекает Нина.

– А почему мне так толсто? – морщит носик Тоня.

– Так, может быть, вам кусками поменяться? – предлагает Роман.

– Нет, – говорит Кармен, – нам лучше заново всё перемазать.

– Правильно, – соглашается Смугляна.

– Ну, тогда с удовольствием перемажу, – соглашается он.

Это их лёгкое издевательство, их шутливая, дружная оппозиция делает его счастливым. Как

хорошо, когда между ними хотя бы такое, чуть наигранное согласие.

408

После чая Смугляна берётся гладить пелёнки и распашонки. Федька, снова проснувшись,

кричит, и обе женщины идут к нему. Нина как бы немного напоказ перед Тоней, прикладывает

ребёнка к груди. Но та почему-то смотрит больше с пониманием, чем с завистью.

– Ну ладно, одна кормит ребенка, – заглянув в спальную, намеренно строго выговаривает

Роман, – а другая чего стоит? Кто гладить-то будет?

Тоня, засмеявшись над таким распорядителем, идёт в большую комнату к белью.

– Какое всё маленькое, – улыбнувшись, говорит она Роману, показывая одну из рубашек.

Роман каким-то чутьем понимает, что сейчас ему лучше не оставаться с Кармен наедине. Им

вообще лучше сейчас не находиться порознь. Он возвращается к Нине.

– Пойдём в комнату, – просит он.

– Ой, ну зачем ты заставил её гладить? – упрекает Смугляна.

– А что здесь такого?

– Да неловко как-то…

– Наоборот очень даже ловко.

Женщины продолжают обсуждать прошедший педсовет, посмеиваясь над молодым директором

Порошковым, ляпнувшим там что-то двусмысленное. Роман же, слушая их, наполняется ещё

большим миром и благостью. Как хорошо, что теперь у женщин есть нечто общее, сближающее их.

Может быть, вот так-то их трёхсторонняя ситуация и укрепится.

Тоня, кстати, передаёт о Порошкове последнюю новость, которую она и сама узнала лишь

вчера, на другой день после приезда из Читы. Всё это произошло в пятницу, за три дня до

педсовета.

Видимо, ввиду приближающегося нового учебного года, когда всем хочется работать очень

хорошо, так же, как всем ученикам хочется очень чисто и аккуратно писать в новых, только что

начатых тетрадках, Порошков, заявившись к Лене Арбузовой, решительно заявил, что к её мужу,

позорящему весь «пе-да-го-ги-чес-кий» коллектив, надо, в конце концов, применить «кар-ди-наль-

ные» меры. Что ж, пожалуйста – применяй. Сейчас как раз самый момент – Арбузов только что,

десять минут назад, впервые за три дня, пошёл к Ольге Борисовне. Лена его отпустила.

Порошкова потрясает смирение Лены, с которым она сидит и кормит с ложечки их,

арбузовского, ребёнка. Резко стартанув, клокочущий гневом, директор мчится к Ольге Борисовне, и

так же, как в прошлый раз, барабанит в дверь. Понятно, что ему не открывают и теперь. Тогда

Порошков на весь подъезд взывает к совести своих учителей, называя их официально по имени

отчеству.

– Ольга Борисовна, Виктор Николаевич! – кричит он. – Откройте! Я знаю, что вы там и даже

прекрасно знаю, чем вы там занимаетесь!

Квартира Ольги Борисовны точно такая же, как и у Тони. Она даже в том же доме, только в

соседнем подъезде. На первом этаже открывается дверь, и соседка с больной, перетянутой

платком головой, вежливо, как только может, спрашивает у директора:

– Чего это вы там опять разорались?

– Тише! – громко успокаивает её распалённый справедливостью Порошков, – у нас тут важное

дело! – Он тут же поворачивается к двери: Ольга Борисовна!

И тут-то Арбузов портит сценарий скандала, сложившийся ещё в прошлый раз. Он

приоткрывает дверь и молча бьёт кулаком прямо в толстые директорские губы. Порошок отъезжает

к перилам, а Виктор спокойно закрывает дверь на укреплённый после прошлого раза засов.

Облизывая кровь и потрясая очумелой головой, директор лишь теперь осознаёт всю нелепость

своих действий. Поэтому он больше уже не кричит, а спокойно, правда, оступаясь через одну

ступеньку, спускается по лестнице, делая вид, что ничего он тут не видел, не слышал, да и сам не

кричал, что губы у него ещё не толще, чем обычно, зубы совсем не болят, а соседка с большим

бантом из зимнего шарфа на голове, наверняка, ничего не поняла.

Однако у соседки хоть и больная, но своя голова. И в этой голове всё по-своему, так что ей-то

как раз всё понятно.

По селу потом расползаются шепотки. Арбузова кое-кто даже совершенно нелогично одобряет,

а школьники, которые в эти дни морально готовятся к занятиям, демонстрируют друг другу на

улице то, как ловко нокаутировал физрук Порошкова, почему-то ничуть не сочувствуя директору

своей школы, в которую они на днях отправятся с букетами георгинов. У пацанов, само собой,

появляется предположение, что их физрук – боксёр, причём, конечно же, боксёр первого разряда,

так что его следует уважать и на физре быть потише.

Лена Арбузова, не выдержав этой новой волны пересудов, собирает детей, договаривается с

машиной и на второй день после «кар-ди-наль-ных» действий Порошкова уезжает к родителям.

Работы с утюгом не много, и Кармен, быстро управившись, выдёргивает вилку из розетки.

Смугляна относит накормленного Федьку в кроватку, приспосабливает над ним пластмассовые

разноцветные погремушки на резинке, которые он может доставать ручками. Тоня, с улыбкой

пройдясь по комнате, осматривает стены, проверяет, как выглядят обои, которые они наклеили с

Романом и, присаживаясь на диван, вдруг охает, схватившись за поясницу.

409

– Что-то живот болит, – поясняет она и тут же, заметив внимательный взгляд Романа, шёпотом

добавляет, – кажется, я беременна.

Её взгляд буквально цепляется за Романа, она напряжённо ждёт его реакции. Роман, пройдясь

по комнате, останавливается спиной к ней. Он специально чуть затягивает паузу и потом

оглядывается с улыбкой.

– Ты думала, я испугаюсь? – говорит он. – Но это здорово! Я этому рад. Давай скажем Нине.

Сегодня Роману кажется, что их тройной союз устанавливается крепко и надолго.

– Лучше пока не надо, – просит Кармен. – Слишком много всего за один раз.

– Слушай-ка, Роман, – говорит Нина, возвращаясь из спальни, – мы ведь совсем забыли про

молоко. Машку-то надо поить да укладывать уже. Съезди к Матвеевым, возьми, если можно,

парного.

Роман выкатывает мотоцикл и едет, опасаясь засесть в грязи. На всякий случай берёт поближе

к МТС, где в последние дни дорогу пытались подсыпать чем-то менее скользким, чем глина. Из

ворот мастерских выходит Арбузов, главный герой только что услышанной новости. Что ж, его

можно подвезти хотя бы уже для того, чтобы он придавил собой заднее пробуксовывающее

колесо.

– Ну, а у тебя-то как дела? – спрашивает Арбузов, подразумевая, что у них схожая личная

проблема, только вот о его-то делах и так известно всем.

– Да всё нормально, – отвечает Роман. – Тоня как раз гостит сейчас у нас.

– Представляю! У вас там, наверное, дым коромыслом! – хохочет Виктор.

– Да вроде без дыма пока. Сидят, сплетничают о чём-то. Только что твои косточки перемыли.

– Ой, а у меня-то что творится! – кричит Арбузов опять-таки на всю округу. – Ездил вчера, хотел

Лену вернуть, так её родичи выперли меня, даже слушать не стали. Не знаю, что и делать! Довели

меня до того, что мне уже вообще никого не надо. Надоели обе, рвут в разные стороны. И Лена

надоела, и Ольга со своим брюхом… Так бы взял и пнул по нему, чтоб ничего не было…

– Да ты чего несёшь-то!? – говорит Роман, затормозив посреди дороги и даже заглушив

двигатель.

– А ну их к чёрту! – ещё громче, почти обвинительно орёт Арбузов. – Ольга беременна, а

ревнует, как не знаю кто! Я при ней о своих детях даже пикнуть не могу. Она и к ним ревнует. Дуры

и дуры! И, главное, чем дальше – тем хуже. Убегать надо отсюда. С Порошком мы уж теперь не

сработаемся. Да и вообще, как бы меня за такое поведение по тридцать третьей не шуранули.

– За какое «такое поведение»? – с раздражением спрашивает Роман. – Выходит, ты и сам на

свои поступки смотришь как на пакость? Статьи боишься!? Салага!

Эх, навтыкать бы этому прославленному «боксёру»! Роман заводит мотоцикл, с пробуксовкой

трогается с места. Дальше едут молча. Арбузов притих, как мышь, кажется, даже весить меньше

стал – колесо плохо давит. Очевидно, что его треугольник разрешается по обычному, банальному и

пошлому сценарию: все ругаются, дёргаются, разлетаются в разные стороны. Всё это потому, что

каждый из них не способен на глубокое понимание. Только бы у себя не допустить ничего

похожего.

Через двадцать минут Роман возвращается домой с тёплой трёхлитровой стеклянкой парного

молока. Машку поят и укладывают спать, хотя она ещё немного куражится – ей хочется поиграть с

тётей гостьей. И как только она оказывается в постельке, Тоня поднимается, чтобы идти домой.

Роману нужно её проводить. Он входит в спальню к Нине, где она что-то шепчет дочке, насупленно

выглядывающей из-под одеяла, стараясь её успокоить, целует обеих.

– Когда мне вернуться?

– В два часа, как обычно, ну, можешь и в три, – почему-то более щедро разрешает она сегодня.

– Вернусь в два. Только ты ложись, не волнуйся.

– Постараюсь.

Смугляна выходит на кухню вместе с ним.

– До свидания, – неловко говорит Кармен, ожидающая у порога, – спасибо за гостеприимство.

– До свидания, – отвечает Нина, взяв её за руку.

Роман и Тоня выходят за калитку. Сегодня впервые нет обычной тяжести ухода. Наверное,

потому что сегодня нет перехода из одного мира в другой. Сегодня все они в одном, общем мире.

– Днём нас увидела в школе Анна Прокопьевна, наша завуч, – рассказывает Кармен по пути, –

потом отвела меня в сторонку и шепчет: вот правильно, мол, я слухам-то не верила. Ведь все

болтали, будто ты у неё мужика отбила, пока она ездила. А вы разговариваете, как сёстры…

– Ох, и изводите же вы общественное мнение, – засмеявшись, говорит Роман. – Ну, а как вы

встретились сегодня?

– Знаешь, она меня сегодня просто удивила. Сначала спросила о том, когда я приехала, а потом

говорит: «Что же ты так? Уже два дня здесь, а не приходишь?» У меня будто камень с души упал.

Сколько я уж передумала обо всём. Пока была в Чите, мне и вериться-то во всё это перестало. А

тут вот оно как. Что на неё подействовало, не знаю. А пока ты за молоком ездил, мы, наконец,

410

поговорили обо всём откровенно. Она сказала, что пусть останется всё как есть. Я тогда и про

беременность ей рассказала. Она и этого, вроде не испугалась… Странные вы все-таки люди…

– Но теперь и ты вместе с нами, – говорит Роман, испытывая щемящую радость в душе.

– Скажи честно, – просит Тоня, – а ведь моего ребенка ты будешь меньше любить?

– Это ещё почему? Рожай на здоровье. Или ты чего-то боишься?

– Молвы боюсь. Скажут – нарожала от разных.

– Ну а как иначе? Если женщина выходит замуж за второго мужчину, то разве она рожает от

первого?

– Но я же не замужем…

– А я тебе кто? Просто ты моя незаконная жена. Но нам-то какая разница: законная или нет?

– Ладно, убедил, – на ходу прильнув к нему, уже за пределами видимости дома, шепчет Кармен.

Сегодня ей почему-то нездоровится. Дома она сразу отыскивает градусник – температура под

тридцать восемь. Роман укладывает её в постель, а потом, разговаривая и гладя по руке, сидит до

двух часов около кровати.

Настроение, когда он уходит домой, остаётся приподнятым. За Тоню можно не волноваться: её

высокая температура продержится не более, чем до утра. Сегодня и спать не хочется, усталости

нет. Уже поднявшись на крыльцо своего дома, оглядывается на село, мерцающее редкими

огоньками. В темноте они похожи на созвездия, и лишь величина огоньков отличает их от звезд, от

огней небесных деревень. Кажется, он видит эту красоту в первый раз. Раньше было не до того.

Смугляна ещё не спит, хотя уже в постели. Оказывается, только что прилегла. В отсутствии

мужа ей приходит в голову – не сходить ли в будку Штефана? Но это почему-то кажется

невозможным. Казалось бы, напротив, – иди в отместку прямо сейчас, легче будет. Но не

получается. Переживая одно, трудно впустить в душу другое. К Штефану она пойдёт лишь тогда,

когда отношения с мужем станут хотя бы нейтральны.

Роман пристраивается рядом, осторожно гладит её по голове, целует в затылок и чуть

отстраняется, чтобы удобней заснуть. Но Нина вдруг начинает плакать.

– Ты даже обнять меня не хочешь – я тебе не нужна.

– Ну что ты! Я думал, тебе не очень приятно… Сразу после того, как я вернулся… Если всё

нормально, то дай, обниму покрепче. Какие у тебя ноги холодные, сейчас своими согрею.

Смугляна быстро успокаивается. Ничего неприятного в его прикосновениях нет. Всякий раз,

когда он уходит к Тоне, ей тоже хочется всего. Сама воображаемая картина того, что может

происходить сейчас в той, уже знакомой ей квартире, лишь заводит её. И потом, когда Роман

возвращается, она уже просто жаждет его ласки. Вероятно, от этого он кажется в такие минуты

более притягательным как мужчина. Тем более что как раз в такие-то моменты он ласковей всего.

Конечно, не очень-то приятно осознавать, что эту ласку он приносит от другой женщины, но ведь

его хочется отстоять, вернуть себе. А после близости с ним, ревность исчезает совсем. Нину

удивляет, что от Тони он приходит не усталым и измочаленным, как ей того злорадно хочется, а

энергичным, бодрым, оживлённым.

– О чём вы сегодня говорили? – по привычке спрашивает она.

– Да, вроде бы, ни о чём новом, – вспоминая, отвечает Роман. – Ты сегодня и сама много всего

слышала.

– Я заметила, с каким умилением смотрит она на детей, – тихо говорит Нина. – Я знаю это

состояние. Когда я была беременной, во мне была какая-то постоянная радость. Мне даже

казалось, будто сами мои глаза излучают свет. Такое же и в ней. Я её от этого даже как-то ближе,

что ли, чувствую. Я не хочу ничего менять. Пусть всё остаётся так. Только вот. . Конечно, говоришь-

то ты искренне о том, что относишься к нам одинаково, а вдруг всё станет иначе? Ты не хочешь

обманывать, я знаю, но вдруг ты просто изменишься…

– Не изменюсь. Мои отношения уже устоялись. Верь мне, и всё будет хорошо.

«А ведь она просто святая, – думает Роман, засыпая. – Разве смогла бы, например, Ирэн

принять всё то, что принимает она? Любить, быть верной и всё принимать – так может не каждая».

ГЛАВА ШЕСТИДЕСЯТАЯ

Увидеть море

У Штефана заканчивается, наконец, и работа, как бы сторожа. Вечером этого последнего дня он

переселяется к Мерцаловым, то есть, просто приходит к ним со своим каким-то «городским»,

синим, изрядно потёртым рюкзаком. На переселении настаивает Роман – ну чего торчать ему в

этой убогой будке? Штефан ждёт, что окончательный расчёт в кассе совхоза будет сначала через

три дня, как ему обещали, потом через четыре, а потом уже просто ждёт. Он, правда, вроде бы, и

не спешит, наслаждаясь спокойными днями теперь уж точно без всяких забот, ностальгически

поглядывая с крыльца, кажется, не только на село, но и на всю свою краткую жизнь в Пылёвке.

411

– А всё-таки, я сюда ещё приеду, – говорит он свою уже привычную фразу однажды вечером, –

хочу себя забайкальской зимой испытать.

– Вряд ли ты вернёшься, – не верит Роман, – попадёшь в другую обстановку и забудешь всё,

что было здесь. Всё это просто станет прошлым. Забудешь хотя бы потому, что тебе придётся

зарабатывать деньги на билет. Устроишься вот так же куда-нибудь, и новая жизнь тебя так же

засосёт.

– Нет, теперь, как только я приеду, мать сразу даст мне две тысячи на обратную дорогу.

Скрывая усмешку, Роман смотрит в сторону: о собственной толстой сберкнижке Штефан

почему-то уже не говорит. В преддверии отъезда он заражён «синдромом дембеля» – то и дело

перекладывает и просматривает вещи из рюкзака. Так вот зачем, спрашивается, везти с собой

приработанную, отрегулированную стригальную машинку, если намерен вернуться? Так что

улетишь ты, кудрявый соколик, навсегда.

Вечерами Штефан подолгу читает своего Мопассана, лёжа на диване в комнате, а Смугляна,

уложив ребятишек, сидит там же с учебниками. Роман ложится раньше, пытаясь вернуться к

прежнему ритму: хорошо высыпаться, а на рассвете делать зарядку и пробежку.

Их самая частая гостья теперь – Рита, с которой Штефан по полдня выясняет отношения, сидя

на крыльце. Она уговаривает его никуда не дёргаться, а просто остаться с ней. Штефан не сдаётся,

хотя иногда уступая, уходит к ней ночевать. Уходя, он виновато и понуро прощается с

Мерцаловыми, а утром входит в дом непримиримым и с такой гордо поднятой головой, будто

возрождённый Феникс.

В начале новой недели Роман получает по телефону распоряжение из Обуховска: завтра же

ехать в управление сетей на медкомиссию.

– А как быть с подстанцией? – спрашивает Роман Матвейчика, звонившего по устройству

специальной связи.

Игорь Александрович с минуту что-то соображает, что-то бормочет про себя и, наконец,

распоряжается: бросай подстанцию и едь! Всю ответственность он берёт на себя, потому что если

его подчинённые не пройдут медкомиссию, то директор электросетей его просто разорвёт.

Ну и ну! Боишься оставить подстанцию на час, а тут запросто можно уехать минимум на трое

суток. А если вдруг всё же – отключение? Матвейчик поясняет: тогда в Пылёвку, в этот день или на

другой, приедет на «колуне» специальная бригада – ничего, совхоз подождёт и потерпит.

– Что же мне делать? – растерянно спрашивает Штефан, узнав о том, что хозяин уезжает не на

одну ночь. – Я поживу пока в своей будке.

– Да ладно тебе, оставайся, – нерешительно говорит Роман.

– Но это как-то неудобно…

– Ну, как знаешь… – тоже уже соглашается Роман, подумав, что здесь он, пожалуй, и в самом

деле, прав. Этого Пылёвка и вовсе не поймёт.

В тот же вечер Штефан отыскивает в селе деда Костю, с которым они ещё недавно посменно

дежурили, и забирает ключи от уже не жилой будки.

Спать Роман ложится раньше обычного, чтобы утром легче подняться. Уже совсем поздно

ночью он слышит сквозь сон, как кто-то так яростно тарабанит в запертую дверь веранды, что в

рассохшихся рамах дребезжат стёкла. Потом слышится приглушённое объяснение Нины, что

Штефана здесь нет, что он неизвестно где. Конечно, это снова Рита. Штефан сам просил Нину

говорить Рите, в таких случаях, что его здесь нет. Раза два Риту уже удавалось обмануть, но

сегодня она от чего-то прёт напролом. Прорвав заслон Нины, она врывается, наконец, в комнату, и

там начинается громкая ссора со Штефаном. Ну, это уже не ново. Надо просто перевернуться на

другой бок и спать дальше. В спальню входит Нина и как-то неуклюже, словно для того, чтобы

специально его разбудить, пристраивается рядом.

– Рита явилась, – возбуждённым шепотом сообщает она, вскинувшемуся мужу – ну, просто

комедия. Опять разбираются.

– Пусть разбираются… – сонно бормочет Роман. – Тебе-то что… Не мешай, пусть сами. Только

бы ребятишек не разбудили. Скажи им, чтобы на крыльцо вышли. Чего в доме-то орать?

– Она шнурок от куртки найти не может.

– Какой ещё шнурок?

– Да эта дурочка шнурок из куртки выдернула, повеситься хотела, а Штефан отобрал и куда-то

спрятал.

– Повеситься? – просыпаясь, спрашивает Роман. – Они что там, совсем того?

– Ну, не знаю…

– Короче, скажи: пусть шагают на улицу вместе со своими шнурками, и если им надо, то

вешаются там над крыльцом. Хоть оба… Только тихо.

И тут же он снова уходит в сон, даже не поняв, осталась Смугляна рядом или вернулась к

раскалённым гостям.

412

Штефан, упёршись в этот раз принципиально, остаётся на своём диване, и рано утром выходит

из дома вслед за Романом. Роман идёт на остановку, Штефан в свою автомобильную будку,

которая никогда и никуда уже не поедет.

Отойдя от дома, Роман оглядывается на подстанцию – ну, прямо перекреститься хочется, чтобы

она не отключилась за эти дни.

* * *

Возвращается он на третий день вечером, попросив водителя тормознуть там же, где автобус

когда-то останавливался, привезя Гуляндам Салиховну. Прямо с дороги Роман видит на крыльце

Штефана и Нину, которые возятся там с детьми. Ну прям, готовая семейная идиллия, лишние в

которой не нужны. Крыльца в четыре ступеньки вполне хватает, чтобы на нём живописно

уместилось всё его семейство, вместе с экзотичным венгром.

Роман подходит к дому и навстречу ему выбегает Мангыр, снова сорвавшийся с привязи.

Подходит он как-то косо приседая и виляя, кажется, не хвостом, а всем телом. Пёс изо всех сил

старается произвести на хозяина хорошее впечатление, вымолить прощение за своевольство.

Потом сам же бежит к будке, где валяется цепь с пропахшим псиной ошейником и сам же

подставляет голову. Роман накидывает ошейник, чуть потуже его затянув, и Мангыр, похоже, даже

благодарен за это: всё, теперь его жизнь снова определена, всяких сомнений, присущих свободе,

нет.

Роман здоровается за руку со Штефаном и вдруг чувствует, что и в том есть нечто похожее на

виляние Мангыра. Хвоста у Штефана, конечно, нет, вилять нечем, но уже в самом его тоне

чувствуется какая-то зависимость с приседанием. Штефан сразу сообщает, что полный расчет в

кассе получен им ещё позавчера и что, собственно, всё остальное время он просто ждёт Романа,

чтобы проститься с ним и отметить отъезд. Для этого мероприятия уже всё закуплено и

приготовлено.

Роману, оголодавшему и уставшему от мотаний по станциям, от дремоты в жёстких креслах,

больше нравится известие о хорошем столе. Он радостно хлопает Штефана по плечу, целует в

щёку какую-то отстранённую, несмотря на трёхдневную разлуку, жену, стоит немного перед

коляской с Федькой, дав подержаться ему за свой палец: «Ну что, Федька, давай поздороваемся».

Для Машки приготовлен подарок, купленный в Обуховске – набор алюминиевой крошечной посуды

– всякие там кастрюльки и тарелочки, так необходимые ей для её «дома», устроенного в уголке за

досками.

В доме у порога стоит плотно набитый рюкзак Штефана, а рядом небольшой чемодан Нины.

Странно… Видимо, Штефан тут так разжился, что его вещи не вошли в рюкзак, и Смугляна

подарила ему свой чемодан.

– И ты куда-то навострилась? – шутливо спрашивает он жену, вошедшую следом.

– Ну да, – вдруг тихо и кротко отвечает она.

– Что значит «ну да»?

– Я тоже хочу. Ну, помнишь, мы договаривались с тобой, что я могу куда-нибудь поехать. Так вот

Штефан пригласил меня с собой…

Роман плюхается на стул около накрытого стола с бутылкой неизменного «Агдама», но уже не

чувствуя никакого голода. Ничего себе! Как это можно было принять всерьёз один их дальний,

почти случайный разговор? Ловко они напланировали тут без него…

– Но у тебя же скоро начнутся занятия в школе! – в растерянности говорит Роман.

– Я уже договорилась с Порошковым. Меня на некоторое время подменят. Я приступлю к

работе чуть-чуть позже.

– Надо же! С Порошковым она договорилась! А со мной договариваться не надо? А с ребёнком?

Ему ведь всего три месяца!

– Но ты же отпускал меня в школу. Ты с ним справишься. Тем более что теперь он уже

полностью отказался от груди.

– Когда же это он успел отказаться? За эти три дня? Ты что, специально его отбиваешь?! Я

смотрю, ты ловко всё предусмотрела. А я вот не согласен. И не хочу отпускать тебя со Штефаном.

– Но мы ж договорились!? Ты обещал. Ты снова увиливаешь, – обличительно наступает Нина.

– Ну ладно, я, в конце концов, могу согласиться, чтобы ты куда-то поехала. Но только не с ним.

– Почему?

– А я не доверяю ему.

– Не доверяешь?! Да как ты можешь!? – почему-то оскорблено за Штефана восклицает

Смугляна. – А какое мнение о нём у тебя было раньше? Вот как быстро ты меняешь свои взгляды!

– Давай оставим в покое мои взгляды, но ты-то почему хочешь ехать именно с ним?

– Потому что я уже настроилась. Я так давно мечтала о поездке! Я уже не могу отказаться…

– Хорошо – поедешь. Но только не с ним. Завтра в профкоме совхоза я узнаю о туристических

путёвках. Ехать по путёвке куда удобней. А дикарём, да ещё со Штефаном, который постоянно

413

попадет в какие-нибудь приключения, ты только намучишься. Вспомни хотя бы все эти очереди в

кассах. А по путёвке всё будет заказано и организовано.

– А я, может быть, намучиться хочу!

– Тебе нравиться говорить глупости?

– Ты специально хитришь, чтобы удержать меня. А я уже не могу в этой клетке. Штефан уедет, а

потом выясниться, что с путёвкой ничего не выходит. И я никогда никуда не съезжу. Вот к чему ты

подводишь. Я знаю – ты хочешь, чтобы я никогда ничего не видела.

– Если не выйдет с путёвкой, значит, поедешь к своей тётке в Казань. Ты же хотела посмотреть,

как живут татары.

– Но я хочу увидеть море! Я никогда его не видела и никогда в жизни, наверное, не увижу!

Штефан обещал мне его показать.

– О, да это уже попахивает романтикой! Хорошее турне вы придумали. Ловко спелись тут без

меня!

– Да при чём тут «спелись»!? Я просто никогда не видела моря! Ты понимаешь?!

– Я тоже никогда не видел моря! – уже жёстче говорит Роман. – Зато я видел Байкал. Думаю,

что людей, которые видели Байкал, куда меньше, чем тех, кто видел какое-нибудь море. В общем,

со Штефаном, повторяю, ты не поедешь.

Нина убегает в комнату, бросается на диван и просто истерически ревёт. Наверняка, для того,

чтобы Штефану на крыльце было слышно. Машка прибегает в дом, подходит к матери и начинает

её утешать, гладя по чёрным волосам.

Рёв продолжается долго, как-то на одной ноте. Роман всё это время сидит перед накрытым

столом, не зная – есть или не есть. А ведь, если подумать, то понять её можно. Вот съездил он

сейчас в свою краткую командировку, развеялся немного, а она всё тут и тут. Ну, бывает она на

своих сессиях, так много ли чего там видит? Там ведь одна дорога: общежитие – институт. Здесь

же, на этой заброшенной подстанции она живёт только из-за него. Конечно, и он тоже неизменно

здесь, но у него-то уж судьба такова. А она почему должна страдать?

– Да ладно, если уж тебе невтерпеж, – говорит Роман, – дуй хоть на все четыре стороны! И с

кем хочешь – хоть со всей деревней сразу и со всеми венграми, которых только встретишь.

Рёв выключается, как лампочка – был яркий свет и вот уже темнота. Смугляна, вскочив с

дивана, несётся к нему, прыгает от радости, чмокает в обе щёки. Стараясь скорее замять

неприятный момент и этим как бы закрепить решение мужа, тут же перекидывает со стола на

плитку остывшую сковородку с тушёной капустой и мясом.

– Кстати, – говорит она уже на другом почти совершенно обыденном и миролюбивом регистре, –

мы ведь все эти дни сидим без молока. Может быть, пока всё разогревается, ты съездишь к

Матвеевым?

Вот те на! На столе всё уже стоит, ароматы разные витают, а из-за стола надо выходить. Но с

другой стороны – лучше уж сразу съездить. Потом и вовсе будет неохота. Вздохнув, Роман выходит

на крыльцо, сбегает мимо Штефана. Потом выкатывает мотоцикл из гаража, и опять же не глядя на

гостя, выезжает в ворота. Почему-то теперь со Штефаном трудно говорить. А на душе от всей этой

не нормальной ситуации, так паршиво…

Катерина как раз процеживает парное пахучее молоко – налитые до верха банки стоят с

шапками пены. Матвей сидит с газетой в очень не естественных для него очках, читая что-то вслух.

– Ну и как съездил? – спрашивает он, глядя поверх очков.

– Да всё нормально – здоровье, хоть в космос запускай. Всё боялся, как бы подстанция не

отключилась.

– Да уж из Обуховска трубы АВМ не видно. Квартирант-то ваш ещё не уехал?

– Завтра поедет. И Нина тоже собирается…

– Куда?! – спрашивает Катерина.

И этот её простой вопрос, заряжённый густым любопытством, вдруг заставляет Романа увидеть

всю эту ситуацию с другой стороны.

– С ним что ли?! – уже и вовсе изумляется Катерина, так и не дождавшись ответа.

– С ним, – смутившись, уже совсем потерянно кивает Роман. – Хочет на море поглядеть.

– И ты отпускаешь?! – вдруг резко, как никогда не бывало до этого, говорит Матвей, бросив очки

куда-то между посуды. – Да у тебя с башкой-то всё нормально?!

Конечно, Матвеевы знают об его амурных делах с Тоней, но если молчат, значит, как-то по-

своему принимают их. Эта же последняя новость в их головах видно не укладывается – значит, тут

и впрямь что-то не то. Роман смотрит в их изумлённые лица и вдруг начинает трезветь от той

глупости, которую только что сделал.

Возвращаясь домой, он не знает, как теперь всё и повернуть. Жаль радость и хорошее

настроение жены, которые придётся испортить. Конечно, упрёков в изменчивости мнений тут не

миновать, да что делать, если решение в данном случае не продуманное? Сделать глупость – это

плохо, но не исправить её – ещё хуже.

414

Штефан по-прежнему сидит на крыльце чистит свои туфли, распространяя запах гуталина.

Рядом красуются уже надраенные туфли Нины на высоком каблуке. Можно подумать, что он всё

время вот так и сидел, как будто Смугляна не выскакивала уже десять раз на крыльцо, не

делилась радостью.

Машка ходит по ограде с новой игрушечной кастрюлькой, Федька, тут же на вольном воздухе

посапывает в коляске, накрытой куском тюля с крупными, прозрачными цветками. А как говорить

теперь со Штефаном? У него-то хоть какое мнение на этот насчёт? Всё так же молча пройдя мимо

него с банкой молока, Роман входит в дом, во вкусные запахи на кухне. Сияющая жена поправляет

что-то в своём чемоданчике. Увидев его, смущённо и поспешно прикрывает крышку.

– Знаешь, Нина, а я передумал, – сообщает Роман, присев перед ней на корточки.

– Как это передумал?! Да ты что! – вдруг сходу, словно подготовлено и истерично, на той же

отстроенной ноте, кричит она. – Ты же только что согласился! Это Матвей тебе чего-то наплёл!

Зачем я только отправила тебя за этим молоком – и так бы обошлись! Почему ты вечно слушаешь

этого уголовника?!

– Чего, чего? – изумлённо спрашивает Роман. – Как ты сказала?

– А что не правда?! Он что, не уголовник?! Ездит на своём мотоцикле, всё село запугивает! А ты

связался с ним. А ещё коммунист!

– В общем, так – сейчас же взяла и заглохла! – говорит Роман. – Не буду ничего тебе объяснять,

но ты вспомни, хотя бы то, чьим молоком детей кормишь, да и сама им же свой чай белишь… В

общем, не поедешь, и всё.

Смугляна совершает такой же истеричный бросок в комнату, только падает теперь мимо дивана

на пол, застланный паласом, и снова рыдает изо всей мочи. Вероятно, валяние на полу должно

выражать более сильную степень её отчаяния и обиды.

– Прекрати орать! – теперь уже жёстко требует Роман, сев на диван и склонившись над ней. –

Не пугай ребятишек.

– Замуровать вы меня здесь хотите, замуровать! – причитая, кричит Нина и тут же

оборачивается к нему некрасивым, мгновенно опухшим лицом. – Не пойму я тебя: ты же такой

умный, так свободно рассуждаешь обо всём. Так почему не доверяешь мне? Почему не веришь?

Неужели ты подозреваешь меня со Штефаном? Да я же никогда ничего себе не позволю. И не из-

за тебя даже, а из-за того, что сама по себе гордость имею!

Смугляна кричит и чувствует, что тем сильнее она кричит, чем больше выкрикиваемое

становится правдой для неё. А если для себя, то и для других.

– Знаю, – отвечает Роман, – тут я спокоен. Но ты представь как это неловко. Ну, вот приехали

вы к его родителям, с которыми у него и без того натянутые отношения – Штефан тебя

представляет: «Это жена моего приятеля из Забайкалья». Ты рассказываешь, что у тебя есть муж,

дети… Смешно… За кого они тебя примут? Да они лишь то и подумают, что у этого «приятеля из

Забайкалья» что-то с головёнкой не в порядке, если он вот так свободно отпускает жену с чужим

мужиком за тридевять земель. Я не отпускаю тебя потому, что так не делают. Не делают, потому

что это не нормально.

– Ах, так ты теперь о нормальном заговорил…

Её так и подмывает напомнить о том разговоре, когда он разрешил ей кем-нибудь увлечься.

Однако сейчас об этом лучше помалкивать. Напомнить об этом, значит, выдать себя и всё сразу

испортить.

– Короче так, – заключает Роман, – если хочешь ехать – езжай к тётке. Не хочешь – вообще

дома сиди.

Он выходит на крыльцо, присаживается рядом со Штефаном, который надраивает уже просто

зеркальные туфли. Чистка обуви для Штефана, вроде некого спасительного острова, на котором

он переживает бурю в доме Мерцаловых. Федька всё так же дремлет в коляске, Машка в своём

«доме» помешивает в кастрюльке «суп» из кусочков еловой коры. И как это Нина не боится

оставить детей? Неужели эта поездка так важна для неё?

– Ну, так вы решили что-то или нет? – неловко спрашивает Штефан.

– Нина поедет к тётке в Казань, – сухо сообщает Роман.

– Хорошо. Тогда я поеду завтра утром, – говорит Штефан. – Я и так уже целый день потерял,

пока ждал тебя.

– Да не меня ты ждал…

– Я хочу, – говорит Штефан, приложив ладонь к левой стороне груди, – чтобы ты и все другие

знали: с моей стороны у меня к ней только дружеские чувства. Просто ей… Ей очень хочется

посмотреть на море.

– Если ты уедешь завтра, – добавляет Роман, не слушая его, – значит, Нина поедет

послезавтра.

Запланированное торжество выходит натянутым, виноватым, наполненным обиженным

швырканьем Нины. Однако, как с удивлением замечает Роман, её обида очень скоро остаётся

вроде, как для показа. В этот раз она от чего-то очень быстро приходит в себя. Видимо, её желание

415

хоть куда-нибудь вырваться так сильно, что она рада чему угодно. После ужина с вином Штефан

уходит курить на крыльцо. Смугляна укладывает Машку. Роман тоже выходит из дома,

подсаживается к гостю.

– А всё-таки с Ритой я свалял дурака, – говорит Штефан. – И зачем я отдавал ей свои деньги?

Мне же надо ехать и деньги мне, в конце концов, нужнее.

– В конце концов, они просто твои, – усмехнувшись, добавляет Роман. – Ты что же из

последнего расчёта тоже дал ей денег?

– Я отдал ей половину всего.

– Ну и ну…

– Наверное, я сейчас схожу и потребую.

– Сходи, – соглашается Роман, понимая, что в эти неловкие минуты он готов улизнуть куда

угодно – ну не ботинки же ему всю ночь чистить на ступеньках?

Весь вечер Роман и Нина молчат. Штефан возвращается поздно и, как ни странно, с деньгами,

хотя и не со всеми.

А утром он просыпает на автобус.

– Что ж, – говорит Роман жене, – на один день откладывается и твоей отъезд.

Она смотрит обиженно, молча и угрюмо качает головой в знак вынужденного согласия.

На другой день Штефан уезжает. А ещё через день уезжает и Смугляна. В день отъезда она

поднимается в пять часов, когда все ещё спят, варит суп для мужа и кашу для детей. А перед тем,

как идти на остановку и уехать за несколько часовых поясов от дома, подходит к спящему мужу,

целует его в лоб и шепчет еле слышно, словно прося прощения:

– Ладно, я пошла…

– Иди, – бурчит Роман, как-то не совсем осознавая во сне, кто куда пошёл.

Он дремлет ещё несколько мгновений прежде, чем окончательно очнуться и всё вспомнить. В

доме тихо, и он, приподнявшись, смотрит в окно. На траве лежит роса, делая землю тёмно-

зелёной. Смугляна с чемоданчиком и сумочкой через плечо уходит по влажной дороге, по которой

сегодня ещё никто не проезжал. Роман в одних трусах выскакивает на крыльцо.

– Нина! – кричит он так, что в утренней тишине его, наверное, слышно и в селе.

Жена от его крика замирает, как от внезапной пули, просвистевшей над ухом. Вжав голову в

плечи, она медленно поворачивается – ну не может быть что б он снова передумал!

– Ты, главное, деньги подальше убери! – на всю степь советует Роман. – И не покупай никаких

подарков, ничего. Поняла?

Об этом он хотел сказать ещё с вечера, а теперь спросонья вдруг вспомнил. Вообще-то он

думал, что утром Нина его разбудит, чтобы он отвёз её на мотоцикле, а ей этого и не нужно – ей

главное смыться.

Теперь она торопливо кивает головой, машет рукой и даже не решается ничего сказать. Роман

возвращается в постель. Вот простились, так простились…

Часа через два он просыпается от ощущения какой-то нехватки, от пустоты в доме. Открыв

глаза, долго лежит неподвижно. В тишине отчётливо слышно тихое, еле заметное дыхание детей.

Первой просыпается Машка, потягиваясь, зовёт:

– Мама!

Роман отбрасывает одеяло, подходит к ней.

– Что, доча, проснулась? Ну давай, поднимайся, поднимайся, только тихо. Пусть Федяшка ещё

поспит немного. Не будем его будить, ладно? Где тут прячется наш тёпленький горшочек? Вот он

из-под кроватки выглядывает.

Дочка, обрадовавшись отцу, цепляется за шею, а потом уже сидя на горшке, с удивлением

смотрит на постель.

– А мама где?

– А мама в гости уехала, – как можно проще объясняет Роман, – но ничего, скоро она приедет.

Гостинцев привезёт. Ты каких гостинцев хочешь?

Как хорошо, что дочке не надо объяснять, что «скоро» – это не под вечер и не завтра, а через

много дней. Теперь это «скоро» он будет говорить в течение трёх недель, а то и больше. И пусть

дочка лучше мечтает о гостинцах. На собственной же душе горечь и пустота. Машку придётся

постоянно отвлекать и уговаривать. Хорошо, что младший пока ещё ничего не понимает.

«Они уехали отдельно, – коротко, но почти виновато отчитывается он перед Матвеевыми, –

каждый в свою сторону».

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ

На трясине

416

Дети забирают теперь всё время, и это кажется новой формой жизни, заполненной спокойной

душевной гармонией. Раньше Роман удивлялся, как это жена справляется с ними, однако это

неплохо удаётся и ему. Трудней всего, конечно, с кормёжкой. Пока даёшь трехмесячному Федьке

бутылочку с жидкой кашей или смесью, Машка влезает рукавом в тарелку. Пока отвлекаешься на

Машку, Федька захлебнулся кашей и выплюнул всё на себя. После кормления начинается

умывание измазанных лиц и рук.

– Машуня, давай личико помоем, – просит Роман, – покажи, где твоё личико?

Но так как ручки у дочки мыльные, она закатывает глаза куда-то под лоб, как бы взглядом

показывая своё лицо. И как тут не рассмеяться? Машку после мытья тут же на горшок, а Федьку

самому над горшком подержать надо. Но у Федьки с этим делом всё непредсказуемо. Держишь,

держишь – толку никакого. Только ползунки надел – вот и толк подоспел. Грей воду, готовься к

стирке – куча грязного, кажется, растёт сама по себе прямо на глазах. Стирать можно и на улице.

Здорово, что с утра сегодня чуть-чуть сбрызнуло дождиком: теперь там чисто, свежо, обветренным

размокшим деревом пахнет. Федька после еды и прочих процедур снова затихает. А что, если его

вместе с кроваткой вынести на воздух? Пусть поспит, солнце не помешает: сегодня хоть и тепло,

но сумрачно. Нина так не делала. Да кроватка ей и не под силу. Федька больше спит в доме, а ведь

на вольном степном воздухе сон куда здоровее.

Вынеся деревянную кроватку в ограду, Роман занавешивает её со всех сторон тюлем от мух и

принимается за стирку. Машке кажется открытием, что кроватка братика может стоять прямо у

крыльца. До этого он, бывало, спал здесь в коляске, а теперь по-настоящему, в кроватке. Она

переносит всё свое хозяйство с маленьким столиком, с игрушечной посудой поближе к Федьке и

обустраивается так, что братик оказывается в её новом доме. Роман предупреждает, чтобы она

своими кастрюльками сильно-то не звенела, и Машка, исполняя это наставление, ходит на

цыпочках, а с куклами говорит шёпотом. Более того, погрозив пальчиком Мангыру, загремевшему

цепью о порог конуры, она подходит к нему, и пока он облизывает её выставленные вперёд

ладошки, внушает, чтобы Мангырка не шумел и не тявкал.

Возясь с детьми и приспосабливаясь к ним, Роман понимает, что взрослого человека умудряет

уже само существование детей. Дети учат сдерживать раздражение – тут ведь достаточно

уразуметь лишь то, что им (как впрочем, и некоторым взрослым) не дано понимать того, что

понимаешь ты. Они учат доброму остроумию, они создают вокруг себя такую атмосферу, что и ты

сам вольно или невольно живёшь немного в детстве.

Вывесив постиранное на проволоку и выплеснув мыльную воду, Роман присаживается на

ступеньке крыльца. Пасмурный день приятен тишиной, покоем, задумчивостью. Однако в

маленьких, с трудом приживающихся и, кажется, за лето ничуть не подросших топольках стоит

цветастый гомон – у воробьёв, пырхнувших из-под крыши дома, какой-то семейный скандал –

неужто отец семейства куда-то влево слётал? Как бы не разбудили они Федяшку. Хотя вряд ли

такие звуки помешают. Машина или мотоцикл разбудят, а воробьи – нет. Воробьи – от природы. У

самого-то недавно было нечто похожее: сидел в доме, читал книгу, не замечая собирающегося

дождя и вдруг, когда резко громыхнуло над крышей, очнулся, вздрогнул. Сердце укатилось куда-то

вглубь, но тут же, успокоившись, легко вернулось обратно. Этот звук не страшен, он природный,

естественный, человек привыкал к нему эволюционно. Потому и испуг от него лёгок.

Машка, видимо чувствуя спокойное, фоновое присутствие отца, сегодня как-то особенно

увлечённо и радостно занимается своими делами. Для неё радость настолько естественна сейчас,

что она не понимает её как радость. Как оценить и взвесить то, что не с чем сравнить – горечи-то у

неё ещё не было. А если и была, то какая-нибудь маленькая, на уровне быстрой обиды, пока ещё

несовместимая с большим, естественным, изначальным счастьем. Конечно, придет время и горечь

найдётся…

Роман долго сидит, наблюдая за детьми, и вдруг его пронизывает, захлёстывает чувство вины

перед ними. Конечно, они с Ниной не самые лучшие родители, только главное в другом. Ну, вот

родили они детей, вывели их в этот мир. А мир-то каков?! Ведь в этом мире все смертны. Понято,

что на краю этой пропасти и сами родители как беспомощные ягнята, да только перед своими

маленькими, любимыми человечками, которые ещё ничего не понимают и так беззаботно радуются

всему, остаётся и некая личная вина. Ведь ты же старший, ты родитель, ты надежда и опора. Дети

думают, что ты большой, то всё можешь. А ты лишь обыкновенное беспомощное ничто. От этой

беспомощности хочется кричать и рвать на себе волосы, потому что для преодоления уже

установленного на этом свете, ничего сделать нельзя. Вряд ли кто-то из родителей объясняет

своим детям, что в этом мире существует смерть. Дети доходят до этого сами. Ведь, рассказывая

об этом, родителям пришлось бы принять всю вину на себя. А в чём их вина? Разве она есть? И

каждый уходит от этого объяснения, как от самой тяжкой ответственности. Нет уж, пусть уж как-

нибудь они сами, без нас…

Боже, какое разочарование готовит детям этот блестящий, радостный и заманчивый мир! В

детстве он как блесна для рыбки – гонишься за ним безоглядно, предвкушая радость и

удовольствие, а там такой острый, больной, кардинально отрезвляющий крючок…

417

Зачем они с Ниной родили, вызвали детей в такой несовершенный мир, в котором всё равно

придётся умереть? Какой смысл был приходить им сюда, если жизни-то здесь всё равно лишь

чуть-чуть? И нет большей горечи видеть то, как безоглядно, ещё без понимания этого факта

радуются дети. Радость их напрасна – вся она обернётся потом страшным разочарованием. Боже,

как тяжело виноват он перед своей родной миленькой дочкой за весь этот мир…

* * *

Сомнений в Романе никто не сеет – они возникают сами. Переживая за Нину, зная, как туго в эту

пору с билетами на самолёт, он воображает её сидящей сейчас в порту на чемоданчике. Вот сидит

она там и ждёт, когда что-нибудь подвернётся. А потом, просидев какое-то время, безнадёжно

машет рукой на весь наш славный Аэрофлот и едет на железнодорожный вокзал. Но с билетами не

легче и там. И вот она точно так же сидит, но уже на вокзале. Сидит она, значит, там вот так и что

же видит? О! А это кто? Да это же Штефан! Ах, так и ты ещё не уехал? Вот так встреча! Ну вот

видишь: как бы Роман того не хотел, а мы всё равно встретились…

Но тут какая-то более трезвая часть ума смахивает всю эту воображаемую картину как рисунок

на песке и быстренько рисует другую, более логичную и правдоподобную: ну зачем ей нужно было

ездить в аэропорт, и сидеть там на чемоданчике? Всю эту лишнюю езду вычёркиваем. Разве не

могли они договориться о встрече со Штефаном сразу, прямо вот на этом крыльце?! И даже

конкретное место заранее обговорить. Ведь это так легко! Уж если они трое суток планировали тут

без него своё путешествие, то вряд ли могли отказаться от него лишь потому, что оно, видите ли,

кому-то не нравится. От хорошо и прочно намеченного отказаться трудно.

Странно: какое значительное действие может произвести лишь одна какая-то мысль или

догадка! Минуту назад на душе было спокойное озеро с кувшинками, как на ковре у Матвеевых над

кроватью, а теперь сердце горячее самовара и лицо набрякшее, как переспелый помидор. За это

мгновение солнце не моргнуло, ветер не дёрнулся, гром ни разу не оступился. Всё действие

совершилось лишь в замкнутом пространстве собственной головы из-за одной ниточки-мысли. И

ниточка ниоткуда не прилетела – вроде взял и сам себя в макушку клюнул. Какой же он глупец! Как

легко его можно надуть! Почему он не смог предвидеть такого простого их финта?! Вот она,

разгадка мгновенного умиротворения Нины: с диким отчаянием валяться на полу и вдруг

проясниться за какую-то минуту, согласившись совсем с другим вариантом! Да ведь она успела всё

перетасовать в своей голове уже в тот момент! Это до него, как до валенка, дошло только сейчас…

И всё – внутренний раскалённый самовар не остудить, он кипит уже сам по себе. Роман не

находит себе места. Догадка не кажется даже каким-то приблизительным подозрением – она ясней

самого достоверного убеждения. Да они просто дураки, если сами не догадались сделать так! Если

не догадаются – он сам над ними смеяться станет…

На другой день Роман едет с ребятишками к Матвеевым за молоком: Федька аккуратно

упакован в коляску мотоцикла, счастливая Машка елозит на скользком, уже до блеска металла

зачищенном баке впереди. Катерина, обрадовавшись детям, угощает Машку шоколадной мазучей

конфеткой «Белочка». Мотя-Мотя с улыбкой на горбоносом лице неумело и от того, очень

сосредоточенно разворачивает Федьку на кровати.

– Что-то невесёлый ты сегодня, – замечает Катерина Роману.

– Да…а, так, ничего, – отмахнувшись, говорит он, но тут же и не выдерживает, – сомнения

появились: не подалась ли она всё-таки со Штефаном?

Катерина опускается на табуретку около стола и с полминуты сидит, задумавшись.

– Я вообще-то хотела промолчать, да чего уж теперь, – вздохнув, говорит она. – У Валентины

Афанасьевны, с которой я сейчас на складе работаю, дочка из города приехала. Ездила она с

девчонками куда-то поступать и видела их вместе на вокзале…

Роман распрямляется, вздохнув, набирает полную грудь тяжёлого воздуха – вот так-то! Теперь и

последних сомнений нет.

– Да уж… – упавшим голосом произносит он. – Обвели меня, как пацана.

– Да не переживай ты, – говорит Катерина, хотя саму-то её ещё вчера от этой новости просто

трясло, – может просто встретились да разъехались…

– Да какой там разъехались! Стоило встречаться, чтобы тут же разъехаться.

– Ну венгр! – подсаживаясь к столу и тихо опуская кулак на столешницу, произносит Мотя-Мотя.

– Жаль, что теперь он уже не вернётся.

– Да и она лучше бы уже не возвращалась, – добавляет Роман.

– Ну, а ей-то куда деваться? – замечает Катерина и заглядывает в спальную, где на кровати с

десятком матрасов лежит Федька, дрыгая ножками.

Как раз над этой-то кроватью и висит ковёр с изображением озера и кувшинок. И Федьке, видно,

очень интересно рассматривать яркие краски.

– Не напрудил бы, – замечает Роман.

418

– А, ничего, – отвечает Катерина, с укором взглянув на Матвея, – не всё же табачищем в доме

пахнуть.

– А кстати, – продолжает Матвей, – откуда он тут вообще взялся? Это моя ошибка. Я как-то не

догадался с ним как следует с глазу на глаз перетолковать. Так только, у магазина один раз

столкнулся. За ним же ничего не тянется, он даже нигде официально не зацеплен. Его бы даже

искать никто не стал.

– Ну-ка! – кричит Катерина. – Ты мне эти разговоры прекрати!

– Да ладно, Кэтрин, это я так, шучу, – смеётся Мотя-Мотя или по тюремному прозвищу Фашист.

– Если бы всерьёз, так стал бы я об этом трепаться… Поздно уже об этом. Надо было ему всё

сразу получше растолковать, чтобы вёл себя как следует. Видно мягко я ему всё объяснил.

Вернувшись с детьми на подстанцию, Роман ходит по комнате из угла в угол. Дети, конечно, ни

в чём не виноваты, но возиться с ними так же самозабвенно и прочувствованно сегодня не

получается. Сделав всё, что необходимо для них, он пытается отвлечься чтением. Да какое тут

чтение!? Всякие чужие книжные страсти кажутся мелкими уже лишь потому, что они чужие. В них

не унесёшься, оторвавшись от своего, которого сейчас столько, что переживай – не хочу. Больше

всего давит ощущение униженности. Об него просто вытирают ноги. А он при этом весь такой

плюшевый и мягкий.

…В унылом подавленном состоянии проходит длинная мучительная неделя. Хорошенько изучив

привычки детей и убедившись в их крепком спокойном сне, Роман понимает, что может оставлять

их одних и на боольшее время. Дети, просыпаясь без него хоть днём, хоть ночью, не пугаются.

Машка ночью сама даже в темноте ходит на горшок, а проснувшись днём, спокойно принимается

за какие-нибудь свои дела. Самое же страшное, что может случиться с Федькой, так это то, что он

просто поорёт немного или наделает под себя.

Если, наконец, хоть с кем-то не поговорить обо всём этом, то можно запросто, как парнику с

навозом, перегореть изнутри. Лучше всего поговорить, конечно, с Тоней. И как раз в конце этой

нервной тяжёлой недели они как по заказу сталкиваются на улице, когда Роман прибегает в

магазин за хлебом.

– Я не обижаюсь, что ты не приходишь, – говорит Тоня, – как ты уйдёшь от детей…

– Я могу, но ненадолго. Вот если б ты пришла ко мне вечером. А обратно я бы тебя отвёз…

– Хорошо, – соглашается она, ласково глядя на него. – Я так соскучилась. Приду сегодня, как

стемнеет.

Кармен приходит в половине одиннадцатого. Дети уже спят. Звук её шагов на крыльце,

услышанный в полной, специально оберегаемой тишине, как пружиной подбрасывают Романа с

дивана. Конечно, это она, потому что Мангыр даже не тявкнул. И сердце, встрепенувшееся

впервые за последние трудные дни, взмывает куда-то в лёгкий верх. Только свидание выходит

грустным. Наболевшее трудно одолеть. И даже близость, о которой оба уже просто мечтают,

похожа на краткое забытьё – нырнули в неё с головой на какие-то мгновения и вернулись на тот же

унылый, грустный берег.

Поздно ночью Роман везёт Тоню домой. Тарахтит медленный мотоцикл, выбирая себе путь

пятном света слабой жёлтой фары. Тоня чувствует себя усталой и разбитой.

– Завтра, а точнее уже сегодня, ты, конечно, не придёшь – говорит Роман, когда они

останавливаются недалеко от её дома.

– Уже сегодня? – удивляется Кармен. – И верно, уже сегодня. Нет, сегодня я хочу отоспаться.

Теперь я понимаю, как трудно было тебе ходить ко мне. А ты тогда ещё и на стрижке выматывался.

Я приду как-нибудь после…

Удивительно, но почему-то она говорит «после». Ни «послезавтра», ни «через два дня», а вот

так расплывчато, неопределённо и оттого будто неохотно.

На всякий случай, поджидая её на третий день (быть может, сегодня и есть это «после»), Роман

сидит на крыльце, глядя на дорогу, еле видимую в густеющей темноте. Дети уложены, хотя,

наверное, ещё не спят, а лежат и лупают глазёнками. А состояние хоть волком вой. Душа-дура

обстоятельств не понимает. Ей не нравится быть одной, её тянет к другой душе. Наверное, это

свойство слабых душ. Сильная душа и в одиночестве не заскулит. Значит, его душа незрелая и

хилая. Она, как некая внутренняя беззвучная сирена вопит так, что другой душе надо быть просто

железной, чтобы не услышать и не прийти. И Тоня, наверное, уже идёт. Надо выйти ей навстречу и,

встретив, сказать: «Я знал, что ты идёшь». Конечно же, она удивится: «Как ты мог знать?» И тогда

он скажет ей такую красивую фразу: «Да потому, что души, видимо, и вправду слышат друг друга».

Небо усеяно звёздами, его синяя немота лишь едва заметно отличается от силуэта сажевой

черноты далёких сопок. И писк редких комариков внезапно приближающихся то к одному, то к

другому уху, похож на какие-то живые сигналы этого вечного, свежего и бесконечного пространства.

Но Тони на этом космическом грандиозном пути нет. Вот уже её дом. А окна квартиры погашены.

Где она может быть в такое время? Может быть, к своим пошла? Что ж, можно пройтись и по улице

до них.

419

Окна в доме её родителей тепло освещены, но на них плотные оранжевые шторы. Постоять

подождать, что ли? Да глупо как-то… Если она выйдет, то усмехнётся: ходишь, ищешь меня по

всем селу…

А кстати, в соседнем доме живёт Рита. Вот тебе и случай зайти к ней и уточнить подозрения

насчёт уехавших. В любом случае, она знает куда больше, чем он.

Роман стучит в двери сеней. Рита, одетая в яркий домашний халат с какими-то

поблёскивающими бурятскими узорами, встречает его вдруг радостно, как родного.

– Я уж и сама собиралась сходить к тебе, – сообщает она, ещё более удивляя, – хотела кое о

чём порасспросить.

Её главный вопрос: когда точно уехал Штефан? Известие, что уехал он на день позже, чем

говорил, заставляет маленькую Риту заплакать с какой-то маленькой скукоженной горечью.

Выходит, в то время, когда она с грустью представляла, как он пылит на автобусе по дороге и его

чувства уже обостряются расстоянием и разлукой, он на самом-то деле спокойно посиживал у них

на горке. И, наверное, как обычно, смотрел на село и щёлкал семечки. В этот последний, можно

сказать, как подарок выпавший день, он даже не подумал её навестить. А это меняет всё

принципиально. С последнего их вечера, когда он был так ласков с ней, так горячо обещал

вернуться, она жила в другом мире. А его подлая ласка была, оказывается, лишь для того, чтобы

выманить из неё его собственные деньги. Как же коварно она обманута!

– И что же он говорил обо мне? – почти безразлично спрашивает Рита, как бы желая услышать

какой-то окончательный приговор.

– В последние дни он вообще ничего не говорил, – обманывает Роман, понимая, что мнение

Штефана о ней лучше не передавать. – Не упоминал, да и всё. Видимо, в себе держал.

Но для Риты плохо и это.

– Как ты думаешь, он приедет?

– Говорил, что приедет, но если честно, то, по-моему, нет. .

– Эх, – горько произносит Рита, – испортили вы мне всё… Я уж думала, что хоть в этот-то раз я,

наконец, устрою свою личную жизнь.

– Кто это «вы»?

– Ты и эта твоя Нина.

– Как это понять?

– Вы всегда настраивали его против меня. Штефан часто твердил: «Роман то сказал, Роман так

сказал, Роман перестанет меня уважать, если я буду продолжать встречаться с тобой».

– Ну, про это уважение он уже сам придумал. Какое мне дело до вас? А Нина здесь при чём?

– А то ты не знаешь при чём… – ядовито прищурившись, усмехается Рита.

– И что я должен знать?

– Ой, не делай ты этот наивный вид, не надо…

– Да чего знать-то?! – уже заводясь, спрашивает Роман.

– А не знаешь, так, значит, тебе и знать не следует.

– Нет уж, давай-ка выкладывай теперь!

– Ой, ну как будто ты ничего не знаешь об их отношениях? Сам же всё позволял. Штефан даже

удивлялся. Ты им даже в кино вместе ходить разрешал. А я ведь его так люблю. Тогда, дура, даже

к вам туда припёрлась. Стыдно сознаться, по окнам ходила, заглядывала. Зато что я там увидела…

Рита качает головой и словно забывается в горькой паузе.

– И что же ты увидела?! – кричит Роман.

– Ой, ну какой же ты наивный, – с той же ядовитой насмешкой говорит она. – Что, что? Что

бывает, когда мужчина и женщина остаются вдвоём?

– Что-о?! Что ты видела, говори! – требует Роман не своим голосом, отяжелев на стуле.

В голове шумит мгновенно закипевшая кровь, словно это не кровь, а газировка, лицо

наливается густым жаром. Внутри же холод, сжимающий грудь и уходящий в одну точку, к сердцу. В

эту же точку уходит и мучительно исчезает сама его кровь, оттекая с кончиков пальцев.

– Ну, что я видела? – произносит Рита, кажется, даже наслаждаясь его оторопелым видом. –

Ладно, расскажу. Сначала я увидела, что Штефан лежит на диване, читает книгу. Мопассана, по-

моему, на обложке большими буквами было написано. Или нет?

– Да чёрт с ним, с Мопассаном! Дальше что?!

– Потом к нему подошла Нина. Откуда она подошла, я не поняла: то ли от стола, то ли от двери.

Я ещё испугалась, что она меня заметит, отстранилась вот так от окна. Сначала, когда я только

увидела тень, то решила, что это ты – чего это ей-то делать там, где он лежит? А она подошла,

наклонилась над ним, обняла и стала целовать. У меня даже мухи перед глазами замелькали. А он

как лежал, так даже и не шелохнулся: ему как будто неловко было. Просто забросил руки за голову

и лежал: мол, если надо, то ладно уж – лижи. Нет, со мной-то он таким мешком не был. Она

целовала его сама. Ох, как во мне всё закипело! Я одинокая, а у неё свой мужик есть. Но она,

сучка, всё равно навязывается! Так-то я тогда, возможно, и не стала бы стучать – стыдно же, что

420

подглядывала. А тут не вытерпела… Меня аж трясло всю. Мне даже с жизнью расстаться

хотелось…

Рассказ Риты короткий, но оглушительный, как пистон. Она уже молчит, а Роман не замечает

этого – сидит, будто не чувствуя и себя самого. Теперь этот рассказ записан в его голове, как на

магнитофонную ленту, а лента запущена по кругу. Хорошо бы как-нибудь всему этому не поверить.

Уцепиться за что-нибудь, разорвать эту плёнку или как-то так всё перевернуть, чтобы всё было –

было совсем не таким. Только зачем ей это придумывать?

– Если ты всё это видела, если всё это правда, – пригоревшим голосом произносит он, – то

почему не разбудила меня?

– Да кто вас разберёт, как вы там живёте? Может, у вас так принято. Ты вон тоже свободно с

Тоней на мотоцикле ездишь. Я думала, ты о них знаешь. Меня саму так это не особенно и удивило.

Обозлило – это да, но не удивило.

– Что значит, «не удивило»?!

– Скажешь, опять ничего не знаешь? Да мне об этом сам Штефан рассказывал.

– О чём ещё, чёрт возьми?!

– О том, что Нина любит его. Она сама призналась в этом. Она, видно, так ему уже перед

глазами примелькалась, что он бывало и меня «Ниной» называл. И про кино рассказывал, как она

там к нему на колени села: в клубе пять человек народу было. Рассказывал, как она к нему ночью в

будку приходила. Два или три раза там была.

Стоп, стоп, стоп! Как это в будку? Да когда же это? Когда он спал что ли?! Ну а когда же ещё?

Ведь он даже не знает, когда она ложится. Когда он засыпает, она обычно сидит за столом, за

книгами, готовится к сессии. Вот вместо этой подготовки она его и навещала… Роману кажется, что

души у него уже нет. Она просто истлела, оставив после себя пустое, дымное место.

– Одно он сказал точно, – продолжает Рита, – и я почему-то в этом ему верю. Да я и сама по его

реакции там, на диване, убедилась. Близости между ними не было. Штефан говорил, что после

того, как он перебрался к вам, она постоянно приходила к нему на диван. Однажды он уже спал, и

вдруг чувствует, что рядом с ним кто-то лежит, обнимает его, целует. Ну, он всё-таки мужик, тоже

спросонья начал её ласкать, да потом одумался: что же, мол, я делаю – Роман мой друг, а я в его

доме.

Роман вскакивает и не столько ходит, сколько топчется по маленькой кухоньке.

– Ой, да не переживай ты так, – говорит Рита. – Аж белый весь. Зря я тебе всё это рассказываю.

Хочешь воды попить?

– Никогда ещё я не был в таком глупом положении, – тяжело и медленно признаётся Роман,

понимая, что вот как раз перед ней-то ему не хотелось бы в этом признаваться. – Никто никогда не

видел меня таким, каким ты сейчас видишь меня. Я, конечно, и сам не святой, но лучше меня не

обманывать… Я должен знать всё. Выходит, она любит его…

– Наверное. Он говорил, что ему достаточно сказать ей одно слово, чтобы она уехала за ним

хоть на край света.

– На край света… Что ж, вот и уехала…

– Я ещё удивилась тогда: а как же дети? А Штефан говорит, она думает их поделить: одного

ребенка – себе, другого – мужу… А почему ты сказал «уехала»? Куда она уехала?

– А разве ты не знаешь? Я отпустил её через день, как уехал Штефан, к её тётке в Казань.

Теперь уже Рита смотрит на него оторопело. И видя её реакцию, Роман ещё раз удивляется

тому, какой же он глупый, доверчивый дурак.

– Какой же ты дурак! – усмехаясь, подтверждает это и Рита. – К тётке в Казань! Всё, теперь-то

ты уж точно полностью загубил мою жизнь. Конечно же, он не вернётся. И что у них там будет –

мне уже всё равно. Теперь сам страдай.

– Слушай, а ты точно видела всё это в окно?

– Точней некуда…

– А ведь у нас с ней такие открытые отношения, – бормочет Роман, – я перед ней наизнанку

выворачиваюсь, всё рассказываю.

– Такой большой и такой наивный, – горько усмехается Рита. – Ну какая женщина рассказывает

всё? Хотя бы и меня взять. Да того, что не нужно, я никогда не скажу, хотя как будто и выложу всё.

Возвращаясь домой, Роман чувствует, как у него кружится голова, как его даже покачивает

слегка. Такие новости не хотят укладываться в голове. Увидев силуэт дома и подстанции на фоне

звёздного неба, Роман вспоминает, что он уходил, чтобы встретить Тоню. Теперь уже не надо

никого. Душа, захлебнувшаяся горечью, уже не стонет и никого не зовёт.

Дома всё спокойно. Ребятишки спят – надо лишь поправить им одеяльца. Роман ложится на

диван, но какой тут сон! Вот здесь-то Штефан и лежал. Вот в такой позе он и сам не раз видел его

здесь. А Смугляна, получается, подошла вот отсюда… Роман вскакивает и буквально бегает по

комнате в темноте. Сердце надломленно стонет от перегрузки, как крыша навеса в Выберино,

придавленная большим снегом. А что, если для собственного успокоения допустить, ввести в

норму мысль, что Нина – это женщина, которая может свободно принадлежать любому, кого она

421

захочет? А ещё представить, будто всё это она рассказала ему сама. Ведь тогда, согласно своей

«Мерцаловской морали», он должен всё понять и принять. Ну и как? А никак. «Мерцаловская

мораль» не предполагает лжи. Так что это предложение не проходит, смирение не наступает:

Смугляна продолжает оставаться лишь его. Ведь она же для него святая, эталон. Был бы сам

святым, так к чему тогда эталон? Это же потрясающе – вот живёт себе грешник, считая себя таким

подонком, что дальше уже некуда, а без веры в святое не может. Это что же, выходит, и сам дьявол

ориентируется на святое?

Однако что делать дальше? Как жить? А если вообразить жизнь и вовсе без какой-либо жены?

И без Нины, и без Тони, и без всех возможных постоянных женщин? Есть ли в этом что-то

привлекательное? Конечно! Он будет жить один, совершенно независимо, будто сам себе хозяин

всегда и во всём. Уедет в город, снимет там небольшую квартиру, и всё. Что его держит здесь?

Родителей нет, друг никогда уже сюда не приедет. А уж в городе-то он заживёт! Куда проще жить,

не имея постоянных женщин и не ожидая их верности. Если самому не требовать верности, то

тогда уже ничто не страшно. Измена временной женщины или женщины, от которой не ждёшь

верности, – не измена.

Он снова ложится, но сна нет как нет. Сердце не сбрасывает своих бешеных, каких-то уже

просто разношенных оборотов. Как же не стыдно ей обманывать его? Ведь он-то честен, он

стремится быть максимально открытым. Посмотреть бы ей сейчас в глаза. Роман вскакивает,

включает свет, отыскивает её фотографии, впивается взглядом. Так красива она всё же или нет?

Нет, не красива! А почему он сколько с ней живёт, столько и спрашивает себя об этом? Да потому

что этот вопрос не только о внешности. Красива или не красива – это значит правдива или не

правдива, свята или не свята, его или не его. И сейчас всё проясняется как никогда – ей достаются

все определения с приставкой «не». И сомнений в этом – никаких! Как можно было раньше не

видеть этого?! Если же говорить о её внешности, то вся её привлекательность всегда заменялась

обычным кокетством. А для мужиков это тот же клей. Так что как была она девяткой крестей так ей

и осталась. Выше не поднялась…

Заснуть не удаётся всю ночь. Всё какие-то мысли, чёрт бы их побрал! Утром первым хныкает

Федька, разбудив и сестрёнку. Не хочется, а надо начинать с ними весь обязательный утренний

ритуал.

Целый день Роман нервничает и даже кричит на детей. Их плач сегодня не трогает. Странно,

что ещё совсем недавно счастье казалось прочным, как железобетонный мост. А на самом-то деле

оно как воздух, как радуга. Почему-то прочное как самое хрупкое рассыпается быстрее всего. Как

это возможно, чтобы в его святой жене оказалось столько притворства и лжи? Как жить с ней

дальше? Как верить ей? Однажды на берегу Штефан утверждал, что нет такой женщины, которая

не смогла бы изменять. И тогда он, как об обратном примере, рассказал о своей жене. Что ж,

неплохой урок преподал ему венгр, как будто и сам не желая того. Как, наверное, неловко и стыдно

было Штефану выигрывать у него это их не заключённое пари. Вот так пример! Костяк жизни

скреплён узлами примеров и если эти узлы разрушаются, то разваливается вся жизнь, все её

устои. Тем более, что это не первый её обман. Был аборт, который она долго скрывала… (Зачем он

тогда вернул её, зачем пожалел?). Были письма от паренька из армии, когда они уже были вместе.

Разве не обманывала она тогда этого солдатика? В ней постоянно затаена вторая низкая натура,

внезапно обнажающаяся то в одном, то в другом месте. Ложь, которую она создаёт, похожа на

трясинное болото, на котором качается их жизнь. Какая уж тут святость…

– Да, Серёга, теперь я понимаю тебя, – вслух говорит Роман фотографии друга, стоящей на

книжной полке, не глядя туда, а просто зная, что она там. – Вот из-за такой же паскуды и ты

пострадал. Но меня этим не возьмешь! Я не из того теста.

В обед Машка опрокидывает на себя тарелку с супом – хорошо ещё, что суп уже остыл. Роман

вздыхает и молча стаскивает с неё всё облитое.

– А что, ведь наша мамка – дрянь? – вдруг неожиданно для себя говорит он дочке, завязывая

поясок на переодетом чистом платьишке.

Говорит, словно загадывая, что же она скажет: да или нет? Машка ведь всё равно не знает

смысла этого слова.

– Длянь, – вдруг соглашается дочка.

Роман пристыженно спохватывается, прижимает её к себе.

– Нет, нет, нельзя так говорить. Она же твоя мама.

– Моя мама – длянь? – переспрашивает дочка, радостно улыбаясь и, видимо, находя в этом

слове что-то забавное, особенно с тем мягким искажением, как это выходит у неё.

– Нет, нет, забудь, что я сказал. И никогда так не говори.

Во всех деталях вспоминая последние дни перед отъездом Нины, он и сейчас не находит в её

поведении чего-либо необычного или настораживающего. Такой уж он слепец! Но какая

притворщица она! Он так лгать не умеет. Конечно, он мучит её, но мучит больше правдой, чем

ложью. А если лжёт, то потом просто болеет от этого, изводя себя десятками оправдательных

доводов. Нине же обмануть как вздохнуть. Уж в чём-чём, а в этом-то женщина совершенней.

422

Рациональный мужчина пытается быть последовательным хотя бы перед самим собой, а женщине

с её эмоциями последовательность ни к чему. Женщине обманывать проще, можно даже сказать,

естественней, органичней. Вот почему Зинка, укравшая книгу, легко клянётся матерью, а Нина

легко соглашается на поездку к тётке в Казань, думая при этом о другом маршруте. Подлость на то

и подлость, чтобы не знать границ, не признавать друзей, жён, мужей – никого. Она

непредсказуема, как болезнь и всепроникающа, как старость. А главные носители подлости и

неискренности – женщины. Вот что печально…

…С самого тёмного утра в пространство вокруг дома был влит густой туман, который теперь

тает и светлеет. Накормив детей, Роман бесцельно бродит по ограде – квадрату – штакетником

огороженной степи, чтобы хоть как-то развеять боль, однако сердце тянет всё так же, если не

сильнее. И никакое время его, оказывается, не лечит. Комнатные тряпочные тапочки уже хлюпают

от росы, лицо окропляют мелкие капельки тумана. В стороне села туман, оседая клоками, остаётся

и в низинах, и на вершинах сопок. Но сегодня этой красоты будто и нет. В доме кричит Федька –

надо возвращаться к нему. «Кажется, призадержался я здесь, – холодно и отрешённо от своей

родины и от всей своей сегодняшней жизни с женой и детьми думает Роман, оглянувшись на

крыльце, – не достаточно ли и того, что я здесь прожил?» Но эта мысль какая-то как бы случайная,

почти не его, пришедшая неизвестно откуда.

Войдя в дом, он механически берёт на руки плачущего Федьку и ходит, баюкая его. Сам не

замечая того, на ходу выдаёт Машке сразу весь ящик с её игрушками. А потом продолжает ходить

с сынишкой, баюкая и баюкая его, уже давно заснувшего.

Днем, улучив момент, он едет в село и покупает бутылку сухого вина – водки в магазине нет.

Конечно же, это не выход, но выпить немного не помешает, чтобы прожечься изнутри, чтобы хоть

как-то затупить мысли, режущие, как по живому. Когда из магазина проезжает мимо Матвеевых,

тётка Катерина, как раз вышедшая за ограду, машет рукой. Видя, что он подворачивает к ним,

Катерина возвращается на веранду и приносит телеграмму. Телеграмма от Смугляны (да и от кого

ещё ей быть?): «всё нормально целую детей нина».

Так, значит, это называется «всё нормально»? А на штемпеле что? Казань… Как это Казань?! Он

что же, всё придумал? Хотя телеграмму можно дать и проездом с вокзала. В эти дни они как раз

должны Казань проезжать. А ещё, если вдуматься, почему не просто «целую», а «целую детей»?

Да потому что не смеет она включить в круг целуемых и его, находясь рядом с другим. Её

подсознание правдивей её самой.

Вечером, когда Машка, ковыряясь в каше, уже едва не засыпает за тарелкой, Роман

распечатывает бутылку и наливает стакан.

– Папа пьёт вино, – почему-то обиженно сквасив губки, констатирует Машка этот факт.

– Пьёт, доча, пьёт, – соглашается Роман, сглатывая комок в горле от внезапной жалости к себе.

Как понятен сейчас Серёга, словно живущий в нём какой-то частью своей недоожитой жизни. «Но

тебе-то было в сто раз тяжелее, – говорит ему Роман, – у тебя не было детей. Хотя, если их не

было, то уйти, наоборот, куда легче – привязки нет. А уж меня-то с этого света никакими силами не

стянешь… Нет таких сил, Серёга, нет! И никогда не будет! Хотя как справиться со всем этим – я

пока не знаю. Значит, я буду стойким и не зная, зачем это нужно. Просто так. Из одного голого

принципа. Других-то доводов у меня всё равно не осталось».

Не выспавшись ночью, он весь день ждёт вечера, чтобы наконец-то отключиться. Но сна нет и

сегодня. И тут как некое спасение в половине четвёртого ночи вдруг приезжают спецы из

электросетей. В их приезде есть что-то мистическое. Сначала в рваном сне – куски всяких мыслей,

видений, и вдруг в эту кашу вплетается гул машины за окном, свет фар, мечущийся по спальне,

яростный лай Мангыра на улице. А когда Роман, ещё ничего не понимая, не понимая даже того,

спит он или не спит, выходит на крыльцо, то с подножки «колуна» спрыгивают и идут к нему

покачивающиеся силуэты. Вообще-то, как выясняется, спецы должны были приехать ещё днём, да

по дороге остановились на речке – сильно уж место красивое попалось. Думали, что остановились,

чтобы порыбачить, а оказалось, чтобы неожиданно напиться. Добравшись до подстанции, они

заваливаются кто где: водитель Гоха – в своей родной кабине, рыжий и веснушчатый электрик – в

будке среди верстаков и железа, их руководитель Юра Соболинский бросает на пол матрас в доме,

в комнате связи.

Провозившись с их устройством (если только это можно назвать устройством), Роман

возвращается домой уже в пятом часу, падает на кровать и наконец-то уходит в сон, как в толстый

слой пуха. А с трудом выскребаясь из него в девять часов утра, поражается собственному

умонастроению. Почему-то ему становится очевидным, что жену свою ему не выгнать – для этого у

него не хватит ни сил, ни решимости. И это даже при том, что она сейчас с другим. Но оставаться

одному совсем не хочется. По большому-то счёту, он во всём виноват сам. Это он сделал её такой.

Это он испортил её, заразив своими в чём-то, может быть, и впрямь развратными взглядами. А тут

Штефан – довольно необычный мужчина, если непредвзято взглянуть на этого венгра. Так что

понять её можно… Понять-то можно, но как успокоиться? Как быть с этими тонкими нервными

переживаниями?

423

Дети ещё спят, но за стенкой уже бубнят осипшими голосами спецы. Роман поднимается, идёт к

ним. Им надо работать, но состояние у них никакое. Может быть, сгонять на мотоцикле до

магазина да купить им для опохмелки трёхчекушечную бутылку «Агдама»? Однако они угрюмо не

соглашаются. Всё понятно – если не опохмеляются, значит неспившиеся, а вчера и в самом деле

надрались вроде как случайно – от радости по красивому месту на Ононе. Окатив помятые,

опухшие лица холодной водой, они вливают в себя прыгающие в руках кружки горячего чая, а

потом идут настраивать аппаратуру подстанции мощностью в тридцать пять тысяч вольт. На

старшего, Юру Соболинского – высокого, худого инженера с усиками – жалко смотреть. И как что-

то можно сообразить в тончайших измерениях с такими туманными, приблизительными мозгами?

Задача спецов сегодня – кроме прочих настроек как-то по-новому насторожить и сигнализацию.

Сочувственно понаблюдав за их вялым возвращением в реальность, Роман уходит домой к

утренней процедуре с детьми. Накормив сына и дочку, заняв их игрушками, он возвращается к

бригаде, которая работает уже на территории подстанции за сеткой-рабицей.

– Кстати, где это вы потеряли Селиванова? – вспомнив того, с невольно возникающей улыбкой

спрашивает Роман. – Почему он не приехал? Ничего с ним снова не стряслось?

– Так Селиванов же утонул, – подняв недоумённый взгляд, просто сообщает Юра, – не слышал

что ли?

– Утонул?!

– Конечно. Да уж, жаль Ваську, жаль… Мы уж погоревали.

– Да как же он мог утонуть?

– В том-то и дело, что утонул по-глупому. На мелком месте. Там даже с головой не скрывало.

– Пьяный что ли был?

– Наоборот тверёзый, как стёклышко. Перебродил мелкую протоку и угодил в яму.

– И не выплыл?! Он что, плавать не умел?

– Плавал он отлично, а в его положении не выплывешь. Из штанов выскочить не смог. Ну, он на

охоте был. Перебродил с ружьём протоку. А на нём был резиновый костюм до груди. Оступился в

яму, и его сразу вверх ногами перевернуло. Да ещё патронташ на поясе висел. И всё – выбраться

уже не смог, захлебнулся.

Ну и ну – в ловушку из собственных штанов угодил! Селиванова не забудешь. Он весь был

какой-то особенный во всяком своём движении, жесте, походочке, в любом сказанном слове. Он

никогда не был обыденным. Таким и стоит теперь перед глазами. Вот тебе ещё один почти что

античный сюжет, в котором слова «О, если в мире есть беда всем бедам – её вкусил Эдип», можно

было бы переиначить так, что если в мире есть какие-то трагические случайности, то Васька их

прошёл. Хотя, выходит, не прошёл. Судьба непредсказуема – может через любые трудности

провести, а может в ямке утопить.

Задумавшись, Роман отходит в сторону от Соболинского, работающего паяльником в одном из

шкафов и отдувающего канифольный дымок. Время от времени он включает систему, и

сигнализация постоянно срывается громким звонком. Голова у Юры, видимо, трещит по швам, и

при каждом звонке он морщится и хватается за лоб там, где, вероятно, проходит главный шов.

– Нет, всё тут слишком чувствительно, – заключает он наконец, но не понятно о чём: о системе,

которую регулирует, или о собственной голове, – надо всё загрубить.

Роман даже оглядывается. Загрубить!? Вот оно, точное слово! Вот определение, которое он

смутно предчувствовал. Надо просто всего себя за-гру-бить. Зачем лишний раз страдать по тому

или иному случаю? Причём загрубить себя надо сразу во всём: и в отношении сельских и

совхозных дел, и в отношении всех своих сердечных мук. Не надо искать с женой каких-либо

чувствительных контактов – не дано включиться тут чувствам-паутинкам. С ней всё грубее. Грубее

– как прямо и в точку! Спасибо, Юра, за подсказку. Вот и будет тебе гармония. Загрублённая, но

гармония. Наверное, для того, чтобы жизнь была прочной и твёрдой, а не зыбкой, как трясина, она

должна быть грубой.

«Эх, Селиванов, Селиванов… Может быть, съездить на берег Онона да и для тебя тоже тополёк

привезти? А может быть тебя на небо, на свой душевный небосклон поместить? Пусть ещё и

созвездие Селиванова будет».

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ

За крючками

С большим трудом Роман погружается в сон только под утро, и, кажется, именно в тот же

момент его выдёргивает оттуда сигнал «Урала» под окнами. Оттянув шторку, Роман видит, что

Мотя-Мотя, не слезая с мотоцикла и не глуша мотора, выжидательно смотрит на дверь. Кажется,

больше двух-трёх минут он так не просидит, а сорвётся и умчится куда-нибудь. Время, однако, уже

позднее – просто утро сегодня пасмурное. Оно обмануло и ребятишек, они тоже спят. Роман

424

немного мешкает, спросонья не сразу найдя брюки, которые лежат тут же, потом, на ходу

запрыгивая в них, босиком выскакивает на веранду. Матвей, не дождавшись его и выдернув ключ

зажигания, уже поднимается на крыльцо, топая кирзовыми сапогами. В его руке – сетка с

трёхлитровой банкой молока.

– Ты чего за молоком-то не ездишь? – сердито и громко выговаривает он.

Роман с опаской озирается на обе открытые двери и прикладывает палец к губам.

– Спят что ли? – тише, но почти с той же строгостью продолжает Матвей. – Да ты и сам-то, вижу,

ещё глаза не продрал. Езди за молоком-то, пои ребятишек. Кэтрин уж волноваться начала: чего-то,

говорит, второй день нету, увези… А мне сёдни некогда, собрался в Октябрьск сгонять, тоже не

ближний свет. .

Однако ворчливый напор Матвея круто сходит на нет. Уже с утра измочаленный вид Романа, его

распухшие глаза с красными жилками на глазных яблоках говорят о многом.

Отдав молоко, Матвей возвращается к мотоциклу, заводит его с обычного пол-оборота, и, уже

отпуская рычаг сцепления, оглядывается. Роман стоит там же с сеткой, висящей в руке, в брюках с

расстегнутым ремнём. А ведь за всё это время он, кажется, и слова не произнёс. Примерно вот так

же потерянно стоял он когда-то на своём страшном пожарище, и помочь ему тогда тоже было

нечем. Только тогда он ничего не просил, а сейчас стоит так, словно ожидает чего-то ещё, кроме

этого молока. Ожесточённо ввернув газ, так что буксанувшее колесо выбрасывает струю пыльной

земли, Матвей мчится под уклон.

Вернувшись в спальню, Роман видит, что Машка уже сидит на постели.

– Дядя Мотя приехал? – спрашивает она, протирая глазки и, видимо, собираясь бежать

встречать Матвея.

– Он уже уехал, доча, – говорит отец. – Дядя Мотя молочко нам привёз. Оно парное, тёпленькое

ещё. Сейчас я тебе в стакан налью. Так что давай-ка будем одеваться. Ах, и ты уже не спишь, –

говорит он Федьке, заглянув в его кроватку, – глазами лупишь и помалкиваешь. А вот тебе-то,

гражданин, я не доверяю. А ну-ка, давай быстренько на горшок, а то намолчишь тут у меня: что-то

уж сильно ты сосредоточен…

Уже заканчивая кормить ребятишек и поить их молоком, Роман снова слышит за окном

приглушённый бархатный рокот мотоцикла. Дочка, как маленькая обезьянка, стремительно

соскальзывает со стула и несётся к двери. Чего-то забыл он, или что?

– Знаешь, – говорит Матвей, заходя со счастливой Машкой на руках, – давай-ка сгоняем в

Октябрьск вместе. Одному мне как-то скучновато-то…

– Да я бы с радостью, – откликается Роман, – подстанция работает ровно, всё, вроде, надёжно,

а моих гавриков куда?

– Кэтрин с ними поводится, я уж договорился. Она сегодня не работает.

Погода с утра хоть и пасмурная, но тёплая. Небесами явно запланирован дождь. Катерина

настаивает, чтобы они надели телогрейки: ехать почти сто километров в один конец – продует, да и

всё. Матвей находит в сенях на «спичке» свой старенький простежённый ватник с заплатой на

локте, прохлопывает его об угол веранды, подаёт Роману. Тот надевает телогрейку и, специально

вытянув руки, смеётся – рукава едва не до локтя.

И снова в руках руль сердитой машины. Шоссе ровное, со свежими следами работы грейдеров,

так что почти до самого Октябрьска Роман не сбрасывает скорость ниже шестидесяти километров.

Матвей поначалу с беспокойством поглядывает из коляски на спидометр, но, убедившись, что

Роман вполне уверенно ведёт ходкий мотоцикл, уже расслаблено глазеет по сторонам, гордясь

своей машиной ещё на порядок выше обычного. А когда, уже с последнего подъёма, они видят

городок, открывшийся внизу, Матвей, отдёрнув рукав телогрейки, удивлённо смотрит на часы –

ничего себе, ну прямо как на самолёте!

В городке он показывает, по какой улице ехать, в какой двор свернуть. Роман сворачивает и

вдруг узнаёт этот двор.

– Знакомого зовут Константин, и живёт он на четвёртом этаже, – говорит Роман.

– А ты откуда знаешь? – удивляется Матвей.

– Мы приезжали к нему с отцом за запчастями к «Юпитеру». Я тогда ещё маленький был.

– И запомнил? Ну и память. Так, может, вместе зайдём?

– Нет, иди лучше один, я здесь подожду.

Матвей уходит, оставив телогрейку в коляске, а Роман сидит, не понимая, почему ему не хочется

видеть этого Константина, который сказал когда-то, что они с отцом как негатив: один – белый,

другой – чёрный. Он хороший, в общем-то, мужик, катушку с проволокой тогда подарил… Но ведь

начнёт спрашивать, бередить. Не хочется этого.

И впрямь удивительно, что он узнал этот, сильно изменившийся двор. Главное, тогда здесь не

было детской площадки, сделанной в виде крепости, за стенами которой выставлены разные

сказочные персонажи из дерева. Там же – песочница с квадратным, обитым железом грибком,

скамейки, качели. Разминая ноги, Роман идёт к крепости, забыв скинуть свою кургузую телогрейку

(«как подстреленный», сказала бы в этом случае мать). Своё детство помнится какими-то

425

мелочами вроде занозистых досок с ослепительной и липкой слезой смолы, огородных грядок с

морковкой, камнем-валуном около дороги… Все эти мелочи доороги и волнующи, но ведь, по

правде-то, как-то уж совсем просты. А вот у детей, живущих здесь, воспоминания останутся

красивыми, более эстетичными, так сказать. Наверное, это очень важно, чтобы человека с детства

окружали предметы, развивающие фантазию. А что видят Машка с Федькой в их пустой ограде и в

безлесной, ковыльной степи? Не останется ли эта скудость и в их детской памяти?

Обследовав фигуры, Роман садится на сиденье поперёк горячего мотоцикла, продолжая

любоваться чудным деревянным городком, красивыми и, конечно же, удобными пятиэтажками,

выстраивающими прямоугольный двор. А ведь всё это стоит на той же земле, что и Пылёвка, в

которой целый воз дурацких проблем. В Пылёвке всё держится (а, точнее, не держится, а

существует) на неразворотливом директоре совхоза, на Ураеве, захватившим, по сути, всю власть

в свои загрёбистые руки, на вялом непьющем, но похожем на алкоголика парторге. Тут и

расстояние-то не более сотни пустых, почти незаселённых километров, а жизнь принципиально

иная.

Матвей суетливо и радостно приносит небольшой газетный свёрток, разворачивает,

демонстрирует с нескрываемым торжеством. На газете, прямо на орденоносном портрете Леонида

Ильича, – рыболовные крючки и мотки лески: всё это где-то по блату добыто Константином. На

катушке с её торца – иностранные буквы. Леска не то польская, не то югославская, не то ещё чёрт

знает чья!

– Ну, теперь-то я все крючки на удочках заменю! – решительно угрожает Матвей.

Что ж, если так, то – всё! Трепещите, ононские сазаны и караси!

Приобретение Матвея хоть и важное, но для оправдания такой длинной, значительной поездки

его как будто маловато. Они идут по магазинам: у Матвея в кармане пять рублей, у Романа –

четыре: зелёная трёшка и жёлтый рубль. О серьёзных покупках, когда уезжали, как-то даже и не

подумали. Что ж, и просто поглазеть на разные интересные цивилизованные вещи – тоже не худо.

– Ты бы тоже себе чего-нибудь купил, – советует Матвей, – я-то хоть тут крючки приобрёл, а ты

скатаешься просто так.

– Ничего, мне и так интересно, – отвечает Роман, невольно заражаясь настроением детства,

когда они вот так же, только с отцом, бывали в городе.

В магазине кулинарии Роман и Матвей покупают пакет пастеризованного молока и две порции

плова, ссыпав его в один целлофановый пакет. Матвей с удивлением рассматривает мягкую

коробочку – маленькую белую пирамидку. Ну надо ж умудриться так ловко запаять молоко!

Особого голода у обоих, вроде, и нет, но надо же наполнить поездку какими-то событиями, новыми

вкусами.

Выехав из города, тут же сворачивают в березняк с редкими зеленоствольными вкраплениями

осинок и устраивают пикник. Плов едят прямо из мешочка, цепляя его кусочками бересты, запивая

по очереди молоком, которое как будто даже вкуснее настоящего, прямо из-под коровы.

Небо, однако, хмурилось сегодня не зря. Незаметно, с мягким рассеянным шумом наплывает

редкое, будто звуковое, облако дождя. Капельки сеются на листья и, скопившись в большие

прозрачные шарики, сливаются, шлёпаются в прошлогоднюю полуистлевшую листву, в мягкий,

пышный, вспыхнувший запахом мох. Этот новый лёгкий шум, наполнивший лес, не тревожит, а,

кажется, лишь добавляет тишины и покоя. Ароматы леса напоминают обоим, что они-то, можно

сказать, степняки. Вот почему сейчас их тут так пьянит и усыпляет.

На обратном пути под дождём кажется, что навстречу хлещет не каплями, а иглами. Лицо и

голые руки от этого горят, как от огня, грудь пробивает насквозь. Однако на подъезде к Пылёвке

мотоцикл выскакивает вдруг на совершенно сухую дорогу. Даже оглянувшись от неожиданности,

они отчётливо видят, с какого места за мотоциклом снова поднимается клубящийся пыльный

столб. Дождя здесь не было и нет. Вокруг всё так же хмуро и серьёзно, а влаги – хоть бы капля.

Катерина, встретившая мужчин у ворот, с недоверием смотрит на них, едва не до нитки

вымокших непонятно где.

– Да мы вон там, на въезде, остановились да вылили на себя по ведру воды, – смеётся Матвей.

Романа её озадаченность забавляет. Это в детстве казалось, что каждый дождь идёт сразу на

всём белом свете. Мир прост, но многомерен. Перенесись сейчас куда-нибудь на юг, и ослепнешь

там от красок, одуреешь от запахов. В этом мире все рядом: дождь и пыль, душевный гнёт и

свобода, ложь и правда, хорошая жизнь и так себе…

* * *

Под вечер, когда небо неожиданно прояснивает, кажется, специально для демонстрации

сочного, багрового заката, Матвей идёт к мотоциклу, чтобы отвезти Романа с детьми на

подстанцию. Но Федька, оказывается, уже спит.

– Не буди его, – вдруг как-то робко предлагает Катерина, – оставь у нас до завтра. Он

спокойный, не испугается. Да я к нему за день-то уже привыкла. С ним хорошо…

426

Роман соглашается, тем более что ночью сынишка спит, не просыпаясь. Матвей отвозит их

домой с Машкой. Первым делом Роман идёт к оборудованию. Там, слава Богу, всё нормально.

Потом, остановившись в ограде и подумав, что забот у него сегодня без Федьки в два раза меньше,

решает поболтать с Машкой.

– Иди-ка, доча, посиди со мной, – зовёт он, присев на чурку и пошлёпав ладонью по её

обветренной горбушке.

Роман рассказывает дочке о том, куда они ездили с «дядей Мотей». Машка слушает его на

удивление внимательно, не перебивая вопросами, словно это какая-то сказка. Однако

повествование заканчивается быстро. Дойдя в нём до детской площадки в Октябрьске, Роман

вдруг замолкает от неожиданной мысли. Давно уже, хоть и не очень уверенно, хотелось ему из

этой чурки, на которой они сейчас сидят, чувствуя её дневное тепло, вырубить какую-нибудь

фигуру. Правда, никак не мог догадаться, какую именно.

– Ну-ка, ну-ка, погоди, – говорит он теперь дочке, спуская её на землю.

Поднатужась, ставит чурку на попа. Да уж… То, что он хочет, – это не ковыряние перочинным

ножиком в коряжках, найденных на берегах Байкала и Ледяной. Плохо, что на высоком, почти в его

рост чурбане три глубоких запила «Дружбой». Однако их можно обойти. Интересно, что за лицо

может здесь получиться? Что подсказывает само дерево? Вот здесь могут быть глаза, здесь – нос,

здесь – борода. Похоже, это старик. Мудрый, весёлый старик. Несколько минут Роман намеренно

расфокусировано, как делал и раньше, чтобы найти общий образ, смотрит на дерево, на его

извивы, трещинки и вдруг оторопело обнаруживает, что воображаемое лицо совершенно

определённо смотрит прямо на него. Так бывает при взгляде в окно, когда в него кто-нибудь

заглядывает. Ты хочешь посмотреть вдаль, а лицо уже перед твоими глазами. Видение держится

лишь мгновение, а потом снова тает в дереве. Надо как-то зафиксировать образ, отчеркнуть его

основные черты, пока он помнится. Но как и чем? Роман бежит в дом, хватает со стола карандаш,

но грифель на почти серебристом, обветренном дереве не виден. Конечно же, лучше углём,

обычным углём из печки. Роман снова бросается в дом, одним прыжком взлетев на крыльцо.

Машка, ошалевшая от мальчишеской беготни отца, припускает следом. Распахнув дверцу

поддувала, Роман просеивает золу сквозь пальцы. Машка топает ножками уже по доскам крыльца

– не дай Бог, увидит его за этим просеиванием да тоже потом начнёт. . Однако угля в печке нет. Что

ещё чёрное есть у них? Тушь для ресниц! Смугляна перед отъездом делала ревизию своим пудрам

и помадам и, кажется, несколько коробочек старой туши выбросила в мусор. Выскочив мимо

Машки на улицу, Роман бежит за ограду к яме с мусором, битым стеклом и жжёной бумагой.

Спрыгнув туда, разгребает мусор палкой. Но туши там нет. Уже не зная, где что искать, он снова

подбегает к чурке, чтобы проверить и хоть как-то закрепить, удержать образ. А может быть, просто

хотя бы контурно выбить его стамеской? Или обтесать маленьким топориком? Только где этот

топорик? Его тоже надо ещё искать.

Роман берётся за стамеску и молоток, быстро отмечает общий контур и тут же, не

останавливаясь, переходит к снятию всего лишнего. Со стороны села на одной из разъезженных

дорог нарастает тугой, натужный гул машины, похожий на гудение большого шмеля. И чего они тут

разъездились не вовремя!? Если увидят, то прозвище «Скульптор» ему обеспечено. Надо выгнать

из гаража мотоцикл, закатить и установить чурку там.

В какое-то из мгновений своей бешеной работы Роман обнаруживает, что ощущение времени

потеряно. Минуты напрямик обращаются в кучу щепок вокруг. Машка, так и не дослушавшая его

рассказ о поездке и поначалу с интересом вертевшаяся рядом, хозяйничает в своей игрушечной

кухне.

Идея оттачивается по ходу дела. Теперь-то уже ясно, что это за старик. Старик Хоттабыч, вот

это кто – мудрый, весёлый и по-доброму хитрый волшебник. В Октябрьске стоят какие-то уже

традиционные богатыри, Иванушка-дурачок со щукой, медведь с Машенькой в коробе, и Хоттабыч

был бы там чужим. А вот у него он будет к месту. И пусть в Октябрьске работали мастера,

художники, только он сделает не хуже. Нет – он сделает лучше, талантливей. У тех фигур нет

главного – нет выражений на лицах. Они лишь стоят и тупо смотрят, ничего не выражая. А у него

будет хитрый-прехитрый подмигивающий старик. Кстати! А ведь можно сделать не только

Хоттабыча! Других колдунов и волшебников из разных сказок тоже можно вырубить! Вот уж будет

развесёлая, расчудесная компашка! Можно вообще построить городок волшебников со всякими

чудесами в виде каких-нибудь механизмов и странных сооружений! Из чего делать фигуры? Да

чурки-то в совхозе найдутся. Главное – идея есть! А где всё это поставить? Не у себя же в ограде.

Может быть, подарить тому новому садику, который, вроде бы, всё же собираются строить в

совхозе. Только надо будет все фигуры сначала лаком покрыть, чтобы быстро не старились. Ну уж

лак-то, наверное, в совхозе тоже дадут.

Невольно вспоминается своё глупое детское недоумение. Тогда едва ли не каждый день Марк

Бернес пел из динамика своим спокойным, доверительным голосом: «Просто я работаю, просто я

работаю волшебником. Волше-бни-ко-ом». Но вот как это «работаю волшебником»? В то время

Роман понимал это буквально. Когда мир ещё не изведан, нетрудно поверить, что такая работа и в

427

самом деле есть. Ну, конечно, не в Пылёвке и, наверное, даже не в райцентре, а где-нибудь аж в

самой Чите. Вот бы выучиться на волшебника! Знать бы только как?! Песня этого не разъясняла. А

слова, что «я жизнь учил не по учебникам» и вовсе ставили в тупик. Ясно, что по учебникам

изучаются разные там арифметики да грамматики, а не жизнь, но как понять само выражение

«учить жизнь»? Как её вообще можно учить? И ни у кого не спросишь – неловко как-то.

Всюду потом, где бы ни заходил разговор о детских мечтах, Роман помалкивал – ну как

признаешься в такой своей наивности? А ведь первая мечта – это, наверное, не просто. Она хоть и

незаметно, но сказывается на всей жизни. Может быть, это она как-то пробивается в нём сейчас?

Работая молотком и стамеской, Роман всё время пытается вообразить, как должны быть

расположены брови у старика: приподняты или опущены, должен ли быть приподнят ус. Как

достичь того, чтобы глаз был прищуренным, подмигивающим? Представить – одно, но попробуй-

ка, выруби это в плотном, сухом дереве. И вообще, это даже интересно: как складывается, чем

создаётся мимика, из каких деталек состоит то или иное выражение? Для масок, которые он

вырезал прежде, выражение было не нужно. Пытаясь вникнуть в эти новые мелочи, Роман прямо с

инструментами в руках бегает в дом к зеркалу у дверей. Повторяя усмешку терпеливо ожидающего

в гараже старика, пытается отметить все складки и морщинки. Вот хорошо бы бороду-то сейчас

иметь. Стоит, наверное, отпустить… «Всё, завтра бриться не буду». Скорчив в очередной раз

насмешливую рожу, Роман вспоминает вдруг о горечи, от которой ещё утром не знал, как спастись.

А теперь она вроде какого-то слабого осадка, которому можно показать такую же насмешливую

рожу. Вот что, оказывается, следует делать в трудные жизненные моменты: выходить за границу

тоскливого выражения лица, которое навязывают тебе обстоятельства.

Заработавшись, Роман вдруг осознаёт, что ничего уже не видно. В ограде ещё чуть-чуть светло,

а под крышей совсем темно. Может, кинуть сюда провода да лампочку повесить? А дети! Он о них

забыл! Федьку давно уже пора кормить и укладывать. Тьфу ты, так он же у Матвеевых! А дочка

где? Почему-то её уже не видно во дворе. В тревоге обежав вокруг всего дома, Роман врывается в

квартиру и видит, что Машка спокойно посапывает в своей кроватке. Её замазюканное за день

платьишко аккуратно (уж как ей это удалось, помня его наставления) сложено на стуле. На

кухонном столе оставался стакан молока и кусок хлеба. Теперь стакан пустой, от хлеба остались

только крошки. Сегодня дочка сама, не мешая ему, и накормилась, и убаюкалась. Роман

склоняется над ней, поправляет одеялко, с умилением и радостью целует в душистые волосики.

Ох, доча, доча, какой же умницей ты растёшь! Как несчастен Матвей, не знающий этой радости.

Наверное, по настоящему-то он своего несчастья даже не осознаёт. Душевная жизнь человека,

возможно, похожа на клавиатуру пианино. Клавиши на ней должны быть все – и белые, и чёрные.

И если какой-то нет, то слаженной музыки не выйдет. У Матвея с Катериной, наверное, именно так.

Напившись молока из холодильника, Роман входит в комнату, садится за стол, где обычно

занимается Нина. Вот теперь на фоне рассеянной горечи мысли куда трезвее. Из картонной

коробки Нины он достаёт все её сохранённые письма, обрывки дневниковых записей, письма

солдата, которого она не дождалась из армии. Этот архив никогда не был запретен для него, но не

был никогда и интересен. Раньше Роман даже гордился своей верой без всяких сомнений. Вот и

прогордился… Хотя ничего особенно в письмах Володи-солдата нет. Скучно даже. А кстати, не

глупо ли позволять жене хранить письма прошлых ухажёров с их фотографиями? Мужья обычно

всё это ликвидируют сразу же, под корень. С самого начала ставят на главное место себя: я – и

больше никого! Нет лишних напоминаний – меньше и проблем. А уж мы-то такие тонкие да

деликатные – память, видите ли, уничтожать нельзя; чужой жизнью распоряжаться подло – по

нашим представлениям, это, понимаете ли, насилие. И выходит, что этой мягкотелостью поощряем

своих жён на нечто похожее и в будущем, то есть, сами же и развращаем их. Только всё это

делается вовсе не от большой любви, а от большого спокойствия или от равнодушия, от

нежелания этой любви. Вот в чём дело. Значит, и тут опять же во всём виноват он сам.

Теперь, с расстояния прожитого, их знакомство выглядит почти пошлым. У Смугляны, возможно,

было тогда какое-то красивое волнение, если верить ей в том, будто жила она в то время

ожиданием любви (удачно, кстати, она об этом выразилась, будто из какого-то кино). Только зря

она сразу пошла на близость. Подождать бы ей, пока он переболеет уходом из семьи. Ей бы

сначала помучить, помурыжить его, как предписывалось старыми обычаями. Если любовь – это

счастье, так подари её близкому человеку: создай её в нём, высеки, как искру. Влюби его в себя,

если у тебя есть чем влюбить. Позаботься сам о его чувстве. Никто ведь не знает, в чём больше

счастья: в том, чтобы любить самому, или в том, чтобы быть любимым. Да употреби ты все свои

силы, всю свою хитрость, опутай, обмани, сделайся для него единственным и главным. Умный

человек, понимающий цену любви и счастья, оценит это потом, всё простив и всё оправдав.

А что сделали они? Тут же завалившись в постель, они сразу, как известь в бочке, загасили весь

свой любовный заряд, этот потенциал для возникновения духовного чувства. Слишком молоды и

неопытны они были, чтобы от их быстрой близости вспыхнуло чувство. Переспав, они словно

переступили через него – если сразу обошлись, то зачем оно потом? Где ж его взять теперь, если

оно осталось позади? Кстати, нечто похожее было после армии с Наташкой Хлебаловой, к которой

428

он переметнулся от сдержанной красавицы Светы Овчинниковой. Тогда он решил, что Света

Пугливая Птица в глаза которой он, к сожалению, так и не смог заглянуть, просто цену себе

набивает. Да, она это делала. Так ведь эту цену, эту свою духовную стоимость, если можно так

сказать, набивать и следует. Ведь эта «цена» закладывается в самый фундамент отношений.

Чувства так и строятся. Сколько прелести было в том знакомстве! С волнением вспоминается и

сейчас, как шли они однажды вечером из клуба и, ещё почти не знакомые, говорили

срывающимися голосами. Сколько неловкости, страха, внутренней дрожи было тогда. Света

строила всё прочно и основательно. Вот потому-то, по слухам, неплохо живёт она сейчас где-то в

райцентре: и муж у неё что надо, и дети здоровые и умные.

Чем больше светлых, романтичных моментов, связанных с разными женщинами, приходит на

память, тем больше тухнет образ Нины. Смугляна блекнет просто до растворения, до

исчезновения из главной духовной чувственной сферы жизни.

Пожалуй, сегодня он будет спать хорошо. Сегодняшний день изменил многое. Сегодня обретён

душевный покой, потому что найдено новое, сильное увлечение. Жизнь-то, оказывается, может

состоять не только из одних личных проблем. «Спасибо тебе, Матвей, за эту поездку. Ты привёз

крючки, но я привёз куда большее. Мой «крючок» цепляет меня за саму жизнь».

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ

Триста быков на острове

Нине по всем подсчётам и расчётам пора бы уж и приехать, но теперь, когда в душе всё более

или менее улеглось, её приезд не особенно и волнует. Ну, поднимается, конечно, некая не очень

высокая волна ожидания, похожая на пологую пыльную дугу, которую рейсовый «ПАЗик» вздымает

за собой, въезжая на сопку, но потом, когда автобус, не останавливаясь, скатывается к селу, вместе

с ним сразу на целые сутки уезжает и ожидание: не появилась сегодня жена – и не надо. Чего

теперь волноваться? Особенно, если ты ещё два раза побывал у Риты и ещё два раза выслушал

ту же историю про Штефана и Нину. Предстоящая встреча с женой, многократно пережитая и

проигранная в воображении по ролям, кажется даже скучной и затёртой. Он сделает просто:

усадит её перед собой и, глядя в глаза, объявит, что знает абсолютно всё. И тут интересно то, как

она будет при этом выглядеть, как будет смотреть? Или другой вариант: он встретит её молчанием

и не проронит слова до тех пор (хоть целый месяц), пока она не заговорит правдиво. Но, пожалуй,

второй вариант не очень хорош. Нехорош тем, что его не выдержать самому.

В последнее время Серёга в сны не заходил, видимо, ждал, пока страдающая душа друга

немного угомонится, зато сегодня они проходят с ним сквозь целую анфиладу снов, как бы

пропущенных в другие дни.

– А я ведь в Москву еду, – сообщает Серёга, когда они вдруг оказываются сидящими на кухне за

столом.

– Зачем? – с удивлением спрашивает Роман.

– Ты разве не слышал, что я музыкальную премию получил?

– Вот это да! И за что?

Серёге в его радостном удивлении видится насмешка.

– Ты что же, думаешь, мне не за что её получить? – с некоторой обидой спрашивает он.

– Да что ты! Я ведь и в правду ничего не знаю. До Пылёвки эта новость ещё не доползла…

Уже заканчивая фразу, Роман понимает, что он во сне. Но и просыпаясь, продолжает

прикидывать, что за премию получил друг? И тут, ещё не совсем выкарабкавшись на плоскость

реальности, Роман погружается в новый сон. Бродя с Серёгой по какому-то городу, кажется, по той

же Чите, они оказываются у дома его двоюродной сестры, только не Голубики, а какой-то другой,

которую Роман не знает. Сестра тяжело переживает смерть брата. Для того-то, чтобы сообщить ей,

что Серёга жив, они и приходят сюда. Время, однако, уже к ночи, и Серёга говорит, что лучше

прийти завтра. Роман не соглашается – как это завтра? Да ради такой новости сестру можно и

разбудить. А вдруг завтра этот сон не приснится? Ведь тогда она ничего не узнает. .

Проснувшись и сев на постели, Роман некоторое время смотрит в сторону Серёгиной

фотографии на книжной полке.

– Мне опять приснилось, что ты живой, – по-настоящему вслух, сообщает он. – Верно говорят,

что друзей ценишь, лишь теряя их. Раньше я многие свои поступки сверял с тем, что об этом

можешь думать ты. Я всегда считался с тобой и с родителями. А теперь что? С родителями-то

понятно – там трагический случай, а ты? А ты – порядочная свинья. Ты ушёл сам, по своей воле!

Разве можно так? Это, знаешь ли, до такой степени нельзя, что я даже не верю в это. Я ведь хотел

на могилу к тебе съездить. Думал, увижу твою карточку на памятнике, землю, в которую ты зарыт –

тогда и поверю. Тогда и сны эти закончатся. Так вот – не поеду. Лучше в это не верить. Оставайся

таким, как есть. Обормот ты обормот! Дурак ты дурак!

429

И тут, уже опустив ноги с кровати, уже сидя, Роман снова засыпает, вернувшись, как ни странно,

в тот отсек сложного сна, где они говорили на кухне.

– Что? – переспрашивает Серёга, подняв голову (теперь он, оказывается, чистит ножиком

картошку для супа, который они собираются варить). – Хочешь знать, почему я повесился? Да

была у меня одна задумка… Я ещё раньше повеситься хотел, да мать жалко было. Я же за неё

вроде как отвечал. А после неё уйти стало легче. Вот и пусть отец пострадает теперь. Лучшего

наказания для него не придумать…

– Ну и задумка, – качает головой Роман. – Прямо детский сад какой-то – нехорошего папу

решил наказать. Не верю я тебе. Ты просто пытаешься оправдаться сейчас.

– А может быть, и так, – задумчиво соглашается Серёга, перестав работать ножиком, из-под

лезвия которого, раскачиваясь, свисает длинная кожура, – чего уж мне теперь-то строить из себя?

Теперь мне, покойнику, полагается быть искренним и прозрачным, как стёклышко. Так что, если по

правде, то я просто спился. Меня же всюду приглашали с баяном. И на каждой гулянке: выпей да

выпей. Вот и довыпивался – превратился в настоящую чушку. А подняться из этого свинского

состояния уже не смог. Твои доводы – помнишь, ты говорил: создать семью, построить дом – уже

не работали. На другой день, как ты уехал от меня из Лозового, я понял, что мне всего этого уже не

надо. Ну, правда, дрыгнулся я потом ещё разок, попытался выйти к нормальной жизни, да вижу, что

не тяну. Напился как-то снова вдрызг и осознал, какое я ничтожество, понял, что жизнь свою я

непоправимо запортачил… Так запортачил, что заново её не начать. Её проще зачеркнуть… Вот

так-то… А папку своего мне всё равно хотелось проучить…

Очнувшись уже в который раз за утро, Роман осматривается: он-то сидит сейчас в комнате, а во

сне они с Серёгой были на кухне за закрытой дверью. И там, кажется, ещё не погас его грустный

голос. Откуда эти Серёгины мысли и рассуждения? Не сам ли он придумывает их за него?

Со снами вообще происходит что-то странное. Некоторые пробуждения похожи на выход из

некоего надреального измерения, с иными параллельными событиями. Полностью эти долгие

объёмные сны не восстанавливаются, но ощущение достоверности иной жизни вполне реально. А

может быть, сон – это не просто сумбурный перепросмотр прежних событий и ощущений, а

создание какой-то новой нематериальной реальности? Или, может быть, сон – это некий зыбкий

мостик, соединяющий нас с каким-то наджизненным духовным пластом, который давно уже

существует?

Поднявшись с дивана, Роман стоит, потягиваясь, включаясь в материальную ощутимость

предстоящего дня. Тишина заставляет взглянуть в окно. Утро сегодня столь самодостаточное и

спокойное, что кажется, будто каждая травинка в ограде встыла в пространство. Мир как напоказ,

как на фотографии замер в своём самом прекрасном пиковом мгновении. За окном все мокрое: и

трава, и ослепительные листки топольков. То ли это обильная роса, то ли след ночного, волной

прокатившегося дождя. Неподвижность эту хочется даже специально проверить, испытать. Однако,

сколько ни вглядывайся в какой-нибудь самый чуткий, как ниточка стебелёк, он незыблемо

недвижен. Будь недвижен куст или ветка – это ещё понятно, но чтобы окаменело стояли эти

ниточки, эти листики на своих нежных стерженьках! Кажется, в этой тишине слышно, как приходят

мысли. А мысли совершенно неожиданные и ясные: «Нет, мне её не выгнать… Не смогу… Слишком

много с ней пережито всего. А дети… Хотя, если такое прощать, то мир рассыплется в пыль,

полетит в тартарары. А, может быть, напротив – именно тогда-то и возможны будут порядок и

гармония?»

Выйдя на кухню и взглянув в сторону села, Роман невольно открывает рот: ононская протока

разлилась, отхватив себе большущий луг. Какая тут роса, какой дождик! Ночью был сильнейший

ливень, который он не слышал, далеко уходя в свои сны. На дороге к МТС раскорячились

несколько буксующих машин. Эта картина с яркими блестящими машинами на зелёном лугу

кажется даже красивой, но сколько матов вложено там сейчас шоферами во всё на свете: и в

дорогу, которую никак не отсыплют нормальным грунтом, и в директора, который как раз сегодня

почему-то никуда не едет на своей коричневой карете. Хорошо, если бы он поехал да побуксовал –

хотя бы посмотреть на него!

Как-то особенно тонко и жалостливо, с какой-то обидой, вынесенной из сна, плачет Федька.

Роман входит в спальню. Федька весь мокрый, простынка, постеленная на клеёнку, просто хлюпает

под ним.

– Ну ничего, ничего, – ещё более душевно теплея, говорит Роман, видя его счастливую рожицу,

– давай-ка, будем вставать, твоя утренняя программа выполнена ещё не вся.

Он стаскивает с тугих, с перетяжками, ножек сынишки колготки, выходит с ним на кухню, чтобы

не разбудить разоспавшуюся дочку, и держит своё милое, розовое со сна чадо над горшком. Потом

прямо голеньким положив Федьку на середину дивана, чтобы он мог вдоволь поболтать ручками-

ножками, включает чайник – пора готовить молочную смесь. Смеси в коробке не много – надо

будет съездить купить. С этой смесью в магазине просто беда. Её расхватывают старухи для того,

чтобы белить чай. Многие из них держат коров, так нет же – молочная детская смесь кажется им

430

вкуснее. Да она, кстати, и дешевле, чем сухое молоко, которое обычно больше покупают зимой,

когда коровы не доятся. Так вот, надо будет съездить…

Пока закипает чайник, Роман выходит на крыльцо. И как можно было не услышать такой

сильный ливень!? Теперь земля парит. За ночь она не остыла, холодная небесная вода лишь чуть-

чуть охладила её. В эти чистые утренние часы земля блаженно и расслабленно отдыхает,

умиротворяя всякую человеческую и не человеческую душу, одаривая утренней свежестью,

красками, покоем. Как обижаться на кого-то в такое утро? Да в такие мгновения возьмёшь на себя

и вину своего врага – лишь бы не было на этом свете вовсе никакой вины.

Под крышей стоит цинковая ванна, наполненная через край. Хорошо бы взглянуть и на бочку с

другой стороны дома, в которую настроен жёлоб из обломков шифера. Ноги разъезжаются по

грязи, следы остаются длинными и кривыми мазками. Не дойдя до бочки, Роман останавливается и

глубоко, впитывающее вздохнув, смотрит на мокрую траву, в которую не хочется лезть в комнатных

тапочках, на топольки, на кучу досок, меж которых пробиваются высокие язычки остреца. Из будки

вылезает кудлатый Мангыр с одним подмоченным боком, потягивается, зевает и виновато машет

тяжёлым, свалявшимся хвостом, словно прося прощения за недосмотр, случившийся в природе.

Спасибо, что ещё хоть не прыгает, пачкая лапами, а только лижет голые лодыжки своим цепким и

колючим, как лист остреца, языком. Роман беззлобно отпихивает его ногой, обещая скоро

накормить, подходит к бочке, наполненной до последнего миллиметра, потому что бочка стоит

точно по уровню. Её поверхность поэтому чиста и неподвижна, как чёрное зеркало, и держится,

кажется, лишь силой поверхностного натяжения воды: ткни иглой и потечёт. Зачерпнув ладонями,

Роман плещет этим зеркалом в лицо. Вода прохладная, но мягкая на ощупь – дождевая же,

небесная…

А, собственно, если задуматься, то в чём виновата Нина? Да сунь в эту жизнь на отшибе любую

женщину, и у неё от встречи с первым же посторонним мужиком крышу снесёт. Живя здесь такими

вот «бабаями», от людей отвыкаешь настолько, что каждый новый человек вроде пришельца из

космоса. Так, может быть, и впрямь позволить ей всё: пусть влюбляется в кого хочет, пусть

изменяет. А с позволения это уже вроде бы и не измена. Зачем зацикливаться на какой-то

ревности и верности? Чего из-за этого переживать? Почему одному человеку бывает плохо как раз

от того, от чего другому хорошо? Какое право имеешь ты на жизнь другого человека и на всё

приятное, к чему его влечёт?

Отойдя с мокрыми руками и окончательно проснувшимся, прояснившимся лицом от бочки,

Роман присаживается на влажную дощатую обшивку завалинки. Что же, значит, прощает он её? Но

разве такое прощается? Её тяга к другому мужчине понятна, это оправдывается унылостью их

жизни. Но чем оправдывается подлость, обман, притворство!? И ещё вопрос: от чего идёт его

решение простить? От обычной скуки здесь? От того, что одному уже просто невмоготу? То есть,

выходит, от собственной слабости?

Ответить на эти вопросы определённо Роман не может. Но, может быть, определённость тут и

ни к чему? Может быть, жить нормально – это и значит жить в таком нескончаемом сумбуре?

Жизнь не обязана быть постоянно ровной и счастливой… Вот если принять такую позицию, то

тогда всё правильно и хорошо.

Управившись с детьми, с собакой и делами на подстанции, Роман принимается за фигуру

Хоттабыча в гараже. С полчаса поработав молотком и стамеской, догадывается – да ведь такую

массу дерева стамесочкой неделю вынимать. Тут для начала топором не мешает потюкать. Давно

уж собирался он смастерить топорище к большому новому топору, а теперь берётся за него не

раздумывая: выстругивает и ставит рукоятку, потом идёт в МТС, чтобы отточить острие на наждаке.

Туда идёт, ведя за руку дочку, которая сегодня почему-то не хочет оставаться дома, а по дороге

обратно берёт уже уставшую Машку на руки. Так и шагает по степи: в одной руке ребёнок, в другой

– большой топор. Странный, однако, получается портрет.

Дома, поправив топор оселком, набрасывается на работу. Быстро разогревшись и вспотев, он

скидывает рубашку, рубит долго, с азартом, без передыха, словно прорубаясь к увиденному

однажды старику для спасения того, и останавливается лишь от боли в левой ладони, на которой

обнаруживает вдруг большую водянистую мозоль. Роман смотрит на этот пузырь как на какую-то

нелепую новость, отквасив губу. Что это ещё за нежности?! Ручки уже, прям, как у барыни.

А в мыслях – деревянные фигуры из Октябрьска. Подумаешь, стоят там какие-то отёсанные

столбы, которые всего лишь кого-нибудь напоминают: немые спины, ноги, головы. А вот его старик

каждому что-нибудь скажет. Всякий человек, проходя мимо, почувствует на себе его лукавый,

насмешливый взгляд. Ведь это здоорово: вырубить фигуру и поставить её где-нибудь так, чтобы она

начала жить сама по себе. И потом в любое время, когда ты будешь есть, спать или ехать на

мотоцикле, твоя фигура будет улыбаться, работая на разных людей. Работать постоянно. Вот,

оказывается, что такое искусство. Чудноо…

* * *

431

Проснувшись, Роман сразу включает транзисторный приёмник: в этот ранний час там обычно

идёт концерт для сельчан с нормальными, можно сказать, традиционными песнями. Диктор,

говорящий умильным тоном «послушайте, пожалуйста, концерт для сельских тружеников», уже

привычен – не иначе раньше он работал воспитателем в садике, потому что и с «сельскими

тружениками» говорит, как с детьми. Правда, если он для разнообразия произносит фразу «А

теперь послушайте концерт для работников агропромышленного комплекса», то его голос

наливается тяжёлым чугуном.

Роман, потягиваясь, подходит к окну и видит там такую же картину, как и вчера утром. Ночью

прокатился ещё один сильный ливень. Почему-то опять ночью… А ведь, если вдуматься, так этот

покой с неподвижными топольками и травинками обеспечен балансом громадных напряжений.

Вселенная не может жить в полсилы, и мерцающие небесные звёздочки, которыми нам приятно

любоваться, содержат в себе титаническую мощь. Всё вокруг напряжено, всё по-своему мучится.

Что такое дождь, как не плач, не самоочищение природы, не сброс её напряжения? И, наверное,

это правильно, что самые мучительные, обильные слезы случаются по ночам, в полной темноте,

когда маленькую бедную Землю никто не видит из Вселенной (если только там есть чьи-нибудь

глаза). Как тревожно на Земле в минуты ночных ливней, как отчётливо, чисто и осознанно

чувствуется течение жизни: мучительное, радостное, фронтальное. С каким умиротворением,

подобно новому цветку, вскрывается мир поутру после своих успокоительных ночных слёз! Как

сильно хочется жить утром!

С биноклем в руках Роман присаживается на крыльце, оставив распахнутыми новому воздуху и

двери веранды, и двери дома. Поле около села почти сплошь заплавлено серебристой фольгой

воды – лишь там да там остаются на ней мелкие островки да пучки зелёного тальника. В таком

воздухе видно очень далеко, и популярная забайкальская песня из приёмника, прихваченного

сюда вместе с биноклем, словно освящает всё это раздольное пространство каким-то особым

чувством родного:

Дальние, синие горы –

Просится песня в полёт.

В этих сибирских просторах

Молодость наша живёт.

А ведь всю эту картину лучше всего видно c соседней, более высокой сопки. Может быть,

завести мотоцикл да влететь на неё с разгону? Однако в такую грязь высоко не взлетишь, да ещё и

ребятишек разбудишь тарахтением мотоцикла. А если пробежаться? Вот она, причина возобновить

забытые пробежки, на которые в последнее время не хватает желания. А если подумал, то дальше

лучше не раздумывать.

Бежит Роман босиком, вода летит во все стороны, брюки мокрые до самых колен. На сопку

взбегает, вспотев и запыхавшись. Чтобы смотреть в бинокль, надо сначала успокоить дыхание,

однако отсюда и без бинокля видно, что вода уже в селе. Несколько домов в низине ошарашенно и

беспомощно стоят теперь уже как будто в самой протоке. Водное пространство между ними

нарезано заборами огородов. На крайней улице – суета. Люди вывозят на тракторных тележках

свиней, тянут на верёвках упирающихся телят. Конечно, ничего радостного в этой суматохе нет, но

и ничего трагического – тоже. Всё обойдётся, жертв не будет, люди вернутся через какое-то время

в дома. Потом будут ремонты, выписка стройматериалов со склада Катерины, и просто воровство

его. Всё разрушенное поправимо, не смертельно.

Панорама тихого, чистого и чуть озабоченного сегодня мира завораживает. Нечто похожее

сейчас и в панораме собственной души. Там тоже есть проблемы, там тоже свой потоп, но если

взглянуть на него с такой же философской сопки, то ничего крайнего нет и там. Уж чего только не

было в его жизни, но всё оказалось пережитым или переживаемым. Этим утром собственная жизнь

кажется похожей на кристаллическую сетку, из которой горечью, как прозрачным ливнем, вымыто

всё тяжёлое и лишнее.

В обед приезжает Матвей. В селе из-за наводнения нервное, взбудораженное настроение, и

Матвей, заразившись им, решает на всякий случай проведать Мерцаловых, хотя подстанцию

может накрыть лишь разве что всемирный потоп.

Матвей рассказывает, что где-то на одном из островов Онона, не видимом из села, осталось

триста быков. Иногда их гоняли туда пастись, но, оставшись на острове, быки за неделю, пока

держится высокая вода, съели всю траву до земли. И теперь совхоз ждёт военных с амфибиями,

чтобы спасти голодных животин. А другая новость такова, что в обоих магазинах села запрещена

продажа водки и вина. Это чтобы пьяные не тонули.

– А лучше бы, как продавали, так и продавали, – говорит не пьющий Матвей.

– Почему?

– Да пусть бы эта лишняя алкашня перетонула…

432

…Нину Роман замечает уже в такой близи от подстанции, что можно рассмотреть лицо. Она

идёт, оглядывая дом и счастливо улыбаясь. Но сейчас, видимо, по контрасту с этой её улыбкой,

вспоминается, как она в узкой юбке и с тем же чемоданчиком убегала семенящими шажками от

дома по игривой светящейся росе.

Он встречает её с равнодушной улыбкой, с нажитым и одервеневшим за последние дни

достоинством. Встреча обходится без объятий и даже без всяких прикосновений. Смугляна

выказывает робкий, ищущий поддержки порыв, но Роман смотрит вбок, пуская этот порыв

рикошетом куда-то в сторону МТС к будке Штефана. Целуя и лаская детей, кричащих и визжащих

от восторга, Нина успевает смотреть на него с обидой и недоумением. Он теперь какой-то чужой,

отдалённый, да ещё и не бреется, с бородой. Доконали его, видно, дети – даже побриться некогда.

– Ну и как море? – спрашивает Роман, неожиданно и внимательно взглянув ей в лицо.

И тут же замечает: вот оно море – здесь. Мимолётной волной плеснув с её лица, оно тут же и

уходит в это лицо, как в песок. Да, есть там и море, и соль воды, и горячий песок, и мужчина рядом.

– Какое море? – удивлённо спрашивает она. – При чём тут море?

– Да это я так, – усмехается Роман, убеждённый в достоверности того, что считано с лица. – Я

хотел спросить: как путешествие?

– Ой, как здорово всё было! Как здорово! – вспыхнув, отвечает она, тут же с готовностью

забывая обиду. – Казань меня потрясла! Я так тебе благодарна!

Метнувшись к чемодану, она под восторженный Машкин визг, выкидывает оттуда покупки, пока

не находит главного – пачку фотографий на самом дне. Роман садится, вяло и растерянно

рассматривает их:

Смугляна

там на фоне разных, судя по всему, казанских

достопримечательностей то со своей тёткой, то с её мужем. Да уж, тут есть от чего смутиться. Хотя

зачем она всё это показывает, зачем так настойчиво убеждает его? Всё прощено уже и так. Ну

ладно, не может он сразу встретить её приветливо, так это пройдёт. Он примет всё. Хотя теперь-то,

выходит, и принимать ничего не надо. Это даже удивительно: после разговоров с Ритой у него

была такая отчётливая картина всех событий, а тут всё смещается куда-то в сторону, прямо

уползает из хорошо протоптанной борозды.

– Ну а Штефан как? – спрашивает он тогда о том, о чём и спрашивать не хотел.

– Штефан? Что Штефан?

– Ты с ним виделась? – говорит Роман, обнаруживая, что всё-таки начинает совершенно

нежелаемый разговор.

– Да ты что!? Где я могла с ним увидеться?

И всё тут же съезжает на своё протоптанное место. Теперь фотки можно взять, выровнять в

стопочки, постучав ребром о стол, и спокойно отложить в сторонку – эти карты здесь не пляшут.

Карточки состряпаны на обратном пути, специально для отвода глаз. Ложь здесь сама лезет в

глаза – её и выискивать не надо. Но если Нина врёт в этом, значит, врёт и в остальном.

– Да просто видели вас вместе, – почти равнодушно, как о чём-то незначительном, сообщает

Роман.

– Видели? – спрашивает Смугляна и замирает, зажато, но изо всех сил отыскивая выход. – Ну

да, всё верно, могли видеть на вокзале. Мне не удалось улететь на самолёте, я приехала на

вокзал, а Штефан ещё там. Подходит, знаешь, такой довольный, улыбающийся. Он, оказывается,

(подумать только!) высчитал, что я всё равно приеду туда. Не знал только, поеду ли я с ним, но

билет для меня купил. На всякий случай. Я сказала, чтобы он ехал один. Он сдал билет и уехал, а

я, как ты и просил, уехала только через сутки после него.

Нелепости своего рассказа, Смугляна, кажется, не видит. Ну не была она готова к такому

обороту. Про Казань всё продумала, а заготовить ответ на тот случай, что кто-то мог их увидеть, не

догадалась.

– Какая же послушная у меня жена, – с усмешкой произносит Роман. – Значит, ты вот так взяла

и отказалась от готового билета? А потом долго сама торчала в длиннющей очереди? Молодец!

Даже там ты выполнила своё обещание. Я потрясён. Я сейчас заплачу от восторга. Машуня,

принеси папе свой носовой платочек.

– Ну, если бы не эта твоя сцена перед отъездом, – отвечает Нина с каким-то оттенком прошлой

обиды за его нелепые подозрения, – то я, возможно, и согласилась бы на его билет.

– И ты с ним не поехала?

– Конечно, нет.

– Точно – нет?

– Точно.

– Но видели-то вас не на станции, а в вагоне, – вдруг неожиданно и для себя самого

придумывает он.

– В вагоне… – растерянно шепчет Смугляна, – кто мог видеть нас там?

– Я рад, что тебе это тоже интересно. Ты была так увлечена приключением, что не заметила

одного пылёвского мужичка в соседнем купе.

433

– А он не обознался? – вдруг с какой-то надеждой на то, что, может быть, в том вагоне была не

она, спрашивает Смугляна.

– Да мне всё равно, обознался там кто-то или нет. Тебе не кажется, что ты уже проговорилась?

Нина закрывает лицо руками, садится на стул.

– Тоже мне, детектив, следователь Порфирий Петрович, – говорит она. – Ну да, ехали мы с ним

вместе. Доехали до Казани и распрощались. Навсегда… Доволен? Вон, фотографии посмотри. Я

возвращалась с такой надеждой, думала, что всё у нас утряслось: и с тобой, и со мной. Я думала,

что теперь мы будем нормально жить.

– Я тоже так думал. Может быть, и будем ещё нормально жить, но сначала расскажи-ка мне всё

о своих отношениях со Штефаном.

– О каких ещё отношениях? О чём тебе рассказать?

– Ну, например, о том, как ты к нему относишься?

– Да никак. Он был влюблён в меня. Один раз даже поцеловать пытался. Но я отшила его, и на

этом всё закончилось. После этого наши отношения стали дружескими. Ты сам это видел… Пойми,

я не могла рассказать тебе об этом до поездки: очень уж хотелось мне съездить. Я боялась, что мы

поссоримся, и ты не отпустишь меня.

– Странно, – удивлёно говорит Роман, – а Штефан пишет обо всём этом иначе. Мол, это ты на

него вешалась.

– Что значит «пишет»? Где он это пишет?

– Я позавчера от него письмо покаянное получил. Видно, когда вы с ним расстались, он и

написал. Совесть его замучила. Стыдно передо мной.

Смугляна смотрит на него оторопев, с широко открытым ртом.

– Ладно, ладно, – даже сжалившись над ней, говорит Роман, – я пошутил. Никакого письма не

было. Оно и не нужно. Всё это известно мне и так. Хочешь послушать?

Нина остаётся в том же окаменелом состоянии, так что стосковавшаяся Машка лазает по ней,

как по статуе. Роман спокойно и методично выкладывает всё, услышанное от Риты. Смугляна с

трудом, еле сдерживая себя, дослушивает до конца.

– Эх ты! – спокойно и пренебрежительно говорит она. – И ты этому поверил!?

В этом восклицании столько уверенности, что Роман оказывается в полном замешательстве.

Самым убедительным для мужчины всегда бывает логика и факты. Но это не самая крепкая

основа для убеждений. Хорошо произведённое впечатление или чувство, вложенные в какой-

нибудь один возглас, легко ломают конструкцию логики и фактов.

– Поверил, – тем не менее подтверждает Роман.

– Конечно, я ещё разберусь с этой Ритулей, зачем она всё это придумала, – как бы уже прощая

ту за её ложь, говорит Нина, – но ты-то! Ты-то как мог поверить!?

Роман не знает, что и сказать. На уровне эмоций и убеждений он уже на лопатках.

– Ты поверил, да? – почувствовав его слабину, уже наступательно переспрашивает Смугляна. –

Да она, эта Ритуля, дура и не лечится. Она ведь считает, что я помешала ей остаться со

Штефаном. Вот и придумывает в отместку небылицы. Да, кстати, – говорит она вдруг совершенно

иным тоном, отвлекаясь от этой разборки. – Как фамилия твоего друга, ну того, который, как ты

рассказывал, повесился?

– Макаров. Серёга Макаров, – совершенно сбившись, говорит Роман. – А он здесь при чём?

– Ни при чём. Просто сейчас в автобусе говорили, будто какой-то Владимир Макаров в Лозовом

умер. Ушёл ночью в гараж, завёл машину и задохнулся в ней. Говорят, мол, специально так сделал.

– Дядя Володя… – упавшим голосом произносит Роман, тут же мысленно увидев того пьяным, в

трико с обвисшими коленками.

И как всё это понять? Неужели и впрямь срабатывает страшная Серёгина месть, или наказание,

о котором он говорил во сне? Вот и иссякла вся семья Макаровых. Им и пожар не нужен – сами

себя постепенно ухайдакали. Однако сейчас как-то совсем не до этой новости. Как будто не

вовремя она. Потому и принимается тупо и вскользь. Зачем Нина говорит об этом именно сейчас?

Чтобы зубы заговорить?

– Когда это произошло? – вяло спрашивает Роман

– Я не поняла. Вроде бы несколько дней назад.

– Он пьяным был?

– Не знаю.

Однако эта новость и впрямь отвлекает от своего. Махнув рукой, Роман выходит в ограду. Эх,

если бы всё, рассказанное Ритой, и впрямь оказалось выдумкой.

Спать они укладываются вместе на общей кровати, но ложатся как-то формально, опять же

даже опасаясь коснуться друг друга. Несмотря на разлуку, никакого тепла между ними нет, о

близости не идёт и речи. Всё холодно.

На другой день Роман угрюмо едет за молоком к Матвеевым и снова заезжает к Рите.

Рита в том же бурятском пёстром халате кормит ребятишек. Роман входит в тот момент, когда

её трехлётний узкоглазый Славка опрокидывает кашу на пол. Обозлившись, Рита сдёргивает его

434

со стула, шлёпает по попке. Славка, даже не пикнув, смотрит на мать исподлобья. И тогда Рита

шлёпает сильнее, чтобы пробить его замкнутость. Славка молчит и теперь. Рита шлёпает

несколько раз уже больнее, выбивает, наконец, из него слёзы и ставит в угол. Сама бежит за печку

за тряпкой, но, увидев, что разлитую манную кашу уже долизывает кошка, бросает тряпку и

расслабленно плюхается на табуретку.

– Извини, что не вовремя, – говорит Роман. – Вчера Нина приехала.

– Ну и что?

– Она рассказывает всё иначе. Может быть, ты просто мстишь мне? А на самом деле всё было

не так.

– Да, мщу, – отвечает Рита. – И поэтому рассказываю всё, как есть. Не хочешь – не верь. Но я

вон детьми клянусь, что всё это правда.

Пожалуй, большего доказательства и не нужно. Не зная, что сказать и что спросить, Роман

молча кивает и выходит.

Нине об этом новом визите говорить ничего не хочется, но и молчать уже не получается.

– Ты можешь сказать Рите прямо в глаза, что она врёт? – спрашивает он.

– Могу! – тут же отвечает Нина.

– Хорошо, сегодня и скажешь…

Вечером Смугляна никак не может уложить детей. У Романа это вышло бы скорее – они

слушаются его лучше. Но наконец они засыпают. Роман тихо выкатывает мотоцикл за ограду, Нина

садится сзади. С горки мотоцикл катится сам, и уже на безопасном расстоянии Роман включает

скорость. Мотоцикл, мягко споткнувшись на ходу, заводится с толкача, Смугляна едва не клюёт

носом в спину. Но отсюда стрекот мотоцикла уже не разбудит ребятишек.

Рита встречает их без всякого удивления. Её дети тоже уже уложены, но говорит она, не

понижая голоса.

– Рита, – чуть замявшись, произносит Роман, – Нина приехала сказать, что все твои рассказы

про её отношения со Штефаном – выдумки. Так Нина?

– Конечно так, – подтверждает та.

– Что-о?! – изумлённо тянет Рита. – Значит, я вру?! Да у меня это и сейчас перед глазами стоит.

А что, Штефан тоже врал, когда рассказывал про тебя?

И она, теперь уже для Нины, пересказывает всё уже известное Роману наизусть. Смугляна

перебивает её на каждом слове, словно для того, чтобы этого не слышал муж. Она в шоке от того,

что, оказывается, за ней и Штефаном можно было банально подглядывать в окно! Ей и в голову не

приходило, что кто-то мог притащиться к ним на горку из села и смотреть! И, тем не менее, она

готова на что угодно, чтобы убедить Романа в обратном. Со Штефаном уже всё покончено. Она

соскучилась по детям и даже по этой жизни – спокойной, пусть даже как на болоте. Именно сейчас

как никогда раньше она хочет всё сохранить. Конечно, обманывать ей приходилось уже не раз, но

теперь её обман во благо семьи и, без сомнения, должен будет проститься ей на любом суде. На

этом благородном обмане можно уверенно стоять до конца.

Роман смотрит то на одну, то на другую женщину. Если судить только по их уверенности, то,

кажется, будто они правы обе. Хотя это уж не выяснение истины, а настоящая склока с криком и

визгом. Конечно, дети Риты уже не спят. На двери их комнаты только лёгкая занавеска. Роман, как

зритель на стадионе, болеет за жену. Она же, если и не выигрывает, так просто перекрикивает

Риту. А когда та случайно оговаривается в одном месте, Нина, отчаянно зацепившись за эту

неловкость, закатывает совершенно искреннюю истерику. И Рита машет рукой – в конце концов,

победа нужна ей не так, как Нине.

– Вы оба дураки, – заключает она, – замотали уже своими разборами. Да живите вы, как хотите,

мне-то что…

Может, и дураки. Только для Риты всё происходящее – лишь принципиальное доказательство

правды, а для них это – спасение будущего.

По пути назад Нину просто колотит нервным ознобом.

– Ну надо же так сочинять! – громко, сначала чуть ли не на всю улицу, а потом на всю степь

кричит она. – Вот уж у кого фантазия-то работает!

Роман сосредоточен на жёлтом пятне дороги, освещенном фарой. Надо ещё всё это

перемолоть в себе.

Дома, пока он ставит мотоцикл в гараж, Смугляна выносит в миске корм Мангыру. И потом на

веранду поднимается вместе с мужем.

– А ведь она поклялась детьми в том, что всё это правда, – спокойно и устало говорит Роман,

закрывая за собой дверь на крючок.

– Ну и что?! – снова вспыхивая, спрашивает Нина.

– А ты бы смогла?

И Смугляна вдруг замолкает, словно оказавшись на каком-то крючке. Всё её деланное

раздражение сминается, как бумага.

– Поклянись детьми, что всё это враньё, – просит Роман.

435

У Нины вдруг падают руки. Она стоит, потупившись и молча.

– Ну? – подстёгивая, просит муж.

– Не буду.

– Клянись, говорю!

– Клянусь, – дрогнувшим, тихим голосом произносит она.

– Ещё! И не одним словом, а полностью

– Клянусь детьми, что Рита говорит неправду, – еле-еле выговаривает Нина.

И вдруг, сделав какой-то неверный, как бы сонный шаг, мешком валится на пол. Это происходит

так быстро и неожиданно, что реакция подхватить её даже не срабатывает. Роман видит её уже

лежащую внизу. Но никакого страха за неё нет. Это лишь обморок. Она уже падала здесь. Правда,

теперь-то, кажется, упала по-настоящему. Зачем же с клятвами-то так неосторожно? Он проходит в

дом, наливает в стакан воды из чайника, возвращается на веранду. Но Смугляна уже на ногах.

Берёт протянутый стакан, пьёт, стуча зубами о стекло.

– Не ушиблась? – спрашивает Роман.

– Всё нормально.

– Ну ничего, ничего, ты живучая. Ты из любой ситуации выкрутишься. Выживешь и тут. . Я за

детей только боюсь. Такими клятвами не играют. . А совесть-то, как видишь, есть. Она ведь не в

людях, а вне их. Давай договоримся так, что никакой твоей клятвы не было. Выяснили правду и

ладно. Хорошо?

– Хорошо.

С этого вечера они не разговаривают друг с другом и спят в разных комнатах. Встреча

состоялась. И зачем надо было всё это затевать? Лучше бы сразу и безоговорочно простить, как

было намечено сначала, и всё. И вправду – оба дураки…

А ещё в голове почему-то сидит эта история про триста быков, съевших на своём острове всю

траву до земли. Может быть, потому, что жаль этих голодных животных, а может быть, потому, что

он и сам чувствует себя в своей жизни как те быки. На этом жизненном острове и впрямь уже

съедена вся трава. Не поискать ли какие-то новые жизненные места?

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТВЁРТАЯ

Нудная тема расставания

Осень, как и уже отошедшее лето, оказывается с основательной щербиной. Обычно на всей

забайкальской территории она стоит сухая, жёлтая и затяжная, будто выдержанная, высветленная

до дна, а нынче с последних чисел сентября заряжают нудные, мутные дожди с таким

неожиданным пронизывающим ветром, к которому тело, ещё напитанное летом, просто не готово.

Ледяная вода, которой пока ещё совсем не время, захлёстывает в рамы и ручейками стекает на

пол.

Отношения Мерцаловых уже устаканились – нельзя быть постоянно угрюмыми при детях.

Взаимная обида частично изжёвана, частично упакована по душам. Но независимо от их

отношений на подстанции в эти ненастные, стылые дни скучно – хоть волком вой. Нина-то хотя бы

в школе бывает, Роман же чувствует себя, как в блокаде скукой, одиночеством, пустотой вокруг

дома.

В субботу после обеда Смугляна отправляется в баню, надев красные, стандартные для всего

села резиновые сапожки.

– Может быть, к Тоне зайду, – вдруг сообщает она уже с порога, – сходим в баню вместе.

Роман лишь плечами пожимает: зайди, если хочешь. Вот и пойми, как они друг к другу

относятся: то, вроде бы – подруги, то – враги.

Возвращается она уже перед сумерками. К Тоне заходила по пути из бани и засиделась у неё,

пережидая очередной кусок уже нескончаемого недельного дождя.

Теперь в баню отправляется Роман, шлёпая по грязи в болотниках с отрезанными голяшками и

постоянно соскользывая вперёд по склону. Интересно, о чём толковали между собой его

женщины? У Нины расспросить было некогда, зато в селе на улице он, как по заказу, встречает

Тоню, идущую в магазин.

– Будешь дома – чайник поставь, – говорит он мимоходом, видя позади неё какую-то

свидетельницу.

– Хорошо, – коротко отвечает Кармен.

Придя к ней после бани, Роман ложится на кровать поверх одеяла. Ему, распаренному и

разомлевшему, хочется просто поостыть в распластанном положении. Только какое тут лежание,

если Тоня уже под мышкой? Чистое, скрипучее тело само поворачивается к ней.

– Не надо, – вдруг шепчет она, ладонью возвращая его в прежнее положение, – я так тебя

отлюблю. Совсем отлюблю.

436

Озадаченно отстранившись, Роман ждёт продолжения такой её странной речи. Но Кармен

молчит.

– Как это «отлюблю» и почему «совсем»? – спрашивает он с досадой ещё и оттого, что её

нелепая фраза наверняка из какой-нибудь глупой книжки или сентиментального фильма.

– Не могу я так, – тихо, уже вкладывая в слова только своё, произносит она, – сил у меня

больше нет. Ведь я же вижу, как мучится Нина. А от этого мучусь и я.

– Зачем ты всё разрушаешь? – с горечью произносит он. – Нина-то как раз всё приняла. Это ты

не можешь.

– Да, возможно, разрушаю я, – признаётся Тоня, – но мне уже невмоготу оправдываться перед

всеми. Все меня осуждают. .

– Меня и Нину – тоже. Просто надо быть твёрже и самостоятельней. Занялась бы лучше чем-

нибудь. Что ты сейчас читаешь? Почему в институт не готовишься?

– Не надо мне никакого института. Да мне и не поступить.

– Почему?

На этот счёт у неё заготовлена целая оправдательная речь. Говорит она так долго, что Роман

уже слушает лишь её голос: интересно, красивый он у неё или нет?

– Зачем ты всё время пытаешься меня изменить? – спрашивает Кармен. – Почему ты вообще

постоянно всем недоволен? Разве у нас всё так уж плохо? Что изменит в моей жизни этот институт,

о котором ты постоянно твердишь?

Что правда, то правда – об институте он говорит ей постоянно. Говорит как сообщнице, которой,

как он надеется, тоже хочется чего-то боольшего. По сути, он обращается к той Тоне-Кармен, какой

встретил её после армии. Тогда она всей душой тянулась к Боре Калганову, а ему вспоминается

так, будто она тянулась вообще к интересной, насыщенной жизни. Вот и представляется она

теперь не той. Роман лежит, глядя в потолок, и чувствует себя почти обманутым. Женщина, к

которой его влечёт сильнее, чем к другим, наполнена той же серостью, что и другие.

– Значит, по-твоему, у нас в селе всё хорошо? – спрашивает он. – И деятельность нашей

клубной методистки, которая даже петь не умеет, тебе нравится?

– Ну что поделаешь, если у неё нет слуха? Но она же работает. .

– Работает, – усмехнувшись, повторяет Роман. – У неё в руках культура всего села, а она ни

рыба ни мясо. А у тебя такие задатки: и вкус, и с людьми легко общаешься, и поёшь прекрасно.

Неужели тебе не хочется раскрыться полнее? Неужели, имея все это, тебе нравится жить скучно?

Разве твои способности не просятся быть реализованными?

– Ой, да мне одних наших отношений хватает выше крыши, – говорит Тоня. – Я так измучилась,

что и желания-то все испарились. Не могу я всё это продолжать. Люблю тебя, люблю ещё сильней,

чем прежде, а не могу. И ребёнка у меня не будет. Всё из меня тогда вышло: помнишь, вечером

температура была? На этом всё и закончилось…

– Вот оно что, – вздохнув, очень тихо произносит Роман. – Что ж, если тебя угнетают наши

отношения, то, может быть, это и к лучшему. Я понимаю твою усталость и не настаиваю ни на чём.

Тебе нужна семья: муж, дети…

– Я не знаю, что мне нужно. Но с тобой мне трудно. Я прощаюсь с тобой. Я тебя отдаю…

– Кому же ты меня отдаешь? – спрашивает он, скривившись от очередной чужой фразы – судя

по всему, это концовка заранее обдуманного расставания.

– Жене твоей отдаю.

– Что ж, позвольте тогда выразить вам от её имени большую, тёплую благодарность…

А разойтись всё равно трудно. Даже эта вялая ссора не столько разъединяет, сколько опутывает

и стягивает их. Разговор не кончается, переходит из вечера в ночь. Никогда ещё их свидания не

затягивались до такой поры. Надо идти. Смугляна, конечно же, не спит. Но разговор с Тоней как

длинная нить, которую хочется мотать и мотать до конца. Вот уже и три часа ночи. На часы лучше

не смотреть и о времени не думать. Уже стоя у дверей, Роман никак не решается шагнуть за порог:

нить ещё не домотана. И у дверей они стоят ещё едва ли не час. Не правильно это – взять и уйти

от неё совсем, без всякой надежды вернуться. Неужели так оно всё и бывает, так и заканчивается?

Похоже, что так – было уже нечто похожее. Только двери там были другие, а женщина – Голубика.

И всё же тему расставания оба выдерживают до конца – ни тот, ни другой не срывается до

предложения как-нибудь всё обновить, изменить, начать сначала. Похоже, они даже соревнуются в

выдержке – никому не хочется проиграть. И выходит, что расстаются всерьёз. Медленно,

акцентированно оступаясь потом каждой ступенькой лестницы и как бы горько смакуя уход, Роман

ждёт её оклика, её проигрыша. Если Кармен не выдержит, то он тремя прыжками взлетит наверх и

попрощается уже иначе: не навсегда, а до следующего раза. А это далеко не одно и тоже. И домой

пойдёт тогда совсем другим человеком. Но до дверей подъезда так ничего и не происходит. У Тони

остаётся ещё возможность окликнуть его из окна, когда он выйдет во двор. Но вот за спиной

хлопает дверь подъезда, а окно остаётся немым. Более того, оно гаснет. А вот уже поворот за дом,

и некая тончайшая нить, связывающая их, словно расползается на его шершавом кирпичном углу.

437

По улицам пустой ночной Пылёвки порывами носится тугой ветер, словно отыскивая закуток,

где можно успокоиться. Ветер заряжен дробью мелкого дождя и потому налетает хлёсткими

дерзкими горстями. На открытом же месте до самой подстанции он ещё свирепее – здесь он

полный хозяин над тобой.

Сбиваясь местами на бег, Роман поднимается к дому. На сегодня остаётся ещё унизительное,

плановое покаяние перед женой. Сегодня грубо нарушены все их договорённости о времени.

Однако, тут само собой всплывает трусливое оправдание: «Да, сегодня я всё нарушил, зато мы,

кажется, расстались с ней». В этом доводе есть что-то предательское. Искренне переживаемые

грусть и боль почему-то должны превратиться сейчас в оправдание перед своей не совсем чистой

и порядочной женой. И всё это лишь для того, чтобы успокоить её. Как будто твои чувства тебе

самому не принадлежат. Ну, останется от этой переплавки что-нибудь тебе – тем и довольствуйся.

Хорошо, если бы жена спала. Ведь совсем уже поздно. Её приключение со Штефаном, как ни

странно, ничуть не облегчило и не оправдало его свиданий с Тоней. У неё-то всё уже вроде бы не в

счёт – было да прошло, а он, блудливый, и сейчас не угомонится. Разве что уже теперь, сегодня,

поставлена точка.

Смугляна, несмотря на ночь, уже подходящую к рассвету, гладит бельё. Она делает это не в

комнате, как обычно, а на кухонном столе, как бы специально для того, чтобы он видел её издали в

окне, чтобы её назидание и укор действовали на него уже на подходе к дому. Значит, отчёта всё-

таки не избежать. А если просто взять и промолчать? Ну почему, в самом деле, он должен всю

свою боль выворачивать наизнанку для её удовольствия?

Войдя в дом и без слов выпив стакан холодного вяжущего чая, он, будто не замечая ничего

особенного ни в своём позднем возвращении, ни в её ночной глажке, ложится на постель. Нина,

устроившись рядом, осторожно касается пальцами спины, словно спрашивая разрешения войти в

его молчание. Однако, конечно же, любое его малейшее ответное движение вскроет сейчас поток

её вопросов-упреков. Роман остаётся недвижным, бесчувственным, неслышащим. Жена, видя его

молчаливое отстранение, резко вскакивает, хватает подушку и убегает в комнату на диван. Роман,

приподняв голову, прислушивается к ней, и сон куда-то отлетает. Слышно, как посапывают дети,

как Машка поворачивается на другой бок. Не свалилось ли одеялко с неё? Включив тусклый

ночник в виде лилии с плестигласовыми лепестками, Роман проверяет: нет, всё нормально. А

Смугляна, убежавшая в комнату, кажется, не легла там, а стоит у окна. Он знает её привычку

смотреть в окно, даже если там кромешная, как стенка, тьма.

Нина возвращается в спальню минут через пять.

– Я смотрела в окно, – шепчет она, ложась рядом, уже решительней прижимаясь к нему и

ничуть не сомневаясь в том, что он не спит, – там всё так лунно и чисто. И всё понятно. Мне стало

легче.

Роман, приподнявшись на локте, с удивлением смотрит в окно спальни: на улице та же темнота,

очевидно, пронизанная тем же редким, невидимым дождичком с порывистым ветром. Откуда там

какая-то лунность? Ночь одна и та же что с этой стороны дома, что с другой.

Что ж, приходится рассказывать обо всём, что было. На известие о том, что ребёночка у Тони не

будет, Смугляна просто молчит, никак не проявляя себя в темноте. Похоже, она уже знает про это

от Тони. Кстати, о чём же они всё-таки говорили днём? Может быть, вопрос о расставании они

решили вместе? Только есть ли теперь смысл разбираться в этом? Ведь он и сам по себе

независимо их договорённости, если оно было, уходит от Тони.

Утром Роман долго не может разлепить глаза – сегодня почти совсем не спал. Первыми

поднимаются дети. Потом встаёт Нина. Одевая и кормя ребятишек, она всё утро остаётся в ночной

рубашке, надеясь ещё прилечь и вздремнуть. Сегодня воскресенье – идти в школу, где она

преподаёт географию, не надо. Продрав, наконец, глаза Роман видит жену, горестно стоящую в

одной просвечивающей рубашке у окна спальни. А за окном всё та же муть.

– Чего это ты?

– Чего-чего, – расстроенно говорит Смугляна, – вы ссоритесь, а я переживаю. Жалко мне её.

Как хорошо поговорили мы с ней вчера. У нас с ней хорошо вяжется разговор. Она начинает фразу,

а я заканчиваю. Или наоборот. Часто мысли друг друга угадываем. Она даже сказала, что мы

нашли друг друга. Извини меня за вчерашнюю пустую обиду, просто слишком уж ты припозднился.

Понимаешь, не могу я без тебя. Даже когда ты уезжаешь в село за молоком, мне уже одиноко…

«Ох, и как же ты, бедная, пережила своё путешествие со Штефаном, в котором меня не было?»

– так и хочется ввернуть Роману. Ведь врёт же, всё время врёт. Жалеет она её! Да ведь наверняка

же сама попросила Тоню посторониться.

– Плохо, что я не карманный, – говорит он вместо этого, – забросила бы ты тогда меня в

сумочку, как тюбик с кремом, и носила с собой. Когда нужно – достала, когда не нужно – убрала. А

что касается твоего переживания за Тоню, то ведь всё это у тебя поверхностно, а в глубине – та же

ревность. Принять эту ситуацию всей душой, без ревности, у тебя не выходит. В тебе слишком

много мужского.

438

– Нет, сегодня я уже не ревную, – тихо говорит Смугляна. – Сегодня я просто люблю тебя, и всё.

Делай что хочешь. Люби кого хочешь. К тому же, была бы у тебя там какая-то королева…

Эту реплику она заканчивает, уже выходя из спальни к расшумевшимся детям.

– Чего-чего? – невольно заводясь раздражением, переспрашивает Роман.

Вот тебе и принятие всего, вот и вчерашняя её задушевная беседа с Тоней. Вот так «вяжется»

их разговор… Одно лицемерие и ложь. Наверное, она просто хочет добить в нём Тоню, если уж они

расстались.

Что ж, самое время подвести итог: тот образ жизни, который он постоянно отстаивает, видно, не

для них. Просто у всех троих не хватает дерзости настоять на нём. А теперь этого уже не особенно

хочется и самому. Надоели постоянные манёвры между ними: одной он может что-то сказать, а

другой этого говорить нельзя. И наоборот. Всякое хорошее слово об одной вызовет раздражение у

другой. Их соревнование между собой не остановить. Поэтому то, к чему они пришли, вполне

закономерно. Что ж… Он тоже устал. Пусть так и будет. И хорошо, что это совпадает с некоторым

разочарованием в них обеих.

* * *

Встреча с Тоней происходит через неделю у входа в магазин.

– Ну что, твоё настроение ещё не изменилось? – спрашивает Роман, чтобы услышать нечто

вроде того, что «теперь это уже не важно», и ещё крепче закрепиться на достигнутом.

– Это было не настроение, а дурь, – вдруг с виноватой улыбкой отвечает Кармен.

– И когда мне можно прийти? – почти автоматически, сам не понимая себя, спрашивает Роман.

– Да хоть сегодня.

Тоня проходит в магазин – долго стоять вместе им никак нельзя. Роман идёт к мотоциклу,

садится, не замечая ничего вокруг. Вот она и окликнула его. И ничего ещё не разрушено.

Прощание, пережитое всеми чувствами, пережитое и Смугляной, не состоялось. Оно было как

горькая волна, которая свободно откатилась назад. И после вопроса «когда прийти?» не прийти

уже нельзя.

Но как сказать об этом жене? Теперь это и вовсе сказать нелегко.

Вечером у него начинается прежняя маята с хождением из угла в угол, которая Ниной уже почти

забыта.

– Что-то не так? – настороженно спрашивает она.

– Я сегодня схожу к Тоне, – сообщает он, – мы сегодня встретились у магазина и… помирились.

Нина стоит и несколько минут смотрит на него с застывшей усмешкой. За эту усмешку её даже

жалко.

Странно, что в новой встрече с Тоней нет прежней пылкости. Казалось бы, размолвка позади,

уже должны были соскучиться друг по другу, а чувства пусты. Дымятся лишь какие-то остатки, как

угли прогоревшего костра, над которым можно едва-едва согреть протянутые ладони.

– Так отчего же была твоя «дурь»? – спрашивает Роман.

– Да я уж и сама сто раз спросила себя об этом. Может быть, от зависти к твоей жене? У меня

ты бываешь урывками, а с ней постоянно…

– Так мы же договаривались, что наши отношения могут быть лишь такими…

– Помню. Но я сорвалась, не сердись. Обещаю, что больше такого не повторится.

– А если завтра кто-нибудь неодобрительно посмотрит на тебя или скажет, что ты разбиваешь

семью? Сомнения твои не вернутся?

– Не вернуться. Я постараюсь…

И «треугольные» отношения, но только более тусклые, чем прежде, продолжаются дальше. И

снова Роман будто между двух растворяющих чувственных огней. Смугляна по-прежнему то

мучительно ревнует, то вполне обыденно и просто напоминает ему о времени очередного

свидания с Тоней. За этим, по её определению, «графиком» она следит куда чётче самого Романа.

Кармен, с другой стороны, тоже то клянётся в любви, то ни с того ни сего остывает. Неудобная

форма – треугольник. Катится скачками и трясёт при этом всех.

Сегодняшний вечер тихий, спокойный, прозрачный для взгляда и звуков: тявкнет на другом краю

села какая-нибудь собачонка – слышно и её. Роман подходит к дому Тони в условленное время, но

не видит света в её окнах. Он стучит, но за дверью тихо. Что ж, самое время воспользоваться

своим ключом. Однако, открыв замок, он обнаруживает, что дверь закрыта изнутри на крючок. С

короткими перерывами он стучит ещё минут десять. Стучит до тех пор, пока не начинает

осознавать всю унизительность своего положения – зачем проситься туда, куда тебя не желают

впускать?

Домой он плетётся злым и обиженным. Эту бесполезную железячку – ключик, к которому он

привык, как к некоему знаку полноты своей жизни, хочется отшвырнуть куда-нибудь подальше. К

Тоне он шёл, не ожидая от встречи чего-либо особенного, а раздражён теперь, как от какого-то

большого срыва. Всё понятно – это уязвлённое самолюбие даёт о себе знать. Не ожидало оно

439

такого едкого укуса. «Ох, сердечко ты моё сердечко, – разговаривает Роман со своим обиженным

сердцем, – сколько же достаётся тебе. Когда я родился, ты и не подозревало, что я буду тебя так

мучить. Выдержи уж, пожалуйста, хорошо?»

Нина тоже озадаченно и даже без всякой радости задумывается о закрытой Тониной двери.

Высказывая разные предположения, она как будто даже сочувствует мужу. Роман же смотрит на

неё с иронией: ой, ну сколько можно врать и лукавить?

Бывало так, что с Тоней они на улице не сталкивались и по неделе, а тут она встречается на

другой же день.

– Честное слово, – тут же, даже не здороваясь, говорит Кармен, когда Роман притормаживает

около неё на мотоцикле, – мне просто не хотелось вставать. Я слышала сквозь сон, что ты

стучишь, но не могла заставить себя подняться. Слышала, как ты ключом открывал замок,

слышала шаги по лестнице, когда ты уходил. Ну, думаю, раз уж пошёл, так уходи…

– Как это «если пошёл»? Ты хотела, чтобы я ночевал у тебя под дверью? – даже растерявшись,

спрашивает Роман.

– Больше такого не повторится, прости.

– Нет-нет, погоди, – с нарастающим изумлением продолжает он. – Ты сказала, что тебе просто

не хотелось вставать?! Значит, мне прошвырнуться туда и обратно, по-твоему, легче, чем тебе

дойти до двери?! Да ведь когда я стучал, то не знал, что и подумать. А ты в это время лежала и

слушала. Ты что же, лежала и властью надо мной наслаждалась, да? Ладно, больше такого

удовольствия я тебе не доставлю…

Уже не слушая никаких оправданий, он со злостью заводит мотоцикл и несётся по улице на

своём несчастном транспортном средстве, дымящим густым, синим и сладковатым дымом из труб

и дребезжащим, прыгающей коляской.

– Что случилось? – спрашивает его Смугляна, видя, что домой он явился злой, как собака.

И он, рассказывая, кричит на неё так, будто перед ним ещё Тоня. Жена же, узнав тайну

закрытых дверей Тони, даже не смеётся, а просто хохочет как-то навзрыд.

– Вот анекдот так анекдот, – говорит она потом, едва успокоившись. – А ты ещё ставишь нас на

одну доску! Представляю картину: ты приходишь домой, а я дверь не открываю, потому что

вставать не хочется. Хороша, ой, как хороша твоя любовница!

– Замолчи! – кричит Роман, видя, что тут ему и крыть нечем.

Жена смолкает, но потом ещё несколько раз за день хохочет над чем-то без причины, как бы о

чём-то своём.

«Эх, дурачок он, дурачок, – думает она, – да какой там «не хотелось вставать»! Причина там в

чём-то или в ком-то другом». Только сказать ему об этом она не может и не хочет. Ведь тогда он на

неё и озлится. К тому же излишняя его подозрительность ей ни к чему. Пусть уж лучше таким и

остаётся.

– Извини, пожалуйста, – говорит она, сорвавшись на смех в очередной раз под вечер, когда

кормит ребятишек, – но я и вправду не пойму, как могла она не открыть? Я тебя так ценю, так

пытаюсь угодить во всём, а тебе, оказывается, можно просто не открыть дверь: ступай-ка ты, мол,

восвояси, да и всё. Я и не предполагала, что с тобой можно вот так запросто…

Конечно же, Смугляна не упускает возможности повысить свои дивиденды, однако чувство

Романа и впрямь поровну разделено надвое – остывая к Тоне, он остывает и к жене. По

отдельности он не любит ни ту, ни другую. Права, наверное, была Гуляндам Салиховна, говоря, что

он не любит никого. Когда они по отдельности, то в душе образуется трещина, а душой с

трещинкой любить нельзя. Когда же они соединяются (было два или три таких случая), то душа,

обретая цельность, способна на любые чувства.

На другой день Смугляна опять же сама напоминает, что «по графику» у него сегодня Тоня.

Может быть, сегодня он откажется идти? Видя не проходящую обиду мужа, она надеется что,

возможно, в этот вечер его любовным похождениям придёт конец.

– Разве сегодня? – удивляется Роман.

– Ну вот считай, – вынуждена доказывать Нина, – ты был у неё во вторник. Ну, не был, а

пытался быть. А сегодня что? Выходит, прошло уже два дня.

– Надо же… Я и не заметил. Но сегодня уже поздно. Что же ты раньше-то не напомнила…

У жены падает челюсть – так она ещё и виновата! Смугляна даже смеётся: ну и наглец… Ну да

это ничего – главное, что не пошёл.

А ещё через одно пропущенное, возможное свидание «по графику», происходит неожиданное:

Кармен является в гости сама! Правда, не одна, а с молоденькой учительницей, буряточкой

Ципилмой, которая знакома и Нине. У гостей торт и бутылка красного вина.

Хозяйке приходится собирать на стол. Роман включает проигрыватель, ставит самое заводное,

что есть: пластинку Поля Мориа. В Кармен, одетой сегодня во всё самое нарядное, будто какая-то

пружина – она весела и болтает без умолка. Понятно, что всё это издержки её намеренной

решимости. В своём оживлении она как-то успевает всюду: то помогает Нине на кухне, то берёт на

440

руки Федьку. Возиться с ребёнком ей нравится больше всего, и когда Нина не видит её, она с

приливом какой-то воровской нежности прижимает смеющегося Федьку к себе.

Видя Тоню такой, Роман готов простить ей всё уже за один этот дерзкий, освежающий их

отношения шаг. А вести себя с ними надо очень чутко, чтобы внимание поровну, по-аптечному

точно развешивалось на обеих. Разгорячившись вином, они кое-как укладывают Машку с Федькой

по кроваткам, и, ещё толком не убедившись, что дети заснули, устраивают танцы в комнате с

приглушённой музыкой. Почему у них уже давно не было такой весёлой вечеринки?! Прям как

старики какие-то! Как давно не дурачились они вот так – всё какие-то проблемы да проблемы. А

ведь можно жить и веселее. Смугляна, поддавшаяся общему настроению, хватает во время танцев

со стены обруч, с которым в последние дни делает зарядку по утрам, чтобы быть в форме к

сессии, и принимается его крутить. Вот какая она тонкая и гибкая! И этим обручем она, как

отчаянная центрифуга раскидывает всех по стенкам. Гостьи садятся на диван и превращаются

всего лишь в наблюдателей. Роман замечает на губах Тони злую, едкую насмешку и понимает: всё

– никогда никакого сближения между ними не будет.

Этот нелепый обруч расстраивает веселье. Теперь и музыка становится лишней. Кармен и

Ципилма смотрят на часы. А на улице темно и холодно.

– Оставайтесь ночевать у нас, – предлагает вдруг Смугляна, взбодрённая своей вечерней

зарядкой и всё ещё находясь в том состоянии, из которого уже вышли другие.

А что?! У Романа даже дыхание сбивается от её предложения: может быть, всё ещё наладится?

Хорошо бы для полноты его души, пусть даже чисто символически, хотя бы раз ночевать сразу с

обеими женщинами под одной крышей. Ципилма с предложением согласна (ей вообще интересно

наблюдать за этой странной троицей), но Кармен отрицательно качает головой. Они собираются у

дверей, надевая сапоги.

Роман хочет их проводить, но уже на крыльце Тоня останавливает его.

– Не ходи, – просит она, – уже поздно. Прости меня за всё и лучше скажи, когда придёшь?

– Завтра, – тут же отвечает Роман.

Кармен бросает быстрый взгляд на дверь веранды и благодарно, торопливо тычется губами в

его щёку. Они с Ципилмой добились того, чего хотели.

На другой вечер, когда Роман и Тоня разговаривают, лёжа в темноте, раздаётся мягкий,

вороватый стук в дверь. Роман вздрагивает, но Кармен лишь виновато и успокаивающе кладёт

ладонь на его плечо.

– Наверное, это Павел, – шепчет она. – Никак он от меня не отстаёт.

– Какой ещё Павел?

– Ну, я же говорила тебе о нём.

Да, исповедуясь о своих мужчинах, Тоня упоминала и об этом Павле – рослом, крупном мужике,

работающем на «КАМАЗе».

– Чтобы он отстал от меня, я рассказала ему про тебя, – тихо шепчет Кармен на самое ухо. – А

он не верит. Не понимает, что можно уходить от жены так, как это делаешь ты. Когда мы с ним

встречались, то он своей жене говорил, что был на охоте, или на рыбалке, или в рейсе

задержался. Он не верит, что можно встречаться и не обманывать.

– А когда ты ему про меня рассказала? Наверное, вот так же шёпотом, когда в дверь стучал я?

Только как, интересно, объяснила ты ему мой визит? Ну, он-то, как ты сказала, к тебе «пристал». А

я?

– Думай, как хочешь, – откинувшись на спину, устало говорит Тоня. – Не буду я ни в чём

оправдываться.

– Я не могу понять только одного – зачем же ты тогда приходила к нам? Зачем я тебе?

– Просто я тебя люблю, – говорит она, снова приникнув к нему и закрыв его рот поцелуем.

Минут через десять стук прекращается, приглушённый шум шагов уходит вниз. А настроение

уже, конечно, не то.

– Мне тоже надо идти, – говорит Роман, поднимаясь.

Кармен не смеет удерживать его, не смеет даже что-нибудь сказать.

Домой он возвращается разбитым, растревоженным. Да всё тут понятно – не захотела она

встать, чтобы дверь открыть… И сегодня не встала. Теперь вот и Павел обидится…

Свет из своего кухонного окна виден издали. Большая квадратная домашняя звезда светит на

фоне настоящих звезд. До знакомства с Тоней этот квадрат отзывался теплом в душе, а теперь не

греет её, а прожигает.

Прозрачный звёздный свод напоминает чем-то тот проплетённый разноцветными нитями шар,

который получился у него, когда он схематически изобразил всю систему древнегреческой

мифологии. Таким разноцветным и тщательно проплетённым было гармоничное мировоззрение

древних. Но схему можно и расширить, наклеивая по сторонам дополнительные листы и

продолжая на них нити позднейших культур. Бывший, очень энергичный тесть Иван Степанович,

предвещавший, что Советский Союз развалится в ближайшие годы из-за неправильной «не

психологической», «не человеческой», а всего лишь экономической национальной политики,

441

утверждал, что мир – это большая система связок и распорок, который может существовать лишь

расширяясь. Сокращать же что-либо или выстригать – значит, создавать провалы в гармонии,

которые могут её разрушить. Мир потому и прочен, что сложен. Что ж, если Иван Степанович прав,

то счастьем в этом мире следует считать всё: подъёмы и падения, радость и мучения. Гладкая

жизнь без всяких сломов, когда в ней нет ничего, по сути, укорачивающего эту жизнь, и счастливой

считаться не может. Счастье без несчастья немыслимо. И потому тот, кто любит жизнь, тот любит

всё: счастье и несчастья, радости и огорчения.

Ну, а как ещё думать мужчине, плетущемуся от любовницы, которая обманывает его, как и

жена? Хороша гармония любовного треугольника! Очень точно уравновешена…

Приблизившись к штакетнику, Роман видит на кухне Нину, моющую посуду. В прошлый раз было

бельё, теперь – посуда. Делать больше нечего, как мыть тарелки в третьем часу ночи! Значит,

тягостного отчета не избежать и сегодня. Даже в дом входить не хочется. А хорошо бы и в дом не

входить, и к Тоне не возвращаться. С Тоней трудно, а без неё и вовсе тоска. Куда ж тогда? Да хоть

куда, лишь бы подальше от всего этого, навороченного самим же собой. Подсказал бы, научил бы

кто-нибудь, как дальше жить, если кто-то понимает в этом больше. А что посоветовать себе

самому? Ну, вот как бы со стороны, вот из-за этого занозистого штакетника. Да, пожалуй, вот что:

чтобы ни случилось, не переступай главного. Ты хотел создать семью, и она у тебя есть. Хотел

иметь детей – есть и дети. И потому не разрушай семью, никому не причиняй боли. Оставив боль в

одном месте, не найдёшь радости в другом. Боль не остаётся там, где ты её причинил – ты всегда

несёшь её с тобой. Это уже проверено уходом от Ирэн. Только в этот раз боль будет ещё сильнее.

Когда же Нина вымоет свою посуду? Сколько её там? Судя по тому, что время от времени жена

поглядывает в сторону шкафа, где стоят часы, она специально затягивая работу, ожидая его.

Обычно он сокращает каждую минуту её ожидания, а сегодня ему всё равно.

– Что же ты не спишь? – войдя, наконец, в дом, спрашивает он Смугляну.

– Просто засиделась, – отвечает она. – Готовилась к сессии. Пользуюсь тем, что спать не могу.

Контрольные работы Смугляна делает очень тщательно, понимая, что чем больше будет

затрачено на них этого времени, тем больше будет потом свободного – того. И почему-то именно в

те часы, когда муж находится у другой женщины, она занимается плодотворней всего. Наверное,

потому, что именно в это время она и куёт свою городскую свободу. Нет уж, теперь-то она

скромницей там не будет. Хотя, впрочем, не была и раньше, но теперь-то уж и вовсе, почти

законно. Пусть он ходит, пусть, а она уж потом с лихвой возьмёт своё .

Пройдя в комнату, Роман опускается на диван. Стол завален книгами, тетрадками. Жена учится

– молодец. А вот Кармен не хочет – наверное, просто не способна на такие усилия. В сезон

стрижки она была яркой, уверенной, красивой. А теперь посерела, поблекла. Вот и вся правда о

ней. Да ещё эта дверь на крючке…

Вытирая руки полотенцем, за очередной порцией его постоянной исповеди, входит Нина.

Исповедоваться же сегодня приходится подробно, будто в наказание за едва не получасовые

раздумья у штакетника.

Утром, когда Роман умывается, Смугляна подходит и обнимает его сзади, прислонившись

головой между лопаток.

– Ох, как же я тебя люблю, просто обожаю, – говорит она, чувствуя сегодня в своём

неожиданном порыве полную искренность.

– А я, знаешь ли, оказывается, ничего-то ничегошеньки не понимаю в этой жизни, – отвечает

Роман, застыв с намыленными руками, – и тебя не понимаю, и себя не понимаю. И вообще я скоро

чокнусь со всем этим. Жизнь похожа на приливы и отливы, а я будто щепка на берегу.

Это похоже даже на какую-то жалобу. Ненавидя себя за свой дрогнувший голос, он

споласкивает руки и выходит на крыльцо. Над степью впервые за несколько дней яркое солнышко.

«Если я не могу любить двоих, – думает Роман, – то это не значит, что такое невозможно. Это я не

могу. У меня это не выходит, потому что я слишком мал, потому что ничтожен для такого».

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ

Болото, где водятся лишяи

Осенняя сессия надвигается для Нины и как тень, и как радость. Ей совсем не хватает времени,

которое забирают дети и полставки в школе. Машку удаётся пристроить в совхозный садик, потому

что Нина как педагог хорошо понимает благотворность воспитания в коллективе.

В первые два утра дочка ломается и уоросит как может, отказываясь туда идти, а на третье, уже

сидя на горшке, пытается натянуть на ножки колготки, чтобы скорее бежать к таким же, как она. В

новый крикливый и разноголосый коллектив Машка вливается сходу, как будто раньше лишь о том

и мечтала, чтобы орать, беситься и драться за какой-нибудь совочек или игрушечную тарелку.

Однако на третью неделю на её ключице вскакивает шероховатый на ощупь лишай. Смугляна

442

ведёт дочку в амбулаторию, которая приютилась в старой саманной постройке на другом краю

села у самого Онона. Дочке прописывают зелёную вонючую мазь и временно отменяют садик.

Докторша, сжалившись, что ходить им слишком далеко, советует, чтобы для осмотра в

понедельник девочку привели не в амбулаторию, а в больницу, где она будет до обеда.

В понедельник c утра, пока Нина готовится к занятиям во вторую смену и присматривает за

Федькой, Роман ведёт Машку в больницу. Там им надо найти какую-то красивую, как сказала

Смугляна, докторшу Татьяну Павловну, совсем недавно приехавшую в Пылёвку.

Стоят как раз те зябкие осенние дни с мрачным и низким облачным потолком, когда тело ещё не

разумеет, что лучше бы уже не цепляться за убывающее тепло, а скорее привыкать к

наступающему холоду. В такие переходные дни как-то не сразу доходит, что ты мёрзнешь не только

из-за погоды, но и от привычки одеваться по-летнему. В любом случае, на мотоцикле по стылому

пронизывающему воздуху с ребёнком уже не поедешь.

До больницы они шагают-топают добрых полчаса. Но это в удовольствие. Вот тебе и момент

спокойно побеседовать с дочкой, забавляясь её рассуждениями. От дома их сопровождает

радостный Мангыр. Сначала он нарезает широкие петли вокруг них по ровному степному склону, а

на подходе к первым домам села держится рядом.

– Папа, а у собачек бывают лишяи? – спрашивает дочка.

– Бывает. Эта зараза у кого хочешь может вскочить. Но твой лишай уже прошёл, не волнуйся.

– Папа, а у меня был взрослый лишяя или детский?

– Конечно, взрослый, – успокаивает отец, на ходу приобнимая её за плечики, – ты же уже

совсем большая. Вот смотри, насколько выше папкиной коленки выросла.

Роману смешно от того, как дочка называет лишай. Судя по всему, она воображает его в виде

какого-то странного существа с вредными замашками, которое не позволяет ей ходить в садик.

– А дождь сегодня был? – снова очень серьёзно спрашивает Машка.

– Да вроде не было.

– А почему у нас окно мокрое?

– Так оно же мокрое-то изнутри. Отпотело, да и всё.

Конечно, сейчас она спросит про это «отпотело» – и надо будет как-то это объяснить. Но дочка

не спрашивает, видимо, понимая всё как-то по-своему. Интересно: вот дети всё время задают

вопросы. А если, наоборот, спрашивать их, будто сам ничего не знаешь? Они ведь такого тебе

нафантазируют. .

Дома осталось много дел, но сейчас можно не спешить. Зато домой он вернётся быстро. Машку

после осмотра наверняка допустят в садик, потому что лишай её и в самом деле совсем засох.

Заглянув в кабинет к врачам, Роман сразу находит докторшу, описанную Ниной. Татьяна

Павловна молодая, высокая, с мягкими губками и ласковыми серыми глазами, в очках, стёкла

которых будто специально смазаны каким-то сиянием. И как только таких врачих в деревню

направляют? Их надо в городе оставлять, исключительно для красоты и любования масс. Там же, в

кабинете, сидит и главврач Борис Бадмаевич, барабаня по столешнице толстыми пальчиками –

смуглыми сардельками.

– Чо тебе? – развязанно, гортанно и как-то по-бычьи спрашивает он.

– Да вот лишай у дочки, – чувствуя какую-то невольную зависимость перед ним, объясняет

Роман.

– Приём с двух часов в амбулатории, – говорит Бадмаев, словно демонстрируя своим

значительным тоном, кто здесь начальник.

– А нам сказали сюда прийти.

– Хто тебе схазал такую чушь? Приём с двух часов в амбулатории.

– Ну, какая же это чушь? – говорит Роман, уже заводясь, но в то же время и переживая за

докторшу, разрешение которой названо «чушью». Выходит, она разрешила им прийти сюда по

доброте душевной, неофициально, можно сказать.

– Чушь, потому что приём с двух часов в амбулатории.

Если послушаться главврача, значит, сейчас придётся возвращаться с дочкой на подстанцию, а

потом, накормив её обедом, шлёпать три километра до амбулатории, куда этот главврач вальяжно

подкатит на белом больничном «Москвиче». Более того, он и обогнав их по дороге, не тормознёт,

чтобы подвезти. А тут и делов-то – только раз взглянуть. Можно ещё и в садик успеть. Уж не говоря

о том, что Нина после обеда уйдёт в школу, а Федьку с кем оставить? Ну, ладно бы ещё врачи

заняты были, а то видно же: свободны, ничем не озабочены.

– Значит, не посмотрите? – спрашивает Роман.

– После двух часов в амбулатории, – даже с каким-то удовольствием повторяет Борис

Бадмаевич.

– Ну, а чего до двух часов-то ждать? Дочка-то – вот она. Пусть посмотрят.

– Ты нас не учи. В амбулатории, с двух часов. Тахов порядох.

– А войти в положение нельзя?

443

– Нельзя. Тахов порядох, – теперь уже и сам забавляясь тому, что ему приходится повторять

одно и то же, отвечает врач.

– Да уж, – уже со своим злым кошачьими прищуром говорит Роман, взбешённый его усмешкой.

– Какой-то чудной у вас порядок-то…

Врач сидит влито, как Будда, широко расщеперив толстые коленки. Он здесь хозяин и может

сидеть как угодно.

– Хахой бы ни был, а порядох.

– Какой-то отвратительный порядок…

Роман уже и сам ненавидит себя за то, что от раздражения не может сказать ничего толкового и

убедительного или уже, напротив, чего-нибудь такого едкого, от чего перекосило бы этого

перетруженого врача. А ещё было бы лучше вытолкнуть сейчас дочку в коридор, вежливо

попросить выйти Татьяну Павловну, и отметелить этого специалиста прямо в кабинете. Ох, как

притягательна его крутая скула – для нокаута ему хватит и одного резкого тычка. Хотя, не в

челюсть надо, а опять же прямо в лоб («щелчок презрения»), так, чтобы кость в кость, прямо по его

деревянным мозгам, так, чтобы эти мозги хоть встряхнуло немного, как слежавшиеся опилки.

Однако это сладкое желание лучше подавить. Глубоко передохнув, как бывало в армии после

отработки приёмов рукопашного боя, Роман поворачивается к двери, но, снова вообразив весь

путь до подстанции и обратно, оглядывается уже на докторшу.

– Может быть, вы всё же посмотрите, а?

– Подождите в коридоре, – виновато не то перед ним, не то перед главврачом, просит она.

Роман выходит чуть обрадованный: есть всё-таки здесь добрые люди, есть. Зря не догадался

сразу к ней обратиться. А этому прыщу на ровном месте следовало бы спокойно ответить: чего ты,

мол, дёргаешься, я же не к тебе пришёл. Жаль, не сообразил. Хотя, конечно, в лобешник ему

закатать было бы куда приятней… Понятно, что это по-хулигански. А как ещё с такими быть? Их же

иначе-то не убедишь. Кулак – это для них как раз само то. Хоть того же выберинского завхоза

взять… Ну в самом деле, почему нет чего-то такого, какой-нибудь такой сильной и справедливой

категории, которая бы в таких случаях вместо всяких там нравоучений просто била бы, и всё! Это ж

куда доходчивей и экономней. Считается, что эту функцию вроде бы совесть выполняет, но к

совести-то эти гады уже как-то приспособились, обвыкли рядом с ней. На некоторых она не

действует вообще. Или вот ещё – судьба. Она тоже наказывает. Так многие этого наказания даже

не осознают. Уж так, мол, сложилось – от судьбы не уйдёшь. К тому же, когда она, эта судьба, ещё

накажет. . Её наказание отсроченное, а наука-то нужна оперативно, прямо сейчас. Жаль всё-таки,

что этой строгой, ударной категории нет.

Ждать в коридоре приходится долго. Машка изнывает, её просто тянет во все стороны – бегать

хочется, а отец не разрешает. Слышно, как главврач в кабинете нудно и раздражённо отчитывает

врачиху, часто повторяя «порядох». Эх, как не хорошо – это ей всё из-за него. Но кто же знал?

Наконец, видимо, полностью выговорившись, Борис Бадмаевич открывает дверь и уходит по

коридору, кривоного ковыляя, как жирный гусь.

– Войдите, – каким-то уже опустошённым, пресным тоном приглашает докторша, кончиками

нервных пальцев придерживая дверь.

Роман входит, держа Машку за плечики. Дочка, сразу притихнув, идёт в кабинет уже как в какой-

то грозовой заряд. С Татьяной Павловной хочется говорить ровно, без вины, но так не получается.

Роман зачем-то рассказывает ей то же самое, что уже объяснял при ней главврачу. Пальцы,

расстегивающие пуговицы дочкиной кофточки, тоже подрагивают. Докторша, не глядя на Романа,

осматривает лишай в разрезе клетчатого Машкиного платьишка.

– Сколько времени лечитесь? – спрашивает она, кажется, у самого засохшего лишая.

– Уже четвёртый день, – отвечает Роман со стороны.

– Плохо лечите, – осуждающе замечает докторша.

– Как это плохо? Что назначено, то и делаем. Она все три дня ходила с этой мазью, как её, ну,

такой зелено-голубой…

– Что-то не заметно… Тут просто обработано зелёнкой.

– Зелёнкой?! Но зачем мне врать? – удивляется Роман. – Я что, враг своему ребёнку? Этой

мазью и мазали. Жена принесла её в баночке из-под вазелина. Вы её и дали…

– Так вы что хотите, чтобы за три дня всё это прошло? Люди неделями лечатся…

– Ничего я не хочу. Я не врач и не знаю, как долго лечатся лишаи. Вы попросили показаться

через три дня. Вот мы и пришли.

– Но я не могу допустить её в садик. У неё же живой лишай, понимаете? Она что же, по-вашему,

должна здоровых детей заражать?

По тону этой милой докторши выходит, что он специально, через собственного ребёнка

пытается наслать заразу на детский сад. Ну, а с этой что делать? Врачу-то ещё можно было бы

накостылять, а её-то уж точно лупить не положено.

444

– Послушайте, почему вы говорите с каким-то вызовом? – теперь уже совсем спокойно и без

всякого заискивания спрашивает Роман. – Объясните толком, что нужно делать с этим чёртовым

лишаем? Нам ведь кроме как к вам обращаться тут некуда.

– Что мне вам объяснять? Вам уже всё объяснили, – отвечает она, нервно чертя ручкой всякие

беспорядочные линии на каком-то рецепте.

Роман тоже смотрит на эти линии и понимает, что её просто вынудили так себя вести. Вряд ли

её затруднил этот минутный осмотр, тем более ребёнка. Да не накричи сейчас на неё Бадмаев,

она осталась бы той же милой и привлекательной Татьяной Павловной, какой была вначале.

– Я не понял, о чём вы? – всё же уточняет Роман. – Кто и что мне объяснил?

– Вам объяснили, что приём в амбулатории после двух часов. Вот туда-то вам и следовало

прийти.

– Но с вами же договаривалась моя жена…

– Я не знаю, с кем она договаривалась!

– Хорошо, пусть она с вами не договаривалась, но вы представляете, что нам пришлось бы

сейчас пешком возвращаться домой, а потом снова идти с одного края села на другой?

– А я здесь при чём? Мы ходим точно так же.

– Так я говорю не о себе, а о ребёнке.

– А что вы к нам с такими претензиями?

Роман вместо ответа разворачивается и выходит, вытолкнув неодетую Машку в дверь – ничего,

можно и в коридоре одеться.

– Ну что, доча, домой нам надо, – говорит он уже на улице, – только в магазин за хлебушком

зайдём.

– А я в садик хоочу, – насупившись, просит Машка, делая в слове «хочу» ударение на первый

слог.

– Тебе туда пока нельзя.

Дочка хнычет, и Роман раздражённо прикрикивает на неё, отчего ещё больше злится уже

неизвестно на что: на себя или на весь белый свет. Ну что он, в самом деле, тоже дёрганый такой?!

Разве может это дурацкое происшествие отравить всю жизнь?

Они заходят в магазин, удачно покупают хлеб – он сегодня почти совсем свежий. Но это как-то

не утешает. Порядок, понимаешь, у них там! К чертям собачьим такие порядки! Перед глазами всё

этот главврач с расщеперенными коленками. «Порядох есть порядох!» Ну хорошо, пусть – порядок.

Порядок, и в самом деле, необходим. А человеческое отношение уже кем-то отменено? Нет, такой

врач – уже не врач. Быть хорошим врачом такой человек не может. А ведь говорят, будто у него

самая высокая зарплата в селе. Даже зарплата Трухи намного меньше. Борису Бадмаевичу платят

и за главврача, и ещё за всякие там совмещения, которых он себе набрал. По слухам, он получает

по пятьсот-шестьсот рублей в месяц. Это просто фантастика!

– Доча, ты не отставай, – говорит Роман, поджидая насупленно шагающую Машку, не понимая,

впрочем, куда он сам-то бежит – всё равно делать уже ничего не хочется.

Дочка подходит, хватается за мизинец.

– Ты что, устала?

– Не, – коротко и с каким-то достоинством отвечает она.

Невольно улыбнувшись, Роман гладит одуванчик её меховой шапки.

– Ничего, пойдёшь скоро в свой садик…

– У меня плохая лишяя, да? – удручённо спрашивает она.

– Ерунда, не переживай. Твой лишай хороший – так себе, пустячная зараза…

– А плохой лишяя бывает?

– Бывает. Видела там, в больнице, – неожиданно для себя говорит Роман. – Толстый, в белой

шапочке?

– Ой, я его боюсь! – восклицает дочка, прижавшись к ноге.

«Тьфу ты, что я болтаю, – спохватывается Роман, – ещё и вправду бояться будет. . Хотя, может

быть, и правильно. Пусть лучше боится, да в руки к таким не попадает».

– Ничего, – успокаивает он дочку, – скоро мы этих «лишяев» выводить начнём.

И впрямь, ну сколько же, в конце концов, будет этих трудностей, этих глупейших преодолений?

В Выберино Роман считал, что подобные трудности даже закаляют его. И даже гордился

преодолением их. А здесь почему не может спокойно преодолевать? Чего обижаться на них, если

вся история нашей страны – это сплошное преодоление, постоянное движение к лучшему? Ведь

всё равно ни в одной другой стране люди не живут счастливей, чем у нас, потому что у нас самый

передовой социалистический строй. Диалектический материализм, создаваемый самыми

передовыми философами истории, врать не станет. Тут вся закавыка лишь в том, что Пылёвка

почему-то отстаёт от той общей благополучной жизни страны, о которой постоянно рассказывают

радио, газеты, телевидение. (Ну не могут же постоянно и обо всём врать!) И раскочегарить эту

местную жизнь почему-то непросто. Разве справедливы здесь такие, можно сказать, «низшие»

трудности, как трудности с водой и дровами? Бедные старики… Сейчас, по осени, у них одна

445

печаль: как бы зиму пережить. А эта больница с её главврачом! А почта, из которой даже с

райцентром переговоры не закажешь. Уж не говоря о газетах, которые приходят сюда уже

состарившимися на неделю. И всё это зависит от людей, живущих здесь. Только от чего зависят

сами люди? Почему их всё устраивает? Может быть, потому, что они не знают о лучшем?

Свою борьбу Роман намеревается начать наконец-то с выступления на отчётно-выборном

партийном собрании. Конечно, говорить там о недостатках, известных всем, нелепо, а если всё

проанализировать, обобщить, показать главный корень недостатков?

Причина лени и всеобщей совхозной спячки, пожалуй, в неосмысленной, тупой работе, когда

нужно лишь работать и выполнять план, не понимая, зачем он нужен. Парадокс, но люди ленятся

жить лучше. Об этой лени директор талдычит на каждом собрании, да только дальше этого

заключения его мысль не идёт. Не знает, куда идти, заходит в тупик. А ведь тут, вроде бы, и ничего

мудрого нет.

Вот однажды по областному телевиденью показали колхозника из соседнего села, который в

ответ на вопрос корреспондента о положении в хозяйстве простосердечно сказал: «Да начальство

у нас плоховато сейчас. Какого-то дурака из района поставили, и дела сразу пошли под укос. А так-

то народ надежды пока не терят». Странно, как вообще показали это по телевизору, можно сказать,

опозорив директора на всю область. Но тут интересно и другое. Пожалуй, ни один пылёвский

мужик не сказал бы про своих односельчан – «народ». Такой категории в Пылёвке нет. Тут всё идёт

не от народа, а от начальства, которое время от времени лишь сообщает ленивым работникам, что

они лентяи и что работать они не хотят. Да, тут есть о чём порассуждать…

* * *

К выступлению на партсобрании Роман готовится больше недели: много пишет, вычёркивает,

отбраковывает не очень убедительные, на его взгляд, доводы, анализирует свои старые наброски.

Сочинить такую речь, оказывается, не просто. Вечерами, засыпая, он думает о ней, а утром

просыпается с какими-то новыми доводами, потому что, кажется, и ночью думал о том же.

Хорошо бы своим выступлением вызвать нечто вроде шока, создать некое событие. Все

выступления на собраниях обычно таковы, что, подходя к трибуне, каждый очередной оратор ещё

не знает, о чём он сейчас скажет; выступая, тянет кота за хвост, собирая всё, что подходит по теме,

а возвращаясь в зал, уже не помнит, о чём говорил. Зато он выступит чётко, доказательно,

взвешенно. Он объяснит главную проблему хозяйства.

Перед собранием Роман останавливает в фойе клуба парторга Таскаева.

– Николай Афанасьевич, мне бы выступить, – с неожиданным волнением и неловкостью просит

он. – Вот, взгляните.

Таскаев с расширенными от удивления глазами пробрасывает листы выступления,

переписанные максимально возможным аккуратным почерком, считает их количество,

задумывается. Потом пробегает начало и вовсе скребёт по затылку. Обычно с выступлениями

просто беда – не допросишься, чтобы выступили, а тут. .

– Так это же целый доклад… Ну что ж… – замявшись, говорит он, идёт дальше, но на полпути

останавливается, вдруг забыв, куда и зачем шёл.

Во время собрания парторг, сидя за красно-бархатным столом, время от времени поглядывает

на Романа, видимо, раздумывая, давать ему слово или не давать. Основной доклад читает Трухин,

белёсо глядя в зал поверх очков и время от время бросая взгляд сквозь стёкла в листок от

перекидного календаря с сегодняшней датой. На этой шпаргалке записаны основные тезисы,

которые он вольно развивает, говоря и том, и о другом, и о пятом, и о десятом. И всё у него опять

же сводится к тому, что «мы, товарищи, плохо работаем, потому что работаем очень плохо». И всё!

Роман, слушая его, испытывает даже волнующий зуд обязательно выступить, высказаться:

директор не знает, что и как делать, а вот он возьмёт и всё сейчас объяснит. Понятно, что многое

после этого должно измениться…

– Так что, товарищи, – заключает Труха, сминая использованный листок в ладони, – я даже не

понимаю, как мы вообще ещё с вами и работаем…

Роман неожиданно получает слово. Кажется, он третий или четвёртый по очереди. Коммунисты

в зале вскидываются с удивлением: раньше сидел, помалкивал, присутствуя на собраниях лишь

формально, потому что в совхозе не числится – ему-то о чём толковать? Про электричество что

ли?

– Я попытаюсь ответить на постоянное недоумение нашего директора, почему люди в совхозе

не хотят работать, – волнуясь, начинает Роман. – Знаете ли вы, чем село отличается от деревни?

Согласно домашней репетиции, здесь предполагалась пауза, чтобы слушатели были

заинтригованы, но теперь волнение гонит его через все задуманные паузы.

– А всё тут просто, – продолжает Роман, – в селе обычно была церковь, а в деревне – нет. Так

что же такое наша Пылёвка? Мы привычно называем её селом потому, что размерами она,

конечно, похожа на село, ну а по сути? А по сути, если церковью считать то, что раньше заключало

446

в себя некий духовный смысл, то можно сказать, что церкви у нас нет. Понятно, что время церквей,

как таковых, минуло, так, значит, нам нужно иметь что-то другое, заменяющее этот духовный

смысл. Я думаю, что этим заменителем может быть красивый клуб, хорошая библиотека, школа,

книжный магазин…

Роман долго говорит и о клубе, и о том, что должно быть в нём, и о школе, которую строят уже

около десятка лет, и о книжном магазине, о необходимости которого никто даже не задумывается.

– Пора создавать культурную атмосферу села, формировать его уклад, – продолжает он. –

Культура – это не просто комплекс каких-то элементарных условий, вроде обеспечения людей

дровами и водой. Это подразумевается само собой. Я говорю о боольшем. Человек должен хорошо

работать даже не в ответ на заботу, получаемую от совхоза, а потому, что работать плохо ему

должно быть стыдно. Если люди станут жить на ином духовном уровне, то этот стыд появится.

Лень можно вылечить только так. Понятно, что подъём этого уровня требует определённых

финансовых вложений, но уже на следующем этапе эти затраты дадут и более высокую

дисциплину, и полную творческую отдачу. Тот, кто думает не только о сегодняшнем, но и о

завтрашнем дне, не может этого не понимать… Мы всё время заботимся о том, чтобы у нас что-то

прирастало. Но ведь культуру-то мы теряем – это видно невооружённым взглядом.

В общем, главная мысль выступления – подъём культуры села. Надо иметь больше культурных

людей – хозяев. Тогда и пить будут меньше, и работать лучше, и жить станет радостней. А для

этого надо всячески сохранить остатки того народного уклада, который существовал ещё совсем

недавно, в колхозные времена, и который, в свою очередь, перешёл из старого народного уклада.

Независимо от изменений в экономике, этот уклад как основу народной жизни следует

восстанавливать и всячески укреплять. Это должно стать важнейшей задачей партийной

организации. И условия для этого есть. Ну почему бы, например, не создать в селе собственную

радиогазету? В городе на производстве существуют радиогазеты и малотиражки. Газету в селе не

осилить, а радиогазету – вполне. Как было бы здорово организовать регулярные её выпуски,

рассказывая об отдельных людях хозяйства, поздравлять изменников и победителей

социалистического соревнования. В работе радиогазеты принимали бы участие все специалисты:

агрономы, медики, учителя, участковый милиционер, руководители всех звеньев. Почему бы для

этой серьёзной работы не ввести в штат должность редактора радиогазеты? В конечном итоге,

пользы от него было бы не меньше, чем от любого из руководителей.

Волнения уже нет. Читая с листков, Роман время от времени поглядывает в зал и больше всего

на Труху, который вроде как рядовой член партии находится не в президиуме, а в зале вместе с

остальными коммунистами. Директор слишком широк и поэтому, развалившись, сидит на крайнем

кресле, почти наполовину вывалившись в проход. Слушая выступление, он улыбается широкой,

даже какой-то умиротворённой улыбкой. Слышимое, кажется, забавляет его. Пожалуй, он смотрел

бы вот так же на представление каких-нибудь приезжих циркачей, удивляясь: «Вот, черти, что

делают, что творят! И кто бы мог подумать, что такое возможно?!» Но главное, о чём вдруг

догадывается Роман – это то, что категории, о которых он тут сейчас разглагольствует, директору

совершенно не знакомы. Они не из его словаря. Что для него какой-то там уклад? Сам Труха

никогда в этом укладе не жил и понимать его не может. Для него это миф. Ему куда важнее

текущие проблемы, за которые спрашивают из района, где тоже если и слышали про какой-то

уклад, то уж, совершенно точно, никаким экономическим фактором его не считают.

В конце выступления Роман уже комкано и скороговоркой предлагает взять под партийный

контроль все объекты, строящиеся в селе, даже если административно они совхозу не подчинены.

Под партийным контролем, по его мнению, должна находиться работа клуба и деятельность

художественной самодеятельности в нём.

Сразу после Романа к трибуне с улыбочкой выходит Таскаев.

– Конечно, товарищ Мерцалов очень красиво нам всё тут разложил, – почти оскорблённо

говорит он, косясь на директора, словно ища в нём сочувствия своей обиде, – но мне хотелось бы

всё же защитить наше, так сказать, родное село. Да почему же оно не село-то, товарищи? А?

Вполне – село. И все духовные категории, о которых говорил Мерцалов, у нас налицо. А вот насчет

радиогазеты – это, я думаю, хорошее предложение. Видимо, товарищ Мерцалов хорошо знает, как

организовать радиогазету, если предлагает. Давайте его и назначим редактором. Штатным, то есть

платным редактором, мы сделать его не сможем. Уж тут-то у него не получится ещё одну тёплую

должность получить. Пусть это станет его партийным поручением. Данное предложение я ставлю

на голосование.

Все голоса дружно и почти обрадовано голосуют «за». Роман обескуражен. И это вся реакция

на его речь, которую он готовил, по сути, ещё с дембельских времён? Но может быть, его

поддержат другие выступающие? Однако дальше о его речи и не вспоминают. Ни слова об этом и в

заключительном слове товарища Трухина, вдоволь повеселившегося над выступлением.

Поскольку собрание отчётно-выборное, то, как и принято, работа партийной организации

признаётся удовлетворительной. Роман надеется, что если никто в своих выступлениях не

откликнулся на его предложения, то, может быть, в решении собрания будут хоть как-то отражены

447

его выводы? Но и тут тишина. Да и как его предложения попадут в это решение, если Таскаев

зачитывает его по прошлогоднему протоколу, несколько раз автоматически проговаривая не те

даты. Ну, понятно: перепишет потом всё это в новый протокол и отошлёт в райком. Обычно так это

и делается. А впиши туда что-нибудь новое, так у райкома ещё какие-нибудь вопросы возникнут.

Предчувствуя завершение собрания, все оживляются, шарят по карманам, отыскивая сигареты, но

Таскаев вдруг останавливает это общее движение.

– Товарищи, простите меня, пожалуйста, я совсем забыл о том, что сегодня в повестку собрания

нужно было ввести ещё один вопрос. Наверное, это не по уставу – изменять повестку, но нам

необходимо решить этот вопрос поскорее. Да вы не беспокойтесь – много времени это не займёт.

Речь идёт о приёме в партию главврача нашей больницы товарища Бадмаева Бориса Бадмаевича.

Главврач тут же с готовностью выходит к трибуне, поворачивается широким лицом к залу,

приготовившись, как и полагается, для вопросов. «Опаньки! – восклицает про себя Роман. – Его

ещё и в партию волокут!» Сидя напротив главврача, он смотрит прямо ему в глаза, но Борис

Бадмаевич отвечает спокойным, уверенным взглядом. Никакой вины или неправоты он за собой не

чувствует. Вопросы же, задаваемые ему, просто несерьёзны – даже при вступлении в комсомол

они бывают куда основательней.

Романа подмывает задать кандидату какой-нибудь каверзный вопрос по истории партии, но

после своего выступления его на это уже не хватает. Сейчас он будет выглядеть просто

скандалистом и мальчишкой. «Что ж, – вдруг приходит ему совершенно желчная мысль, – пусть он

будет коммунистом. Ему это очень подходит». Однако как понять эту мысль? Он что же, недоволен

самой партией?!

– Как ваша больница подготовилась к зиме? – задаёт в это время свой вопрос директор

совхоза.

– Да тах-то вроде ничо, хах-нибуть перезимуем, – отвечает главврач.

– Ну значит, подготовились, – разулыбавшись, заключает Труха, которому тоже хочется на

воздух. – А если подготовились, то о чём тут ещё спрашивать? Товарищи, вы слышали ответ

достойный коммуниста. Предлагаю – принять.

Бадмаева принимают с отметкой в протоколе «единогласно», хотя один воздержавшийся есть.

Это Роман. Проголосовать за него после стычки в больнице – это уж просто себя не уважать. Но

для чистоты протокола воздержавшегося не замечают.

Ожидание Романа на какой-то пусть хотя бы мини-переворот в мыслях коммунистов не

оправдывается. Для них его выступление вроде фантазии. Но, может быть, с обидой и

разочарованием не спешить? Должность редактора радиогазеты тоже что-то значит. Тебя не

поняли здесь, но дали более широкий рупор. Вот и внедряй постепенно все свои идеи и мысли

через радиогазету, формируя это, так называемое, общественное мнение или уклад.

Сразу после собрания Роман подходит к парторгу, сидящему за столом с кипой разных бумаг.

– Когда можно поговорить с вами о радиогазете, Николай Афанасьевич?

– Ну, теперь это не со мной, – даже с какой-то усмешкой, как с человеком, которого удалось

надуть, отвечает парторг. – Это дело комсомола. Свяжись с секретарём Зинаидой Седельниковой.

Вспомнить бы ещё, кто эта Зинаида. Ну, была какая-то Зинка в младших классах, когда он

учился в школе, а вот какая она на лицо?

Возвращаясь с собрания, Роман пытается себя успокоить. «Ну, а ты чего ожидал? – спрашивает

он себя. – Что собрание тут же запоёт «Интернационал», возьмёт флаги и пойдёт на баррикады?

Это нормально: всегда, когда ожидаешь большего эффекта, происходит меньший». Плохо, что

поговорить, обсудить это не с кем. Нине не интересно. Кармен сказала бы: «Ты вечно всем

недоволен». Матвей о совхозных делах и слышать не хочет; совхоз для него – это какая-то другая,

непонятная страна. Остаётся лишь пойти в гараж, сесть перед фигурой старика и поговорить не то

с ним, не то с самим собой. А ведь, если подумать, так в Выберино-то было даже легче. Там тоже

ничто никого не интересовало, зато не интересовало и тебя.

Весь следующий день Роман изучает пыльные полки сельской библиотеки, отыскивая что-

нибудь по организации радиогазеты. Ему везёт: нужная брошюра находится. Дома, начав читать,

он просто вливается в неё всеми своими мыслями. Радиогазета оказывается непростым, но

интересным делом. В ходе чтения приходит и несколько собственных оригинальных идей. Время

от времени Роман ходит по комнате, потирая руки – новое дело зажигает по-настоящему.

Зинаиду Седельникову он пытается выловить в клубе или в правлении целую неделю: сначала

она уезжала в райком, потом болела дома. А когда встречается с ней, то обнаруживает, что она как

секретарь комсомольской организации тоже была на партийном собрании. Ещё на собрании

испугавшись его «умного» выступления, Зинаида говорит теперь дрожащим голосом и только на

«вы». Зинаида, бывшая доярка, вообще не поймёт, зачем, для какой цели им какая-то

радиогазета? Доходит до смешного – она знает, что газета – это бумага, но как её по радио-то

передавать? Радиогазета – это что, для того, чтобы газеты по радио читать? Роман теперь уже с

некоторым знанием дела растолковывает, что это такое и как должно делаться, решив, что ему

следует не просто самому заниматься всем, а зажечь других и работать вместе. Нужно сначала

448

создать «горячее ядро», от которого пойдут лучи. А без сообщников, в одиночку, он так и останется

кем-то вроде шукшинского чудика, каковым, судя по всему, его и восприняли на собрании. Для

создания этого «горячего ядра» он предлагает Зинаиде собрать комсомольское бюро, которое

наверняка состоит из самых активных.

– Ну ладно, – вяло соглашается Зинаида, – попробуем собраться.

Сбор бюро намечается через четыре дня в пятницу, на шесть часов вечера.

В условленное время Зинаида оказывается в кабинете одна.

– Ну, и где же наше бюро?

– Все предупреждены, – сообщает она, – но почему-то не пришли.

Что ж, назначим новый срок бюро ещё через четыре дня. А через четыре дня и саму Зинаиду

приходится ждать полчаса.

– А когда вы собирались в последний раз? – уже с иронией спрашивает её Роман.

Не может припомнить. Но за последний год не собирались – это точно. Про комсомольские же

собрания лучше и не спрашивать. Если этих, «активных», не соберёшь, то остальных – и вовсе.

– А…, – безнадёжно машет она рукой.

– Но как же ты перед райкомом отчитываешься? Обычно они требуют протоколы собраний.

Вопрос вгоняет её в краску.

– Просто пишу да отсылаю.

– А как пишешь? Откуда, что берёшь?

– Со старого переписываю. Ну, добавлю что-нибудь…

– А если Таскаев узнает?

– Он меня и научил.

Ну, тогда всё понятно. Роман сидит, отквасив губу. Так, подвесив ожидание в воздухе, он сидел

когда-то перед Элиной, вызывая её на откровение. Это срабатывает и сейчас: Зинаида вдруг

покаянно сознаётся, как обрыдло ей всё это секретарство. Навязали – что тут поделаешь?

Конечно, сидеть в кабинете – не то, что на ферме вкалывать, да совесть-то куда денешь? Коров

доить проще и легче, потому что честнее.

– А можно список членов бюро посмотреть?

Она отыскивает в папке тетрадный листок со списком, написанным от руки. Вторым по порядку

– Тимоша: столяр, который когда-то обсадил в квартире за стенкой все розетки с выключателями и

открыто стащил счётчик. Впрочем, другие из списка, хоть с ними и не приходилось сталкиваться

так, как с Тимошей, не лучше. Да уж, ничего не скажешь – «горячее ядро».

И на этом всё: сядь, прижми и успокойся. Роман обнаруживает, что он уже просто перегорел.

Его идеи, мысли, настрой никому в этом болоте не нужны. Правильно здесь живёт лишь Мотя-Мотя

– ему, помнится, ещё и отец завидовал. Матвей в эту топь не суётся вообще. Живёт как-то сам по

себе, своей жизнью и своими интересами. Видно, уклад в Пылёвке выветрился полностью – поздно

о нём говорить. Этому помогло и бездарное руководство, и переселенцы, принесшие сюда

тунеядство, и, выходит, сама политика страны, которой нужны такие руководители и сами эти

переселенцы. Потому-то некоторые сёла и вымирают. Внешне в пылёвском хозяйстве всё ещё на

месте: машины, тракторы, комбайны, гаражи, скот, отары овец, и всё прочее. Но село, судя по

всему, обречено. Уклад для села словно душа для человека. Человек без души перестаёт быть

человеком, а село без уклада разваливается. Развалится всё и здесь. Это лишь вопрос времени.

Через месяц после собрания Роман встречает в клубе парторга. Уже прошёл, было, мимо, да

словно кто-то за язык потянул:

– Ну что, Николай Афанасьевич, выходит, и радиогазета вам не нужна? Вы специально

поручили мне это для того, чтобы я больше не дёргался?

– А ты что, без няньки не можешь? – с раздражением спрашивает Таскаев. – Или мы только

красивые речи говорить умеем? Тебе со своей горки легко за всем наблюдать. А как до дела, так

сразу в кусты. Сейчас таких говорунов – теоретических деятелей много развелось. Был у нас уже

один такой. Заявлял: подниму спортивную работу, а когда ему дали поручение, так сразу в сторону.

Не выдержал испытания делом!

– А кто он и где сейчас этот «деятель»? – с интересом спрашивает Роман.

– А он через полгода вообще из села сбежал. Такой же был говорун.

Не найдя что ответить, Роман лишь машет рукой. Да идите вы все куда подальше!

Вразумительные доводы против парторга появляются, лишь когда Роман, разозлённый,

поднимается к себе на горку. Поручают они! Тут не поручать надо, а работать вместе. Как будто

поручить, словом брякнуть – уже что-то сделать! Надо было так ему и выдать! А теперь-то что? Не

пойдёшь же, не скажешь: «Я, наконец-то, придумал, что вам сказать».

Три дня Роман носит в себе свои раскалённые доводы, а потом находит выход – садится и

излагает их парторгу в письме. Конечно, это смешно: пойди да скажи всё прямо. Но ведь в

разговоре снова вспылишь и забудешь всё, что хотел сказать.

«Хочу пояснить вам кое-что на свой счет, – пишет Роман. – Подумайте: зачем мне вообще надо

было выступать, зачем так дотошно готовить своё выступление? Да затем, что здесь я – дома. Но

449

мне в моём доме многое не нравится. Я попытался осмыслить всё это (возможно, в чём-то не

совсем удачно) и высказать на собрании. Но мои предложения остались без внимания. А вы,

теперь я в этом не сомневаюсь, намеренно отправили меня в тупик. Потому что так вам спокойней.

Просто болото, в котором мы тут все сидим, нравится вам самому. Вы правильно рассчитали, что,

не справившись с этим, я уж потом никуда не сунусь. Видимо, точно так же вы погасили и

инициативу того «деятеля», как вы выражаетесь, который просто сбежал из села. Вы, парторг, на

самом-то деле, – главный гаситель любой инициативы здесь. Вы ведь прекрасно понимаете, что

для организации радиогазеты необходим хотя бы какой-то минимум аппаратуры, нужен хороший

магнитофон, покупку которого мне без вашей поддержки не пробить. А что уж там говорить о

долгосрочной культурной программе, о которой я говорил на собрании? Вам всё это до

лампочки…»

Письмо выходит очень длинным. Вывалив, наконец, на бумагу всё накипевшее, Роман

чувствует облегчение – всё это теперь уже не в себе, а на бумаге. Перечитав письмо как бы для

проверки ошибок, он откладывает его в сторону, чтобы после посмотреть ещё, а через неделю уже

и вовсе забывает о нём. Не нужно оно ни парторгу, ни директору. Чего их лишний раз забавлять?

Надежда получить хоть какое-то влияние на жизнь в селе через членство в партии не

оправдывается. Здесь для такого влияния надо быть либо Ураевым, либо самим директором.

Странно – почему эти препятствия существуют только для него? Для других-то никаких

препятствий нет. Так ради кого же их преодолевать? Болото, сплошное болото, хорошо в котором

жить только «лишяям», как забавно называет их дочка.

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ

Рождение Насмешника

Осень берёт своё, на улице холодает. Для обогрева квартиры приходится уже и электротэны

подключить.

В середине октября Смугляна уезжает на сессию, успев побыть дома после своего путешествия

лишь чуть больше месяца. И хоть в одиночку с детьми опять-таки нелегко, однако Роман,

вымотанный слоистыми отношениями на две стороны, надеется отдохнуть хотя бы от одного из

углов треугольника. На деле же выходит так, что дети, оставшиеся на него одного, связывают

настолько, что тут уж и не до Тони. Знала бы Нина о таком фокусе, так уехала бы ещё раньше.

Дети же без матери, как без противоположного полюса воздействия, куда послушней. Как тут не

задуматься о том, что, может быть, для цельности детской натуры полезней иметь одного главного

воспитателя-наставника? Другой же должен выполнять лишь второстепенную, вспомогательную

роль. А, впрочем, в каждой семье так оно и происходит само по себе.

Накормив детей в обед и уложив их в кроватки, Роман сидит пьёт чай, перелистывая страницы

книги. Тишину нарушает лишь его собственное дыхание, тонкое позванивание ложечки в стакане

да урчание холодильника. Но вот холодильник замолкает, дребезжаще взбрыкнув под конец, и

теперь уже совсем тихо. Что-то заставляет взглянуть в окно, и тут Роман просто застывает со

стаканом, не донесённым до рта. На улице крупными хлопьями, как будто ещё сильнее

углубляющими тишину, падает снег, похожий на какой-то медленный, неожиданный десант. Роман

завороженно смотрит и не может оторваться. Минут через пятнадцать это внезапное небесное

десантирование уже закончено.

Роман выходит на крыльцо. Степь, буквально за какие-то минуты оккупированная зимой, будто

присела от такой неожиданности. Воздух свеж, как после дождя. Даже запах размокших

обветренных штакетниковых реек такой же, как летом. Тем более, что снег этот ещё ненадёжен.

Быстрее всего белизна исчезает в траве – теплее, там что ли? Какой-то невероятно чистый, как

будто и в самом деле неземной снег, остаётся лишь на дорогах, которые кажутся сейчас

нарисованными известью.

Всё это вроде бы хорошо и красиво, да только к вечеру снег сыплется снова. Продолжается и в

ночь. А потом – весь следующий день. Новая тихая картина постепенно становится привычной, но

жажда новизны, разбуженная в Романе, уже по инерции требует теперь чего-нибудь ещё. Газеты

свежие полистать, что ли? Факт газет, несмотря на их относительную новизну, интересен сам по

себе. Ведь все предметы и вещи, окружающие тебя здесь, привычны, как собственные руки. А вот

газеты с их специфическим, нездешним, ещё не выветренным ароматом бумаги и типографской

краски – это, вроде, как что-то приходящее из другой, большой жизни. Это, можно сказать,

документ, само доказательство существования её. И уже сам запах газет кажется запахом нового.

Без этого газетного аромата новости не столь материальны, не столь обоснованы. Тем более, что

по другому-то новости сюда не проникают. Приёмничек из-за излучения подстанции ничего не

ловит, телевизор лучше всего показывает рябь, потому что дом стоит хоть и выше села, но явно в

какой-то теледыре. В общем, цивилизация на этом взгорке разряжена, как воздух в высокогорных

450

районах. Спустишься вниз, и Пылёвка – что Москва: люди ходят, радио с крыши клуба что-то

простужено, но как всегда оптимистично бормочет, иногда машины сигналят, хоть им и некого

особенно там пугать, собаки лают, петухи поют. Живут же люди. В общем, хорошо бы съездить за

газетами к Матвеевым, да только скользко.

Впрочем, газеты – это уже так, суета и каприз любопытства. В доме не остаётся воды. Было бы

сухо, так сгонять на мотоцикле до водокачки – ноль проблем, а тут куда попрёшь?

И всё же на третий день приходится рискнуть. В обед, уложив детей, Роман забрасывает в

коляску обе фляги и едет в село на водокачку. Вниз мотоцикл хоть боком да юзом, но съезжает, а

вот обратно – никак. Перегруженная коляска тянет вкось, заднее колесо крутится, как точило,

облако синего дыма со сладковатым запахом масла накрыло весь склон, а мотоцикл на месте. И

это лишь в самом начале, в самом пологом месте подъёма. Тут, пожалуй, и без груза не заехать.

Решение приходит простое. Роман берёт одну флягу, выливает из неё немного воды, закидывает

на плечо и – бегом в гору: как бы ребятишки не проснулись там раньше времени. Они, конечно,

самостоятельные, но чего пугать их лишний раз?

Бегал когда-то в армии, неся на плечах снарядный ящик, набитый камнями и думал, что это

неудобно – углы острые, врезаются в шею и плечи. А вот пробегись-ка, не зная как его обхватить, с

круглым, скользким бидоном, в котором толчками колотится вода! Да ещё в гору, да когда ещё

грязь и снег под ногами. Несколько раз он падает на склоне, так что бидон шмякается в разбухшую

землю – со стороны смотреть – так со смеху помрёшь. До ворот ограды добегает, совершенно

задохнувшись от непривычной нагрузки, грязный и взмокший от пота. Но это вызывает даже

восторг – хороша тренировочка! Надо, надо иногда делать такие прогоны, чтобы жиром не

заплывать. Может быть, и со вторым бидоном пробежаться так же, да только воды побольше в нём

оставить? Или уже хватит на сегодня? Проще отогнать мотоцикл к Матвею, а когда дорогу обдует,

пригнать его домой. Пока и этой воды хватит. Ладно, там видно будет. Оставив бидон с куском

прессованной глины, вбитой в полое дно, на крыльце, Роман заглядывает в дом – там всё

спокойно, ребятишки ещё спят. Бежать вниз, без груза, да уже разогретому – одно удовольствие.

Но что это, и как всё это понять? Мотоцикла почему-то нет на месте. Он что, бежит не туда? Да нет

же – вот его собственные следы. Вот и место, где он буксовал. Мотоцикл стоял здесь! А вот следы

резиновых сапог с таким же протектором, как у него, только размером поменьше. Специально

сверяя, Роман рядом с чужим следом отпечатывает свой. Точно – след чужой. Это что, чья-то

шутка такая? Да какая, к чёрту, шутка?! Так не шутят. Мотоцикл угнали! И на какое-то мгновение

эта мысль приводит Романа в некое раскалённое остолбенение. Мотоцикл – это единственное, что

осталось от отца! «Ну, сука, – буквально орёт Роман внутри себя неизвестно кому, – ты просто не

знаешь в чей огород залез! Я же тебя хоть где найду! Я же разорву тебя, кем бы ты ни оказался!»

Он чувствует своё бешенство почти материально, сейчас он таков, что злость на завхоза в

Выберино – просто жалкий пшик в сравнении с тем, что в нём кипит. Но что же делать? Он бежит к

Матвею.

Матвей с Катериной чаюют за столом. Таким Романа они ещё не видели: грязный, взбешённый

до того, что слоова выговорить не может.

– Мотоцикл угнали! – сразу всё сообщает и сразу всё объясняет он.

И Матвею больше ничего не надо говорить. Ему ли объяснять, что такое мотоцикл – вообще, в

принципе, и в частности – что такое мотоцикл Романа? Кажется, бешенство его молодого друга

взрывается в Матвее удвоенно.

– Кто?! – орёт он, вскакивая так, на что на столе переворачивается чашка с белёным чаем.

– Искать надо!

Матвей бросается к вешалке. Катерина откидывается на стуле, молитвенно сложив руки на

груди.

– Только не трогайте его, только не трогайте, – умоляюще шепчет она.

Конечно же, она не знает, кто этот дурак, додумавшийся угнать мотоцикл, по сути, у них обоих;

не знает, откуда и как он его угнал, знает лишь одно, что двое этих бешеных побледневших

мужиков всё равно его найдут. А ведь Матвей уже так давно не сидел в тюрьме. И ему так

понравилось там не сидеть. Неужели снова, да ещё на старости лет?

Сначала на злобно рокочущем «Урале» Матвея они мчатся к месту угона. Матвею хочется на

всё взглянуть самому. И тут, на пятачке, изъеложенном буксующим колесом, Матвей немного

сбрасывает свои обороты.

– Ребятишки дома одни? – спрашивает он.

– Одни.

– Иди домой. Остынь немного. Я и сам найду.

Мысль о детях заставляет и Романа перевести дух.

– Только когда найдёшь этого придурка, не трогай его, ладно? Оставь мне. Тем более, что тебе

нельзя. Хорошо?

– Хорошо.

451

Медленный подъём до дома и впрямь несколько успокаивает, хотя голова просто трещит от

нереализованной злости. Весь остаток дня, до вечера Роман слоняется дома из угла в угол, не

способный чем-либо заняться. Больше всего его занимает вопрос: ну кто мог это сделать? Зная

почти всех мужиков села если не по фамилиям, так по лицам, он мысленно перебирает все эти

лица и ни на одном не может остановиться. Ему кажется, что на это не способен никто.

Уже в сумерках возле дома раздаётся невероятно сильный рёв «Урала». Роман даже испуганно

выскакивает на крыльцо. Матвей – грязный, заляпанный грязью – уже идёт к воротам. Его

мотоцикл уштукатурен так, что не поймёшь, какого он цвета. Цилиндры дымят от глины и земли,

кусками налипшими на них. А орал он от того, что у него оторвана левая труба. Но в коляске –

вторая фляга с водой. Что ж, всё понятно.

– Дай воды попить, – просит Матвей, проходя мимо него в дом.

Роман зачерпывает ковшиком, протягивает ему.

– Ну?

– Нашёл, – отдуваясь от питья, говорит Матвей. – К себе перегнал. Боря Калганов помог, с ним

съездили. Потом заберёшь. Мотоцикл оказался в рытвине: там, по дороге, как ехать в Октябрьск.

Он его перекати-полем закидал и оставил. А флягу с водой по дороге в кювет выбросил. Занеси её,

привёз тебе водички. – Матвей теперь даже усмехается, довольный благополучным исходом. – Я

же сразу смекнул, что сначала он в село-то краем завернёт, чтобы следы скинуть, а потом по

другой дороге куда-нибудь в сторону мотанёт. Так и вышло. Я проехал по закрайкам, на след

наткнулся, а потом уж и выследил.

– Ну, а его ты нашёл?

– Не знаю, говорить тебе или нет?

– Говори! Да я уж понял, что нашёл. Кто он?

– Только давай так. Я своё слово сдержал – не тронул его. И ты обещай. Ты – не я, но и тебе это

ни к чему.

– Да я же хотел так, не сильно.

– Да уж, не сильно. Видел я тебя сегодня, как ты «не сильно» хотел.

– Ладно, не трону.

– Короче, Алиев это, переселенец.

– Вот сволочь! Я думал, он и на мотоцикле-то ездить не умеет. Но как он мог? Он же знает мой

мотоцикл. Я его тогда с поросёнком подвозил. Неужели он ничего не боится?

– А ему уже всё по барабану. Он страх, и тот пропил.

– Как же ты его нашёл?

– Да тут прямо смех один, – говорит Матвей, опустившись, наконец, на стул и подхватив на

колени Машку, которая вертелась под ногами. – Он в коляске рукавицы свои оставил. Видно

скинул, чтобы поссать, да забыл. Придурок! И воровать-то толком не умеет! И, главное, понятия не

имеет, что можно воровать, а что – нет. Да я тоже воровал когда-то, но я воровал для того, чтобы

с голоду не сдохнуть и так, чтобы никого это не унижало, то есть, только у государства. А рукавицы

у него приметные – с цветочками. Я их раньше на нём видел да смеялся. Ну, беру я эти рукавицы,

еду на ферму к его бабе, спрашиваю: «Галина, вот рукавички на дороге валялись, не знаешь чьи?»

А она сразу: «Так Генкины, чьи же ещё? Я сама их шила». Ну, что? Еду к нему домой, вместе с его

Галиной. Он сидит чуть-чуть бухой. Кладу перед ним рукавицы, и он сразу всё понимает. А сам –

ну, прямо овца – овцой. От страха даже встать не может. А я ехал и думал: вот точно – удавлю суку.

Аж руки чесались. «Для чего, – спрашиваю, – украл? Только честно, пожалуйста, отвечай!» А он

говорит: «Пропить хотел». И я вижу, что тут честнее некуда. Только я уже и пальцем его тронуть не

могу – тут я пас. Таким, как он, место у параши – мне к таким притрагиваться западло. Плюнул ему

в харю, причём так – издали, чтоб брызги назад не долетели, и ушёл. Так что и ты остынь. Бить там

нечего, там ничего уже нет.

– Ладно. Спасибо тебе, Матвей.

– Да ты что!? – почти зло повышает он голос. – Какое ещё «спасибо»? Тут я и без

благодарности обойдусь. Ладно, поеду. Я ещё и домой не заходил. Надо Кэтрин успокоить, а то

она, наверное, уже сухари для меня сушит.

Поставив Машку на ноги, он подходит к двери и, уже взявшись за ручку, оборачивается.

– Короче, договорились: ты его не трогаешь. Если тронешь – запачкаешься. Тогда я и тебя

уважать не смогу.

– Хорошо, – соглашается Роман, понимая, что от этого обещания уже не отступить: уважение

Матвея чего-то да стоит.

* * *

Через неделю после отъезда Нины у Федьки вдруг подскакивает температура. Роман, увидев на

градуснике длинный столбик стальной холодной ртути, пугается так, как жена с её привычкой к

болезням не испугалась бы никогда. Он тут же кутает обоих своих чад, как капусту, втискивает их в

452

коляску мотоцикла и медленно, чтобы не продувать встречным ветром, везёт теперь уже согласно

«порядха» в амбулаторию. Детская докторша, та же холодная красавица Татьяна Павловна,

прослушав вялого, разваренного Федьку, заключает, что с ним нужно ложиться в больницу.

Курс лечения – десять дней. Машку приходится оставить на Катерину. За домом по мере

возможности присмотрит Матвей, а вот подстанция остаётся на произвол судьбы. Для ежедневных

осмотров и записей в журнал придётся бегать из больницы или сочинить их потом за все дни сразу.

Только бы из сетей никто не прикатил.

Больные в палатах Пылёвской больницы делятся лишь на мужчин и женщин. В палате вместе с

Федькой лежат два семиклассника из интерната – питомцы Тони – с какой-то сыпью по всему телу.

И то ли от этой зудящей сыпи, то ли просто от самой неуёмной молодости, энергия из них просто

фонтанирует. Они то шумят, дразня и распаляя друг друга, то барахтаются на кроватях, падая с них

вместе с матрасами, то почти всерьёз дерутся, после чего сидят, уливаясь слезами, швыркая

соплями и мотая их на руки до самых локтей. Других занятий у школяров, получивших свободу от

уроков, не находится. В первый же день они хватаются за Федькины игрушки. Игрушки приходится

отобрать, но Федьке их уже не дашь: только сыпи ему не хватало.

А ещё в палате лежит бездомный старик Гриша – постоянный больничный ассенизатор, который

по совместительству чистит уборные около клуба и дирекции совхоза. За свою длинную жизнь,

уходящую в то тревожное прошлое, когда люди задушевно пели «забота наша простая, забота

наша такая: жила бы страна родная, – и нету других забот», дядя Гриша никогда нигде не воевал, а

лишь чистил уборные, с неизменной регулярностью наполняемые при всех правителях, властях и

во время всяких войн. Пожалуй, лишь его-то школяры и боятся, потому что вместо всех передних

зубов от клыка до клыка у дяди Гриши дыра. Сами же эти большие клыки в тягучих, как будто

лишних губах, кажутся не человеческими. А ещё у дяди Гриши замечательны пятки,

напоминающие камень статуи с облупившейся извёсткой. Интересно то, что эти пятки

высовываются сквозь новые носки, видимо, надетые по случаю пребывания в культурном месте.

Но какая ткань не расползётся на шершавом камне?

В сущности же, всё это ерунда в сравнении с тем, что Федьке прописано семь уколов в сутки,

которыми тычут его днём и ночью. И уж совсем потрясающе то, как делает эти уколы медсестра

Бочкина. Спуская с сынишки колготки, Роман и так-то не может без острой боли смотреть на его

маленькую попку: куда, казалось бы, там колоть? Медсестра же, ухватив шприц между средним и

безымянным пальцами, тычком, почти вертикально, глубоко и резко всаживает иглу. Кто и где

научил её этому приёму? Обычно ветеринары делают так уколы быкам и коровам, наверное, для

того, чтобы пробить их жёсткую кожу – ну, так от этого и быки вздрагивают. Ребёнок же резко,

судорожно выгибается и от боли не может даже сразу закричать. Но лицо медсестры остаётся

спокойным и удовлетворённым.

Вогнав иглу в очередной раз, Бочкина давит на поршень шприца, но лекарство почему-то не

идёт. Она давит сильнее, уже, кажется, изо всех сил, руки дрожат от напряжения, а игла от этой

дрожи ещё глубже входит в тельце. Роман на это не может смотреть: ему кажется, что сейчас у

него остановится сердце. На лице же сестры лишь деловая сосредоточенность, да нечто похожее

на любопытство и интерес, будто перед ней не ребёнок, а игрушка для какой-то её странной

забавы. Это её удовольствие так неожиданно, что Роман даже теряется.

– Может быть, не надо бы так глубоко-то, а? – спрашивает он.

От напряжения она криво улыбается и лишь выдавив, наконец, всё содержимое шприца,

поясняет:

– Чем глубже, тем лучше – лекарство быстрее рассосётся.

В полезность такого метода не очень верится, потому что ночью после её уколов сынишка долго

не может успокоиться и заснуть. Хотя после уколов другой сестры – Нины Ивановны, он засыпает

тут же и спит спокойно. Бочкина ходит с самоуверенно вскинутой головой, виляя крупным, высоким

задом. Ноги выбрасывает полусогнутыми – ходить на высоких каблуках не умеет совсем. Вот ей-то,

кобыле, прямо рекомендовались бы самые глубокие уколы, причём какой-нибудь конской иглой!

На пятый день вечером больничные батареи остывают – запивший кочегар утопил кочегарку и

разморозил всю систему. Роман кутает Федьку во что придётся, но сынишка раскрывается, мёрзнет

и постоянно мочится. Всю ночь, меняя мокрое и грея ребёнка под мышкой, Роман и сам не может

спать от холода и злости на весь этот идиотизм. К утру у Федьки уже нет ничего сухого. А высушить

негде. Что же, и это тоже всё нормально, если верить парторгу Таскаеву? Почему-то в городе точно

такие же люди отдыхают в тепле, смотрят нормальный, хотя бы и чёрно-белый телевизор, лечатся

у путных врачей и иглы им там втыкают не такие дуры, как медсестра Бочкина. Понятно, что

трудности надо преодолевать. Но не трудности же, созданные до блевотины нажравшимся

кочегаром?! Трудности и идиотизм – это не одно и то же.

Когда под утро измученный Федька забывается чуть более спокойным сном, Роман, набросив

телогрейку, бежит до Матвеевых, заводит оставленный мотоцикл (спасибо ему, что он даже на

холоде почему-то сразу заводится), едет домой, снимает со стены обогреватель. Катерина,

подкараулившая его на обратном пути, почти на ходу суёт конверт – письмо от Нины.

453

Хорошо, что в палате есть розетка. Роман включает обогреватель, и пока он нагревается,

пробегает глазами письмо. Письма Нины почти всегда раздражают, а сегодняшнее просто выводит

из себя. Снова она поучает, как нужно обходиться с детьми, советуя то, что он знает не хуже её. И

как всегда в её письмах: ах, ах, бедные, как же вы обходитесь без меня? Похоже, её поучения и

письма больше всего нужны ей самой для того, чтобы как-нибудь случайно не забыть про них.

От обогревателя идёт волнистое тепло, и заразные, присмиревшие от холода школяры тут же,

как взъерошенные воробьи, пристраиваются к нему, даже повеселев немного, как у какого-то

лесного костра.

– О, да я смотрю, вы тут неплохо устроились! – восклицает от порога низкорослая, круглая, с

круглыми икрами в шерстяных колготах и сама вся очень тёплая Нина Ивановна, – но я

предупреждаю: у нас это запрещено.

– Что значит – запрещено? – с недоумением спрашивает Роман эту обычно добрую и умную

медсестру. – А замерзать, выходит, разрешено?

– У нас существует специальное распоряжение главврача, согласно которому, я имею право

даже изъять у вас эту штуковину.

– Не выйдет, – раздражаясь, говорит Роман, – эта штуковина – собственность подстанции.

– А мне всё равно. Так что лучше уберите её, пока кто-нибудь не увидел.

– И кто же у вас этот «кто-нибудь»?

Тут в палату вваливается дядя Гриша, притащив для утепления телогрейку, в которой он обычно

чистит уборные, и пузатые матёрые валенки, подшитые на три подошвы сразу.

– Это ещё что такое! – испуганно, но строго восклицает Нина Ивановна.

А тут наступает очередь и этого «кто-нибудя» – главврача Бориса Бадмаевича, взбешённого

совсем неправильным поступком кочегара. Вот тебе и подготовка к зиме: один идиот напился и всю

её испортил.

– А ну-ха, не ори, Нина Ивановна! – орёт он сам, а видя, как она просто столбенеет от его

грубости, добавляет, как ему кажется, мягче: – Захрой рот, а то и тах холодно. – Тут он осекается,

осмысливая свой неожиданный перл и, видимо, удивившись ему, с назиданием заключает: –

Больным и тах тяжело, а ты орёшь. И худа ты тольхо хлядишь!? Пользоваться плитхами и

обогревателями в помещении больницы строхо запрещено!

Роман молча поднимается, выдёргивает шнур розетки. Потом, не обращая внимания ни на

бедных школяров, разочарованно убравших ладони со стынущего тэна, ни на сестру с главврачом,

наблюдающих за ним, загружается Федькой, на попке которого от уколов уже какие-то твёрдые

шишки, сумкой с его мокрыми, ароматными вещичками, берёт под мышку обогреватель. Федьке,

пожалуй, и дома будет не хуже.

– Ой, – растерянно произносит наконец-то отошедшая от столбняка Нина Ивановна, – как же вы

без лечения-то?

– Да ничо, хах-нибудь поди перезимуем – отвечает вдруг Роман, вспомнив заверения Бадмаева

на партсобрании.

Реакцию главврача он заметить не успевает: трудно повернуть голову в его сторону из-за

сложной ноши в руках. Зато идёт потом по коридору, сдерживаясь, чтобы не расхохотаться в этой

поганой ситуации: и как только вышло у него передразнить главврача?

Докторшу Татьяну Павловну на следующий день привозит на подстанцию больничный

«Москвич». Она осматривает Федьку, качает головой, показывая недовольство непутёвым отцом,

прервавшим лечение. Роман молча и добродушно кивками соглашается с ней: хорошо, что

приехали, всё не так скучно.

Федька идёт на поправку уже сам по себе. А спустя несколько дней он окончательно оживает,

кажется, уже от одного домашнего тепла и покоя.

Воспоминания о больнице мерзкие. Равнодушная целина, которую ничем не взорвёшь, залегает

и там. Пылёвские начальнички будто связаны между собой каким-то негласными уговорами-

стяжками: живём спокойно только для себя и друг другу не мешаем. А между этими стяжками, как

между рёбрами каркаса, вроде некой заливки все остальные: рабочие совхоза, пенсионеры, чужая

ребятня. Вот почему в селе ничто не изменяется – рёбра конструкции не дают. Если только не

возникает какой-нибудь острой необходимости. Почему, например, довольно быстро построили

новый продуктовый магазин? Да потому что старый сгорел. И не зря ходили потом слухи о поджоге.

Наверное, не случайно и то, что как раз теперь люди со странной усмешкой («чтоб он сгорел»)

поговаривают про клуб. Наверное, и он скоро полыхнёт. Просто подходящего смельчака не

находится. Впрочем, Пылёвке не помешала бы и новая больница, да и не только больница…

…А ведь зеки в Выберино умели грамотно поджигать. Вспыхивало не сразу, а через несколько

часов и даже через сутки. Эти хитрости долго обсуждались потом в пожарной части при анализе

причин возгорания. Здесь зековские хитрушки кроме него может знать разве что Матвей… Так он

не выдаст.

Сам не давая ясного отчёта, куда несут его мысли, Роман часами мысленно шлифует детали

неожиданного, но вполне возможного проекта. Технически тут всё просто – эту, не такую уж и

454

хитрую зажигательную бомбочку, можно сделать, не выходя из дома. Невозможно по другим

причинам. Тут не зона, которая безлюдна в необходимое время. При внезапном пожаре возле

клуба может кто-нибудь пострадать. К тому же, если вспыхнет клуб, то сельская библиотека в нём

сгорит за милую душу. Книги – не водка, спасать их не кинутся. И ещё: огонь – это уже не для него.

Хватит ему огня. Да и совесть никуда не деть – он же всё-таки коммунист.

Может быть, есть какой-то другой, менее рискованный способ встряхнуть пылёвскую

«звёздочку» с опорой на костяк Ураев – Бадмаев – Труха плюс прочие сошки поменьше? Как

повернуть к людям того же Бадмаева или Ураева, которые смотрят на тебя сверху вниз, и все твои

доводы для них заведомая чепуха? Да тут ведь ничего иного и в голову не подходит кроме того, на

что постоянно подмывает: подошёл – и в рыло! Ты уж, мол, меня извини – не сдержался, уж так

въехать захотелось. Это может кого угодно протрезвить, заставить людей около себя увидеть и

начать прислушиваться к ним. И не из-за страха даже, а от падения уровня спеси. Ведь ясно же,

что ты никакой не особенный, если так просто, почти невзначай, по сопатке получил.

Хорош проект и прост, да только короток, и перспектива финала как-то не очень… При их-то

связях можно и загреметь. И не на один год. А может быть, лучше с глазу на глаз, без свидетелей,

чтобы не доказали? А ещё лучше и, можно сказать, поучительней, если и вовсе без всяких глаз,

когда кулак, прилетевший в морду, неизвестен. Встретил вечером и прямо в торец, да так, чтобы

кулак кость почувствовал! Пожалуй, это лучше всего: во-первых, безопасней, во-вторых,

эффективней – пусть поразмыслит потом начальничек, за что прилетело, пусть всё вспомнит.

Однако и это рискованно. Молодых мужиков под сто восемьдесят в Пылёвке три человека – не в

полуприседе же к объекту воспитания подходить? Да уж, ситуация… В морду и то не дашь. И что

же тогда остаётся? Камень в окно? Ну, это уж, конечно, совсем подло и не по-мужски. Хотя

безопасно и так же поучительно. И камень заставит любого бугра поразмыслить: а за что это,

интересно, прилетело? Да и не камень тут нужен, а всего лишь безобидный камушек из рогатки.

Разгадать это простое оружие сложнее всего.

Чем яснее фантазии, тем больше радостного удивления. Неужели обычная детская рогатка

эффективней всех его партийных доводов и проектов с радиогазетой?! А если так, то почему бы и

не побудоражить село, устроив местным кочкам справедливый стекольный террор? Они ведь

наглеют из-за неподсудности. Вот и надо показать, что всё подсудно: поступил несправедливо,

нахамил кому-то – получи реплику в окошко. Стекли его поутру да раздумывай: где и что

накосячил. А люди будут видеть, как ты стеклишь, и посмеиваться. Неужто стыдно не станет?

Совесть-то ведь и в любом хаме есть. Только в хаме она зажата, прищемлена, а тут выскользнет,

встрепенётся, разбуженная звоном стекла: «Вот, видишь, я же просила тебя – не хами».

Несколько дней Роман болеет идеей своего благородного террора, уже просто полыхающей во

всю голову. Мысли вызревают сами – он лишь опасливо следит, куда, в конце концов, они выведут.

Простота метода веселит и зовёт. Он уже знает, где на берегу Онона можно вырезать из тальника

рогульку для рогатки, есть и мягкая резина для неё в гараже. Рогатка будет большой,

дальнобойной.

Главное, с самого начала отвести от себя любые подозрения. Никому и в голову не должно

прийти сопоставить с ним рогатку. Пожалуй, в селе надо чаще появляться наодеколоненным, в

пиджаке и при галстучке. Пусть привыкнут к такому. Но всякие там романтические настроения

лучше забыть. Его клиенты – мужики тёртые. Все они ходят ногами по земле – в трезвости и

простой логике им не откажешь. Ты будешь строить арки с вензелями и лабиринты с массой

тупиков, а они пройдут прямиком и возьмут тебя за задницу. И если возьмут, то взыщут конкретно.

Для них, как и для закона, это – обычное преступление. Доказывай потом, что ты Робин Гуд, а не

банальный хулиган.

Ну, так и с кого же начать? Круг лиц известен, но для того, чтобы оставаться вне подозрений,

лучше реагировать не на свои обиды, а на обиды других. Надо просто потолкаться у магазина и

послушать, о чём там говорят, кто там обиженный и кем.

У магазинского штакетника кучкуются несколько мужиков, среди которых и худенький,

тщедушный Николаев – неудачный партнёр по рыбалке. Остановившись около них, Роман сидит на

мотоцикле, не вступая в разговор. Мужиков не надо и провоцировать: сами говорят о том о сём, в

том числе и о начальстве. Но вот что удивительно: особой обидой или недовольством тут и не

пахнет. Всё сводится к тому, что, например, этот Ураев, конечно, сволочь, что наорал на меня, да

ещё и премии лишил, но как меня-то, дурака, угораздило прийти пьяным на работу да, главное, на

глаза ему попасться? И у одного приблизительно так, и у второго, и у третьего. Роман чувствует,

что у него полностью опускаются руки, и, как говорится, его оружие – рогатка – падает на землю.

Да никому тут не нужен его благородный террор. Затей он его, и те же самые мужики посчитают его

дураком.

Возвращаясь на свою горку, Роман уже и сам не поймёт: рад он такому исходу своих планов-

фантазий или нет? Осуществить задуманное можно запросто. Никакого страха и дефицита

решительности нет. Только село, живущее само по себе, его не поймёт. Вот и пусть живут они тут

себе, как им нравится. А если честно, то всё это как-то не для него – мелко, даже при очевидной

455

необходимости. Для террора, даже такого ничтожного, он не годен. Не следует быть плохим, даже

в самых мерзких обстоятельствах. Плохое не нужно совершать даже случайно, ведь потом,

оправданное тобой, оно станет частью тебя. Осмысленно же идти на плохое – значит, открыто

становиться на сторону тёмного. Как только не соблазняет его это тёмное, в какие только

благородные и смелые идеи не рядится. Однако клюнешь – и пропал.

Войдя в дом, Роман останавливается у дверей, смотрит в зеркало, вздыхает. Хренов Дон Кихот

и Робин Гуд вместе взятые! «Да уж, Роман Михайлович, – говорит он сам себе, – не вышел ты

рожей для дел благородных. Господи, ничего-то я не могу! Каким же мне нужно стать, чтобы в этом

мире что-то значить?»

* * *

Несмотря на то, что осенняя сессия Нины длится лишь двадцать дней, дома она появляется

неделей позже, объяснив мужу, что поскольку нужных книг в Пылёвке не достать, она задержалась

для того, чтобы в читальном зале создать задел на следующую сессию. Что ж, Роману это понятно.

Это кажется разумным и по другой причине: уж лучше несколько дней активно позаниматься в

читальном зале, чем разрываться потом между книгами и детьми.

Нину больше всего удивляет борода Романа, сбритая вскоре после её возвращения из поездки

как бы в Казань, но теперь отпущенная вновь.

– Да ты, смотрю, совсем одичал, – смеётся она.

– Одичаешь тут, – отмахивается он.

– А что она у тебя кривая, да ещё какими-то клочками?

– Это от несистемности – я же никак не даю ей толком отрасти. Ничего: подрастёт да

выпрямится.

Смугляна, соскучившаяся по семье, тем не менее уже на второй день после приезда спокойно

отпускает его к Тоне. Как приятна эта её лёгкость и понимание! И от Тони она встречает его в этот

раз не так напряжённо, как прежде. А ведь это, вообще-то, странно… Что-то в ней подозрительно

изменилось. Как бы только это изменение понять?

Но дело оказывается в простом.

– Помнишь, – говорит Смугляна, – ты мне как-то говорил о фразе, которая пробивает мужикам

подкорку. Так вот я, наконец, испытала её.

– И что же?

– О-о! Она работает, да ещё как. Стоило мне сказать кому-нибудь, что я живу по принципу «тебе

можно всё, мне нельзя ничего» как он просто приклеивался ко мне. Я тут же становилась, ни много

ни мало, женщиной его судьбы. Ты прав, мужики, и впрямь, уже из-за одной этой фразы сходу

влюбляются в тебя и готовы идти за тобой, как на поводке. И лучше всего это действует на

сильных мужчин, которые мне больше и нравятся.

– И как это объясняет твоё спокойствие сейчас?

– Да тем, что вы, оказывается, и в самом деле все такие.

В конце недели жена объявляет о большой стирке, потому что чистого у них уже – ничего. Воды

требуется немало. Роман хочет навозить её флягой на мотоцикле, но мотоцикл уже не заводится –

холодно. После обеда, махнув рукой на свою технику, Роман берёт вёдра с коромыслом и по

лёгкому морозцу отправляется в мастерские.

У ворот МТС сгрудились почти все совхозные машины. Здесь же и три совхозные водовозки с

серо-синими цистернами. Воду они закачивают откуда попало, хоть из первой попавшей лужи,

потому что возят её на отары овцам. Чистая вода только в цистерне у Ивана Хохрякова, который

живёт у водокачки и ему проще наливать воду там. Раньше он работал на лесовозе, а с этого лета

– на новой водовозке. Дядю Ваню Хохрякова Роман помнит с детства – он был лучшим другом его

отца. Частенько они выпивали с отцом, сидя у них на кухне, смеша пьяными и, как казалось тогда

Роману, забавными рассуждениями. Роман осторожно, чтобы не зацепить кого-нибудь коромыслом

или ведром, подходит к нему

– Дядя Ваня, – просит он, здороваясь за руку, – подъехал бы к нам, налил бочку воды, а?

– Так я пустой, – взглянув чистыми, такими же голубоватыми, как и у Романа, глазами, отвечает

тот, – мне ещё заливаться надо ехать.

– Ну ладно тогда, – охотно соглашается Роман, – как дела-то у вас? Ничего?

– Да ничего. Всё, вроде, в ажуре.

Роман проходит в мастерские, набирает из водокачки воду, которую не пьют. Бак наверху

водонапорной башни открыт, и в нём часто тонут голуби. В вёдра и сегодня сливается несколько

голубиных перышков. Но для стирки перья не помеха.

Выходя из ворот МТС c поскрипывающим коромыслом на плечах, Роман видит, как машина

Хохрякова натужно уходит в гору в ста метрах от подстанции. Только рессоры-то у неё просевшие,

цистерна полна воды, и едет водовозка не в село для заправки, а сразу на отару. Эх, дядя Ваня,

дядя Ваня…

456

А ведь идея с рогаткой несостоятельна ещё и потому, что тогда пришлось бы вышибать стёкла

не только начальникам, но и многим другим, в том числе и тем же водовозам, которые в Пылёвке

тоже вроде отдельной касты бугорков. Шагая по улице, водовоз обычный человек – здоровается со

всеми, как и принято в селе, но из кабины своей машины он уже не видит никого. Это и понятно:

кивни кому-нибудь, а тот попросит воды налить. Зимой водовозов настолько задёргивают

просьбами, что если хочешь из хорошего человека сделать никудышного, ненавидимого всеми и

ненавидящего всех – поставь его работать на водовозку. Водовозы закачивают в свои цистерны

грязную воду ещё и для того, чтобы была причина «честно» отказать. Хохряков же поступает

проще: вода нужна ему и для себя. Поэтому воду он возит чистую, а другим не даёт, да и всё.

Несколько походов с полуторными вёдрами на МТС не успокаивают. Работая потом

«отжимщиком» на Нининой стирке, Роман так выкручивает мокрые тряпки, что местами они

потрескивают и их уже можно почти не сушить.

– Чего это ты? – спрашивает Смугляна.

Роман раздражённо рассказывает про дядю Ваню – друга отца.

– Ну вот скажи, почему они так относятся к нам?

– Завидуют они тебе, – отвечает Нина.

– Завидуют? Мне? А чему у меня завидовать?!

– Тому, что ты живёшь, как хочешь: государственная квартира, ты всегда дома, и ничего вроде

бы не делаешь, балду пинаешь. Да ещё и… Ну, сам понимаешь, зачем ты вечерами в село

бегаешь… Кто ещё так живёт?

Роман озадаченно смотрит в окно. А ведь в этом что-то есть. Ленивые люди, конечно же,

должны завидовать тому, кто, на их взгляд, деньги даром получает. Более того, тут можно не

только завидовать, но и ненавидеть. Да ведь тут впору о целостности своих окон подумать. Ну

надо же, сроду бы не догадался, что жизнь его не так и плоха. Так что, сиди тут и не рыпайся.

Когда стирка закончена и мгновенно замерзшее бельё прямыми листами раскачивается в

ограде на проволоке, Роман уходит к Хоттабычу. Самым странным в этой кривой жизни

оказывается то, что её, выходит, и выправлять не требуется. Жить лучше, честней, искренней люди

просто не хотят. Их жалобы вовсе не означают желания перемен. Жалуясь, они лишь ищут

сочувствия и отклика. А нашли, узнали, что у других не лучше, и успокоились – значит, так и

должно быть. Кипит котёл, а наружу не плещется. О свойстве этого «внутреннего котла» знает,

конечно, и Труха. Впрочем, он и сам как одна из галушек этого котла: поноет, пожалуется людям на

них же самих, чтобы получить сочувствие, и мирно, как усталый мул, плетётся домой. Вот почему

на партсобрании колючее выступление философа с горки лишь позабавило его. Ох, но тебе-то,

великовозрастному дурню, зачем надо было лезть на эту «пламенную» трибуну? Такой массив

сонной, студенистой жизни вряд ли растрясёшь чем-нибудь извне. Этому студню надо созреть

изнутри. Какие тут к чёрту камешки! Они для этой системы как для слона дробина.

Почему людей так влечёт к лени и покою? По сути, в самой большой гармонии человек

находится тогда, когда он мертв, когда рассеян в почве, когда его нет. Но если он выходит из почвы,

то уже этим самым неизбежно входит в противоречие с остальной природой, с другими людьми, с

обществом. То есть, человек-то, как тут ни крути, именно для противоречий и рождается. Так чего

же тогда он боится их, как чёрт ладана?

– Понимаешь, – на полном серьёзе обращается Роман к своему деревянному бородатому

собеседнику, – как это ни парадоксально, но, видно, в нашем хреново устроенном мире ничего

путного не совершишь. Поэтому самые энергичные, самые активные люди, не зная, как улучшить

общую жизнь, улучшают только свою. То есть, гребут под себя, как курицы, и всё. Кто знает, может

быть, и Ураев хотел когда-то сделать что-нибудь для других. А пришёл к тому, что куда проще –

только для себя. Только я так не могу, потому что, по-моему, это глупо. Ну вот, допустим, добьюсь я

чего-то для себя: мне – хорошо, а соседу – плохо. Так как это мне может быть хорошо, если ему-то

плохо? Ведь для того, чтобы мне при этом было хорошо, мне надо ни совести, ни сострадания, ни

понимания не иметь. А с другой стороны, если кто-то умеет жить только для себя, а я не умею, так

чего я к нему лезу? Я ведь, получается, только порчу его жизнь. Ведь я-то тоже живу лишь для себя

– только ему хочется нахапать, и он реализует себя этим хапаньем, а я мешаю ему хапать,

реализуя себя, как палка в колесе. Такие вот, дядечка, смешные, забавные дела. Так что,

наверное, пусть уж все живут так, как им нравится. Давай разрешим им это…

Сидеть в гараже холодно. К тому же, Хоттабыч не самый лучший собеседник на такие темы. С

ним надо бы о каких-нибудь чудесах говорить. Закрыв ворота гаража, Роман всё же с некоторым

удовлетворением от определившейся позиции идёт к дому. И в самом деле, чему ему страдать?

Надо просто жить, и всё. Смешон и странен человек в желании быть признанным. Зачем он

стремится чувствовать свою необходимость другим? Его не признают, отталкивают, мол, отойди, ты

не нужен, а он, не смиряясь, воюет за то, чтобы его считали необходимым. Он буквально лезет из

себя, пищит, навязывается, пробиваясь в первый ряд – да вот он я, вот он я! Я нужен! Нужен!

Возьмите меня. Но почему бы, если тебя не принимают, не отойти в сторонку и не заняться своими

делами, собой, своей жизнью?

457

Уже не в первый раз Роман спрашивает себя, а не лучше ли ему отказаться от всех своих

общественных амбиций? Реализация в обществе не для него. Там слишком много вязкой лжи.

Определи-ка себя дома, найди свой приют в семье – единственном месте, где лжи, кажется, всё-

таки поменьше…

Поднявшись на крыльцо, Роман берётся за дверную ручку, и вдруг до него доходит: а ведь из

чурки-то смотрит вовсе не Хоттабыч, а кто-то другой! Но кто? Надо вернуться и посмотреть. Роман

на большие шаги идёт назад, и вдруг уже по пути (надо ли смотреть на то, что постоянно стоит

перед глазами?) догадывается, кто это. Его старика зовут – Насмешник! Вот это кто! Вот он, тот

герой, вместе с которым они смеются над всем, что творится в Пылёвке! Ну, а что им ещё остаётся

делать, как не смеяться над тем, что нельзя изменить?

И лишь теперь облик старика проясняется полностью. Распахнув ворота гаража и выкатив

мотоцикл, Роман хватается за инструменты. Ясно-то ясно, но ведь теперь эта складка у рта должна

пройти иначе. А как? Роман бежит в дом, смотрится в зеркало у двери.

Нина собирается кормить ребятишек.

– Ты есть будешь? – не поворачиваясь к мужу, спрашивает она.

– Да погоди ты! – отмахивается Роман, пытаясь запомнить все детали.

Смугляна медленно оборачивается и застывает в удивлении, видя мужа с каким-то блаженным,

как ей кажется, выражением на лице. А молоток и стамеска тут при чём? С момента её приезда

Роман ещё не брался за фигуру, и Нина ничего о ней не знает. Теперь же ему и вовсе некогда

растолковывать. Жене остаётся лишь наблюдать, как он потом несколько раз вбегает в дом, чтобы

взглянуть на рожу, состроенную себе самому. А прибежав в последний раз, он и вовсе снимает со

стены это большое круглое зеркало и осторожно, как на подносе, уносит на нём свою кривую

физиономию. Смугляна подходит к окну комнаты, но происходящего в гараже не разглядеть.

Сквозь двойные рамы слышно, что муж долбит дерево. Странно: если он снова взялся за маски, то

почему долбит стамеской? Он ведь вырезал их ножом.

Едва управившись с детьми, Нина накидывает куртку, идёт в гараж, заглядывает и ахает от

удивления. Ничего подобного вот так близко от себя ей ещё видеть не приходилось. В гараже всё,

как в мастерской какого-то взаправдашнего художника. Инструменты, свежие ароматные щепки на

земле, но главное – фигура, над которой работает муж. Конечно, она ещё не совсем определена,

но очевидно, что это что-то грандиозное и интересное. Поскольку Смугляна всё так же западала на

художников, то Роман в этом смысле был для неё почти безнадёжен, если не считать маски и

причудливые фигурки из коряжек, которые он выстругивал в Выберино. Однако же сейчас он

делает уже нечто особенное, настоящее.

– Опа-па! – восклицает она. – И это сделал ты!?

– Конечно. А кто же ещё?

Несколько минут она просто стоит и наблюдает за его работой.

– Мне кажется, что ты освобождаешь эту фигуру из дерева.

– Правильно подмечено, – соглашается Роман. – Именно так я это и представляю.

– Но ты и сам для меня сейчас как это фигура, – продолжает Нина. – Ты и сам проявляешься

как-то неожиданно. Из тебя тоже проступает что-то новое. Кто же ты на самом деле такой? Сколько

в тебе заложено всего! И если ты на это способен, то почему это происходит не где-то в городе, в

твоей мастерской? А где твои работы, которые ты сделал до этого, которые, очевидно, тоже

должны быть интересны?

Рассуждая так, Смугляна и в самом деле обнаруживает Романа таким значительным и

исключительным, что все её прошлые мужчины, коллекцию которых она набрала, просто глупые и

никчемные в сравнении с её мужем. Вот кому ей стоило бы служить, и, не раздумывая, следовать

за ним всюду и во всём, как он того и хотел. Однако, кажется, это уже поздно. Идти надо было с

самого начала, потому что теперь он ушёл уже куда-то далеко – его и не догнать.

Роман, не отрываясь от дела, рассказывает ей о своей затее, о том, что он хотел вырубить

вначале старика Хоттабыча, а сегодня пришла другая идея.

– Понимаешь, он должен смеяться над всеми. Это такая хитрющая, ядовитая, ироничная и

даже чуть вредная натура. Каждый, кто поймает его взгляд, должен оглянуться на себя и спросить:

«А что, во мне и вправду что-то не так? Где же, в чём я прокололся? Откуда же этот старик знает

всё? Откуда ему знать, что вчера я мешок комбикорма украл?» А какая-нибудь хозяйка, проходя

мимо, остановится, упрёт вот так руки в боки и скажет ему: «Ну, уплыло у меня утром тесто,

уплыло, так что же теперь… Чего уставился-то?»

– Где же они смогут увидеть твоего Насмешника? – смеясь, спрашивает Нина.

– Не знаю пока. Не это главное… Главное – сделать. Ну, может быть, возьму и поставлю его в

центре села, вместо памятника. Там, где мы с отцом когда-то штакетник городили. Отец тогда над

всеми смеялся. Пусть теперь Насмешник смеётся вместо него.

– А может быть, лучше его сразу в район или в область? – счаостливо подзадоривает Смугляна.

– Ты же говоришь, что во всех непорядках единая система.

458

– Точно. Можно и в область, – соглашается Роман и вдруг даже замирает. – Слушай, а может

прямо в Москву? А?

Мысль эта потрясает его самого. Он стоит и смотрит из двери гаража как будто в саму Москву,

хотя в той стороне находится Владивосток. Как же в Москву-то, а? Да ведь если этого Насмешника

туда, со всем зарядом, который будет вложен в него, так это же уже чёрт знает что! Это же

политика! Нет, там он ни к чему. Должно же быть какое-то место, где смеяться не над чем. А там

всё нормально. Или не нормально? Ну, а если во всех непорядках, как напомнила ему сейчас

Смугляна его же мысль, единая система? Нет, что-то здесь не так. Не туда он заруливает, не туда.

Так можно дойти чёрт знает до чего… Прямо до позиции Ивана Степановича.

Нина зачарованно любуется своим высоким, белокурым, а теперь ещё и светлобородым

мужчиной, застывшим вдруг от какой-то мысли. Как же этот человек непостижим! Ну, ладно –

мужик, ладно – неисправимый бабник, каким его считают в селе, пусть – стригаль, пусть – плотник,

печник, пожарный и электрик, но чтобы ни с того ни с сего скульптуру вырубать! Конечно, она не

может профессионально оценить насколько хорошо это произведение её мужчины, зато уж в

самих-то мужчинах она кое-что понимает, и сейчас как никогда убеждена, что такие как Роман, не

повторяются и что лучшего мужчины у неё не будет никогда. А борода ему идёт. Она придаёт ему

какой-то совершенно иной облик, который здесь (не то в гараже, не то в мастерской) и

раскрывается.

Но ей пора идти к детям. Мужа она не зовёт, ничего ему не говорит, а просто тихо исчезает.

Под вечер, когда под крышей гаража темнеет, Роман выкатывает фигуру в ограду. Её

перемещение почему-то сильно будоражит вольного сегодня Мангыра, который несколько минут

бегает вокруг этого толстого столба с полной пастью лая. Выходит, одного зрителя Насмешник уже

зацепил. Знать, где-то проштрафился этот зритель.

Почти весь следующий день Роман работает в гараже. Под вечер Нина, перемыв посуду, идёт к

нему на уже знакомое мягкое постукивание молотка. Сегодня выражение лица бородатого старика

уже куда яснее.

– Плохо, – понуро говорит Роман, сидя на чурке, – открытый глаз получается, а прищуренный –

нет.

– Но у тебя же всё так здоорово!

– Всё это не то. Ну, как бы тебе сказать, тонкости не хватает.

– Что значит тонкости?

– Ну, над украденным мешком этот старик уже смеётся, а над уплывшим тестом ещё нет.

Нину его определения смешат.

– Удивительно, что ты не сразу пришёл к идее Насмешника, – замечает она, – ведь ты и сам

такой. Ты как будто себя самого вырубаешь. Ты даже над самим собой смеяться умудряешься…

Теперь тебе и твоя кривая борода пригодится. Да, кстати, – вспоминает она вдруг, но, в общем-то,

совсем некстати, – тебе ведь сегодня к Тоне идти…

– Сегодня не пойду, – отвечает он, воспринимая её вопрос как стенка упругий мячик, – некогда.

Смугляна поневоле радостно смолкает, а потом тихонько, как обычно, исчезает из гаража.

Ещё несколько дней Роман работает с азартом. Как только выпадают свободные минуты, он тут

же выкатывает из гаража мотоцикл, и, волнуясь уже от одного ощущения инструментов в руках,

принимается за работу. Теперь он и спит куда меньше. Совсем недавно специально заставлял

себя вставать пораньше, а теперь и самому не спится. Просыпаясь часов в семь, он сразу

вспоминает о своём старике. Так вот, оказывается, почему гении и талантливые люди мало спят.

Спать им не дают их дела, задачи, предназначение. Вставать же только ради того, чтобы вставать,

видимо, и впрямь не стоит. Проснувшись рано, Роман обычно по привычке ещё пытается вылежать

«положенное», но не выдерживает, поднимается, ходит по дому, потому что в гараж идти рано –

там ещё темно и холодно. Хорошо ещё, что начало ноября не такое холодное.

– Ну что? – бодро приветствует он старика каждое утро. – Сейчас мы возьмёмся за тебя!

Уж с этим-то героем можно говорить о чём угодно. В него легко укладывается вообще вся жизнь

со всеми её обидами, раздражением, виной перед другими, становясь после этого куда ясней и

для себя самого.

Нина частенько навещает его, следя за ходом работы. А заглянув сегодня, она едва не

хватается за сердце. Роман тюкает топориком прямо по глазу, срубает старику его прищуренный

глаз, оставляя пустое гладкое место.

– Чего это ты? – испуганно спрашивает она.

Разгоряченный, вспотевший даже на холодном воздухе, Роман садится на чурку, продолжая

смотреть на старика.

– Глаза у него не живые, – поясняет он. – Не получается у меня. Боюсь, вообще не справлюсь.

Всё более или менее выходит, а глаза – нет. Они как будто отдельно, вне общего выражения. Я

хочу теперь, чтобы один глаз был полностью закрыт. Если одним невыразительным глазом будет

меньше, то это уже живее. Когда один глаз закрыт совсем, то это как бы даже более сильная

степень усмешки. Мне так кажется…

459

– Но ты же хотел, чтобы старик был всевидящим…

– Хотел и придумал ребус. А мне нужно лицо. Он должен видеть не просто глазами… Нужно

передать такое его внутреннее состояние, которое давало бы ощущение проницательности.

Понимаешь, нутра в нём не хватает. Пока что это просто чурка – слегка отёсанный столб.

– Ну как ты так можешь о нём! – невольно восклицает Нина.

Роман удивлённо оглядывается на жену – ей-то чего за его старика переживать?

Когда Смугляна уходит, Роман, отдыхая, останавливается в дверях гаража, повиснув согнутыми

руками на низком карнизе. Вид села закрывает дом, но в стороне виден жёлтый склон сопки и

редкие серые осенние облака над ней. Роман понимая, как удивляет он своим новым увлечением

жену, тоже задумывается о себе. Как можно было вот так спонтанно, без всякой подготовки, без

хороших инструментов, без соответствующего образования, в конце концов, взяться за такое

сложное дело? Фигуры, установленные в Октябрьске, вырубались, наверное, где-нибудь в

мастерской, а его мастерская – гараж, открытый небу да грустным сопкам. Но это-то, наверное, как

раз и правильно. Его старик должен впитать в себя это жёсткое, унылое окружение, ни на йоту не

принимая ничего ложного. Наверное, идолы в язычестве именно так и возникали – от земли и неба,

от мыслей и впечатлений мастера. Конечно, жаль свой первый замысел о волшебниках, которыми

можно было заселить целый детский городок, но это он сделает после. А пока что куда важней и

дороже новая, собственная идея. Ведь тут уже не просто кукла или фигура. Это уже и в самом

деле идол, который сложился у него в такой форме.

Роман оглядывается вглубь гаража.

– Ты почему до сих пор не смеёшься так, как тебе полагается? – спрашивает он его, уже

совершенно отчётливо существующего в воображении. – Не хочешь? Что ж, тогда продолжим.

Погоди, ты у меня ещё засмеёшься…

Странно, что он делает нечто такое, чего не было до него и что, возможно, никому в голову не

приходило. Как всё-таки важно «сметь своё суждение иметь», то есть, переходить за границу того,

что люди делают обыденно и привычно. Вот именно – сметь! Не бояться сказать нечто только

своё. А ведь, пожалуй, он впервые делает что-то действительно стоящее. Потому это и

захватывает.

Ещё часа через полтора работы Роман снова останавливается в дверях гаража, глядя на день,

который уже клонится к сумеркам.

Нина, перестав слышать постукивание молотка, подходит к окну в комнате, видит мужа и вдруг

искренно удивляется тому, что, оказывается, и на этой далёкой, заброшенной подстанции можно

иметь такое одухотворённое лицо.

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ

Конец треугольника

Зимой отношения Романа и Тони словно припорошены холодным снежком. Встречи редкие и

совсем привычные. А если срывается очередная редкая встреча, то и это ничего. У Нины

появляется реальная надежда, что скоро у них рассыплется всё окончательно. Только не

случилось бы так, как с треугольником Арбузовых и Ольги Борисовны: и семья распалась, и нового

ничего не вышло.

В начале зимы учителя устраивают в школе вечер. Нина и Тоня почти коллеги: Нина преподаёт

географию, Тоня работает воспитателем в интернате. Втроём на людях они ещё ни разу не

появлялись, и каждому даже любопытно, как поведёт себя в этой ситуации другой. Роман сразу же

предупреждает обеих, что он скажется на вечере не танцующим, чтобы никого не обижать и не

провоцировать пересудов.

За стол Мерцаловы садятся рядом, а Кармен – в новом красном платье, открывающем её

элегантную шею, – недалеко напротив их. Сегодня она взбудораженная и весёлая. На шею –

чёрный завиток волос, как у цыганки. Постоянно украдкой поглядывая на Романа, она раза два

наталкивается на взгляд Смугляны и находит какую-то причину, чтобы пересесть на другой конец

стола.

После первых двух тостов для разминки включается медленное танго. Все путные мужья тут же

(а куда денешься?) приглашают своих жён, чтобы сразу вежливо отметиться с ними, а уж потом

приглашать и других. Роман с лёгкой усмешкой наблюдает за происходящим. Мужчины танцуют со

своими, украдкой поглядывая на чужих. Ну, вот чем принципиально отличаются эти мужики от

него? Да ничем.

Молодые учительницы выходят танцевать друг с дружкой. Длинный стол мгновенно пустеет. И

вся их троица словно обнажается за этим большим столом. Ну прям как три тополя на Плющихе:

два тополя рядом и один – на околице. Эта неловкая, непредвиденная диспозиция сразу бросается

в глаза внимательной бабской общественности. Кармен реагирует быстрее всех, кинувшись на

460

кухню, будто бы за каким-то недостающим салатом. Нина же, забыв все договорённости,

выжидающе смотрит на мужа, который со специальным страстным увлечением пытается

подцепить вилкой скользкий маринованный грибок. Смугляна понимает, что сейчас их тройные

отношения становятся очевидными даже для тех, кто в них не верил. Конечно, кто-то тут

сочувствует ей, кто-то – Тоне, но обидней всего другая очевидность: все видят, что она не любима.

Одно дело – знать это, независимо сидя на горке, и другое дело – здесь, когда ты как на блюдечке.

Да ещё после двух выпитых рюмочек… Но чем, скажите, она хуже тех жён, с которыми сейчас

неуклюже топчутся их совхозные мужья?!

Мгновенно, как бы со стороны увидев своё жалкое положение, Нина громко, неожиданно даже

для себя всхлипывает и с прорывающимся рыданием бежит в вестибюль. За ней мчатся, будто

преследуя её, румяная, подвыпившая Ципилма и ещё одна, не понимающая, что происходит,

худенькая молоденькая училка. Последняя срывается просто так: и за компанию, и оттого, что

выпила. В вестибюле под вешалками они так долго успокаивают и уговаривают Нину Дуфаровну,

что уже и сами едва не плачут от сочувствия, правда, не совсем ясно понимая, чему именно

сочувствуют.

Роману остаётся лишь одно – подождать, пока жена немного успокоится, и увести её с этого

только что начинающегося вечера. Он подходит к ней с её почти агрессивной группой поддержки,

но Смугляна, став в какую-то пьяненькую, вызывающую позу с высоко поднятым подбородком,

объявляет, что сначала ей надо заново накраситься! Что ж, если ты недостаточно крашеная, чтобы

идти по тёмной улице и по степи, где бегает только Мангыр, то красься, конечно, на здоровье. Нина

с подругами удаляется куда-то в кабинет.

– Не такая уж она и хорошая, как ты её нахваливал, – скороговоркой жалуется Тоня, тут же

оказавшись рядом. – Своим поведением сегодня она просто оскорбляет меня. Я пытаюсь с ней

говорить, а она всё сквозь зубы. И смотрит весь вечер с презрением. А за что? Я сегодня даже

близко к тебе не подхожу. Я вообще, как ты и просил, делаю всё, чтобы не ссориться с ней. Но у

меня тоже есть достоинство. Чем я хуже её? Почему я должна стлаться перед ней? Она обычно

зайдёт ко мне в интернат, я ей что-то говорю, а она вдруг смолкнет и сидит глазками хлопает,

думает, видите ли, о чём-то. А я перед ней хвост распушаю, вроде заискиваю. Ну, если ты чем-то

недовольна, то и скажи прямо: «Слушай, давай покончим со всем этим». В общем, уволь меня,

пожалуйста. Ты под неё подстраиваешься – это твоё дело, а мне надоело…

И что ей тут ответишь?

Когда, забрав детей от Матвеевых, Мерцаловы пешком возвращаются домой, Смугляна

взыскательно спрашивает:

– Что она говорила тебе, когда я уходила краситься?

Ну надо же – уже донесли! «И мне тоже надоело ловчить между вами», – наконец-то мысленно

отвечает он Тоне, а раз так, то пересказывает жене всё, почти ничего не смягчая.

– Мои отношения с ней тоже неестественные, – признаётся Нина. – Она говорит со мной каким-

то фальшивым задушевным тоном, будто ожидает от меня чего-то невероятного. Мне даже

слушать её неприятно. Потому-то я и молчу, чтобы не ссориться.

Да уж, попробуй с вами разберись! Хотя и сам-то хорош! Ведь для того, чтоб не испортить себе

этот праздник, им надо было вести себя совсем не так. Теперь картина рисуется другой. Вот входят

они в этот зал, но не каждый сам по себе, а вместе. Не воровато и сконфуженно, а открыто, дерзко

и весело. Да, мол, мы такие! Мы живём вот так – как хотите, так нас и судите. И за стол садятся

вместе: одна из них рядом, другая за столом напротив. Начались танцы, он вскакивает и

приглашает ту из них, которая сидит спиной к залу, так, чтобы оставшаяся могла видеть их, не

оборачиваясь и не чувствуя себя неловко от этого. А потом, на половине танца, он приглашает и

другую. И, главное, всё это смело и уверенно. А они пришли как воры. Общественное мнение их,

понимаете ли, давит. Да дело тут не в сильном общественном мнении, а в их собственной

слабости. И в первую очередь, в слабости его.

* * *

Тони, несмотря на их договорённость, нет дома. И это первый случай, когда он входит в её

квартиру, воспользовавшись своим ключом. Когда-то они говорили об этой возможности как о чём-

то важном и символическом.

Нащупав выключатель и включив свет, Роман скидывает куртку, проходит и садится в кресло.

Весь сегодняшний день проведён за учебниками по электротехнике (из сетей ожидается комиссия

для принятия аттестационного экзамена). От схем и инструкций шум в голове. Пока Тони нет

(наверное, она задерживается в интернате) можно и отдохнуть. Он берёт будильник и на всякий

случай заводит его сразу на половину второго – Тоня сегодня может и вовсе не прийти.

Расслабляясь, Роман вытягивается в кресле, но отключиться не выходит. Помучившись минут

десять, переходит на кровать, но сна нет и там. Мешают звуки на лестничной площадке: кто-то

выходит из соседней квартиры, кто-то, сильно топая, поднимается по гулким деревянным

461

ступенькам. Хорошо бы не прислушиваться ни к чему, да в чужой (всё-таки в чужой) квартире не

получается. Потянувшись и подняв руки, Роман цепляет гитару, висящую над кроватью. Кармен всё

мечтает научиться играть, но терпения у неё тоже не достаёт. Сняв гитару, Роман кладёт её на

грудь и лежит, тихонько перебирая струны. «Эх, Серёга, Серёга, так и не преподал ты мне ни

одного из своих музыкальных уроков… Какая это глупость – быть таким интересным человеком,

таким талантливым музыкантом, а кончить так банально! Да, Серёга, – мысленно вскинув глаза на

его образ, думает Роман, – у меня нет таких талантов, какие были у тебя, но меня из этой жизни и

клещами не вытянешь…» А ведь друг-то снился и сегодня. Не гитара, так и не вспомнил бы про

это. Удивительно, что Серёга хотя бы мельком, как в глубине сцены, проходит и по всем другим

снам. И как раз эта-то его ненарочность убедительней всего. Она делает его существующим

совершенно естественно. Но в сегодняшнем сне Серёга был рядом. Они шли с ним по летнему

ночному городу и говорили о том, о чём в жизни не говорили никогда.

– Знаешь, хочу причёску изменить, – сообщает Серёга, – мне лучше вот так – волосы вверх.

Раньше думал, что мне это не подходит, а теперь смотрю – вроде, ничего…

– Да, – соглашается Роман, – со временем нам начинает подходить то, что не подходило

раньше. Всё дело в возрасте.

– Конечно, – смеётся Серёга, – когда-нибудь нам и лысина будет к лицу.

Во сне мысли такие же ясные, как наяву. Ну, свои-то мысли – это понятно. А Серёгины откуда?

Если во сне приходится думать за обоих, значит, Серёга какой-то частью сознания остаётся в нём?

А ещё сегодня снилась встреча одноклассников, которой никогда не было на самом деле. Все

сидят и по очереди рассказывают о себе. Серёга только слушает.

– Ну, а ты-то, загадочная личность, чего молчишь? – спрашивает его Роман. – Всё-таки ты

вполне живой, а не сгорел от водки и в петлю не влез, как болтали про тебя.

– Да живой, как видишь, – посмеиваясь, отвечает Серёга, – пощупай, если не веришь.

Теперь они уже почему-то сидят друг против друга, хотя вначале находились поодаль. Серёга

сидит, закинув ногу за ногу, и Роман слегка пинает носком своего ботинка в подошву Серёгиного,

совершенно реально ощущая жёсткость этой подошвы.

– И чего только люди не насочиняют, – говорит Серёга.

Тони всё нет. Усталость берёт, наконец, своё. Роман так и отключается с гитарой на груди.

Потом поворачивается на бок, уложив гитару рядом, как женщину – пусть Кармен застанет его

спящим в этой позе и посмеётся. Но проснуться заставляет будильник. Почти одновременно со

звонком внизу хлопает дверь подъезда, и Роман вскидывается, решив, что теперь-то это точно

Тоня. Однако стучат к соседям. Странно, что и другие люди чего-то шарашатся допоздна. Кармен

же, скорее всего, осталась сегодня дежурить в интернате. Иногда у неё случаются такие

внеочередные дежурства. Для того, чтобы она узнала о его визите, можно просто оставить гитару

на кровати. А ещё лучше написать какую-нибудь смешную записку, ну, скажем так: «Здесь с десяти

часов вечера до двух часов ночи спал один известный тебе гражданин. Спал хорошо, снов не

видел». Надо найти ручку и листок. Открыв шкаф, Роман видит ручку, торчащую из тетрадки, берёт

тетрадку и на первой же странице утыкается в своё имя. Оказывается, это дневник. Понятно, что

читать его нельзя, только ведь он уже читает. Дневник начинается описанием их нового

знакомства. И как же оно выглядит с её стороны? А ничего нового. Всё так, как она, вспоминая, уже

однажды рассказывала ему. Только в словах её было волнение, а на бумаге всё серо и скучно.

Роман наскоро пробегает ещё несколько страниц. Нет, не интересно. Почему-то и записку писать

уже не хочется. Любопытно осмотреться теперь в её квартире новым взглядом: стандартная

красная лакированная мебель, вязаный коврик у кровати, стены, белёные известью. «А вот если

представить, что всё это – моё, – думает Роман, – что всё это соответствует мне». Нет, не

получается войти в эту обстановку, как в свою. Это просто не может быть своим! А может ли быть

своей женщина, которая живёт в этой обстановке, вот так скучно и серо мысля? «Как она может

мне подходить?» – удивляется Роман. Интерес к Тоне, и без того уже притуплённый, ускользает

теперь из души так стремительно, что его и за хвост не ухватишь. Теперь уже хочется поскорее

уйти отсюда. Надежда на то, что Кармен, может быть, придёт, сменяется опасением – а вдруг она

придёт?

А ведь, если честно, то говорить-то им и в самом деле не о чём. Всё их общение – глупая,

пустая болтовня. Как может ему хватать этого? Ему надо так мало? А чувства? Куда, в самом деле,

исчезли они? От них осталась лишь не то жалость, не то какая-то ответственность за то, что ей

нужны его любовь и внимание. И это всё.

…Удивительно, но Смугляна спит. А это как понять? Выходит, и ей уже всё равно? К тому же,

нервничать ей сегодня не из-за чего, потому что встречи с Тоней не вышло. Хотя откуда ей это

знать? Стараясь лечь как можно тише (скорей упасть и хотя бы притвориться спящим), Роман всё

же случайно задевает её. Нина вздрагивает, садится вдруг и с диким ужасом кричит. Глядя в

полумраке комнаты безумными округлёнными чёрными глазами, жена почему-то не узнаёт его. В

её сумасшедшем взгляде такой ужас, что по коже Романа бегут мурашки. К крику жены

462

добавляется и крик испуганных детей. Роман хватает её за плечи, трясёт, чтобы она очнулась. Но

та, не узнавая ни рук его, ни голоса, впадает в ещё больший ужас.

– Нина, Нина, успокойся, что с тобой?!

Она кричит, так сильно и яростно отбиваясь, что с ней невозможно справиться. Как бы она, не

дай Бог, глаза не выцарапала! Ох, как прав был прапорщик Махонин, утверждая, что зверь сидит в

каждом человеке. Борьба продолжается с минуту. Потом, вдруг очнувшись, жена падает на

подушку, и пока Роман успокаивает орущих детей, никак не может отойти, нервно дёргаясь всем

телом.

– Почему-то я не узнала тебя, – отдышавшись, говорит она. – Просто сегодня я тебя, кажется,

не ждала. Как будто ты ночуешь у неё.

– С чего это? – с недоумением спрашивает Роман. – Хотя бы раз такое было?

– Кажется, я перестала тебя ревновать. Совсем перестала. Потому и не ждала.

На этот раз её и впрямь ничего не интересует. Роман сам, уже можно сказать по привычке,

сообщает, что Тони не было дома, ловя себя на невольном желании, хотя бы чуть-чуть сблизиться

с женой, получить хоть как-то её расположение. Надо же в какой-то уголок этого холодного зимнего

мира пристроить свою одинокую, ноющую душу. Но чем поможет ему Смугляна? Посочувствует,

что ему тоскливо жить на свете, не любя ни Тоню, ни её саму?

* * *

Утром Роман в очередной раз идёт в МТС. В доме нет питьевой воды. Может быть, всё же

получится уговорить дядю Ваню? Чтобы не унижаться и не просить, лучше просто предложить

деньги. Но в гараже уже никого – водовозы разъехались. Ну и ладно. Надо сделать так же, как в

прошлом году – надолбить на Ононе машину льда и привезти домой.

Под подошвами сапог поскрипывает свежий снежок, выпавший ночью. Какой он белый и

невинный. Зачерпнув горсть этой белизны, Роман сжимает пальцы. Рука быстро замерзает.

Выпустив хрусткий комок снега, он хочет согреть мокрую руку в кармане и натыкается на ключик

Тони. Вынув, разглядывает эту железячку, будто видя её впервые. Что значит теперь для него этот

символ, этот талисман? А если взять и выбросить его? Ну не насовсем, а пробно, испытательно,

для того, чтобы за своими чувствами понаблюдать.

Подкинутый ключик, блеснув на солнце, падает в снег. Видно лишь проволочное колечко от

него. Роман стоит, пытаясь ощутить себя без Тони. Ну и что? Да вроде бы нормально. Ничего

существенного в душе уже не происходит. Подняв ключик вместе с прилипшим влажным снегом,

Роман очищает его, опускает в карман: «Ох, актёр я актёр…»

Вечером Смугляна несколько раз напоминает, что не застав Тоню вчера, он имеет полное право

сходить сегодня.

– Да что ты заладила! – прикрикивает в конце концов Роман. – Если захочу – пойду. Чего меня

специально подначивать?

К Тоне он не ходит потом несколько дней. Большого желания нет, а с небольшим лучше не

ходить. В клубе за это время бывает два раза. И всякий раз, возвращаясь из кино по темноте,

рассеянно замедляется на перекрёстке. Странное ощущение: с одной стороны – хочется пойти к

ней, с другой стороны – полное безразличие; ну, прямо одной ногой пошёл бы к Тоне, другой –

домой. Хотя в этой ситуации есть и нечто приятное. Душу греет уже сама возможность выбора –

жизнь состоит не из одной плоскости.

А вот в третий раз этих сомнений на распутье тяга к Кармен пересиливает. Поднявшись к ней и

постучав в дверь, Роман слышит, как Тоня стремительно подбегает из комнаты. Так же одним

рывком распахивает дверь. Радостные глаза Кармен выдают ожидание не одного дня. Но есть и

обида, которая тут же гасит её первый порыв.

Роман скидывает полушубок, разувается и, не надевая своих тапочек, стоящих наготове у

вешалки, проходит в комнату, садится в кресло.

– Мне как-то и не верится даже, что Мерцалов наконец-то пожаловал ко мне в гости, –

выговаривает Тоня, любуясь его свежим после морозца лицом. – Что-то давненько он ко мне не

заглядывал…

Роман молчит, с лёгкой усмешкой покачивая головой. Тоня, видя, что он не поддерживает её

игру, с тревогой перемещается в кресло рядом.

– Миленький, тебе со мной плохо, да? – спрашивает она уже совсем другим, мягким тоном.

– Мне с тобой спокойно.

– А я вижу, что плохо. Если плохо, то ты тогда совсем не приходи, ладно.

– Да, плохо, – признаётся вдруг Роман. – Плохо, потому что наши отношения – это сплошная

нервотрёпка, которая съедает всё хорошее, что могло у нас быть. Что-то во мне сминается,

понимаешь? Я не хочу этого, но изменения происходят сами. Раньше и тебе, и Нине я пытался

передать свою уверенность, а теперь она тухнет и во мне.

– Я заметила это… Я ведь помню тебя и другим.

463

– Наши отношения будто стареют. .

Конечно, он говорит не всю правду. Только как скажешь о тоске и серости их отношений, что

было осознано здесь в прошлый раз? Зачем её обижать? Пусть всё завершится спокойно.

Кармен садится на подлокотник его кресла, прижимается к плечу.

– Ой, как больно мне, как больно, – со стоном шепчет она. – Со мной вообще происходит что-то

странное. Ты мне снишься каждую ночь, причём таким же реальным, какой ты на самом деле… Я

разговариваю с тобой, пальцами чувствую твое лицо. И в то же время понимаю, что всё у нас

заканчивается. И ничего тут не поделаешь. Почему ты не бросил меня раньше, когда у меня ещё

не было этой бешеной горячки по тебе?

– Так я и сам этой горячки хотел. Только предвидеть всего не мог. Я уже вымотан ссорами и

всякими недомолвками с женой.

– Конечно, это можно было предвидеть, – вздохнув, говорит Тоня. – Близится конец сказки,

которую мы придумали. Я на месте твоей жены тоже не смирилась бы. Её терпению надо памятник

поставить. Просто мне надо было раньше умной-то быть. Вспоминаю сейчас и поверить не могу,

что когда-то после армии ты подходил ко мне с серьёзными намерениями. Только сейчас я

осознаю, какое счастье я упустила тогда. Не разобралась, кому предпочтение отдать.

– Прости меня за всё, – просит Роман. – Я не знаю, как тебе помочь. Если б ты вышла замуж…

Не сердись, что так говорю. Я очень хочу, чтобы ты хорошо устроила свою жизнь.

– Что ж, – вдруг задумчиво соглашается Тоня, – я послушаюсь тебя и в этом. Но любить-то я

буду только тебя. Всегда только тебя. Такое у меня впервые. Такое не повторяется. Мне для моей

любви больше не нужно никого. Моя любовь будет сыта тобой на всю жизнь.

– Я виноват во всех твоих мучениях, и у меня есть лишь одно оправдание, – тихо произносит

Роман. – Я всегда, или почти всегда был с тобой искренним. У меня всё было по-настоящему. Меня

очень влекло к тебе. Но теперь тебе бы лучше меня разлюбить. Пока этого не случится, я буду

чувствовать себя виноватым перед тобой.

– Тогда это у тебя навсегда.

Роману кажется, что расставание созрело в них обоих и теперь оно уже естественно. Даже

слова произносятся сами, каким-то образом уже выстроенные заранее. Расставаться именно

сегодня он не собирался, но расставание происходит само. Да ведь так внезапно, вдруг, наверное,

и не разлучаются. Всё настоящее заканчивается постепенно, как бы иссякая, ещё продолжаясь

какое-то время на издыхании. Но, может быть, не стоит ждать полного бессилия чувств?

Роман поднимается, подходит к полушубку, вынимает ключик, держа его за колечко.

– А это куда?

Кармен отрезвлённо замирает. Что же, её любовь, её единственная, как она считает, в жизни

любовь обрывается прямо сейчас? И с чем же останется она?

– Верни мне его, – просит Тоня.

– Почему-то мне трудно это сделать, – признаётся Роман, закрывая ладонь. – Может быть, я

оставлю его до следующего, до последнего раза?

Произнося это, он и сам не понимает: зачем нужен этот последний раз. Тоня молчит, потом

поднимает мокрое от слёз лицо.

– Скажи мне, что всё это шутка, что мы расстаёмся не всерьёз. Скажи, что ты будешь приходить

и дальше. Скажи!

Кармен смотрит прямо в глаза. Он отворачивается, как от луча, ожидая, когда она перестанет

смотреть, но она смотрит до тех пор, пока взгляд её не слабнет, как перетянутая струна, и не

падает вниз. Тоня подходит к кровати, утыкается лицом в подушку. Роман присаживается рядом на

хрустнувший панцирный край.

– Успокойся, – просит он, поглаживая её мягкие, скользящие между пальцами волосы, –

успокойся. Ну успокойся, пожалуйста.

А что тут ещё можно говорить?

Тоня поднимается, берёт его фотографию, стоявшую между стёклами шкафа, прижимает её к

груди, а сама приникает к Роману, с недоумением вставшему у кровати.

– Я с тобой прощаюсь, – говорит она. – Подержи эту фотографию в своих руках. Пусть в ней как

можно больше останется тебя.

Роман с удивлением подчиняется её странному обряду, опять же невольно отмечая, что это

тоже как будто из какой-то сентиментальной книги или индийского фильма. Но если так ей легче…

Что ж, пусть она переместит его в какой-нибудь спокойный уголок своей памяти.

Уже в полушубке, он снова подходит к ней. Кармен обнимает его и вдруг совершенно обыденно

просит:

– Ты приходи, когда захочешь. Теперь всё зависит от тебя.

А что зависит от него? Ах, да – у них же остаётся ещё одна встреча.

Домой он приходит расстроенным, с сохранённым ключиком в кармане. Нина, сидя в комнате,

пишет контрольную работу. Роман плюхается на диван прямо в полушубке и сидит, глядя куда-то в

угол.

464

– О чём думаешь? – наконец как бы между прочим, спрашивает жена.

– О том, что любить двоих всё-таки непросто.

– Да-а? – с изумлением и некоторой издёвкой спрашивает она, оторвавшись от тетрадки. – Что

же, это признание можно истолковать как крах твоей теории многожёнства?

– Наверное, это крах меня, – медленно отвечает Роман. – Меня как мужчины. Я просто слаб,

чтобы всё преодолеть и всё выдержать. Бросить её очень трудно. Она любит меня по-настоящему.

Я не знаю, что мне делать.

– И я не знаю, – даже с каким-то сочувствием говорит Нина, – решай сам.

– Ты когда-то утверждала, что природа чувства у мужчины и женщины едина, – вспоминает он. –

Может быть, и вправду так? Ведь куда проще сказать себе, что если хочешь быть счастлив, то не

разбрасывайся, не рассыпайся. Люби одну, приняв её как центр своей жизни и своих чувств. А все

другие желания – прочь! Всё прочие желания лишь разрушает тебя и твою личность

Смугляна оказывается в замешательстве и некоторое время сидит задумавшись. Казалось бы,

радоваться надо, что муж наконец-то, вроде бы, прибивается к её берегу, и жизнь их может

уладиться. Но как быть с городом, маячащим впереди? Как быть с предстоящими неожиданными

знакомствами, возможными не только потому, что их хочется самой, но ещё и потому, что к ним всё

время невольно подталкивал муж. Ведь теперь-то он уже не подталкивает.

– Но как же твоё утверждение, – напоминает она, – что жить для одного человека – это слишком

мало?

– Возможно, я был не прав. И если эту мысль приняла и ты, то знай, что это ошибка. Особенно

для женщины. Разочарование тут неминуемо.

– Ну, я не знаю, – озадаченно произносит Нина, не осознавая, что с головой выдаёт себя этой

репликой.

Только Роман, как обычно, её саморазоблачения не замечает. Ложь и правда разделяются лишь

тонкой плёнкой, прочность которой создаётся не столько изощрённостью обмана, сколько

представлениями обманутого. Иному и прямо сознайся в обмане – он всё равно не поверит ему.

Больше всего Роман озадачен своими пошатнувшимися взглядами. Ведь если его теория не

верна, значит, отказавшись от одной женщины, он должен сильнее полюбить другую. Однако

ничего такого не наблюдается. Он вообще не любит сейчас никого.

* * *

Свой последний визит к Тоне Роман оттягивает бесконечно. Проходит уже более половины

зимы с Новым Годом, который Мерцаловы скучно отмечают на ветру под небом, а Кармен – так же

скучно с сыном в родительском доме. Тонин ключик в кармане всё время напоминает о

возможности встречи. Эту встречу почему-то трудно наметить и, наверное, поэтому она происходит

сама, когда они случайно сталкиваются в клубе. Сесть рядом не решаются. Роман, так же как и в

начале их ярко полыхнувшего романа, садится позади и смотрит весь фильм сквозь завиток на её

шее. И это кажется символичным – значит, сегодня и должно всё завершиться. После фильма они

изображают некое провожание, а, дойдя до подъезда, поднимаются по лестнице. Заморозив ноги в

стылом клубе, они, очутившись в тепле, сидят на разных концах кровати, поджав под себя ледяные

ступни.

– Как мне было тяжело в тот день, когда ты ушёл, – рассказывает Тоня так, словно они

встретились не для того, чтобы теперь уже расстаться совсем, а для того, чтобы всегда оставаться

вместе. – Конечно, я не умерла, но если бы ты знал, как я мучилась, сколько я плакала. Ночью я не

могла спать и не знала, как дождаться рассвета. А весь вечер следующего дня просидела дома,

вздрагивая от каждого шороха. Мне почему-то казалось, что ты обязательно придёшь, чтобы всё

вернуть на свои места. Я плакала и на второй день, когда стояла у вас под окнами. Я и сама не

знаю, как решилась пойти к вам. У меня это получилось само собой. Просто, ничего не соображая,

встала, оделась и пошла. А очнулась уже около дома. Я, наверное, целый час, пока совсем не

окоченела, стояла у штакетника… А окна всё время были задёрнуты. Я так сильно плакала, что

мне казалось, будто слёзы сосульками замёрзли на щеках…

Вспоминая, Тоня рассказывает не всё, опуская то, как потом словно на деревянных ногах, не

чувствуя земли и оступаясь почти на каждом шагу, возвращалась домой, как шла, подняв лицо

вверх, чтобы легче дышалось, и тихо скуля, будто жалуясь кому-то. Звёзды были мутными и

расплывчатыми, и слезы струились по обеим щекам и крутым скулам. Вспомнив это, Тоня снова

смахивает слезу.

– А что ж ты не зашла, если приходила? – спрашивает Роман.

– Хотела… Но что бы я сказала?

– Зашла бы, и всё. Никто бы ни о чём тебя не спросил…

– Но не это главное. Знаешь, что я поняла, глядя на ваши окна? То, что мне не хватает такой же

жизни, как у всех. Мне по-настоящему стало жалко себя. Я поняла, что мне и в самом деле пора

замуж.

465

– Ну конечно, – вяло, со вздохом подтверждает Роман. – И за кого же?

– Да предлагал тут мне один – Алексеев…

– Тимоша что ли?!

– Он.

– Ты что, уже тогда, у штакетника, знала это?

– Ну что ты!

Опять этот Тимоша! У Романа рассыпаются мысли и слова. После тех мужиков, которые когда-

то были у Тони, Тимоша просто никто. Все считают его немного малохольным, хотя, конечно же, он

не совсем такой – пробки и счётчики в пустых квартирах срезает ловко. Работает в столярке, живёт

с матерью. Ему, наверное, лет двадцать шесть, но в каких-либо серьёзных отношениях с

девушками или женщинами, не замечен. Ходят слухи, будто не женится он из-за армии. Мол, в

случае женитьбы его тут же в армию загребут. Живя с матерью, он считается опекуном, а,

женившись, тут же потеряет этот статус, потому что за матерью сможет ухаживать и жена. Хотя все

знают, что за его матерью ухаживать не надо – по здоровью она и сама может в армии служить. И

вот этот-то Тимоша – выбор гордой Тони… Не такая уж она и гордая теперь.

– Ничего не могу сказать, – признаётся Роман. – Не знаю, как ты к нему относишься – ещё

брякну что-нибудь не то.

– Он уже давно намёки мне делал. А теперь я сказала, что подумаю. С тобой посоветоваться

хотела. Не знала, когда мы увидимся, и загадала, что как только ты появишься, так моя судьба и

решится – столько ему и ждать.

– А что я? Жить-то с ним тебе. Он тебе нравится?

– Вообще-то он хороший. И к Сашке моему по-доброму относится. Не пьёт. Ну, так только, чуть-

чуть. Хозяйственный. Жить с ним будет спокойно. И тебя любить он не помешает.

Некоторое время Роман молчит, смиряясь с этой новостью.

– Что ж, Тонечка, – говорит он, – будем считать, что наше расставание состоялось. Поступай

теперь так, как на сердце лежит.

Он подходит к двери, надевает полушубок, застёгивает замочки на сапогах. Достав из кармана

ключик, смотрит на него. Кармен молча протягивает руку. Он вкладывает эту привычную железячку

в её мягкую, ласковую ладонь (пусть он будет теперь у Тимоши). Целует Тоню, прильнувшую к

колоде, а когда отстраняется, она так и остаётся стоять погружённой в себя, словно запоминающей

его ощущениями губ. Он выходит и медленно спускается по ступенькам. Она и теперь не смотрит

вслед. Очевидно, стоя у той же колоды, лишь слушает через приоткрытую дверь его затихающие

шаги. Остановившись, он с минуту ждёт, когда дверь закроется. Но, не дождавшись, выходит из

подъезда. Снизу смотрит на окна. Там тихо – только ровный свет. А на душе – муть и тоска. Ей же,

наверное, ещё тяжелее. Или нет? Может быть, для неё это освобождение? Хорошо, если б так.

Нина уже не спрашивает ничего. Но сегодня его прорывает самого: надо же с кем-то поделиться

таким.

– Ну и ходил бы уж к ней, – как будто даже расстроенно говорит жена, видимо, хорошо

представив их горькое расставание.

– Ходил бы, – почти с упрёком отвечает он, – а каким взглядом провожала ты меня каждый раз?

Попробуй тут, походи…

Что ж, теперь у него только Нина. Вот и люби её одну, согласно своей теории, съехавшей куда-

то вкось. Только чувство к жене, запруженное теперь в одно русло, почему-то так и не прибывает. А

однажды как-то отвлечённо взглянув на неё, Роман вдруг заново поражается: ну что же за

нелепость свела их тем стылым вечером!? Откуда вывернулась тогда, эта женщина, которая, никак

не становится близкой?

Жизнь продолжается в сонливой тягомотности. Ворочаются в ней, конечно, и всякие

неприятности: и совхозный бардак продолжает доставать, и неудовлетворённость собственной

жизнью никуда не денешь. Только не с Ниной об этом говорить. Хоть бы оттеплело поскорее, да

можно было снова за Насмешника взяться. С ним проще и интересней.

Недели через три после сдачи ключика, село облетает новость: Тоня Серебрянникова выходит

замуж за Тимошу Алексеева. Многие от удивления не сразу этому и верят. Но всё оказывается

правдой: молодыми покупаются кольца, наряды и водка. А если так, то женское общественное

резюме таково, что теперь-то Тонька в мужиках разбирается – перебрала всех, кто получше, а

выходит за самого тихого, спокойного и работящего. Хитра, ой хитра… Но бегать, сучка, от него,

однако, будет… Так что, бабы, успокаиваться пока ещё рано… Поглядывайте за своими.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ

466

Желание парить

На следующее лето, Роман становится уже третьим стригалем совхоза. Теперь эта работа

привычная, своя. Но если в прошлом году мысль о том, как обставить всех, не давала спать по

ночам, то нынче этой страсти нет. Всё лето и весь стригальный сезон Романа занимает другое. Ну

вот зачем и для чего он хочет переделать весь мир? Почему бы, в самом деле, не жить полней и

полноценней для себя, не завися от всех окружающих передряг? Нина в этом смысле умнее. Она

учится и ездит в город. И жизнь её от этого богаче. Потому-то ей и наплевать на все мировые и

местные проблемы. А кто его тут привязал? Да никто. Только уж он-то для расширения своего

жизненного диапазона рванёт повыше – поедет сразу в Москву. Вопрос, где именно учиться, уже

очевиден – на историческом факультете. Пора, наконец, разобраться, что в этой жизни происходит,

да на мир покрупнее взглянуть.

Так что стрижка нынче – это всего лишь способ заработать деньги на поездку. Что тут страсть

какого-то соревнования, если впереди – Москва-столица, самый передовой город планеты! Да,

именно такой город ему и нужен – на меньшее он не согласен. Падать, так с высокого коня. Из

разряженного человеческого измерения, когда по пустоте, царящей вокруг дома, лишь изредка

проезжает кто-нибудь на мотоцикле, на легковушке, на коне или на тракторе, он намерен, как в

плотные слои атмосферы, врезаться в самую концентрированную человеческую плотность,

ощутить себя внутри густого людского конгломерата.

Всё лето он разрывается между работой на подстанции (ремонтные бригады приезжают на

несколько дней каждый месяц), стрижкой и подготовкой к экзаменам. Хорошо ещё, что стрижка

нынче – уже не та чумовая стихия, как в прошлом году, когда рядом работала Кармен. Тоня нынче

не стрижёт – она замужем и беременна.

Конечно, утрясти поездку в столицу с электросетями непросто. Начальник группы подстанций

Игорь Александрович Матвейчик задаёт вполне резонный вопрос: зачем электрику исторический

факультет, да ещё в Москве? Если бы по специальности, то флаг тебе в руки и вперёд: одобрим и

поддержим, это и нам в зачёт. Но история-то здесь при чём? История и электричество, по его

выражению, соприкасаются друг с другом не много и не долго. И дело тут доходит чуть ли не до

забастовки: не отпустите – вообще уволюсь. И тут оказывается, что у одного из новых совхозных

электриков – Игнатьева, есть допуск, необходимый как раз для работы под напряжением 35 тысяч

вольт. И на подмену Игнатьев согласен. Лишь это обстоятельство смягчает, наконец, сердце

ехидного и вредного начальника.

Матвей, поддерживая порыв Романа, обещает, что до Октябрьска, который относится к другому

району и потому не имеет с Пылёвкой автобусного сообщения, он увезёт своего молодого друга на

мотоцикле. А уж из Октябрьска до железнодорожной станции ходит автобус.

Утро значительного события выдаётся ясным и солнечным. Пора уже ехать, чемодан у порога,

на месте не сидится, а Матвея всё нет. Чтобы Мотя-Мотя или Герхард Рухман не приехал вовремя

– это уж что-то совсем не правильное. Что ж, придётся спуститься в село самому.

На крыльце для проводов отъезжающего, или пока что отходящего пешком, выстраивается всё

семейство. Нина стоит, прижимая одной рукой Машку, другой – Федьку, который уже давно бегает и

говорит с десяток слов. Машка стоит, подвернув ножку в лодыжке и с выпяченной нижней губкой,

которую она дополнительно сплющивает пальчиком. Эх, папка, папка, жил бы ты спокойно на

нашей родной горке, играл бы с нами, вырубал бы деревянных волшебников из больших чурок. И

куда тебя несёт? С чем, с какой душой вернёшься ты к нам? Ведь явно же не с той, с которой

уезжаешь…

Подхватив чемодан, побывавшим с Ниной уже не только на многих её сессиях в Чите, но и

Казани, и в каких-то ещё, точно не установленных местах, Роман спускается в Пылёвку. Входит в

ограду Матвеевых и едва не роняет этот бывалый чемодан. Возле знаменитого «Урала»

расстелена мешковина, на которой аккуратно уложены детали наполовину разобранного

двигателя. Матвей, боготворивший свою машину, не знает, куда глаза спрятать от стыда. В таком

конфузе Роман его ещё не видел. Матвей поясняет, что мотоцикл «крякнул» сегодня утром –

отлетел зуб вот у этой шестерёнки, а произошло это потому что… Но Роману не хочется вникать.

Какая к чёрту шестерёнка, какая к чёрту трещинка на ней – его ждёт Москва, его время тикает уже

не так, как в Пылёвке, а куда жёстче и напряжённей!

– К вечеру соберу, – клятвенно заверяет Матвей, – а утром попрём.

– А куда я сейчас? – почти беспомощно спрашивает Роман. – Домой что ли? Так всё – я ушёл.

– Ладно, – соглашается Матвей, вполне понимая его «ушёл», – у нас ночуй.

Ну, это уж и вовсе смех – что же он будет целые сутки скрываться тут, как венгерский партизан

Штефан Вадаш? Только он-то – от кого? Впрочем, Матвей уже и сам понимает, что глупость сказал.

– А то бы задержался на день, – сопереживая стыду мужа, советует и тётка Катерина,

свидетельница их разговора. – Сегодня же в совхозе будут «День труда» отмечать. Из колхоза

«Заря» должны машину капусты притартать, а из района машину лимонада привезут. Вроде как

«Дюшес», что ли, называется.

467

Роман на это предложение лишь умоляюще машет рукой.

– Ну ладно, – успокаивает он Матвея, – всяко бывает. Ничего страшного. Поголосую на дороге,

какая-нибудь попутка подберёт.

– Ты только не сердись на меня, ладно? – непривычно виновато просит Матвей.

Идти по селу с чемоданом как-то неестественно.

А на стадионе с футбольными воротами без сеток и впрямь уже стоят две машины. С одной

продают капусту, с другой – лимонад. Очередь у обеих машин. Лимонад волокут набитыми,

звенящими авоськами – давно ничего такого не пробовали. И покупают его все. Это же невероятно

– в магазинах пусто, а здесь – пожалуйста – аж лимонад «Дюшес»!

Все, кто видят Романа, ничего не поймут: куда это он двинул? Хочет так пешком и уйти? «А вот

так и уйду!» Впереди столько всего! Столько всего нового! Даже от одной мысли, что в городе на

улицах вот так просто само по себе много красивых женщин, хочется шагать упорнее. Вилкио

капусты! «Дюшес»! Ой, не смешите мои тапочки!

Выйдя за село, Роман не садится на обочине, как делают все, ожидающие попутку, а топает

дальше. Чтобы сделать ситуацию необратимой, надо как можно дальше уйти от села. Только

вперёд! Будет идти, и всё. И даже если никто не подберёт, он и пешком преодолеет эти

восемьдесят километров, неся то на одном, то на другом плече жёсткий, видавший разные

решительные события, чемодан с мужественными металлическими уголками.

Дорогу видно далеко. Уходя вдаль через затяжную седловину, она превращается в ниточку и

исчезает совсем. Сколько же здесь топать? Через какое время поднимется он на склон

противоположной сопки, преодолев эту длинную монотонную седловину? Как своими маленькими

шажками можно убавить такое длинную, да ещё словно провисшую дорогу? А когда он, наконец,

достигает верхней точки этого высоченного тягуна и, опустив чемодан на дорогу, осматривается по

сторонам, то чуть не задыхается от восторга. Внизу вьётся тёмно-синий Онон, на другой стороне

которого небольшое село Котлово, наполовину поднявшееся на склон безлесной сопки. А выше его

будто слой за слоем всё дальше и дальше – горы, горы и горы, с каждым слоем всё синее и синее,

пока и вовсе не переходят в небесную синь. Оё-ёй, какая же она красивая эта жизнь…

Как-то зимой Роман заезжал в это село на рейсовом автобусе и вдруг догадался тогда, что

название села, без всякого сомнения, идёт от слова «котёл». Находясь в селе, сразу

обнаруживаешь себя внутри большой полукруглой котловины, так что заснеженные крыши домов

сливаются с белыми склонами стенок котла. По дну этой чаши как раз ехал мужик в санях на

лошади. А над селом из всех труб поднимались медленные дымы. И Роман поймал себя на том,

что эту картину ему захотелось оставить в своей душе навсегда. И самому остаться в картине. Или

побыть в ней хотя бы чуть подольше тех минут, в течение которых автобус принимал котловских

пассажиров. Это, наверное, нужно было для того, чтобы сердце, согласовавшись с этим

человеческо-природным ладом, стучало потом спокойней и уверенней всю жизнь. Как же ловко

умеют иногда люди располагать свои сёла на земле! Взглянуть на Котлово сверху, так кажется,

будто его специально и аккуратно выстраивал какой-то великан, вынимая домики из своего

большого мешка. А закончив работу, решил проверить, не осталось ли в мешке чего-нибудь ещё, и

протряс его на стороне – вот и высыпалась туда Пылёвка. Как попало и по остаточному принципу.

Не зря, наверное, потом в Пылёвке совхоз пытались сделать – хотели хоть как-то выправить её

судьбу. Да только и сделали, что причесали другой бок.

Дорога снова идёт вниз, взмывая потом на очередной склон, кажущийся отсюда чуть ниже

этого, но на самом деле такой же высокий. И никакой попутки. Чемодан, казавшийся лёгким в

начале пути, уже оттянул руки, отдавил шею и плечи.

А на вершине третьего подъёма уже не до окрестных красот. Теперь глаза заняты лишь дорогой.

И как она только травой не зарастёт, если по ней так мало ездят? А уж как неудобно устроена –

сначала спускаешься, потом поднимаешься. Почему бы как можно прямее не двигаться вперёд?

Уж как сокрушался когда-то на Байкале Митя Ельников, что Земля выперла всюду бесполезными

буграми: лежала бы ровно и спокойно, тогда и картошку удобно на ней садить. Как этой ровности,

которую хотел Митя, не хватает сейчас. Махнуть бы над седловиной по воздуху прямиком –

сколько шагов удалось бы тогда сократить! Почему так нельзя? Что мешает, если очень хочешь? А

что, если вот так хотеть и хотеть, думать и думать, будто ты не идёшь, а верхом паришь?

Так он и делает: идёт и думает, идёт и думает. Один километр, второй, третий. И вдруг на

третьем километре нудного переставления ног сознание и в самом деле на какой-то краткий миг

пробивает самая реальная вера в возможность пешего хода по воздуху. Знание того, как можно

летать, бывает обычно лишь во сне, но тут оно каким-то образом мелькает наяву. И чудится, что

тут и сложно-то нет ничего, надо лишь сосредоточиться, ощутить в душе эту «летательную»

мышцу-струну и включить её в точное, необходимое усилие. Недолго раздумывая, словно опасаясь

проснуться, Роман на ходу закрывает глаза и делает некое общее движение вверх (ох, как мешает

этот чемодан, но не оставлять же его тут!). Однако, увы – даже эта искренняя и чистая вера не

отрывает его от поверхности. Или, может быть, это не вышло с первого раза? Вторая неудача

окончательно возвращает Романа в реальность: «О, как сильно ты, бедный, перегрелся…»

468

Вокруг всё тот же необъятный простор, та же длинная сбегающая дорога, которую он

отщипывает теми же ничтожно короткими шажками. Смех да и только эта наивная попытка! Видел

бы его сейчас кто-нибудь со стороны: идёт человек по дороге и вдруг, ни с того ни с сего,

подпрыгивает вместе с чемоданом. Да только кто тут тебя увидит? Разве что сам Наблюдатель, по

какой-то случайности глянувший вниз. То-то он, наверное, укатывается сейчас со смеху над ним –

почти как директор Трухин на партийном собрании. А кстати, откуда в голове эта постоянная

мысль, будто кто-то может всё время наблюдать за тобой со стороны? От чего она? Всего лишь от

страха выглядеть смешным или впрямь от кожного ощущения взгляда Великого Наблюдателя?

Кстати, говорят, что Бог своих метит. Только вот как он определяет «своих»? По каким приметам и

критериям? Вряд ему важен критерий веры в него. Если он есть, то ему, великому, от веры этих

муравьёв ни холодно, ни жарко. Он выше этого. Вот бы узнать – видит его сейчас Наблюдатель в

этой горной монотонной пустыне или нет?

Шум шин за спиной слышится не издалека, а словно включается сразу рядом. Роман машет

рукой, даже не успев выглянуть из-за чемодана на плече. Но грузовик уже останавливается сам.

Откуда он? Ведь только минуту назад, уже чисто автоматически, оглядывался на дорогу, видимую

на несколько километров, но ничего не видел. Более того, столб пыли за этим ЗИЛом какой-то

короткий, словно он и впрямь едет лишь какие-то последние сто метров. С какой-то боковой дороги

он въехал, или что? Так, вроде, и боковой дороги тут нет. И ещё: обычно машина, остановившаяся

на длинной, тяжёлой дороге, буквально пышет жаром двигателя, а здесь и жара нет. Будто

двигатель ещё не разогрелся. Прямо мистика какая-то, или с головой уже что-то не то?

Водитель, пожилой мужик с рыжими усами, молчалив. Похоже, из какого-то соседнего

хозяйства.

– Откуда топаешь? – спрашивает он, но, кажется, лишь для демонстрации, что умеет говорить.

– Из Пылёвки.

– Ого-го! Восемнадцать километров!

И это весь разговор. Подобрать – подобрал, а разговаривать не хочет. Ну, да тут можно и

помолчать – лишь бы ехалось. И мистики тут, конечно, никакой: машина едет, дребезжа

солнцезащитным козырьком, а шофёр, словно ещё более доказывая реалистичность ситуации,

закуривает «Беломор», выпустив в кабину облако едкого дыма.

– Вы до Октябрьска едете? – спрашивает его Роман уже на подъезде к Октябрьску.

– До станции, – отвечает он, – как раз тебя и подвезу.

– А вы откуда знаете, что мне надо на станцию?

– Так ты же с чемоданом, – отвечает он, кивнув на кузов, куда заброшен чемодан.

«Вообще-то, да» – соглашается Роман.

Вечером, уже в электричке, удобно расположившись по ходу движения, Роман с

удовлетворением отмечает, что всё же стоит иногда настоять на своём. Послушал бы Матвея, так

ещё и сейчас в Пылёвке бы торчал. То ли дело теперь, уж не говоря о том, что сегодня поздним

вечером он будет уже в Чите.

Пассажиров в вагоне мало. Почти все они, подперев щёки ладонями, любуются красочным

золотым закатом в каждом окне, как в десятке больших цветных телевизоров. Идут последние дни

августа. В августе лето становится старым, более тёмным, более матёрым. В огромном объёме

вагонных окон, начиная от горизонта и до неба почти над самой головой – смешение фиолетовых и

багровых облаков. Река же (теперь это Ингода), тянущаяся слева по ходу электрички, ещё и

усиливает эту красоту своим отражением. А как органично вплетены люди в эту природную

красоту! Вон четверо усталых запылённых мужиков идут с работы вдоль железнодорожных путей,

вон палатка рыбаков и костёр перед ней: ох, и вкуснятина, наверное, варится сейчас в их чёрном

котелке! А если ещё с лавровым листом да перчиком! Вон на тихой воде стоит паром или

плашкоут, как ещё называют его. На пароме люди, машина, корова, привязанная верёвкой за рога.

А вот женщина несёт на коромысле по берегу два полуторника воды, наверное, таких же тяжёлых,

как весь её прошедший день. Эх, жизнь, да как же ты прекрасна…

* * *

Попасть сходу на самолет не выходит. Не получается и не «сходу». Билеты на самолёт

покупаются заблаговременно. То есть выходит, что самолёты существуют вроде как только для

городских – как закажешь билет из деревни? И потому сельчанам, отирающимся в аэропорту,

остаётся надеяться лишь на то, что кто-нибудь из городских опоздает или откажется от билета. Для

деревенских существуют поезда. А может, и в самом деле плюнуть на эти очереди, да поездом

мотануть? Да уж, «мотануть» – нудно ехать пять суток – это не мотануть, а мотать и мотать без

конца. Так что – дудки! Что же он, и за пять дней билет не купит? Да ведь даже если купит на

четвёртые сутки, и то выгодно. К тому же, это просто любопытно – ведь на самолёте-то ещё ни

разу не приходилось летать.

469

В очереди проходит ночь и весь следующий день. Уже под вечер этого второго дня Роман,

обозлённый и измотанный неопределённостью, выходит за пирожками к киоску у вокзала. Попадая

в город, он обычно труднее всего смиряется с видом праздно дефилирующих горожан. Первые

беззаботные женщины, которых он видит, въезжая в город, просто выводят его из себя. Вот и тут

недалеко одна дамочка в шляпке, защищающей её от солнца, с какой-то невероятной

озабоченностью выгуливает на верёвочке своего миниатюрного мопсика! Ну как не вспомнить тут

сельских женщин в телогрейках, возвращающихся зимой из сквознячной, хиусной степи с сакмана?

После этой работы они забирают детей из яслей и садиков, специально из-за них работающих

подольше, и устало плетутся домой. А дома ещё надо свиньям вынести, корову подоить, ужин

сварить – себя и свою семью накормить. И не делать этого нельзя, не скажешь: устала, не буду.

Тут же вся забота – выгулять этого уродца на ножках, тонких, как спички!

Нет, никогда он не сможет жить в городе. Стыдно жить здесь лучше тех, с кем жил всегда. Не

понятно только, почему сами-то сельчане свою жизнь улучшать не хотят? Видно, просто считают

её, эту лучшую жизнь, невозможной для себя. Жалко их…

Потом Роман идёт в зал ожидания, где с какой-то неправдоподобной чёткостью работает

цветной телевизор, и мысли его принимают чуть иное направление. Ну, а разве не глупо

замуровывать себя, жену и детей в глуши на убогой подстанции, где даже их чёрно-белый

телевизор только говорит? Ну, ладно – он сам со своей нелепой жалостью ко всем, но его близкие-

то здесь при чём? В чём виноваты они? Их-то жалеть не надо?

Вот и реши, какая из этих двух позиций верная?

С раннего утра Роман снова на своём месте в очереди, не сдвинувшейся и на сантиметр за

последние двенадцать часов. Кассирша долго не появляется, да и зачем ей тут появляться, если

продавать нечего? А ведь так, пожалуй, можно и пять суток проторчать. А потом всё-таки – на

поезд, и ещё пять суток дороги. Хотя потом проще повернуть лыжи домой – на экзамены уже не

успеть.

Толпа у окошечка стоит молча, плотно. Пыхтение, потение, тупая сосредоточенность. Каждый

не может терпеть другого. За полтора часа в толпе, кажется, ни одного слова. Идёт медленный

процесс ожидания. У каждого свои мысли, свои заботы, у каждого расчёты своих событий, конечно

же, куда более важных, чем у всех других.

И вдруг происходит что-то уж совсем не реальное: кассирша отдёргивает занавесочку и,

видимо, всё же понимания напряжение пассажиров, сразу объявляет, что есть семь билетов до

Моск-вы! Семь билетов! Роман в очереди – шестой. Есть в жизни счастье, есть! Впереди ровно

пять голов очередников и лишняя сюда уже не сунется – оторвут. Но что это?! Первый же

очередник суёт в окошечко два паспорта – ему нужно сразу два билета! И до этого было жарко, а

теперь стало жарче раза в три. Подобный «выброс» билетов бывает лишь раз в сутки, но не

каждый день. Если сейчас всё сорвётся, то снова подвешенность на неизвестное время. На

каждую руку, подающую паспорт, Роман смотрит теперь прожигающим взглядом. Чёрт возьми, да

уж возьмите и покажите сразу, кто с чем тут стоит! Только бы не нашлось впереди ещё какого-

нибудь подлеца с двумя паспортами!

Видя, что кассирша выписывает уже последний билет, поглядывая в его паспорт, Роман всё

ещё не верит, что и билет теперь тоже его. Чтобы и сейчас это как-нибудь не сорвалось, он стоит,

закрыв собой всё окошечко, как амбразуру. А выпутавшись потом из плотной, тугой толпы,

счастливо плюхнувшись в кресло рядом с чемоданом, охраняемым другом-пассажиром,

мечтающим улететь куда-то на Север, он всё ещё не верит в удачу. А удача, вот она – зажата в

руке. И теперь уже не важна эта давка, потное стояние, угрюмая очередь – прошлому прощается

всё. Будущее куда важнее.

Перед посадкой пассажиров, как и положено, выдерживают в особой загородке со скамейками и

с лёгкой просвечивающей зелёной крышей, отчего люди под ней весеннего салатного цвета и все

невероятно добрые. Оказавшись во власти труднодоступного, но элегантного Аэрофлота,

граждане, будто выдержавшие какой-то важный конкурс и вышедшие в следующий тур, меняются

мгновенно. Или, может быть, это изменение кажущееся, ведь почти все здесь с лёгкими,

заблаговременными, можно даже сказать, халявными билетами. Но всё равно тут они уже не

просто горожане или деревенские – тут они принадлежность или, точнее сказать, «причастность»

Аэрофлота. И потому им хочется выглядеть культурней и почтительней к любому своему соседу,

как к такому же избранному. Во всяком случае, если бы сейчас мимо этого салатного

аэропредбанника прошёл пассажир какой-нибудь там железной дороги, то он вызвал бы здесь

лишь недоумение и сочувствие.

В салоне самолета звучит модная нынче и очень созвучная комфорту Аэрофлота электронная

музыка. Что ж, не везло с билетом, так повезло с местом – оно у иллюминатора! За границей

аэродрома стоит разобранный самолёт, похожий на стрекозу с оторванными крыльями. Неужели

самолёт – это такое же техническое устройство, как, например, трактор, который можно взять и

разобрать? Прям кощунство какое-то!

470

Кресла в салоне начинают вибрировать. Ого-го, вот это силушка! Готовясь к выходу на взлётную

полосу, самолёт орёт всё отчаянней, кажется всё более и более насыщаясь энергией,

необходимой для нешуточного действия. И потом, уже весь собравшийся, весь окончательно

раскрылившийся, он, как на цырлах от распирающей его какой-то просто дурной подкидывающей

силы, выходит на вольную полосу: да я сейчас само это небо порву!

Интересно внутри этой насыщенной мощи оставаться в состоянии некой печальной умудрённой

созерцательности, созданной, видимо, всё тем же мучительным томлением в порту. Рядом сидит

женщина лет сорока пяти, которая как на взводе – нет сил, как хочется поговорить, а не с кем. Но

Роману пока что дороже молчание.

Самолёт взлетает и набирает высоту. Небо над Забайкальем исключительно чистое, без единой

помарки и лишь вскоре, но уже у Байкала, самолёт поджидают и словно берут под белые,

пружинящие крылья сердитые облака. Наверное, с облаками здесь всегда так. Живя в Выберино,

которое сейчас где-то под этим облачным слоистым пирогом (ой, привет тебе, Митя, будем считать,

что я рукой тебе помахал!), они с Ниной невольно считали весь мир сырым и пасмурным, и то, что

это не так, становится сейчас наглядным и очевидным. Ещё не поздно оглянуться и увидеть, что в

Забайкалье куда светлее. Такая погода и такая атмосфера только здесь. Мутный шар этого мини-

мира можно прямиком пронзить на самолёте или извилистой змейкой проползти на поезде.

Облака, оставшиеся внизу, отсвечивают, рассеивают солнечный свет, а если взглянуть вверх, то

небо там густо-синее. Боже, да там ведь уже просто темнота! Там уже и нет ничего…

В самолёте всё слишком уж миниатюрно: маленький столик, небольшие порции обеда,

крохотные вилочка и нож в целлофане, тесное пространство, сидеть в котором можно только

сжавшись. Быть скованным при таком свободном, стремительном полете! Вроде бы и

цивилизация, но больно уж какая-то экономная, пока ещё не щедрая и не для всех.

Соседке с жёлтыми сухими волосами, заряженной жаждой общения почти так же, как самолёт –

энергией при взлёте, не везёт и с попутчиком по правую руку. Серьёзный мужчина в возрасте,

похожий чем-то на директора школы, увлечён книгой из библиотеки фантастики. Что-то

фантастическое, кстати, читает и женщина на переднем месте. Отчего всюду фантастика? От того,

что реальность, настоящее не нравится?

Роман случайно бросает мимолётный взгляд на свою попутчицу, и этого оказывается

достаточным для её включения. Выясняется, что сама она из Подмосковья, а ездила к невестке в

Забайкалье. Раньше невестка тоже жила в Подмосковье, а потом оставила её сына и с ребёнком

уехала домой. Вот бабушка и ездила на внука взглянуть. Совсем не подумав о том, что её попутчик

может быть забайкальцем, женщина сообщает Роману о том, какой плохой климат в Забайкалье,

какие там порядки, какое никудышное продуктовое обеспечение, которое она тоже, вроде бы,

относит к особенностям погоды и климата. А уж про невестку и говорить нечего – в той и вовсе

ничего хорошего нет – халда, да и всё. Но главный её грех состоит в том, что она не хочет жить в

Подмосковье.

– А ведь я всё знала наперёд, – сокрушается попутчица. – Когда сын собирался жениться (он

там служил), я ему сразу сказала: не бери в жёны никого из тех мест. Ты её потом не удержишь.

Она, в конце концов, всё равно домой убежит. . Они все там такие. Так оно и вышло.

Роман не может слушать её без улыбки. Чем больше москвичка (или точнее, подмосквичка)

ругает Забайкалье, тем больше он наполняется гордостью за него: да, мы, забайкальцы, такие, что

любим место, в котором живём, несмотря на то, что оно такое неласковое и пока что не очень

приспособленное для хорошей жизни.

– Вот вы ругаете Забайкалье, – замечает он, – но почему же ваша невестка вернулась туда?

– А, дура, да и всё, – махнув рукой и даже отвернувшись, отвечает женщина.

«Ну, тогда и я дурак», – удовлетворённо отмечает про себя Роман.

Выслушав попутчицу, ему приходится кое-что поведать и о себе. Услышав, что он летит учиться

в Москву, то есть, конечно, только поступать, соседка смотрит на него с недоумением.

– А не поздно?

– В самый раз, – отвечает Роман. – Образование надо получать лишь после того, как поймёшь,

кто ты такой и где от тебя больше толку.

– Но сколько же вы собираетесь жить?

– Ну, где-то лет так … восемьдесят девять.

Женщина смотрит, отклонившись от него так, что ложится спиной на читающего «директора».

– Это я точно знаю, – добавляет Роман. – Я умру своей смертью где-то примерно в двадцатых

числах января.

– Что ж, вы меня успокоили, – неожиданно говорит попутчица, – вообще-то я самолётов боюсь,

но сегодня мне, видно, бояться нечего…

* * *

471

Кажется, почти мгновенно очутившись магией Аэрофлота в столице, Роман обнаруживает, что

его страх заблудиться и потеряться был напрасен. Купив в киоске карту Москвы, он минут

пятнадцать сидит, соображая куда и на чём надо ехать, и уже через два часа оказывается в

нужном месте, даже ни у кого не справляясь.

Всем, сдающим документы в институт, предлагается ещё заполнить анкету. Молодая женщина,

пробежавшая глазами листок Романа, смотрит на него с уважением.

– Вы служили в пограничных войсках – это очень хорошо, – говорит она. – Студентов, которые

служили, у нас немного. Но вы пропустили вот эту графу, давайте подпишем. Вы комсомолец?

– Нет, не комсомолец.

– Член партии?

– А что, это имеет какое-то значение?

– Конечно. А как же! – почти доверительно восклицает женщина. – При поступлении это будет

учтено. Ведь это же исторический факультет.

– Ну, тогда поставьте прочерк. Мне партийные льготы не нужны.

Она разочарованно, почти как на несостоявшегося жениха, смотрит на него и, вздохнув, ставит

прочерк.

Документы сданы – получено направление в общежитие. Вечером, уже в четырёхкоечной

комнате общежития, Роман, оглядываясь на промелькнувшие сутки, просто не верит, что в

двадцать четыре часа влезло столько событий, впечатлений и километров.

В комнате ещё трое ребят. Смешно, что все они щупленькие и все в очках – это что, типичный

образ историка? Знакомясь, все сообщают, откуда кто приехал: Омск, Таллинн, Ленинград.

– Пылёвка, – говорит Роман.

Они, воспитанные и деликатные, понимают, что, судя по его одежде и говору, это название села,

но ничего не уточняя, лишь согласно кивают очкастыми головами, будто зная, что такое Пылёвка. В

общем, деревенский он тут один. Горячо, как сообщникам, пожимая их интеллигентные лапки,

Роман огорчён тем, что они куда младше его – недавние школьники. Им бы вообще-то на очное

отделение поступать, но они считают, что на заочное проще – конкурс меньше. «Да, для вас,

умников, меньше, а для нас получается больше».

Разговоры в комнате, конечно же, о предстоящих экзаменах и о самой истории. Бог мой, как они

начитаны, как много знают, как сыплют датами! Выясняется, кстати, что двое из них будут

поступать сюда уже второй раз. Один для того, чтобы сдать иностранный язык, целый год

занимался на специальных курсах. Да как же с такими конкурировать? Они же, прощупывая друг

друга, пытают разными вопросами. Роман слушает их, едва не открыв рот. В их разговор он не

может вставить и слова, потому что у него этого слова попросту нет. Смешно, но за какие-то

считанные минуты ему становится очевиден провал всего своего предприятия. Конкурс среди

таких абитуриентов ему не выиграть. А тут, скорей всего, большинство таких. Дома ему надо было

не на стрижке мантулить, а из-за учебников головы не поднимать. Но опять же, если б не стрижка,

так и денег на поездку не заработал бы. И что же делать? Собирать вещички и – домой? Ну, это уж

совсем трусливо. Засесть за учебники и всё выучить? Смешно.

Не вступая в разговор, Роман сидит, погружённый в нелёгкие рассуждения. Надо принять какое-

то решение, выработать тактику дальнейших действий. А может быть, сделать проще? Ведь всё-

таки он в Москве. Когда ещё будет возможность здесь побывать? Надо просто уже сейчас отложить

своё поступление на следующий год. А поездка этого года пусть будет своеобразной разведкой.

Походит на консультации, всё разузнает, запасётся учебниками. Потом подготовится и на

следующий год поедет уже с полной уверенностью. А пока… А пока и учить ничего не станет, жалко

этого времени, когда можно просто на Москву посмотреть.

Решение, конечно, не лёгкое, но, кажется, вполне разумное. К нему надо ещё привыкнуть.

Соседи по комнате из-за этого решения сразу будто перемещаются на другой план. Он уже с ними

не заодно. Но говорить им ничего не станет.

Пока в комнате продолжают перетирать какой-то исторический вопрос, Роман подходит к окну.

Прямо перед общежитием высится одинокий, почти американский небоскрёб (если только они

такие). Уж не для того ли он построен, чтобы показать: вот, мол, нагромоздить-то и мы можем, но

показали – и хорош: больше такой глупости делать не станем в силу нашего социалистического

благоразумия.

На одном открытом балконе клетка с какими-то птичками, к которым прилетел воробей

поклевать их корм. Роман смотрит на них и не может сдержать смех.

– Над чем это вы? – спрашивает паренёк из Ленинграда, тоже подойдя к окну.

– Да вон, над воробьём.

– Над воробьём?!

– Ну да. Вон, видишь, он к каким-то пичужкам в клетке в гости прилетел.

– И что?

– Да разговор у них интересный вышел.

472

– Разговор? – удивляется ленинградец, но теперь они уже все стоят, глядя на балкон с клеткой.

– И какой же?

– Да, понимаешь, воробей спрашивает их: «Ну что, ребята, сидим? Долго ещё вам сидеть?» А

пичужки отвечают: «Долго. До тех пор, пока не сдохнем». «Невесело вам, однако, – говорит

воробей. – А за что хоть сидите-то?» «А за то, что у нас перья не такие, как у тебя и за то, что

чирикаем не так, а куда красивше». «Да уж, – отвечает воробей, – не повезло вам, однако, с

перьями и голосами. Серыми надо быть, серыми».

– Вы прямо нам притчу какую-то рассказали, – раздумывая, говорит ленинградец.

– Это случайно, так уж вышло.

Абитуриенты снова рассаживаются по кроватям, но говорят теперь тише, с какой-то

настороженностью поглядывая на него, продолжающего свои наблюдения. А Роману и самому

любопытно – да ведь, выходит, это он про себя и рассказал. Теперь, после своего решения он

будет серым, но свободным.

На балконе соседнем с балконом пичужек всё заставлено разными предметами. Проход на

балкон узкий, его закрывает холодильник. Полная женщина не может протиснуться. И что она

придумывает? Поднимает платье выше пояса, показывая Москве свои длинные панталоны, и в

таком прикиде выдвигается на балкон (ну прямо хоть снова приглашай к окну абитуриентов). А что-

то взяв оттуда, таким же способом протискивается в комнату, продемонстрировав панталоны и

сзади. И не понять: то ли она платье так бережёт, то ли пытается стать тоньше, подняв его? А

говорят, что чудики живут в деревне…

В одном окне восьмого этажа (этажи почему-то считаются с трудом – путаются) молится

старушка, глядя в угол у окна. В её комнате всё какое-то мраморно-белое: большая настольная

лампа, журнальный столик, даже стулья, и те белые. И никаких там комодов, половичков – всё это

вытравлено белым и современным. Похоже, бабкиного в той комнате нет ничего. Молится она

долго, однообразно – наблюдение за ней даже завораживает. В угол, по сути, в тупик, она

обращается как в какое-то пространство, но со стороны-то видно, что это лишь обычная кирпичная

стена. Эх, бабуля, бабуля, как же попала ты в эту городскую ловушку? Или ты и сама городская?

Сцены в других окнах привычней и будничней. В одном смотрят телевизор, в другом женщина

моет посуду, в третьем ужинает семейство: все немолодые, в возрасте. Со стороны весь

здоровенный дом как мозаика жизни, сложенная из кубиков отдельных квартирных жизней. У

каждого человека в его кубике есть своё личное пространство, ограниченное своим полом и

потолком, и человеку не важно, что его пространство вставлено в порядок других кубиков. В городе

жизнь упакована без всяких промежутков – одним взглядом можно многое охватить. Стоял бы этот

дом в Пылёвке перед подстанцией, так и телевизора не надо – это куда интересней.

Проснувшись утром, Роман вспоминает, что до первого экзамена остаётся три дня, а завтра и

послезавтра – консультации. Его молодые конкуренты с утра с головой в учебниках – только очки

блестят. «Ну что ж, успехов вам, а у меня своя программа». Пора и на Москву взглянуть. Да и не

только взглянуть. Есть ещё одна тайная забота, о которой он не стал бы говорить никому. Когда-то,

только приехав в Читу, Роман не мог внутренне освоиться в городе до тех пор, пока у него не

появилась там первая женщина. Неплохо было бы вот так же покорить и этот мегаполис. Почему

бы и Москве не приголубить его теперь? Уехать потом отсюда не солоно хлебавши – это просто не

по-мужски.

Роман выходит на улицу. В буфете на углу покупает треугольный пакет молока и блестящую,

просто лакированную, булочку. Здесь же и завтракает, стоя за высокорослым столиком, прикидочно

приглядываясь к женщинам. Ох, как интересно быть охотником! Он уже и забывать стал все свои

навыки и волнующие ощущения такой охоты. Покончив с молоком, Роман выходит на остановку и

садится в первый попавший троллейбус – пусть едет, куда хочет – всё равно по Москве!

Вчера по дороге до института ему было, конечно, не до впечатлений, зато теперь он –

отдохнувший, спокойный, неспешный. В голове – великая сибирская провинциальная наивность, в

теле – сибирская же свежесть и крепкая, набравшая силу физическая дурь, а за окном

троллейбуса, как и в самом троллейбусе, – усталая, разморённая жарким летом, столица.

А смотреть тут можно на всё подряд. Вот на перекрёстке среди блестящих отечественных и

иностранных авто судорожными рывками тормозит такой обмаслившийся грязный и закопчённый

«Беларусь», какого и в самом захудалом колхозе не сыщешь. Во всяком случае, в Пылёвке – точно

нет. В кабине же его – симпатичный, причёсанный парёнек в чистых джинсах, в кожаном пиджаке,

похожий на школьного учителя, который возвращается домой, отведя уроки. Только почему на

тракторе, да ещё таком убитом?

А вот в кузове маленького «уазика», такого же, на каком ездит Ураев, ящик с надписью: «вилки –

1000 штук». На ящике этикетка с нарисованной обычной столовой вилкой. «Постой, постой я не

понял – сколько? Тысяча штук, что ли?» Роман запоздало оглядывается, чтобы уточнить, но

«уазик» уже затёрт другими машинами. Ни фига себе расфасовочка! Куда, интересно, требуется

тысяча вилок сразу? А молоко тут возят на трехосных машинах в таких больших цистернах, в каких

по Сибири возят лишь бензин или солярку. Интересно, со скольких же ферм собрано молоко в

473

таких бочках? Задумывался ли хоть один москвич о том, молоко скольких коров в такой цистерне?

Впрочем, в таком мегаполисе о коровах можно и вовсе не знать ничего. Да вот ведь только что,

пока пил молоко из пакета, видел в молочном отделе плакат: «Молоко – это замечательнейший

продукт, произведённый самой природой» и подпись, кажется, Тимирязева. Конечно, при

Тимирязеве-то ещё никому не надо было растолковывать, что молоко не бьёт из недр земли

нефтяным фонтаном, а тоненькими струйками дзенькает в подойники из вымени коров, которых

надо и кормить, и пасти, и доить, и лечить. Культурным холёным москвичам это дзенькание струек

молока в подойники покажется, конечно, грубым натурализмом.

А вот праздные люди в Москве уже не раздражают. Хотя как отличишь здесь праздных от

непраздных? Все бегут, мельтешат, озабоченно едут. Тут и праздные не могут не бежать. Хотя,

конечно, есть и гуляющие в скверах. Ну так и что? Это уже не близкий райцентр, где люди без дела

кажутся почти предателями. Здесь уже принципиально иной мир, имеющий право на любое своё

существование.

И ещё здесь какое-то другое ощущение жизни. В Москве она густа, здесь её ядро, здесь она

задаётся и определяется. Вот из динамиков троллейбуса поют Пугачёва с Кобзоном, так ведь они и

сами где-то недалеко. Тут они, конечно же, и сами себя из динамиков слышат, хотя неловко,

наверное, себя слушать. В Пылёвке воображалось, что их голоса доносятся откуда-то из-за

тридевяти земель. А здесь этого воображать не надо. Здесь они и поют. Отсюда песни и

разносятся по всем городам, перифериям, провинциям, и даже по всему миру. Кто знает, может

быть, тот же Кобзон живёт в этом большом доме, мимо которого едет сейчас троллейбус. Из этого

дома он каждый день ходит на свою работу и там поёт.

А вот госпожу Тэтчер, пожалуй, зря ругают в новостях на весь троллейбус а, значит, и на всю

Москву. Ну ладно бы ещё говорить такое где-нибудь в Сибири, а в Москве-то, наверное, столько

лишних ушей! Передадут ей, и она обидится. Да, не дай Бог, конфликт какой-нибудь получится.

Почему это здесь ничего не боятся!? Наверное, смелость и уверенность Москвы от самой её

массы. Жизнь не кажется здесь зыбкой, потому что её много. Поверить в возможность какого-

нибудь землетрясения или атомной войны здесь просто не выходит – густота жизни не даёт. Да

ведь этот громадный, чуткий, живой конгломерат заранее учует любую опасность, где бы она ни

возникла. А если уж что-то случится по мелочам, ну, скажем, если где-то чего-то станет не

доставать, то обязательно кто-нибудь тут же что-нибудь изменит, привезёт, достанет и устойчивый

порядок восстановится.

А это что?! Роман снова так резко оборачивается, что сидящая рядом пассажирка в возрасте

бросает на него сердитый, взыскательный взгляд. А как тут усидеть, если на улице мелькнули два

пацана с цветными гребнями на головах. Панки! Вот это да! Слышал про них, а увидел впервые.

Вот уж точно – придурки жизни! Оказывается, они на самом деле есть.

Но всё это, в общем-то, побочные, не главные наблюдения. Главные наблюдения, конечно, идут

за женщинами. Впечатлений здесь – море, только все эти женщины как за стенкой. Ведь не

подойдёшь же к кому-то из них и не скажешь: «Здравствуйте, я приезжий. Давайте познакомимся

на несколько дней».

К обеду Роман возвращается на свою остановку. Кафетерий, в котором он завтракал,

оказывается лишь закутком большого магазина. Войдя в хлебный отдел, гость столицы озадаченно

замедляет шаг: какой хлеб купить? Он же здесь не один! Сортов – целая куча. Зачем их столько?

Ведь хлеб бывает только свежим (правда, лишь теоретически), не пропечённым, вчерашним или

старым. Старый – это не проданный за два-три дня в райцентре и привезённый в Пылёвку. Но это

всё равно лучше, чем откровенный брак, когда тесто почему-то не поднимается и булки похожи на

лепёшки: бледные и плотные. Хотя, чего уж совсем-то действительность искажать – бывает, ведь

привозят и батоны. Ну, правда, тоже сплюснутые и сухие, как в знойной Африке.

Или вот ещё вопрос: сколько булок здесь разрешается купить зараз? Неужели столько, сколько

унесёшь? Нет, в Пылёвке, где, собственно, этот хлеб и выращивается, порядка больше. Там

полагаются не более двух булок в руки, независимо от их качества. А с другой стороны, зачем

здесь брать хлеба больше, чем съешь? Это не Выберино, где хлебом ещё и чушек надо накормить,

потому что комбикорм куда дороже. Ну ладно, только не надо тут про комбикорм…

Ох, и кучеряво живут, однако, москвичи! Ну, да Москва – на то и Москва. Не то, что Пылёвка,

которая вроде мышки какой-то. Так чем же тут один хлеб отличается от другого? Названия сортов

ни о чём не говорят. Их и запоминать не стоит – дома всё равно не пригодится. Взять булку

поподжаристей, да и всё. И, пожалуй, ещё батон. Батон, правда, какой-то странный – тонкий, но с

полметра длиной: не то батон, не то палка колбасы. А мягкий какой! Тогда лучше уж два – чтобы

всей комнате хватило, пусть будущие историки тоже попробуют. Таких батонов, кстати, всего два и

осталось. Странно, любого хлеба и батонов хоть завались, а этих – два.

А тут Романа дёргает сзади за рукав лысоватый мужичок.

– Чего тебе? – с удивлением оборачивается Роман.

– Ты бы мне один батон уступил, – просит тот.

474

Роман с полминуты стоит, не понимая, что происходит. Кажется, мужик говорит на каком-то

неизвестном языке, настолько не понятен смысл его просьбы. На всякий случай Роман ещё раз

оглядывает полки. Да тут всякими батонами хоть завались, а ему именно этот отдай. Ну и дела:

приехал первый раз в Москву, купил два первых московских батона, и то кого-то ущемил. Роман

смотрит на мужика как на какой-то выставочный экземпляр, а тот, даже не понимая, как на него

смотрят, ждёт доверчиво и тихо. У него блёклые ресницы и кожа на лице бледная, комнатная,

кажется, никогда в жизни не видевшая ни ветра, ни дождя, ни того, как колос в поле растёт.

– Так вы другой возьмите, – советует Роман.

– Нет, длинные мне больше нравятся, – настаивает на своём обделённый москвич, продолжая

просительно ждать.

Какая же удобная у него лысина. Вот бы по ней этим батоном! Хотя толку-то – этот батон

слишком мягкий, вот если бы таким звонким, как в Пылёвке!

– Ничего, один-то раз и на другом хлебушке перебьёшься, – не совсем ласково отвечает Роман,

чувствуя в себе невольное нервное потряхивание.

– Хам, – вдруг говорит москвич, – понаехали тут.

Роман смотрит на лысого, печально задумавшись – придушить его, что ли, прямо тут, на месте?

Хотя, пожалуй, не стоит – надо же ещё на следующий год в институт поступать. Лучше просто

отойти.

А вот зачем, набрав продукты, он идёт в общежитие – и самому не понятно. Мог бы в любой

столовке перекусить. Привычка какая-то ведёт – общежитие уже воспринимается как дом.

Во дворе обгоняет «скорая», мягко присев, тормозит у ближайшего подъезда. Из машины

выскакивают двое хохочущих санитаров, хватают пустые носилки, один на ходу досказывает

анекдот про Василия Ивановича. За ними спешит сестра с чемоданчиком в руке, тоже смеющаяся

над анекдотом. Водитель за стеклом тут же раскрывает газету и теряется в ней с головой. Судя по

носилкам, это вызов к тяжелому больному. Что же они, вот так, со смехом, и к больному прибегут?

Чужая беда здесь – лишь работа, никого не трогает. Да и как она может трогать, если её здесь так

много? В Москве всего много: и бед, и радостей. Уж кто к чему приставлен. В одной сказке дурак

смеялся на похоронах и плакал на свадьбах. Здесь, наверное, каждый может так. В Москве

невольно чувствуешь себя инородным телом, соринкой. Хотя, казалось бы, здесь всё так

стабильно и вечно: люди склеены тут друг с другом разными правилами, постановлениями,

расписаниями, привычками, порядками, создавая тем самым такую мощную концентрацию

человеческого, такой сплав-магнит, который мгновенно перемагнитит и тебя под нечто общее.

Было бы логичней чувствовать себя здесь частью целого, но ты почему-то чувствуешь себя ничем.

А в общем-то, понятно, почему – город для тебя закрыт и останется таким до тех пор, пока не

приголубит какой-нибудь женщиной. Это уж проверено.

Абитуриенты, всё так же корпящие за учебниками, встречают его дружным теперь уже

голодным блеском шести стёкол. За продуктами идти боязно: уйдёшь и не выучишь именно то, что

на экзамене попадёт.

Роман выкладывает на стол хлеб, колбасу, молоко в пакетах. Все, оживившись, подтягиваются

ближе, жуют. Что ж, вроде бы неплохие ребята, свои.

– А вы почему не занимаетесь? – с участием спрашивает ленинградец.

Он для них старший – они не могут называть его на «ты».

– Ничего, ничего, вы учите, – успокаивает их Роман, – а я сегодня отдохну, да завтра вас и

догоню.

Они даже перестают жевать. Как это он их догонит? Напившись молока, Роман садится на

кровать, всё же открывает учебник.

– Нет, сегодня не могу, – тут же сдаётся он, откладывая книгу, – голова болит.

– Отчего? – почти рассерженный на его безделье, интересуется ленинградец.

– Да это всё из-за хлеба. Стоял в магазине, думал, думал, какую булку купить, вот голова и

разболелась. Не умею, видно, выбирать. Не привык. Я, однако, лучше вздремну немного.

Кто-то из них смеётся: то ли паренёк из Омска, то ли паренёк из Таллинна. Ну и ладно. Уже и

глаза открывать не хочется, чтобы посмотреть. Что они, эти городские, в хлебе понимают? А сон

будто караулил – тут как тут.

Проснувшись минут через десять, Роман находит абитуриентов за теми же книгами – по

отношению друг к другу они прямо как бегуны на дистанции.

– Вы бы тоже позанимались немного, – почти просит ленинградец, – а то ведь не поступите.

– Только не сегодня, – отвечает Роман. – Мне сегодня по программе надо ещё в метро

прокатиться.

– Что?! – чуть не в голос спрашивают они.

– Что, что? – усмехается Роман. – Это вы всё уже видели, а я в метро ещё ни разу не был.

В метро удивительным оказывается не само метро, а люди. Наблюдать за ними здесь удобней

всего, потому что тут они тебя совсем не видят. Читают все, как абитуриенты в комнате, будто вся

Москва тоже накануне экзаменов. Это кажется почти ненормальным – просто какой-то перебор.

475

Или, напротив, это нормальная форма поведения здесь? Кто-то читает с интересом, кто-то для

того, чтобы себя занять, а кто-то, наверное, уже потому, что не читать здесь неприлично. Гостей

столицы видно сразу – они не читают.

И всё же москвичи – люди особенные. В вагон входит женщина и останавливается, почти

уткнувшись лицом в стенку. Кругом всё свободно, но она почему-то стоит, едва не касаясь стенки

кончиком носа, глядя сквозь неё, как сквозь стекло. Наверное, она несчастна – счастливых людей с

таким взглядом не бывает. Сколько их, таких, в Москве? Великие тысячи. Вот отживёт она своё в

этом муравейнике, умрёт и где тут можно будет увидеть её след? Даже страшно. Зато сейчас в её

руке сумка с весёлой надписью прыгающими буквами: «Цирк, цирк, цирк!» Цирк и есть, потому что

и эта женщина, и все вокруг знают о своёй ничтожности в этом многолюдном мире. Знают, а всё

равно живут. Ну, а куда денешься? А чего тот парень в новом джинсовом костюме густо-синего

цвета, подняв чёрную, торчащую, как лопата, бороду долго и пристально глядит в потолок? Да

ничего там нет – потолок как потолок. А напротив – другая женщина. Сидит, сильно, как-то

судорожно сжавшись, крепко стиснув колени. У неё неестественно большие глаза. Она пытается

дремать: глаза её то и дело закрываются, а лицо остаётся таким же напряжённым, словно

ожидающим пощёчину. А вот ещё женщина: молодая, но со старческой миной на лице. А рядом с

ней – современная мадонна с ребёнком. Лицо бледное от пудры и крема, глаза тонко,

художественно нарисованы. Только вот ребёнок её уж как-то слишком смирно, по-кукольному

приткнут на коленях, как не имеющий к ней особого отношения.

У дверей, рядом с интеллигентной элегантной мамой, сидит большой раскормленный идиот.

Потрясающ его напряжённый, пристальный взгляд. Что, казалось бы, должно быть в глазах

идиота? Пустота. А тут какая-то странная, гнутая, но всё-таки пронзительная, как молния, мысль.

Лицо безжизненно и тупо, а глаза смотрят спокойно, и (о ужас!) почти философски. Так, будто он

сам осмысленно отказывается от здешнего разума, как от чего-то незначительного и скучного.

Отказывается в пользу чего-то своего! Увидеть бы сейчас себя через его кривое сознание. А вдруг

это и есть самая предельная истина о тебе?

Как ни крути, а люди тут в основном хмурые, замкнутые, будто усталые от какого-то незаметного

сразу нездоровья. Не это ли разрисованное подземелье делает их такими? Хорошо сложенных

мужиков не видать. В основном холёные, изнеженные, интеллигентные, словно подъеденные

цивилизацией. Всё мужское в них рассосано комфортом и сытостью. Зачем напрягаться, если

сытно и так? А весь остальной фасад можно сделать рубашкой и брюками. А женщинам в этом

смысле так и того проще. Их возможности ещё шире. У москвичек и возраст не поймёшь – всё

замазано. Было бы, в принципе, хоть какое-то лицо-площадка, а всё остальное можно нарисовать.

«Нет, но почему же вы все тусклые-то такие? Вы ещё и не рады тут ничему? Что же, для вас

ещё один сорт хлеба придумать? Или радоваться совсем разучились? Поучитесь тогда у меня. Я

специально буду улыбаться, улыбаться и улыбаться».

А может быть, махнуть рукой на этих москвичек и не заглядываться на них? Все они будто на

порядок чужие. В общежитских коридорах попадается немало симпатичных девчонок. Вдруг и

землячки есть среди них? Они всё-таки чем-то ближе. Конечно! Почему эта простая мысль не

пришла в голову раньше? Завтра на консультации надо будет осмотреться.

Поднявшись из метро, Роман входит в какой-то фирменный магазин. В отдел «брюки»

очередина – и все, получается, за штанами. Интересно, как видит эту неубывающую очередь

продавщица, работающая тут лет десять? Наверное, думает: когда же, наконец, все будут в новых

штанах? Или уже не думает? Просто будет до пенсии брюки продавать, да всё. Ну а эта

длиннющая очередь за чем?

– Что продают? – спрашивает Роман в хвосте.

– Рубашки, – отвечает кто-то.

А вот рубашку или даже две не мешало бы купить. Все свои старые совсем истрепались.

Придётся стоять. Очередь длиной метров в шестьдесят почти не движется. Что ж, деваться

некуда… Но как непривычно стоять. Чем дольше стоишь, тем больше кажется, что уже само это

стояние куда дороже рубашек. Люди читают и в очереди. Это и понятно: разве очередь это не

жизнь?

Самое интересное обнаруживается уже перед продавцами. Рядом почти без очереди продают

такие же рубашки, но только с пуговичками. А в этой очереди – рубашки с кнопочками. Черт

возьми, да кто же знал?! И он за этими кнопочками стоит уже полтора часа? Что же, бросить эту

очередь и перейти в другую? «Эх, Москва, Москва, нам бы твои заботы!» – думает Роман, покупая

всё-таки модную рубашку с кнопочками. А что делать, если уже отстоял, как дурак? Зато в Пылёвке

он будет самым модным.

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ

Звёздочка

476

А на консультации хоть сквозь землю провались. И не потому, что подготовлен слабее других

(это само собой понятно) – тут другое: вроде бы самый большой мужик в аудитории, сибиряк, к

тому же, и с соплями – насморк! До занятий всё было сухо, а сел за стол, взялся за ручку, и нос как

продырявили. Знал бы, так хотя бы платком запасся. Сиди теперь, гоняй сопли, да мотай их на

свои сибирские кулаки. По сторонам смотреть стыдно и забота только одна: как бы швыркать

потише. А тут снова, как вчера в хлебном отделе, кто-то сзади за рукав дёргает. В воображении так

и вспыхивает очередной москвич с комнатным лицом.

Роман оглядывается, зажав ладонью всё лицо до самых глаз. Красивая девушка с длинной

русой косой (бог ты мой, где только живут такие!) протягивает ему крохотную баночку с бальзамом,

который все называют вьетнамской звёздочкой, знаками показывая, чтобы он потёр около носа.

Ничего не остаётся, как взять её свободной рукой, благодарно кивая своей дурной башкой с

жидким носом.

Из открытой баночки по аудитории расплывается такой густой запах эвкалиптового масла, что с

передних столов даже оглядываются. А облегчение от бальзама и в самом деле есть. Нос сохнет, в

голове светлеет. Роман поворачивается, чтобы вернуть баночку, но девушка машет рукой: мол,

после отдашь, натирай ещё… А ведь девочка-то что надо! Интересно, откуда она приехала? Вот

если бы из Читы!

Консультация заканчивается. Закрывая тетрадку, Роман роняет ручку под стол, а когда находит

её там, его спасительницы уже нет. Он выбегает на улицу и видит, как она, высокая и стройная, с

сумкой на плече, в длинной развивающейся юбке стремительно идёт к метро. Нет, приезжие по

Москве так не ходят. К тому же, будь она приезжей, то жила бы в общежитии, а это – в другую

сторону. Значит – москвичка. А жаль… Москвички не для него, вчера на них поставлен крест.

Москвичи вообще живут в каком-то ином, почти чужом мире. Ему в этот мир не хочется совсем. Но

баночку надо вернуть.

Москвичка есть москвичка, она и оборачивается на него, уже не узнавая, с готовым

недоумением и взглядом свысока. Роман протягивает на ладони крохотную баночку с бальзамом.

– Ой, я и забыла, – спохватывается она с какой-то, будто невольной улыбкой.

– Спасибо, спасли, – говорит Роман. – И как только угораздило меня простыть при такой тёплой

погоде!

– В тёплую погоду простывают от сквозняков, – замечает она.

Ох, и молодцао, ох и умница! А может быть, всё же познакомиться? И снова он словно

фотографирует её: шикарная, будто вовсе не московская коса, насмешливо-строгий взгляд карих

глаз, зеленоватые, чуть различающиеся оттенком кофта с юбкой. Нет, она не для него. И не для

такого знакомства, как ему нужно. Но он почему-то всё же нерешительно идёт рядом. Девушка

тоже замедляет шаг, всё же воспринимая его как провожатого. Если ей нужно до метро, то там они

и расстанутся. Этого расстояния как раз хватит, чтобы поговорить о сквозняках и погоде. Больше

им, к сожалению, и говорить не о чём.

У входа на станцию киоск с мороженым.

– Купим? – вдруг предлагает она, и тут же спохватившись, смеётся: – Ой, да ведь у вас насморк!

Роман занимает очередь, покупает ей эскимо в шоколаде, на которое она тычет пальчиком в

стекло витрины. Покупает только ей.

– Моё любимое, – поясняет девушка. – А вы какое любите?

– Да как сказать…

– Уж не от мороженого ли вы простудились, если больше не хотите?

– Не знаю, люблю или нет, – говорит Роман. – Просто не хочу. Я уже ел его. Покупал в первый

день, как приехал…

– Целую коробку? – со смехом спрашивает она.

– Почему коробку? Одну порцию. Чтобы попробовать…

– И только?! Вам что же, не нравится наше московское мороженое? Его все хвалят.

– Очень нравится. Потому и не покупаю больше.

Она даже останавливается.

– Какой вы странный… Наверное, вы боитесь, что объедитесь или разоритесь…

– Не знаю, как объяснить… – сконфуженно бормочет Роман. – Наверное, вы не поймёте. Мне

просто неловко его есть…

– Неловко? – с новым изумлением спрашивает девушка, взглянув сначала на него, потом на

своё эскимо.

– Вы, наверное, не поверите, но у нас мороженого не бывает совсем, – говорит Роман и вдруг

радостно обнаруживает, что ему есть о чём рассказать, если только ей это интересно. – В детстве,

как я помню, его привозили к нам из райцентра только один раз – девятнадцатого мая, в день

Пионерии. До сих пор не пойму, как оно по дороге не растаяло. И продавали с бортовой машины на

стадионе. Эту машину наши пацаны брали штурмом по бортам и колёсам! Я сначала стоял в

сторонке и думал: «Вот, дураки, чего так орать и лезть туда?!» Но кто-то дал мне это мороженое

477

только лизнуть, и я, кажется, почти озверел. Я и сам тут же полез на машину чуть не по головам,

как кот за валерьянкой. Мне кажется, что мы все тогда просто свихнулись от него… И знаете, что

запомнилось мне больше всего?

Паузы в его рассказе нет, но девушка успевает среагировать на его риторический вопрос.

– Что? – спрашивает она, глядя расширенными глазами.

– Вкус деревянной палочки, которая осталась после моей порции мороженого.

– Почему?

– Потому что я вылизал и изгрыз её до щепок… Так что моё любимое мороженое то, в котором

есть вкус бумаги от стаканчика и вкус дерева от деревянной палочки… Я потом ещё долго день

Пионерии с этим вкусом связывал. Конечно, было время, когда я жил в городе и ел мороженого

столько, сколько хотел. Но в этот раз я к нему ещё не привык. Просто слишком быстро, слишком

резко, что ли (на самолете же), переместился сюда из своего села и ещё не перестроился.

– Из-за часовых поясов? – запутавшись, спрашивает она.

– Да, скорее уж, вроде как, из-за жизненных, – смущённо улыбнувшись, поясняет Роман. – Ну,

поймите, как я могу свободно есть тут это мороженое, если у нас о нём даже дети не могут

мечтать… Нет, я не так выразился. Не мечтать… Как можно мечтать о том, чего не знаешь? Мне

вообще пока что стыдно здесь есть и пользоваться тем, что недоступно людям, с которыми я

живу… Ох, и дураком же я выгляжу сейчас перед вами…

И зачем он рассказывает об этом? О штурме машины в день Пионерии он лишь однажды

рассказывал Голубике. И то для того, чтобы посмешить. Но сейчас, в сытой Москве, это звучит как

некий глупый, нелепый укор.

Они стоят около жерла метро, утробно всасывающего поток москвичей и гостей столицы. Рядом

с входом несётся по улице озабоченная лавина автомобилей всех марок, порывисто обдавая

жаркой бензиновой гарью. Растерянная девушка неподвижно стоит перед Романом со своим

тающим мороженым.

– Я потрясена, – медленно произносит она, – это что, всё правда?

– Что правда? – не понимает Роман.

– Ну, про мороженое и про то, что вам есть его неловко.

Роман лишь кивает головой, не совсем понимая, что такого особенного она в этом нашла.

– Я сейчас очень интересуюсь и много читаю о жизни в провинции, – продолжает девушка, – но

ваш рассказ потрясает сильнее, чем журналистские статьи. Дело в том, что мои родители сейчас

на Севере. Значит, они тоже всего этого не видят, только умалчивают. А я вот ем. Хотите, я отдам

это мороженое вам? Я откусила всего три раза…

– Ну что вы, – смутившись, отмахивается Роман, – у меня же насморк…

– Ничего – клин клином вышибают. Да я и не могу теперь съесть его одна. Давайте тогда

вместе…

– Да вы-то здесь при чём? Это у меня всякие деревенские комплексы.

– Хорошо, – соглашается она, – тогда я помогу вам их преодолеть.

Она подносит мороженое к губам потрясённого провинциала.

– Кусайте!

Ей трудно не подчиниться, да и не хочется. Однако, вкусное это мороженое или не вкусное, он

даже не понимает. После него откусывает она.

– Насморком заразиться не боитесь? – спрашивает Роман.

– Нисколечко!

Так они и съедают это шоколадное эскимо, откусывая по очереди, как-то не сразу вникнув в

неожиданную, почти случайную интимность этого поедания. Роману кажется, что от такого

внезапного, резкого сближения у него и мозги набекрень, и насморка как не бывало. Они ведь даже

ещё имён друг друга не знают, чтобы откусывать от одного, а такое позволительно лишь близким.

От чего эта запутанность в понимании допустимого и не допустимого? Что-то происходит и с ней.

От её насмешливости нет и следа.

– По-моему, вы очень хороший, добрый человек, – говорит она, отвечая на недоумение,

написанное на его лице, и одновременно словно оправдывая себя.

Она уже не помнит, куда спешила в стремительной людской реке, в замешательстве

остановившись теперь посередине её. В московском времени, летящем буквально со свистом,

обнаруживается вдруг и какой-то временной островок, на котором можно совершенно спокойно

говорить, пристально рассматривая и, вникая друг в друга.

– Меня зовут Роман, а вас?

– Лиза.

– Лиза, – повторяет он, прислушиваясь, как это имя опустится в душу, а душа не только

принимает, но и податливо напитывается им.

– Я мог бы вас проводить…

478

– Хорошо, – соглашается она, – тогда пройдём одну остановку пешком. Сейчас соображу, в

какую сторону надо идти. Наверное, если всё время ездить в метро, то Москву и за всю жизнь не

увидишь. Будешь считать, что весь город – это станции метро и шахты между ними…

Шагая рядом с ней, Роман не поймёт несуразности ситуации. Их обтекает нескончаемая толпа

красивых, холёных мужчин-красавчиков – её мужчин, москвичей, до которых ему ой как далеко, а

она, эта сногсшибательная девушка, идёт почему-то с ним – чужаком: краснолицым от сухого

забайкальского солнца, одетым, несмотря на рубашку с кнопочками, почти по-деревенски и,

кажется, ещё пахнущим невыветрившимся запахом овечьей шерсти.

Какое-то время они идут молча, словно привыкая к самому факту знакомства. Их всё время

обгоняют, задевая локтями. На автомобильной стоянке, мимо которой они проходят, вдруг

короткими резкими звуками и трелями вопит машина.

– Чего это она? – удивляется Роман.

– Сигнализация сработала.

– Но машину никто не трогал… Может, нервишки не выдержали? В Москве столько всякого

напряжения. Люди-то привыкли, приспособились, а машина сорвалась…

Роман видит, что Лиза смеётся, и, вдохновлённый этим, добавляет:

– Она как, корова, которая влезла не туда, куда надо, а выбраться не может – вот и орёт. .

Лизе хочется рассказывать о себе. Её родители с ещё двумя маленькими сестрёнками уже три

года живут на Севере, а квартиру сдают. Сначала Лиза жила с бабушкой в её однокомнатной

квартире, но год назад бабушка умерла, и теперь она живёт одна.

– Но скучать мне некогда, – говорит она, – много читаю, можно сказать, просто зверски

готовлюсь к экзаменам. Да и работа много времени отнимает: я работаю ассистенткой в

историческом музее.

– Вот как! Чем же привлекает вас история? Для женщины ли это? Ведь почти все абитуриенты –

ребята.

– У меня это, наверное, от папы. Он у меня историк, преподавал в институте, пока у него не

начались сложности из-за каких-то его особенных взглядов на предмет. Правда, что это за

сложности, я точно не знаю. Он всегда во всём был откровенен со мной, а в этом – нет. Будто

отводил меня от чего-то. Только однажды он обмолвился, что страдает лишь от того, что считает

историю наукой, а не политикой. Вы улавливаете смысл этого различия?

– Ну… – задумчиво, произносит Роман, пытаясь вникнуть в сказанное.

– Ну конечно, – подхватывает Лиза, как будто он что-то сказал, – история должна оставаться

постоянным сводом точной научной информации, независимо от существующего политического

строя и идеологии.

Роман даже останавливается, глядя прямо ей в глаза. И это он слышит от хрупкой московской

девочки! Сам он до этой мысли ещё не дошёл, но как это близко и его собственным рассуждениям,

и тому, что излагал когда-то Иван Степанович! Тут, кстати, вообще многое сходится. Наверное, её

отец похож на его бывшего тестя. Должно быть, такой же энергичный и пытливый анти-Ленин.

– Вам эту мысль сказал отец?

– Нет, это я уж сама развила. Я же говорю, он был очень осторожен со мной в этом. Их отъезд

на Север вообще походил на бегство. Мне, кстати, интересно и это. От чего они могли убегать?

Папа всегда говорил, что все события, происходящие в мире, следует видеть в истинном свете. Но

что значит «в истинном»? В этом-то я и хочу разобраться. Я тоже хочу воспринимать жизнь на

уровне сути.

– Да-да, на уровне сути, – подхватывает Роман слова, которые кажутся ему предельным

откровением.

Квартира Лизы на одиннадцатом этаже. С лестничной площадки перед квартирой, куда они

поднимаются на лифте, можно выйти на балкон, с которого открывается город.

– Здесь внизу детский дом, – рассказывает Лиза. – Тут содержат отказников. Ну, тех от кого

отказались ещё в роддоме. Дети там совсем маленькие и все в одинаковых клетчатых пальтишках.

Когда я прохожу мимо, некоторые кричат мне: «Мама, мама…». И кто их только этому научил? Мне

неловко: ну какая я мама?! Я слышала, что многие женщины обходят это место стороной. Все

жалеют этих ребятишек, но никто не берёт. Всем нужны свои дети.

– Их просто боятся брать, – говорит Роман. – Они хоть и маленькие, но во многих из них

заложено больше тёмного, чем светлого. У нас тоже где-то есть такой дом. Мне однажды даже

хотелось съездить и посмотреть.

– Зачем? – удивляется Лиза.

– Не знаю, зачем-то хотелось… Интересно он тут расположен, этот дом. Его видят из окон всех

многоэтажек. А общежития среди этих домов есть?

– Кажется, нет. А зачем здесь общежития?

– Жаль, что нет. Не правильно наши архитекторы планируют. Такие дома надо ставить в центре

общежитий.

– Но почему? И о чём таком тёмном в детях вы говорите?

479

– Ну, вот смотри. Можно мы будем на «ты»?

– Хорошо.

– Вот смотри – каждому хочется, чтобы его в этом мире любили. Но как жить человеку, с самого

начала знающему, что никому он здесь не нужен? Как жить ему, понимая, что когда он умрёт, то

никто не только не почувствует никакой потери, а наоборот все даже вздохнут с облегчением, что

он освободил место? Какой тогда должна быть его жизнь? Ведь для человека естественно просто

жить, просто быть принятым и встреченным здесь, а не отвоёвывать в течение всей своей жизни

право на эту жизнь. Представь, какое оскорбление от самой жизни получают с момента рождения

эти, как ты говоришь, отказники. Они вначале, конечно, не понимают каких-то слов, не понимают,

например, того, как ложку правильно держать, но это оскорбление проникает в них сразу и глубоко.

Вот его-то они и несут потом, как тёмное в себе.

– Ты почему-то говоришь об этом, как о выстраданном, – задумчиво замечает Лиза. – Ты такой

умный, я бы даже сказала, опытный или, точнее даже, испытавший. Я ещё не слышала, чтобы об

этих детях говорили так. Удивительно, что такими высказываниями (ну, помнишь, ты ещё

рассказывал про мороженое) ты словно врезаешься мне в душу. Мне кажется, они так сильно

раскрывают тебя.

На балконе они стоят долго, рассказывая каждый о себе. Город, сдавшись сумеркам, уже

светится огнями. Интересно, пригласит ли она его к себе? Открытый, искренний разговор сближает

их с космической скоростью. Роман постоянно ловит себя на одном и том же желании: подойти к

ней, обнять, никуда её не отпускать и никому не отдавать. Откуда это ощущение родного, своего в

этой московской девочке? Как оно возможно здесь, в большом, далёком городе? Может быть, это

от какого-то случайного сходства с родными людьми? Однако же, в ней нет ни одной знакомой

внешней черты.

Играть с ней в отношения нельзя. О том, женат он или нет, Лиза спрашивает при первом же

удобном случае. И он честно рассказывает всё про себя, про детей, про Ирэн, Нину и Тоню. Только

бы эта исповедь не отшатнула её.

– Вот я и говорю, что ты Испытавший, – отвечает Лиза, признавая теперь своё определение как

прозвище или как второе имя.

– А тебя можно спросить? Ты не обидишься?

– Постараюсь.

– У тебя мужчины были? …Или не было? …Или мужчина?

– Да уж, вопросик… – смущается Лиза. – Но я отвечу. Никого у меня не было. Правда, был один

человек, который едва не пробудил во мне всё животное. Мы дружили с ним года два. Однажды я

даже пригласила его в гости, но когда обнаружила, какая дикая волна поднимается во мне от его

присутствия, то тут же выпроводила. Он даже не понял почему. Просто я воспитана так, что

близости без любви у меня не будет. Нет, я не считаю свою девственность каким-то особым

достоинством. Она меня даже чуть тяготит, ведь мне уже двадцать один. А я, к тому же, не

бесчувственная. Я, напротив, очень эмоциональна. Только мои эмоции обузданы. И я точно знаю,

что моим первым мужчиной будет мой муж. Недавно в одной статье я прочитала такое, что

духовность и физиология настолько связаны между собой, что сдерживая себя физиологически,

девушка тем самым тормозит себя и в духовном развитии. Иначе говоря, девушка вправе

включаться в интимные отношения сразу, как только она созревает для этого физиологически, и

что лишь в этом случае её развитие будет гармоничным, без всякой запинки. Конечно,

утверждение это довольно рискованное, многие могут понять его как призыв к вседозволенности,

но я с ним согласна с одной, правда, оговоркой: включиться в интимные отношения позволительно

только через любовь… Вот потому-то я и одна.

– Одна, живя в таком большом городе, – задумчиво замечает Роман.

– Да, наверное, одиночество в таком громадном городе может казаться лишь ущербностью того,

кто одинок.

– И ты никогда не влюблялась?

– По-настоящему лишь однажды – ещё в школе. Он учился в старшем классе, и я просто

боготворила его. Все его жесты, все мельчайшие черты казались мне неслучайными.

«Неслучайные черты», – просто аукается в самой душе Романа. Это тоже как откровение,

потому что очень точно объясняет происходящее с ним сейчас. Именно так и должна узнаваться

любимая. Если бы когда-нибудь она вот так же сказала и о нём… Неслучайные черты – это и есть

родное, что открывается вдруг в том или ином человеке. Это и есть настоящее узнавание. Когда-

то, ещё до встречи с Голубикой, он считал, что встреча с любимой должна быть необычной,

неожиданной, и в то же время закономерной, как судьба. И встреча с Ирэн вышла именно такой.

Много не случайного и здесь.

Пора уж и расставаться. В конце концов, это только у него вместо экзаменов выходит какой-то

отпуск, а Лизе нужно готовиться. Но как добраться отсюда до общежития? Дорогу он не запомнил.

Если бы она оставила его у себя… Однако здесь недопустимы и малейшие намёки. Здесь

требуется абсолютная чистота. Надо идти.

480

Добираясь до общежития уже поздним вечером, Роман обнаруживает, что теперь столица куда

теплей и дружественней, чем вначале. Из всех миллионов душ этого города одна душа,

взволновавшая его, словно включила чувственное восприятие Москвы. Города, как и люди, тоже

чувствуются. Например, Ленинград можно воспринимать через песню Марка Бернеса: «Город над

вольной Невой, город нашей славы трудовой». А Москву – эмоциями песенных слов: «И врагу

никогда не добиться, чтобы склонилась твоя голова, золотая моя столица, дорогая моя Москва!».

И, конечно же, грустью и нежностью «Подмосковных вечеров». Но только вначале это чувственное

восприятие было словно угнетено грохотом метро и бензиновой гарью улиц, а теперь оно

включилось полностью.

Удивительно и то, что чувство к Лизе поначалу (видимо, от внезапности своего появления)

казавшееся чем-то даже инородным в душе, теперь уже по-хозяйски живёт там, как в своём

законном доме. Упав на узкую общежитскую койку, несколько озадаченный случившимся, однако и

счастливый наперекор всем обстоятельствам, Роман пытается отыскать в этом чувстве какой-

нибудь изъян, чтобы увести себя к семье и детям. Но все эти попытки уже просто от ума, от

холодной совести, от стыда, от чувства долга, а новое чувство (не важно, правильное оно или

неправильное) лежит в душе горячей глыбой, жжёт и ничем его уже не остудишь.

На какое-то время Роману удаётся забыться, но, проснувшись среди ночи, он уже до самого

утра не смыкает глаз от нахлынувшего волнения. Поздно бежать от того, что уже накрыло тебя с

головой. Такого всепоглощающего внутреннего жара уже и не помнится. А может быть, и не было

никогда. Без всякого сомнения, это – Любовь. Пора это слово и произнести. Когда приходит что-то

настоящее, его видно сразу.

Очевидно, что сейчас он живёт в состоянии такой ослепительной, душевной вспышки, что про

свою теорию полигамной, «пластинчатой» любви не хочется и вспоминать. Эх, если б эта вспышка

не гасла никогда. Сейчас она настолько засвечивает прошлое, что кажется, будто ничего

настоящего до этого и не было. Да было, конечно же, было. Но сейчас хочется жить тем, что есть.

Однако какие-либо планы на будущее с Лизой или шаги для близости с ней исключены! Она

легка и невинна, он – отягощён свинцовой биографией! Он борец с картины Пикассо, она –

девочка на шаре. Впрочем, никакие мысли о близости не возникают сейчас и сами по себе.

Чувством засвечено и это. Более того, если поначалу Москва казалась яркими и кипящим

эротическим океаном, то теперь она в этом смысле поблёкла. Роману кажется, что высокая

чистота Лизы до дна просветляет и его самого. Сейчас ему никто уже не нужен. А с Лизой они

будут лишь целомудренно дружить, встречаясь на сессиях, когда он будет сюда приезжать. Хотя…

Хотя ей-то это зачем? Ей нужен настоящий реальный мужчина, ей нужна семья, дети и

нормальная человеческая жизнь. И всё это ей нужно не когда-нибудь потом, а уже сейчас. Значит,

у неё всё равно будет кто-то другой. И с этим придётся смириться. И с этим придётся смириться?!

Как?! Ну, а что можно сделать ещё? Оставить Нину, взвалив на свою душу ещё один груз? Но это

невозможно! Лимит грехов уже исчерпан. Да это и нереально. Ну, предположим, сблизился он с

Лизой, так что же она потом, как некая неодекабристка приедет к нему в Пылёвку? Или, может

быть, это он, как примак какой-то, припрётся сюда, в её квартиру? Несостоятельно и то, и другое.

Конечно, в жизни случается всё, но для того, чтобы свести их пути, им нужно почти что заново

родиться и прожить всё под другим углом или каким-то непонятным образом кардинально

перетряхнуть всю жизнь. А как её перетряхнёшь, не поступая против совести?

Утром предстоит первый экзамен – сочинение. Абитуриенты спят нервно, один, кажется,

вообще не спит, ворочаясь с боку на бок, другой бормочет что-то во сне, наверное, какой-нибудь

заученный ответ. Роману не спится совсем по другим душевно-пламенным причинам.

Для сочинения предлагаются темы по творчеству Толстого, Пушкина, Маяковского. Роман берёт

тему «Образы Пьера Безухова и Андрея Болконского», хотя книга «Война и мир» читана им ещё в

школе. Хорошо, что совсем недавно фильм Бондарчука посмотрел. Во всяком случае, какие-то

впечатления есть, вот на них-то и нужно опираться. Раньше он и не подумал бы сравнивать

Болконского с Безуховым, но теперь это становится даже интересным. Сочинение пишется легко.

Эх, по всем бы предметам так. Хорошо бы прорваться уже в этом году! Но, увы – впереди

иностранный язык и история. А это непроходимо. Что ж, будем держаться, пока возможно.

Лиза сидит в правом ряду справа. Они специально сели отдельно, чтобы не смущать друг друга.

Роман и без того всякий раз, взглянув в её сторону, на несколько минут теряет нить мысли. Лиза

сегодня почему-то во всём чёрном, хотя ей идёт и чёрное. Но почему на экзамен в чёрном? До

сочинения, когда входили в аудиторию, спросить об этом не успел. Ну ничего, спросит ещё. А

хорошо бы сегодня взять и подержать её за руку… Главный пункт, по которому он сопоставляет

толстовских героев – их любовь к Наташе Ростовой. Потому-то и писать об этом легко, в этом

литературные герои сегодня вполне понимаемы.

После сдачи работ они выходят на улицу.

– Ты на какую тему писала? – спрашивает Роман.

– Про Пьера Безухова и Андрея Болконского.

– Правда?! Я тоже. А почему?

481

– Это самые любимые мои образы во всей русской литературе.

– И что же, что ты написала?

– Ой, знаешь, – перебивает Лиза, – давай об этом в другой раз. Мне цветы надо купить. Вчера я

рассказывала тебе о бабушке. Так вот сегодня как раз годовщина её смерти. Ты не обижайся, но

сейчас я должна поехать на кладбище.

Вот и объяснение его чёрного наряда. Обижаться тут не на что, но и огорчения не скрыть.

– А мне можно с тобой?

Лиза молчит, раздумывая, словно что-то спрашивая у себя.

– А почему бы и нет? – отвечает, пожав плечами.

Ехать нужно на одно из окраинных московских кладбищ.

– Это кладбище недалеко от дома, где живёт тётя Зина, бабушкина дочь, моя тётя, – объясняет

Лиза по дороге. – Вообще-то хоронить на том кладбище уже не разрешают, но бабушка у нас была

знаменитой: партизанка и разведчица. У неё много орденов и медалей. И потому тёте удалось

выхлопотать это кладбище. Ну, и вообще ей хотелось занять место именно там.

– Как это занять?

– Так ведь теперь рядом с бабушкой можно хоронить и других родственников…

Самое потрясающее на этом кладбище – порядок. Асфальтированные дорожки, водопровод для

полива цветов, пронумерованные аллеи и ряды. Всё это кажется чем-то даже

противоестественным – настоящее поселение неживых.

– А это как понять? – спрашивает Роман, остановившись у плиты, на которой сразу шесть

фотографий, шесть имен, хотя места тут не более полутора квадратных метра. – Как они там

умещаются?

– Ты разве не знаешь? – удивляется Лиза, – Там ведь только урны с прахом. Бабушку тоже

кремировали…

Да уж, ничего не скажешь – очень компактно. Фантазия подсказывает даже такую картину:

кладбище – как уменьшенная проекция города с такими же названиями улиц, с подобьями домов-

могил, куда хоронят всех в соответствии с тем, где они жили. А впрочем, нет – так неправильно.

Умершие должны «расселяться» не согласно домам, где жили, а по своим родам и семьям.

Умерев, они становятся ближе друг к другу, чем при жизни. Тут тот же город, только в несколько

ином переложении. Этот город более духовен.

– А эти два свободных квадратика для тех, то ещё жив? – спрашивает Роман, хотя это понятно и

так. – Жутко, наверное, приходить им сюда и видеть эти свои квадратики.

– А что поделать? Всё в этом деле жутко. Но, пожалуй, самое жуткое – кремация. Как там всё

организовано и поставлено на поток! Бабушкины похороны были торжественные, и потому в

крематории дали минут десять для речей. В школе, рядом с которой жила бабушка, её именем был

назван пионерский отряд. Этих пионеров зачем-то привезли туда. Им было очень страшно.

Некоторые для смелости стояли и хихикали. А вот родным ничего говорить не полагалось. Хорошо

ещё, что дорога в крематорий была длинной, и я, сидя у гроба, успела наговориться с ней. Тётя

Зина попыталась причитать над гробом во время какой-то там минуты прощания, но у неё не

вышло. Точнее вышло, но как-то специально, фальшиво. А потом мы увидели, что гроб, как в

какую-то преисподнюю, опустился в нишу на полу. Музыка была, кажется, Бах. Бабушке это не

подходило, но ведь на всех покойников не угодишь, и поэтому музыка там одна.

– А что у вас считается днём похорон? День, когда кремируют, или когда прах привозят сюда?

– Я даже не знаю. Когда бабушку кремировали, места на кладбище ещё не было. Тётя Зина

пробила его только через четыре месяца. Лишь тогда она забрала урну из крематория и поместила

здесь. Мне она позвонила ещё через неделю и сообщила, где могила. Так что для меня

похоронами была кремация. Помню, я вернулась с неё даже какой-то просветлённой. Весь

мысленный разговор с бабушкой по дороге был для меня реальным. Я считала, что говорю с её

душой. Тогда мне показалось, что подсознательно я верю в Бога. Хотя подсознательно-то, кто в

него не верит?

– Ну что ж, – говорит Роман, пытаясь хоть как-то переварить эту информацию, – в язычестве

покойников тоже сжигали. Огонь считался священным. Люди надеялись, что он помогает перейти

на небо.

И смолкает, вспомнив родителей и огонь, который их унёс. Но с родителями всё иначе – они

ушли на небо не покойниками. И всё равно пусть им будет там сейчас легко…

В свою комнату Роман возвращается, когда его молодые товарищи уже спят. Находясь под

впечатлением сегодняшней поездки, он долго стоит у окна, глядя мимо высокого дома на ночную

Москву. Почти все окна уже потушены.

А ведь и сегодня, и даже в эти самые минуты, здесь кто-нибудь умирает. И вполне возможно,

что этот человек просит близких поднести его к окну, чтобы в последний раз взглянуть на мир, из

которого предстоит уйти. Всю свою жизнь он прожил в этом городе, и первое, что он увидел в ночь

своего рождения, были эти же ночные огни. И потом все свои дни от рождения до последней

сегодняшней ночи, куда бы он ни ехал: в гости с мамой, в ясли, в садик, в школу и больницу –

482

всюду были только люди, дома, асфальт. . Конечно, на уроках географии ему рассказывали, что на

планете есть пустыни, степи и горы, но он-то всё своё время прожил в этом пересыщенном

цивилизацией мире. И сейчас, глядя в окно, он представляет свой Земной шар сплошным кипящим

муравейником, где люди живут друг над другом, прошивая воздух самолётами, прогрызая землю

норами метро.

Раньше, описывая смерть какого-нибудь крестьянина, писатель мог сообщить, что в момент

отлёта его души и ветер притих, и цветы поникли, и дерево уронило жухлый лист. . Но что до

смерти какого-нибудь москвича городскому ветру или деревьям в парке? Отлетит человеческое

дыхание среди этого жаркого индустриального мира, и ни один разноцветный огонёк не моргнёт.

Всё вокруг так же радостно переливается, а по телевизору начинается ночной выпуск

информационной программы «Время», рассказывающей о текущих событиях в мире, которому

этот человек и раньше-то едва ли был нужен. Но человеку уже не до новостей. Там, куда он уходит

– нет новостей. Всё, человече – отжил, отработал…

Хотя, в этот момент кто-то и родился. Жизнь, как говорится, продолжается. Правда, истинно-то

продолжается сама Жизнь и сама Природа. Жизнь и Природа – это колёса, в которых постоянно

меняются спицы. Колёса катятся на временных спицах. Печалит ли Жизнь и Природу краткость

людей? Конечно, нет. Печалит ли кого-то из нас отмирание старых клеток в своём организме?

Пожалуй, лишь радует, ведь старые клетки замещаются новыми. Отжившее для нас всё равно что

грязь, от которой следует освобождаться – трёшь пемзой пятки и тебе приятно от их чистоты. Так и

Жизнь, так и Природа. Как бы грубо это ни звучало, но старые люди для Жизни – это та же грязь,

которую она постоянно смывает. А мы говорим, что Жизнь любит нас, что Природа любит нас, что

Бог, как некая духовная субстанция Жизни и Природы, тоже любит нас. Вот такая печальная

абракадабра получается… Человечество велико – человек ничтожен. Человек – это лишь

вреоменная спица в большом колесе Жизни.

Да что там Жизнь, Природа или Бог! А каждого из нас, как крупинку Человечества, разве

печалит смерть других людей? Смотри: сегодня разбился самолет – погибло сто человек; завтра

затонул теплоход – утонуло двести пятьдесят; послезавтра землетрясение – погибло десять тысяч.

Но ведь сострадать-то мы умеем лишь одному человеку, да и то, если знаем его внутренний мир.

Неспособность нашей души сострадать множеству смертей сразу замыливает, заносит илом её

чувствительные поры. И потому мы таким трагедиям не сочувствуем, а лишь принимаем их как

отвлечённую информацию. Появись у тебя возможность видеть одновременно всех умирающих и

гибнущих, то этот поток был бы вроде гулкой реки, которая вливается в громадное жерло, куда

большее, чем жерло метро. Только работает это жуткое «метро» беспрерывно и лишь на вход.

Стой и смотри на поток обречённых: кто-то в нём мудро спокоен, кто-то не понимает ничего,

находясь на самом-то деле в самолёте, который взорвётся через несколько мгновений, кто-то

кричит и упирается. Сколько можно простоять, вглядываясь в лица людей, уходящих навсегда?

Наверное, это утомит уже часа через три. Ты, в конце концов, зевнёшь и отправишься обедать. Ну,

а что ещё? Твоя-то жизнь продолжается, тебе ещё не скоро сюда (по крайней мере, так кажется). И

если тебе будет горько от созерцания каждого лица, то у тебя не останется места для собственной

радости. Потому-то и бегут врачи к умирающему, смеясь над каким-нибудь глупым и случайным

анекдотом.

Роман стоит и удивляется сам себе. Весь сегодняшний день рядом с ним была прекрасная

девушка, а мысли его о чём?! И от чего? Может быть, от того, что все большие категории: смерть,

любовь, смысл жизни – находятся в единой системе. Одно без другого неполно.

А в общежитии спят не все. В соседней комнате даже магнитофон звучит: «Звёздочка моя

ясная, как ты от меня далека… Поздно мы с тобой поняли, что вдвоём вдвойне веселей даже

проплывать по небу, а не то, что жить на земле…» Песня эта нравилась всегда, а теперь, даже

сильно приглушённая стенкой, просто плавит душу. Да она же, оказывается, о нём и о Лизе.

Роман раздевается и ложится. Но сна снова нет. Лиза теперь постоянно где-то в нём. Даже в

этих грустных мыслях у окна она была рядом, словно думала в поддержку. И не потому ли эти

скорбные, по сути, мысли кажутся спокойными и даже светлыми… Неужели теперь она так и будет

рядом? Хорошо-то как!

Хорошо, если б любила и она. Разум говорит, что это желание глупо, а чувство просит ответного

нежного отклика. Уловить бы хоть какую-то искру Лизиной симпатии, а уж как раздуть её, он

сообразит. И лаской опутает, и случайной холодностью подразнит, и комплимент придумает, и чуть

обидит. Где-то и сам обидится, чтобы она шагнула навстречу. Он загадает Лизе столько загадок о

себе, что она никогда не отгадает их все. Он будет постоянно удивлять её и сам будто невзначай

станет удивляться ей. О чувствах же своих будет говорить очень скупо: так, чтобы ей самой

захотелось добиться его слов. Да знает он, знает, как раскачать женскую душу. В умении построить

любовь Роман не видит греха, ведь любовь – это такая ценность, которая окупает и оправдывает

любые пути и подступы к ней. Теперь он хочет не какой-нибудь там быстрой, мимолётной победы,

а глубокой душевной близости, по которой уже истосковался. Ему нужна такая душевная близость,

какой не было ни с кем и никогда. И если это произойдёт, то все остальные проблемы просто

483

осядут и станут незаметны. Сильное душевное движение, подобно высокой волне, способно

переносить через самые трудные жизненные проблемы. Создай любовь, и всё остальное любовь

решит сама. Это и есть главное решение Романа сейчас.

Каждое утро теперь Романа будит счастье. Вечером, проводив Лизу домой и вернувшись в

общежитие, он застаёт комнату погружённой в краткий, нервный сон. Упёртость этих молодых даже

радует. Они занимаются во все лопатки, спать укладываются дисциплинированно, как по режиму,

чтобы утром снова уткнуться в учебники. «Вот поступим, тогда и оторвёмся», – так объясняют они

свою настырность. И, конечно же, оторвутся. Только он в это время будет уже слышать перестук

вагонных колес по дороге домой. Однако, несмотря на то, что ложатся они рано, Роман всё равно

просыпается раньше их. Не поднимаясь, лежит, слыша в открытое окно шум пробуждающегося

советского мегаполиса с хриплым карканьем ворон. Сладкому посапыванью своих соседей ничуть

не завидует. Минуты такого бессонья куда дороже минут сладкого сна.

ГЛАВА СЕМИДЕСЯТАЯ

Обряд

Обещано, что результаты экзаменов будут объявлены после последнего экзамена. Сдав его,

Роман и Лиза пьют через трубочки молочный коктейль на летней веранде кафе, недалеко от

института. Подождать просили с полчаса. Лиза волнуется за Романа – его баллы, конечно же, не

высоки. Роман спокоен, хотя ничего хорошего не ждёт. На четвёрку было написано лишь

сочинение, по остальным дисциплинам натянутые тройки. Натянутые потому, что преподаватели,

видя его серьёзность и основательность, просто не решались на двойки. Только теперь никакая

серьёзность его уже не спасёт. В такой солидный институт с тройками просто не поступают.

Сейчас, пока итоги ещё не известны официально, они с Лизой вроде как на одной горизонтали. Но

уже через какие-то минуты всё станет размещено по заслуженным уровням. Лиза, взглянув с

верхней ступеньки, просто вольно или невольно изменит к нему своё отношение. Тогда ей станет

очевидно, что у неё свой путь у него – свой.

– Ну что, надо шагать, – говорит, наконец, Роман, – объявят, а мы пропустим.

– Пойдём, – соглашается Лиза, – ни пуха нам ни пера.

Все нервные, дрожащие абитуриенты уже стянулись и застыли в актовом зале. Страх

сковывает движения, жесты, языки. Все на грани. Здесь решается жизнь, её пути, здесь

распределяются судьбы. Души людей на разрыв: трудно быть в одно время готовым и к радости

победы, и к горечи поражения. И ты это уже не выбираешь, твои чувства выбирают другие.

На низенькую сцену выходит кто-то из незнакомых преподавателей и в алфавитном порядке

зачитывает список поступивших. Когда все фамилии на букву «М» оказываются произнесёнными,

но без фамилии «Мерцалов», Роман лишь грустно, согласно и спокойно покачивает головой. Лиза

с блестящими глазами, с руками, прижатыми к груди, смотрит на него, как на уходящего. С этим

выражением и зажатым сердцем она слышит свою фамилию – Черкасова, и не знает, как это

переживать. Роман видя её лицо, ждёт хоть какую-то тень радости, но видит вдруг на лице горькую

боль – из её глаз катятся тихие слезинки. Огорчение оттого, что они оказываются мгновенно

рассортированы по разным жизненным потокам, сильнее радости удачи. Плохо, что его фамилия

по алфавиту впереди. Будь наоборот, и она хоть какое-то мгновение смогла бы полноценно пожить

счастьем своего успеха.

Чуда не происходит, результат был предсказуем заранее, и всё же из актового зала они и

впрямь выходят уже чуть другими: рядом, но будто уже не совсем вместе.

– Я очень рад за тебя, – говорит Роман, – ты это заслужила. А я поступлю на следующий год…

В общем, надо прощаться…

Они идут привычной дорогой к входу в метро, останавливаются там, где их пути должны

разойтись, только теперь это уже не пути сегодняшнего дня, а, возможно, пути их жизней. Лиза

стоит растерянно и молча.

– Ну что ж, – грустно, подавленно, уже по чужому отстранённо и даже чуть униженно произносит

Роман. – Поеду в общежитие, соберу вещички и на вокзал…

Хотя, конечно, куда ему теперь спешить? Но предложить Лизе проводить её, как обычно он не

решается. Как будто теперь уже не достоин. К тому же, вдруг не захочет она. Это будет слишком

больно.

– Есть ещё один выход, – говорит Лиза. – Пойди на кафедру и скажи, что ты член партии. Зря

ты тогда не согласился вписать в анкету свою партийность. Ты замечал среди абитуриентов одного

такого низенького, чёрненького мужчину? Говорят, у него одни тройки, даже ни одной четвёрки, как

у тебя, нет, но я только что видела его – он такой радостный. Значит, поступил. Так вот он тоже

член партии.

– Ну и флаг ему в руки! – с раздражением говорит Роман.

484

– Хорошо, хорошо, – успокаивает Лиза. – Зато ты обязательно поступишь на следующий год.

Ведь ты такой умный. Просто у тебя не было времени подготовиться. Я буду писать тебе и держать

в курсе всех дел, а когда ты поступишь, то я пропущу один курс, чтобы вместе с тобой ходить на

лекции, чтобы вообще быть рядом с тобой…

– Ты так хочешь? – растерянно спрашивает Роман, чувствуя, что его огорчения от провала, как

не бывало. – Разве ты любишь меня?

– Эти слова очень значимы для меня, – тихо отвечает она. – Можно я пока не буду их

произносить? А знаешь, – говорит она и вовсе нечто потрясающее, – сегодня нам как-то не

подходит бродить по городу. Поедем ко мне…

Роман даже отстраняется от неё – ведь это «ко мне» уже не означает их привычную балконную

площадку. Как это понять? Разве она ничуть не разочарована в нём?

Почему-то всю дорогу они едут молча.

В дверь её квартиры Роман входит с трепетом. Это позволяется ему впервые. В квартире всё

лишь самое необходимое. Мебель старая, бабушкина. Фотография бабушки в деревянной рамке

на красном комоде. Вязаные половички на полу, старые фанерные стулья. Кажется, Лиза так

любит бабушку и всё связанное с ней, что этой обстановке не дано измениться никогда.

Разговор продолжается с грустным, ностальгическим настроением. Лиза включает

электрический алюминиевый чайник с ребристыми боками, и потом они пьют чай с блескучими

сушками и мёдом. Конечно, живёт она скромно, в холодильнике только открытый уже пакет молока.

Осмотревшись на кухне, Роман вдруг почти задыхается от какого-то странного чувства, которое

жалость – не жалось, любовь – не любовь, умиление – не умиление. Вот живёт эта девочка в

своей крохотной квартирке с бабушкиной старушечьей мебелью и очень счастлива тем, что всё это

имеет. Поступила в институт, будет теперь там учиться, дорожа этим как самой большой своей

ценностью… Ну, вроде бы обычные факты, только почему её жалко-то за всё это? Что за странное

чувство? Отчего оно? Почему душу просто рвёт от желания приблизиться к этой милой девушке,

обнять и никуда не отпускать и никому не отдавать её?

Закончив с чаем, они выходят в комнату. Лиза садится на стул около стола, а Роман,

расхаживает по комнате, продолжая говорить, но, пожалуй, уже не понимая смысла разговора.

Кажется, похожее происходит и с Лизой. Их разговор какой-то поверхностный, необязательный.

Главное действие происходит не в словах, а где-то, может быть, уже в самом горячем

наэлектризованном воздухе. Это их последняя встреча перед долгим расставанием, но им не надо,

чтобы это было расставание навсегда. Нужно сделать что-то особенное, как-то прочнее спаять

себя друг с другом, чтобы создать тем самым своё будущее.

Однако это бестолковое холостое хождение по комнате никак не добавляет решимости. Но, с

другой стороны, нельзя же вот так походить, походить и сесть, сдувшись, как волейбольный мячик?

А! Будь что будет! Роман останавливается за спиной Лизы, берётся руками за спинку стула и с

сердцем, остановившимся на каком-то очередном случайном стуке, с сердцем, которое кажется

сейчас больше и горячее в несколько раз, чем всегда, касается её шеи своими дрожащими губами.

Этот лёгкий поцелуй так далёк от того, о чём они говорят, что для неё он как нечто обвалившееся

сверху. Лиза замирает, а потом медленно и как-то сосредоточенно поворачивается к нему, так что

их губы соприкасаются сами. Она тоже этого ждала. Обняв её и уже ничего не соображая, Роман

гладит голову, плечи. Лиза дрожит от волнения, но, придерживая его руки, даёт понять, что можно,

что нельзя.

– Ты умней и опытней меня, – шепчет она, – и я могу не устоять, но я прошу тебя, искренне

прошу не делать лишнего. Ты за всё отвечаешь сам.

Не раз уже в период Большого Гона слышал Роман подобные просьбы от девушек, но не

останавливался, зная, что девушка в такой момент лишь перекладывает ответственность на

мужчину, а после никогда не упрекает его за то, что он не остановился. Но здесь совсем иное. Его

чувства так высоко парят сейчас над плотью, что даже сами поцелуи и прикосновения кажутся не

физическими, а духовными. Близости хочется, но он, оказывается, вполне может обойтись и без

неё. Вот оно, наконец, мгновение, достойное того, чтобы его остановить. Вот момент, когда

заканчивается некая жизненная прелюдия, а впереди распахивается главная, одухотворённая

жизнь.

– Хорошо, хорошо, ничего лишнего не будет, – умеряя свой порыв и опускаясь на колени перед

стулом, соглашается Роман, – хотя, мне кажется, нам позволяется всё. Позволяется потому, что я

тебя люблю. Но если я не слышу такого же признания от тебя, значит, нельзя. Теперь мне очень

важно твоё согласие. Видишь, меня колотит от прикосновений к тебе, но просто одной лишь

близости с тобой мне мало. Я хочу, чтобы в твоём движении ко мне была твоя душа. Пусть это

будет любовь по самой высшей мерке. И если ты меня не любишь, то я сделаю всё, чтобы ты

полюбила.

– Разве позволительно влюблять специально? – удивлённо спрашивает она.

– Конечно, позволительно, – шепчет он, – ведь если чувства нет, то виноват не тот, кто не любит,

а тот, кого не любят.

485

– Наверное, так, – соглашается она, – хоть я и не задумывалась об этом.

– Я и сам не знал, что могу быть настолько чистым, – признаётся вдруг Роман, осознавая своё

новое состояние. – Сейчас даже само твоё тело я воспринимаю не физически, а духовно. Ты могла

бы даже испытать меня, показавшись мне такой, какая ты есть…

– То есть, как!? – тонко наморщив лобик спрашивает Лиза. – Обнажённой что ли? Ты хочешь

сказать – голой!?

Она даже замирает, услышав своё слово «голой», произнесённое шёпотом, и смотрит куда-то

сразу на всё пространство комнаты, словно наблюдая, как звучит оно среди старой и нравственной

бабушкиной мебели.

– Да это я так, сам не знаю почему сказал, – сконфуженно и даже чуть испуганно ретируется

Роман.

– Кстати, ты не знаешь обо мне, пожалуй, главного, – говорит Лиза. – Я ведь придерживаюсь

кодекса принцессы, который не нарушаю никогда.

– Кодекс принцессы? – удивляется Роман. – Что это такое?

– Это свод моих особых нравственных правил, которые я, тем не менее, только что нарушила с

тобой.

– Что же именно ты нарушила?

– Я позволила тебе прикоснуться к себе.

– Но разве этого ещё не было, ни разу и ни с кем?

– Да – ни разу и ни с кем никаких прикосновений. Я уж не говорю о поцелуях. Разве ты не

заметил, что до этого я даже чуть-чуть не прикасалась к тебе? Даже тогда, когда ты протягивал

мне руку на выходе, например, из вагона метро.

– Это что, так принципиально? – удивляется Роман.

– Для меня – да. Ко мне нельзя прикасаться. Нельзя вообще, абсолютно. Даже мизинчиком.

Ещё ни один мужчина не прикоснулся ко мне по моей воле. Прикосновения были лишь

случайными, чего не избежать в большом городе. А если говорить о поданной руки при выходе из

вагона или автобуса, то я вполне здоровая девушка, чтобы обойтись без этой, так сказать, помощи.

Я не стану слепо следовать каким-либо предписаниям этикета, если там предполагаются касания

(даже если эти правила преподносятся авторитетными учителями).

– Но отчего такая строгость!? – восклицает Роман, вспоминая, что он за всё время их

знакомства и впрямь даже случайно ни разу не притронулся её – она всегда каким-то образом

ускользала от любого, даже самого минимального контакта. Выходит, что их поцелуи минутой

назад были для неё просто исключительным событием. – Чем всё это продиктовано? – спрашивает

он.

– Это всего лишь один из принципов кодекса принцессы, принятый мной самостоятельно,

правда, с помощью отдельных подсказок папы, который, впрочем, точно так же воспитал и мою

маму.

«Принцессы», – остаётся звучать в воздухе для Романа, – Принцесса…» Как хорошо и точно

определила она себя. Прин-цес-са – одно звонкое «цэ» и сдвоенное мягкое «эс». Взяла и

элегантно накинула на себя, как золотую, блестящую одежду, совершенно естественный для неё

образ. (Почему он сам не догадался о нём?). Как убедительно звучит это, несомненно настоящее

имя, вполне определяющее Лизу! А ведь, казалось бы, ну просто какая-то глупость: за окном

современная Москва, с копотью, шумом, плевками около урн, а тут – Принцесса. И всё же так оно и

есть – Принцесса среди этой сумасшедшей цивилизации ещё больше Принцесса.

– Почему раньше девушки носили белые перчатки? – продолжает между тем Лиза, которая для

Романа уже не просто Лиза. – Вероятно для того, чтобы был соблюдён принцип чистоты. Правда,

по фильмам мы видим, что женщины позволяли мужчинам прикасаться к перчаткам, но я не

позволила бы и такого. Почему так? Да потому, что все прикосновения должны принадлежать лишь

моему любимому мужчине. Всё именно для него, и для него – вся я. Правила мои могут показаться

вычурными, полной дурью и чушью. Они могут показаться следствием непомерно раздутого

чувства собственного достоинства, но мне всё равно, как к моим духовным принципам относятся

посторонние люди. И это, кстати, ещё один принцип кодекса принцессы – полная независимость

своих духовных кристальных представлений от мнения и взглядов окружающих.

Роман слушает её завороженно и отчего-то даже чуть пристыжено. Ему вдруг вспоминается, как

в период того же Большого Гона он с лёгкостью ломал любые моральные принципы молодых

девушек, задавая самые примитивные вопросы. Их хрупкие, не до конца осмысленные принципы

ломались, как грузди в вещмешке. Но тут он пас. Тут-то как раз всё обосновано и всё на своих

местах. Когда-то он думал, что девушки с такими взглядами невозможны в принципе, потому что

они, из-за своего малого опыта, просто не способны воспринимать весь духовный массив. Но Лиза

есть.

– А ещё? – спрашивает он. – Какие принципы в твоём кодексе ещё?

– Главный принцип – принцип любви. Для любимого – всё. За ним в огонь и в воду. Следование

любым его взглядам и убеждениям без всякого осуждения их. Какими бы они ни были, даже самые

486

крайние. Вся его правота или неправота решается не моими рассуждениями, а моим чувством к

нему. Если я его люблю, значит, он прав в любом своём поступке и взгляде, и я должна всё это

принять. Повторяю, критерий лишь один – не его правота, а моё чувство к нему. В первую очередь

я доверяю чувству. И если в моём любимом обнаружится что-то действительно недостойное, то

вначале должно измениться моё чувство и подсказать, как мне действовать дальше. И это будет

самый естественный женский поступок.

– Тут хочешь не хочешь, да про тургеневских девушек вспомнишь…

– Мы с папой, конечно, говорили и об этом. Но я другая. На самом деле, мои принципы более

строги и я бы даже сказала, более воинственны, если требуется их защитить. Принципы

тургеневских девушек были как стекло. Мои принципы – хрусталь. Сейчас мир изменился и для

прочности ему требуется ещё большая чистота, чем раньше.

– Я всё понял, – виновато опускает голову Роман. – Прости меня за моё предложение…

– Показаться обнажённой? – со смущённой улыбкой спрашивает Лиза. – Не прости прощения.

Ты для меня и в самом деле уже другой, не как все. Тебе позволяется больше. Мы ведь

расстаёмся. Это большая ответственность. И я её осознаю. Ты и вправду хочешь видеть меня

обнажённой? Конечно же, такой меня не видел ещё ни один мужчина. И если мы не имеем права

связать друг друга близостью, то можем соединить себя этой тайной. Я хочу, чтоб именно ты был

первым мужчиной, увидевшим меня. Пусть это станет нашим зароком, откровением, обрядом. И

когда ты уедешь, я буду знать, что у меня есть мужчина, который видел меня обнажённой,

мужчина, которому я сама предназначила себя и которому обязана быть верной. Хочу, чтобы и ты

запомнил это. Хочу, чтобы и у тебя осталась обязанность передо мной. Ты хочешь запомнить меня

так?

Роман сидит, не веря тому, что слышит. Не сумев ничего ответить, он лишь молча и почти тупо

кивает головой.

Для того, чтобы не передумать и не испугаться ещё больше, Лиза тут же встаёт и

нерешительно, вся на нервах, идёт по комнате, щеки её краснеют, пальцы дрожат.

– Я буду сидеть вот так, отвернувшись, – овладев собой и помогая ей, обещает Роман

срывающимся голосом. – Ты скажешь, когда можно будет оглянуться. Клянусь, что я не поднимусь

с этого стула и не сделаю в твою сторону ни шага.

– Хорошо, – не то кивает она головой, не то произносит едва шевельнувшимися губами.

Роман садится лицом к окну и спиной к Лизе. Но теперь он, кажется, видит ушами. С минуту

ещё она стоит неподвижно, а потом раздевается, мягко шелестя своим красивым ярким платьем…

Она не спешит. Эта комната ей привычна, эта комната постоянно видит её голой. Только сейчас

здесь мужчина.

Наконец Лиза словно исчезает, её не слышно. Она просто стоит и смотрит в затылок. Роман

ещё не видит её, но уже знает, как она стоит.

– Повернись, – тихо и совсем трезво произносит Лиза.

Роман медленно поворачивается. Чёрный шкаф, на фоне которого она замерла, чётко

обрисовывает её белую фигуру с розовыми сосочками и тёмным треугольничком внизу. Но всё это

Роман видит боковым взглядом, потому что Лиза смотрит прямо в глаза и он тоже не может

отвести своего взгляда от этого словно магистрального направления. Кажется, ей очень стыдно и

она специально притягивает, сковывает его взгляд своим взглядом, как могла бы удерживать его

руки, чтобы он к ней не прикасался. Но ведь долго это не продлится и он может просто не увидеть

её. Требуется усилие, чтобы вырвать свой взгляд из её взгляда. И когда это происходит, она

продолжает наблюдать за его изучающими глазами.

Лиза просто совершенна: светлая, чистая кожа, грудь с отвердевшими от волнения сосочками,

золотистая коса с одной стороны груди, маленький подтянутый животик, красивые точные бёдра…

В ней всё правильно, всё, как надо, всё гармонично. В её совершенство даже не верится. Но следы

от тугого лифчика и резинки трусиков на её теле явно доказывают, что она реальна и состоит из

плоти. Почему именно та девушка, с которой он так смешно, как будто случайно познакомился и

которая привлекает его своей душой, ещё оказывается идеальной и внешне? Кажется, тот, кто ему

её послал, даже чуть перестарался. В конце концов, её внешнее совершенство и не было столь

обязательно – встретить самую красивую он не стремился. И потому в душе – буря, в которой

нельзя разобраться, которая наружу пробивается нервной дрожью. В этом внутреннем восторге

мелькает и что-то плотское, но оно лишь как непроросшее зерно, как необходимая соль чувства.

Лиза стоит, держась рукой за спинку старого коричневого стула, на который брошена её одежда.

У Лизы тоже нервно подрагивают губы.

– Я вижу Принцессу, – тихо произносит Роман, словно констатируя этот факт для себя. –

Отныне ты для меня Принцесса. Принцесса с большой буквы.

– Достаточно, отвернись, – просит она, оставаясь неподвижной, будто опасаясь, что малейшее

движение на его глазах разденет её ещё больше. – Нет, подожди. Скажи мне такую фразу: «Я

строго запрещаю тебе показываться обнажённой любому мужчине, если на это не будет моего

разрешения».

487

Роман в точности повторяет фразу, сам недоумевая от того, каков же должен быть момент,

чтобы он позволил ей это.

– Хорошо, мой любимый, – отвечает Лиза, – с этого момента я полностью повинуюсь тебе.

Романа пробивает новая волна дрожи, какой-то общий трепет. Не меняя положения, он

закрывает глаза ладонями, словно запечатывая там её облик, и медленно поворачивается спиной.

Он слышит, как Лиза снова шелестит платьем. А потом снова будто исчезает. Роман сидит, уже

просто задумчиво глядя в окно. Туда же через его плечо смотрит и Лиза, словно догоняя его взгляд.

Проходит минута, другая. Им почему-то необходимо это молчание. Наконец Роман глубоко

вздыхает, словно что-то укладывая в своей душе, и поворачивается. Лиза сидит на стуле, около

которого только что стояла. Они молча смотрят в глаза друг друга. На лицах обоих медленно и

одновременно возникает спокойная торжествующая улыбка. Потрясающе, что Лиза не отводит

глаз, уже не стыдясь того, что было. И от этих обновлённых встречных взглядов у них снова

пересыхает во рту, их снова бьёт мелкая дрожь. То, что было – потрясение для того и другого.

Роман подходит к Лизе, опускается на колени и обнимает её неподвижно сидящую на стуле. Только

это уже какое-то другое объятие. В этом объятии уже есть некое откровенное знание.

– Я ожидал, что ты повернёшься вокруг своей оси, показывая себя, – шепчет он, чувствуя

желание поделиться с ней впечатлением о ней, но так, словно это была не она, а какое-то

отдельное произведение.

– Пока я раздевалась, я так и намечала, – отвечает Лиза, – но под твоим взглядом я не могла

двинуться. Я чувствовала себя фотографией, которую нет смысла поворачивать.

– Только не считай это стыдным. Я восхищён тобой! Ты так прекрасна, что я, наверное, даже не

заслуживаю тебя. А что было в моём взгляде такого страшного, что ты не могла шелохнуться?

– Не смейся, ты и вправду меня испугал, – признаётся Лиза.

– Испугал?!

– Ты был совсем бледный. У тебя с лица ушла вся кровь. Как это понять?

– Ах, так это была бледность, – говорит Роман. – Я чувствовал, как что-то происходит с лицом,

но не понял что. Обычно я бледнею, когда у меня горе (тогда я просто каменею), или когда я бываю

зол настолько, что готов разорвать врага или обидчика. Тогда я уже и сам не могу себя остановить,

будто за меня действует кто-то другой. А от чего сейчас – не знаю. Такое у меня впервые. Только

сейчас моя бледность означала светлый подъём, а не опускание к тёмному.

От её светло-карих, наивных родных и откровенных глаз плывёт в голове. Теперь у Лизы

почему-то усталый, измученный вид. Дрожит краешек губ, по щекам бегут слезинки. Роман

собирает их далёкими, сухими и какими-то чуть отстранёнными поцелуями: после их потрясения,

как после упавшего пламени, поцелуи могут быть лишь обугленными, но не чувственными.

– Знай же, – шепчет Лиза, – что и у бабушки моей, и у мамы настоящая любовь просыпалась

лишь после замужества, когда они уже жили со своими мужчинами. Любовь для женщин из нашей

семьи – это такая категория, которая приходит не сразу, но навсегда. Не обижайся за то, что я не

говорю «люблю», хоть я и назвала тебя «любимым», так как это было необходимым словом для

завершения нашего обряда. Я сказала бы это тебе лишь в том, случае, если бы стала твоей женой.

И то не сразу. Но близость с тобой недопустима для меня ещё и потому, что у тебя семья. Только

не думай, что этими словами я толкаю тебя на какие-то необдуманные поступки. Напротив, я стану

гордиться тобой, если ты скажешь: я выбираю жену и детей, я нашёл возможность счастья с ними.

Вернись, поживи в своей семье. Обо мне не беспокойся – теперь я могу терпеливо и верно ждать

тебя до тех пор, пока ты сам не освободишь меня от ожидания. С этого момента я твоя.

– Ты моя ровно на один год, пока я не приеду?

– Время не имеет значения. Я буду верна тебе до тех пор, пока ты не приедешь. Ну и потом,

конечно, тоже.

– А если это будет больше года? Удивительно, что ты сама принимаешь на себя такие строгие

обязательства…

– Так я же Принцесса. Я хочу, чтобы всё было настоящим. И даже ожидание. А настоящее

ожидание не может быть коротким. Оно не может быть даже определённым и запланированным.

Оно должно быть неизвестным, таким, какое было у женщин в войну.

– А ведь совсем недавно ты говорила, что духовное развитие женщины не должно отставать от

физиологического.

– Говорила, но я думаю, что духовное ожидание (так бы я его назвала) даёт не меньшее

духовное развитие и всё выравнивает.

В этот вечер в общежитие ехать не надо. Они лежат лицом друг к другу и, забавляясь, дышат по

очереди так, чтобы втягивать в себя дыхание другого, понимая, что никакая физическая близость

не может быть ценней их сдержанности. Говорят о многом. Роман рассказывает о родителях, о

детстве и, ничуть не сомневаясь, о своей нелепой мечте стать волшебником, который помогал бы

всем, всем, всем. Всем – и плохим и хорошим, потому что в помощи нуждаются все. Рассказывая

об этом, он знает, что Лиза не засмеётся.

488

За ночным окном шумит город, где даже ночью нет-нет да каркают вороны. С каким

наслаждением, с хрипом, даже с азартом орут они своё гортанное «ка-аррр». Вряд ли стоит

воспринимать их крики как-то нечто символическое. Вороны кричат здесь постоянно – весь город

насквозь прокаркан этими чёрными птицами.

Находясь в своём духовном облаке, Роман и Лиза фантазируют о тех идеальных отношениях,

которые они могли бы построить между собой, если бы жили в каком-то чуть другом мире.

– Мы не давали бы друг другу никакого спуску, – заявляет Роман.

– Как это? – с мягкой улыбкой спрашивает Лиза, уже почти понимая его.

– Мы ревновали бы друг друга изо всех сил. И сближались бы тоже изо всей силы. Мы не

давали бы друг другу никакой свободы. Мы обязали бы себя любить то, что любит другой. И

вообще, у нас было бы всё вместе, вместе, вместе. Мы сделали бы друг на друга такую ставку,

какую делают только на саму жизнь. Моя цветастая биография подсказывает, что люди слабы в

своих моральных принципах и потому не следует эти принципы постоянно испытывать на излом.

Лучше помогать друг другу их укреплять. Если, например, тебе кто-то хоть немного понравился, то

найди опору во мне: тут же признайся во всём, позволив мне уничтожить разрушающий вирус

наших отношений в твоей душе. Я или разуверю тебя в этом человеке или постараюсь быть

достойней его. Откровение должно начинаться именно с этих микронов, царапинок, запятушек. Так

же был бы откровенен и я. Эта открытость была бы делом нашей чести, а всякая неискренность,

утаивание – бесчестьем. А ещё, чтобы приблизиться к самому совершенному чувству, я прямо с

завтрашнего дня начну писать тебе письмо о любви. Я буду писать его в отдельную тетрадку, я

попробую написать тебе такое письмо, какое ещё никто никогда не написал за всю человеческую

историю!

– Здоорово! – с восхищением говорит Лиза. – Но ты говоришь, как по готовому. Так, как будто

кому-то уже это говорил.

– Конечно, говорил! Я всегда заранее говорил это тебе, как мечте, ещё не встретив тебя. Давай

договоримся, что я буду писать тебе это письмо, но не буду его отсылать, чтобы не портить твоё

истинное неопределённое ожидание. А потом, когда-нибудь позже, ты прочитаешь его сразу всё.

Жди меня так, будто я ушёл в какое-то дальнее плавание, откуда писем не пришлёшь. Но

договоримся только об одном. Если ты по каким-то причинам перестанешь ждать, то, не объясняя

ничего, просто пришли мне пустую открытку.

– Хорошо, – отвечает Лиза, спокойно соглашаясь со всем, что слышит. – Но тогда такую же

пустую открытку пошлёшь и ты, если решишь освободить меня от ожидания. И это будет отменной

всех обещаний, слов и клятв. Хотя от меня ты её никогда не получишь.

– И тем не менее, эта договорённость нужна, – ещё раз просит он. – Пусть всё будет честно.

Если что-то в тебе или в твоей жизни изменится, то не бойся меня огорчить. Огорчай. Я справлюсь.

Я своим чувством умею управлять. Если потребуется, я уничтожу его, даже если оно, не желая

умирать, будет с визгом и стонами отчаянно сопротивляться. Я его преодолею. Не многие это

могут, но мне кажется, я такой силой обладаю. Проболею, сколько потребуется, но выдержу.

Знаешь… Такое нелепое сравнение пришло в голову. Мне приходилось вместе с мужиками

забивать животных, когда требуется ломать их яростное, крайнее, инстинктивное сопротивление.

Жалко, конечно, животинку, да делать нечего – приходится её убивать, хотя твоя душа в этот

момент разрывается от жалости. Так вот я думаю, что тот, кто хоть раз сломал что-то живое вне

себя, сломает и внутри себя.

– Как страшно ты говоришь, – шепчет Лиза. – Это какие-то мужские вещи, которых мне лучше

не знать.

Так они говорят: мужчина и женщина, а потом будто случайно забываются. Они чувственно

дремлют в квартире Лизиной бабушки, конечно же, видевшей множество разных событий, но

сегодня это не просто квартира, не просто кубик, вставленный в общую схему дома и всего

мегаполиса. Сегодня это пространство до шелеста насыщено горячими чувствами и эмоциями, как

лейденская банка бывает полна электричеством. Сегодня пространство этой квартиры – колыбель

любви, центр мироздания. И потому, когда наступает срок, то утро как какой-то большой световой

сгусток робко приближается к этому центру, не уверенное даже в том вовремя оно приходит или

нет. Они лежат на постели, наблюдая, как это утро, будто наступающее из другой Галактики,

вливается в окна своим серым, радостным и грустным, прощальным светом. Оказывается, каждый

из них всё ещё дышит воздухом другого, и за ночь, они, конечно же, окончательно духовно

пропитались друг другом. Физическое, как не главное, оставлено на потом. Когда-нибудь оно ещё

будет.

Вечером следующего дня Лиза провожает Романа на поезд. Поезда на вокзале стоят под

низкими облаками. Вечер тёплый, уютный и какой-то камерный, объединяющий. Предстоящая

разлука в целый год кажется им нереальностью и обманом. От самого общежития, куда пришлось

заехать за вещами, они уже ни о чём не говорят. Общаются лишь глазами. И этого достаточно. Они

оба понимают, что надо молчать до конца. Пожалуй, это самое странное расставание из всех,

которые каждому из них приходилось когда-либо переживать. И в последнюю минуту они не

489

произносят даже «до свидания!» Такое расставание кажется им продолжением их вчерашнего

обряда. Им вполне понятно и всё несказанное. Всё выходит волнующим до дрожи в пальцах и

почему-то немного страшным. В сумочке Лизы и в чемодане Романа – пустые открытки, купленные

в киоске на вокзале, на которых они друг для друга так же молча написали свои адреса. Смешно и

забавно, что на открытках изображены розовощёкие деды Морозы, поздравляющие с

наступлением этого, уже давно идущего Нового года. Просто никаких других открыток в киоске не

оказалось.

Потом, пока поезд очень долго с остановками выпутывается из мрачной сегодня столицы,

Роман оцепенело сидит у окна с мыслями, застывшими, как студень. И самое важное его

жизненное впечатление сейчас – это тонкие пальцы Лизы, нежно и ласково выскользнувшие из его

ладони, когда он уже одной ногой стоял в вагоне. Они так и не сказали друг другу ни слова…

* * *

И снова купейный вагон – ехать далеко, и хочется, чтобы весь путь был спокойным, чтобы ничто

не нарушало состояния, увозимого из Москвы. Но ощущение здесь то же, как когда-то в вагоне с

Любой: на свете есть только одна женщина, а все остальные – «не то». Неудача с поступлением

кажется огорчительной лишь от невозможности видеться с Лизой. Правда, теперь уже никуда не

денешься – нужно как-то разбираться с собственной жизнью. В ней одновременно и всё ясно, и всё

запутано. Есть любовь, есть настоящее чувство. А с другой стороны – семья. К тому же, уже не

первая. Оставлять её безнравственно. Хотя, что в жизни нравственно, что нет? А может быть, по

большому-то счёту, в этой нравственности всё просто? Может быть, нравственно быть счастливым

и безнравственно – несчастным? И если это так, то выбор решается легко: всегда иди к своему

счастью, к своей любви, потому что лишь любовь способна сделать жизнь счастливой, причём, как

чувство абсолютное, любовь приносит счастье независимо от того, «счастливая» она или

«несчастная», потому что для человека желанны даже мучения от любви. Если ты избежишь этих

мучений, значит, вкус любви будет неполным.

Но как быть с болью, причиняемой другим? Ведь без неё не обойтись. Может быть, тень,

создаваемая тобой там, где ты несчастен, десятикратно окупится светом там, где ты станешь

счастливым? Ведь счастливый человек всегда озаряет светом окружающих. Поэтому, может быть,

не следует бояться причинять боль? Не следует?! А если это боль твоего ребёнка? Как

переступить через неё? По рассуждениям-то всё, вроде бы, гладко, а на деле даже крупинка боли,

причинённая своему ребёнку, не окупается и солнцем, которое ты можешь зажечь впереди. Логики

никакой, но через это не переступишь. Что же скажет душа? Какой выход подсказывает она? А

никакой – молчит она, грустно отвернувшись. Она, бедная, и сама ничего не может понять.

Мысли, между тем, конечно, странные… Слишком уж похожи они на некую подготовку к разрыву

с семьёй. Хотя, понятно: одно дело – рассуждать, другое – следовать рассуждениям. Как

вспомнишь Машку и Федьку, так сердце кровью обливается. Нет, специально он ничего делать не

станет. Пусть всё идет самотёком.

А вот спокойным путь не получается. На нижней полке едет какая-то неслыханная красавица.

Сказать «красавица» – пожалуй, даже слабо сказать. Это просто какой-то «гений чистой красоты».

Красоты, срезающей любого мужика. Ну просто некий экспонат, чудом попавший в толпу из музея

исключительной красоты. Весь вагон взбудоражен уже одним её присутствием. Что там

знаменитая актриса, на которую трудно не оглянуться в улице. На актрису оглядываются, потому

что её узнают. На это же чудо нельзя не оглянуться, и увидев впервые. Она притягивает взгляды не

только мужчин, возбуждая в них мужское, но и женщин. Женщины, однако, ей даже не завидуют:

она так далеко ушла в красоте и обаятельности, что зависть уже нелепа. С мужиками же

происходит нечто похожее на психоз, на откровенный, неприкрытый ажиотаж. Они

сомнамбулически постоянно дежурят около их купе или с показной независимостью теснятся у

окна напротив. Некоторые, уже просто срываясь, при первой же возможности обращаются к ней с

разными вопросами и нелепыми предложениями. Женщина принимает всё это как привычное, с

царской усмешкой и снисходительностью. На своих соседей – Романа и пожилую седую пару –

красавица посматривает как на сообщников: ну, мол, вы же понимаете что происходит, уж

потерпите, пожалуйста. И в самом деле, не в парандже же ей ходить?

– Ну, чего вы тут столпились! – строго выговаривает проводница, идущая по проходу. – А вы

откуда? Вы же из другого вагона! Нечего здесь ошиваться, идите к себе!

Чтобы понять причину собрания, прокуренная проводница заглядывает в купе. Прелестная

пассажирка в розовой, какой-то воздушной кофточке, на которой лежат золотые естественные, а не

накрученные локоны волос, оборачивается и смотрит на неё ясными голубыми глазами с

поволокой. И проводница просто обмякает перед ней, как перед ангелом, слетевшим с неба в купе

её вагона. Роман со своей верхней полки видит лишь проводницу, шалея от того, что с той

происходит. Она влюбляется. Прямо здесь и сейчас, прямо на глазах. Оказывается, процесс самого

490

влюбления можно наблюдать визуально. Конечно, Роман слышал о любви женщины к женщине, но

никогда не видел её так близко, тем более, не видел самого её возгорания.

– А-а, – тянет проводница, мгновенно понимая толпящихся мужиков и уже, кажется, нисколько

на них не сердясь. – А… чайку не хотите?

Она тут же убегает и минут через пять в купе возникает поднос с чаем для всего купе, хотя по

вагону чай ещё не разносят. Но поднос подаёт не проводница, а перехвативший его один из

воздыхателей – кавказец с блестящими чёрными глазами. Ставя поднос на столик, он, пользуясь

моментом, склоняется к красавице.

– На вокзалах нэт роз, – тайно, как сообщнице, сообщает он срывающимся голосом, – но как

только появятся, так сразу букэт…

К обеду следующего дня, залежавшись на полке, Роман идёт в туалет, едва протолкавшись

мимо страдающих воздыхателей. Около самых дверей туалета его догоняет вчерашний кавказец.

– Послушай, дарагой, – говорит он, взяв Романа под локоток, – давай мэстами поменяемся. У

меня такое же мэсто, как у тебя, только в другом купэ.

– И что мне будет за это? – с усмешкой спрашивает Роман.

– Дэнег дам. Ты куда едэшь?

– До Читы.

– Вот сколько билэт до Читы стоит, столько и дам. Нет, два раза столько дам. С доплатой

приедэшь. Как князь приедэшь.

Роман смотрит на него с недоумением. Ну понятно, что все тут с ума посходили, но не

настолько же.

– Нет, за три билэта сразу, – поправляется кавказец, расценив его молчание, как попытку торга.

– Не согласен, – отвечает Роман.

– Па-ачиму?! Я ведь тэбэ столько дэнег даю!

– Я не знаю, зачем тебе нужен этот обмен, – говорит Роман, – только сам подумай, как я могу

оставить жену, которая там, на нижней полке, едет? Ещё обидит кто-нибудь…

На лице кавказца выражение жесточайшего разочарования и злости. А вместе с тем нечто

похожее на оттенок уважения. Наверняка, представься сейчас Роман генеральным секретарём

Коммунистической Партии Советского Союза, то вряд ли его восхищение оказалось бы большим.

Но вдруг эта искра уважения тухнет, и остаётся только злость.

– Врёшь, собака, – подозрительно говорит он, сузив глаза, – зарэжу…

Ну ни фига себе, поворотик! И тут Роман чувствует шевеление кожи своего лица, понимая, что

лицо заполоняет та самая бледность, во время которой он готов порвать кого хочешь. Горяч

кавказец, да только с этим своим похолодевшим славянским лицом Роман съест сейчас трёх таких

орлов и не обожжётся, и не подавится. Но спокойно, спокойно, здесь всё-таки вагон. Надо

вздохнуть, перевести дыхание. Надо, наконец, открыть дверь в туалет.

– А вот я не буду тебя рэзать, – передразнивая его, говорит Роман. – Видишь, вон ту штуковину

с дыркой? Так вот я сейчас утрамбую тебя туда вместе с говном. Не обижайся, что дырка

маленькая. Весь войдёшь. Иди, спробуем…

И сказанное уже как программа – хочется схватить его за шкирку и сунуть в унитаз головой. Но

кавказец уже видит лицо Романа, освещённое теперь окном. И он уже менее горячий. Остывает

быстро и без шипения. Ему становится понятно – этот утрамбует. Дырка действительно так себе,

но этот, пожалуй, засунет. А не утрамбует, так помнёт. И снова в его глазах какая-то искра

уважения. Да, у такой славянской красавицы и должен быть такой мужик. Только такой.

Вернувшись в купе, Роман уже чуть иначе присматривается к своей прекрасной попутчице.

Хороша – ничего не скажешь. Вряд ли в ней есть что-то, что может не нравиться. Ну и что? Она

сама по себе, а Лиза – это Лиза. Эта красавица не более чем случайная попутчица до

Новосибирска, а Лиза – закономерная спутница по всей оставшейся судьбе. Иначе она уже не

воспринимается.

– Может быть, предложить им разойтись? – ещё не совсем остыв, предлагает он прекрасной

пассажирке.

– Да ладно уж, – смущённо отвечает та, – не обращайте внимания…

Неужто мужики не понимают, что такие красавицы редко бывают одиноки? Да не думают мужики

сейчас ни о чём. Не могут думать – их мозги в тумане. Просто слетаются на её розовый свет, как

мотыльки. Чуют её здесь и уже не могут усидеть в своих купе. А ведь в другое время, наверное, и у

него забродила бы кровь от такой. Просто сейчас любое постороннее влияние засвечивается

Лизой. А на мужиков раздражаться не надо. Они нормальные – такими и должны быть, если

мужики. Это он сейчас другой.

Выражение о занятом сердце на самом-то деле очень точноо. В сердце, заселённое любимым

человеком, уже не войдёт никто. Даже тот, кто более красив или богат. А если и войдёт, то тут же

поблекнет. Любимый человек светится в твоей душе, а не любимые тускнеют. Если рядом с тобой

нелюбимая, то многие женщины вокруг кажутся тебе лучше её. Но если твоя женщина любима, то

её не победит и царица женщин. Находясь в любви, ты находишься на пике самого человеческого,

491

в состоянии такой высокой духовности, которая не то чтобы даёт тебе силу справляться с

соблазнами, а просто не позволяет этим соблазнам возникать. Потому-то, имея в своём сердце

любимую, ты уже без всякого вожделения любуешься самыми обворожительными девушками и

женщинами точно так же, как любовался бы цветком, дождём или закатом.

Давно уже, ещё со времён эпохи Ирэн не испытывал Роман этого сладостного чувства: с

холодной чисто эстетической улыбкой наблюдать за красивыми женщинами, чувствуя высокое

безразличие к ним. Как вместительны и богаты моменты, когда мир не напрягает непреодолимыми

соблазнами, позволяя действовать в нём духовно. Как прекрасно смотреть на мир духовным

взглядом, без всякой зависти и вожделения! Жаль, что длится это обычно не долго. Если бы

существовали люди, у которых такое состояние сохранялось постоянно, то, наверное, они-то и

считались бы истинно святыми.

Выпив стакан чая, Роман ложится на полку, забыв и эту красавицу, и мужской психоз,

вскипающий лишь от одного её присутствия. Вагон покачивает, жёсткие колёса отсчитывают

рельсовые стыки, в стакане с серебристым подстаканником звонко вздрагивает ложечка. В купе

пахнет одновременно и какими-то тревожными духами, и дремучими портянками. Но Роману не до

того. Ему есть о ком и о чём думать. Хорошо, что в сумке находится чистая тетрадка, которая не

пригодилась для лекций. Время начинать письмо Лизе.

«Здравствуй, моя милая Принцесса!

Сейчас мой поезд мерно стучит колёсами, а я нахожусь в каком-то взбудораженном,

удивительном для меня состоянии. То, что в эти дни происходит со мной, похоже на какое-то

нравственное просветление. Ты, возможно, спросила бы меня: почему именно просветление? А

раньше было что? Отвечу: раньше была грязь. Много грязи. Но, наверное, просветлённым

становится лишь тот, кто проходит именно через грязь. Тот, кто чист с истока, по самой своей

природе, просветлённым быть не может, ведь никаких преодолений у него нет. А намеренно по

этому пути не пойдёшь. Не станешь же специально для получения уроков окунать себя в грязное?

Это было бы смешно. К просветлённости идут через преодоление порока, словно вручаемого кем-

то изначально. Чаще всего он выражается в форме сильной страсти. Тот, кто начинает откровенно

служить ему, становится дьяволом, тот, кто преодолевает его, становится просветлённым.

Мне кажется, что я долгое время служил дьяволу, но то, что сейчас во мне идёт процесс

выветривания и просветления – это совершенно точно. Мне и самому интересно: пойдёт этот

процесс дальше или как волна, набежавшая на сушу, вновь отхлынет назад?».

Роман останавливается. А как же теория пластинчатой любви, согласно которой одна женщина

способна добавляться к другой, не вытесняя её? Но кто, какая женщина в силах войти сейчас у

душу, в которую вошла Лиза? Лиза вошла и вытеснила всех. И как-то трудно поверить, что это

лишь на время. Хотя, скорее всего, как подсказывает опыт жизни, так оно и есть – только на время,

о чём сейчас не хочется думать. Кажется, Лиза пришла в его жизнь ещё и для того, чтобы испытать

на прочность его теорию. И теория эта уже трещит по швам. Путаница, какая путаница в себе.

Правильным кажется то одно, то другое.

В Новосибирске красавица сходит. Проводница, накрашенная, как деревянная матрёшка

провожает её, глядя какими-то по-коровьи ласковыми глазами. Кажется, после встречи с

пассажиркой она и сама себя не поймёт. Самое потрясающее, что здесь же сходит и кавказец,

остро сверкнув глазами на остающегося Романа. И не понять: то ли это его остановка, то ли решил

сойти с поезда вслед за ней. Мужик, похоже, конкретно съехал головой…

Место прекрасной новосибирячки занимает солдат, чем-то напоминающий молодого бычка. Он

как ракушками облеплен всяческими значками. Сидит, выглядывая в проход. А глаза – как удочки

на женщин. Он понятен. Что, сам-то был лучше, когда, кажется ещё совсем недавно ехал на

дембель вместе с Витькой Герасимовым? Эх, знал бы этот солдат, чьё место он занял. Увидь он

эту королеву – и дембельское впечатление о дороге осталось бы сказкой и легендой на всю

оставшуюся жизнь.

Но сейчас интересно не это. Не все воздыхатели красавицы видели, что она сошла. И вот вагон

снова покачивается и стучит колёсами. Кавалеры появляются один за другим. Но что за странная,

кощунственная подмена!? Ах, сколько печали и огорчения на лицах… Как будто что-то потеряно. А

что потеряно, если не было и найденного?

Свежий пассажир-воин бреется три раза в день, хотя брить там пока особенно нечего. Всякий

раз после этого холостого, по сути бритья, он смачно одеколонится «Шипром», так что уже не

только в купе, но и во всём вагоне устойчиво пахнет парикмахерской. Расчёску же он просто не

выпускает из рук. Постоянно находясь на своём боевом дежурстве, он каждый раз, как только мимо

купе проходит какая-нибудь девушка, почти автоматически по пояс выпадает в коридор. И даже

когда, уже вконец утомлённый своими хищными бросками, отдыхает поверх одеяла, то и тогда

лежит готовым: причёсанным и с таким наклоном головы, чтобы чуб не падал на другою сторону

его крутого, на вид даже умного лба. Этому беспокойному, бычку, находящемуся в устойчивом,

492

хроническом возбуждении, хочется даже посочувствовать. Или чуть позавидовать. Как многое в

жизни ему ещё предстоит испытать!

Роману становится вдруг любопытна разница состояний, в которых находятся они сейчас с этим

солдатом. Некоторое время он лежит раздумывая и вдруг в его голове складывается простая

картина главных человеческих состояний, довольно легко объясняющая почти все душевные

мытарства и противоречия не только его жизни, но, возможно, и многих других людей.

Из древней мифологии помнится загадка, загаданная Сфинксом царю Эдипу: «Кто утром ходит

на четырёх ногах, днём на двух, а вечером на трёх?» Ответ – это человек, который младенцем

ползает, взрослым ходит на двух ногах, а стариком опирается на посох. Человек проходит в своей

жизни разные возрастные периоды. Но ведь не только возрастные. У него есть ещё и разные

нравственные периоды, связанные с возрастом и изменяющейся физиологией, хотя эта связь не

всегда бывает прямой. Обычно в каком нравственном периоде находится человек, таков он и есть

в данный момент. Да что там говорить о периодах, если даже мужчина, который находится в

состоянии любви и тот же мужчина, находящийся в состоянии не любви – это две разных личности

с совершенно разными суждениями, чувствами, взглядами. Сексуальное возбуждение – это иное

состояние психики. Более того, мужчина, желающий женщину, и уже не желающий – это два

разных мужчины в одном. Сосуществуя, они постоянно вытесняют друг друга. Этот солдат,

например, в состоянии любви сейчас, конечно же, не находится. Зато вожделением буквально

сочиться. Мозги его просто плавятся желанием. Сейчас он способен думать лишь о женщине. Все

его устремления, с этим «Шипром», расчёской, значками, положением головы, когда он лежит на

рундуке, начищенные ботинки и всё прочее направлены лишь на одно. Однако, получи он сейчас

женщину или даже просто закройся в туалете и сбрось груз своего вожделения «вручную», и мы

получим совсем другого человека. Все его значки и расчёски тут же потеряют прежнее значение. И

тогда он, наверняка, вспомнит про дом родной, про маму, про папу и про какую-нибудь берёзку у

крыльца.

Вот почему сколько бы люди не рассуждали о нравственности и моральных принципах, они

никогда не придут к чему-либо одному. Не могут быть одинаковыми люди «на четырёх», «на двух»

и «на трёх». И даже один человек, если бы он вдруг ощутил себя одновременно хотя бы в трёх

своих сознаниях, то и он никогда не договорился бы и сам с собой. А что уж тут ожидать согласия

разных людей? Тем более, что истиной для нас являются лишь те представления, что

продиктованы нашим сиюминутным «нравственным возрастом». Остальное же, пусть всего лишь

вчерашнее – это заблуждения и ложь. Убеждая кого-либо в своих новых истинах, мы даже с

сожалением признаёмся: «Я ведь и сам думал так же», не сильно задумываясь о том, что наши

вчерашние взгляды могут быть реальными, жизненными истинами того, кого мы убеждаем.

И вот ещё один момент. Человек почему-то более всего ценит себя за меньшее количество этих

«нравственных возрастов». Ему хочется всю жизнь оставаться либо верным, либо любящим, либо

нравственным, либо развратным, либо каким-то ещё. И зря. Конечно, не следует ничего менять

специально, но не следует и страдать за переход из одного «нравственного возраста» в другой.

Роман переворачивается на живот и расфокусированым взглядом смотрит на рябь деревьев,

мелькающих за окном. Вот тебе и ответ на многие вопросы. Значит, на самом-то деле, никакой

путаницы в себе нет. Не следует всё собирать в одно. Просто в каждом из периодов своей жизни

он был разным человеком, искренне и с полной отдачей действуя в любом из них. Ехал из армии и

влюбился в Любу – наступило состояние любви и все другие женщины стали не нужны. Иссякло

это состояние – пришло время нелюбви или период Большого Гона – он и там отличился, как смог.

А потом синяя волна Судьбы – Ирэн-Голубика. И снова все женщины отошли в сторону. После

новый период: Нина-Смугляна и Тоня-Кармен. А вместе с ним теория слоёного, пластинчатого

чувства и «Мерцаловская мораль». Да нет же, наверное эти теории не так и плохи, не всё в них

ложь, да только они для человека, находящегося в состоянии нелюбви. А вот сейчас Лиза-

Принцесса. И снова всё понятно, как никогда…

За окном вагона тянется огромная страна. Конечно же, великий Советский Союз лучше всего

мерить не самолетом, а поездом, да ещё желательно самым медленным. А в поезде вместо

путеводителя хорошо бы читать учебник географии. Ведь даже та же история без знания

географии – наука приблизительная.

Впечатление о Москве остаётся рассеянным. Хотя кто из кратких гостей столицы сразу понял

этот сложный иномир? Постоянно улыбаться в Москве не вышло. Лишь недели хватило для

полного распыла улыбками и любопытством. Так что, серые, обыденные лица у москвичей не

просто так, а от разумной экономии. Энергию свою они зря не источают. Она нужна им для

собственной жизни, а не для случайных окружающих. Вероятно, и одиночество многих из них – это

как вариант экономного образа жизни. Не тем ли объясняется и одиночество в толпе, в

муравейнике? В Москве любой человек – неважно, москвич он или нет – всюду в окружении чужих

и, значит, всё равно что приезжий. Стабильно для москвича лишь неживое: дома, мосты, станции

метро, магазины, кинотеатры… В селе же больше привязываешься к людям. Потому-то сельская

жизнь, несмотря на её скудость, душевней. Вот и выходит, что в столице идёт главная

493

государственная официальная жизнь, а главная душевная жизнь идёт только на периферии. Такое

вот распределение сфер.

Столичная жизнь, к тому же, идёт уже будто сама по себе, в ней нужно лишь умение плыть. А на

периферии и движения никакого не возникнет, если ничего не толкать. Вот почему окраинные люди

куда самостоятельней и самобытней жителей больших городов.

Видя широчайшие сибирские пространства, странно вспоминать теперь всяких панков, рокеров

и прочую молодежную пену, плавающую на улицах столицы. Наверное, эта пена тоже от густоты

жизни. Рассеять бы этих чудиков по просторам страны. Какими клоунами смотрелись бы они здесь

со своими гребнями, накладными плечами и лицами в гриме! Наверное, лишь в крупном городе

возможен такой абсурд, когда в театр превращается сама жизнь. Было ли раньше когда-нибудь

так? Отчего это? О чём это говорит?

Утром, в последние сутки пути, Роман просыпается поздно – длинная дорога учит долго спать.

Будит песня из динамика над ухом: прозрачный итальянский язык, прозрачная мелодия, в которой

есть и чистый морской ветер, и лазурь тёплого моря, виденная лишь в кино. Как всё это воспето,

оромантизировано, прочувствовано. Но разве меньше красоты, только, конечно, иной в

Забайкалье? Нужно только уметь её выразить и показать другим. Многим людям уже

существующая красота открывается лишь тогда, когда она кем-то дополнительно выражена,

подчёркнута. Непосредственно они её не замечают. Вот им-то в первую очередь и нужны в

качестве переводчиков люди искусства.

Наслушавшись лазурной итальянской мелодии, ещё с закрытыми глазами, Роман

поворачивается на бок и открывает их сразу в окно. А там – широкое поле с маленькой блескучей

речушкой и высокое-высокое небо. И просто классические, очень объёмные снежные облака.

Здравствуй, моя Прекрасная Периферия! Кстати, вот чего ещё не хватало в Москве – простора и

высоты неба. Небо все эти дни было там низкое, сумрачное. И вообще, вся погода в Москве, как

музыка на одних низких тонах. А в Забайкалье всё высоко – скрипка! Такого высокого неба нет,

наверное, нигде. Тут и облака похожи на висящие в небе огромные предметы: дома и небоскрёбы…

Кажется, что этим высоким, почти что всегда чистым, безоблачным небом Забайкалье открыто

самому космосу. Поэтому-то днём его открытая земля так хорошо прогревается солнцем, что и на

ночь остаётся теплее парного пенного молока.

О Забайкалье! О страна игривых облаков, показывающих многоярусность неба! О здоровые

мужчины и женщины, загоревшие до бронзового отлива! О молоденькие бурятки, пасущие овец

верхом на лошадях! О степи, сочно зелёные после дождя! Здравствуйте!

Зимой Забайкалье примораживает, летом – то мочит, то жарит. И уж до чего хочется сибиряку

хорошо и полноценно прожить эти летние жаркие денёчки! Уж, бывало, испаорится весь бедный,

сгорит – просто сил нет, а в тень идти не хочет. Ведь пройдут же, промелькнут эти деньки, и снова

на длинные месяцы в шубу влезать.

В «бабье лето», которое как раз сейчас и стоит, край словно брошен на произвол судьбы.

Пожелтевшие березы и тополя как на картинке. Вода прозрачна и спокойна, а небо – прозрачная

бирюза. В такие дни хочется, чтобы время растянулось и всё это великолепие оставалось таким

подольше, чтобы Наблюдатель, взирающий с высоты, был занят какими-то другими делами и не

трогал здесь ничего. Хотя, какой там Наблюдатель? Есть ли он там? В небе, просматриваемом из

Забайкалья до самого дна, не видно ничего.

Отчего теперь всё воспринимается так возвышенно? Что случилось с душой? Да всего лишь то,

что теперь в ней живёт любимая женщина. Эх, Лиза, Лиза, как совместить тебя и семью, где есть

жена и дети? Как совместить тебя с родиной, которую нельзя покинуть? Ты же, бедная моя душа,

не ругай меня за то, что всё это несовместимое я пытаюсь втиснуть в тебя одну.

ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ

Варежка с обочины

В Пылёвке по всем огородам мелькают согбённые спины.

Матвеевы ещё с весны обещали подсобить картошкой, сажали которую вместе с Романом.

Чистить и огребать её пришлось Матвею с Катериной, потому что Роман в это время вкалывал на

стрижке. Но теперь, вернувшись из Москвы, он с радостью ныряет в работу на огороде, потому что

это ещё и возможность избежать расспросов жены о деталях поездки. Впрочем, Нина нетерпеливо

ожидала его из столицы вовсе не для расспросов. Ей хочется выйти на работу, а детей оставить не

с кем. Так что уже на второй день после его приезда она бежит в школу. Для неё там держат место,

но ученики по её географии уже отстают от программы. Надо навёрстывать.

Роман с того же второго дня у Матвеевых. Как приятно после суетной Москвы и гремучей дороги

на поезде спокойно копаться в рыхлой, пахучей земле, выковыривая из неё твёрдые, розовые

картошины! И ребятишки с ним в огороде – все лица в земле, как у чертенят. После обеда к работе

494

подключается Матвей и Катерина. Иногда, отведя уроки, помогает и Смугляна. Роман

разрабатывает технологию правильной копки, так же как он шлифовал каждое своё движение на

стрижке. Главное полностью распрямляться после каждого выкопанного гнезда – тогда спина не

устаёт, и работать можно долго. Этому же учит он и Нину. Матвей с Катериной посмеиваются:

придумал тоже – технология. Всю жизнь копали, руководствуясь одной технологией: утром

согнулся – вечером разогнулся. Если у кого получится.

После Москвы в душе Романа, словно выросшей в объёме, туча разноцветных бабочек. Нет –

ничего в своей жизни он менять не станет. Да и как в ней что-то поменяешь? Как перевернёшь

такой пласт? Но, оказывается, когда душу чистым ясным светом подпитывает мощный духовный

заряд, то можно жить и тем, что было.

Лиза снится каждую ночь. Снов так много, что можно полдня сидеть и вспоминать мелочь за

мелочью. Кое-что из виденного, Роман описывает в письме-тетради, начатом ещё в поезде. Хотя

бы несколькими строчками письмо это пишется почти каждый день, и чем длинней оно становится,

тем больше Лиза превращается в идеал и какой-то почти не реальный образ.

Удивительно, что состояние внутренней наполненности и самодостаточности ничуть не

противоречит состоянию полной неопределённости текущей жизни, ощущению, что события

отпущены на самотёк. Оказывается, жить можно и так.

Так можно жить месяц, другой. Так можно спокойно встретить очередной Новый год, невольно

отметив для себя, что время движется к новой возможности поездки в Москву и надо поактивней

навалиться на учебники. И тут начинает проясняться, что некое внутреннее ожидание перемены

всё-таки есть. Хочется, чтобы что-нибудь случилось, но как-то само собой, помимо тебя. А на

самом деле ничего не случается и даже от новой поездки в Москву случиться не должно. И уже от

одной этой серой стабильности краски постепенно блёкнут, жизнь превращается в мучительную

тоску. И снова те же мысли, как наболевшая претензия к будущему: а дальше-то что? Ну вот живёт

он здесь, помнит Лизу, помнит их потрясающее расставание, пишет ей бесконечное письмо,

активно готовится к экзаменам. И что из того? Ведь он приедет к ней с тем же, с чем и уехал,

привезёт ту же ситуацию, что и увёз. Ну, была у них романтика встречи и романтика расставания,

но ведь повторяться это не может. Это может лишь как-то продолжаться. Что же он вот так и будет

ездить? Что же они вот так и будут встречаться, а она потом ждать его годами после этих

странных, не глубоких, почти не настоящих встреч? Всё это глупо и нелепо. Или другой вариант.

Собравшись с духом, он бросает семью, едет в эту шумную усталую и пресыщенную столицу и

окончательно теряется в людском муравейнике. Так ведь он и здесь-то ничего не значит, а что из

него получится там? Ну, вот явился он в Москву, и дальше что? Остановиться у Лизы и повторить

вариант с Голубикой? Приезжают с Севера родители Лизы и удивятся: «О, какое у нас тут

прибавление, в виде большого, бестолкового мужика!». От Ирэн уходил, любя её, потому что такая

ситуация казалась не приемлемой, а теперь, что, жизнь обломала уже настолько, что с этим можно

и смириться? Да ведь это же ни в какие ворота не лезет!

Москва из забайкальских степей, как мечта, как далёкая страна, где всё хорошо, где всё, по

крайней мере, есть. Но эта страна настолько не его, что ему и даром её не надо. Учиться там

можно, приезжая на сессии, но только не жить. А Лиза с Москвой неразрывна. Это её город. Так,

может быть, сделать проще? Пересилить себя и сбросить в почтовый ящик пустую открытку?

Гениально придумали они с этими открытками. Отправил и – никаких объяснений.

И тут-то, всего лишь однажды мысленно отправив эту открытку и будто оторвав от себя всё

московское, Роман обнаруживает, что ему уже ничто не интересно: ни собственная жизнь, ни всё,

что происходит вокруг. Жизнь вроде бы есть, она даже наполнена чем-то, только вкушать в ней

нечего. Её можно лишь вяло, пресно и безвкусно чавкать. Конечно, увлечь себя чем-то можно и

теперь. Закончить, в конце концов, заброшенную фигуру Насмешника, купить в хозмаге лист

наждачной шкурки, и не торопясь изо дня в день шлифовать её. А потом приняться за фигуры

волшебников. Но смысл где? Кому всё это надо? Впрочем, наверное, кому-нибудь и надо, да

только делать ничего не хочется.

В этом душевном застое проходит неделя, месяц, второй месяц. Это смахивает даже на какую-

то затяжную болезнь. Нина вначале пытается хоть как-то понять его, а потом безнадёжно машет

рукой – ходишь, как бабай какой-то, ну и ходи.

Яма бессмысленности становится всё глубже и шире, она разрастается, как опухоль души.

Смысла нет ни в чём. И сам ты не имеешь смысла, и дети твои, которые будут жить уже своей

жизнью, и государство, в котором живёшь, и история, которой как будто бы увлекаешься… Как, в

сущности, ничтожна жизнь! По-настоящему ты не имеешь здесь ничего. Владеть землей

невозможно, потому что земля останется и после тебя. Невозможно владеть и временем, потому

что твоё время – это лишь тот жалкий отрывок, который ты сможешь здесь протянуть. «Жизнь не

даётся навеки, а только на время», – вспоминается какая-то строчка из античной литературы. В

этом мире ты имеешь лишь краткого себя в своём ничтожном эгоизме. А в жизни ты не столь и

обязателен. И вместо тебя, и вместо любого человека на этом свете, мог бы жить кто-нибудь

другой. Вообще всё Человечество могло бы состоять из других конкретных людей – это был бы

495

иной вариант Человечества с другими Пушкиными, Лениными, Гитлерами. И то, что есть сейчас –

это лишь один из бесчисленности возможных вариантов. Вот и взвесь величину своей

необходимости. Она ничтожна вплоть до того, что её нет. А уж тебе-то, Роман – Роман, вроде как

Михайлович, судьба и вовсе могла бы не улыбнуться. Ведь находят же, говорят, в мусорных

контейнерах около женских общежитий, выброшенных детей. Ну, что могут эти дети, если их прямо

из утробы, да в холодный железный ящик? О них и не знает никто. Что для огромного

Человечества какой-то выброшенный человечек, без которого оно и до этого вполне обходилось…

Вот тебе и ценность – человеческая жизнь…

Серёга, приснившийся однажды, грустно спрашивает его, будто продолжая какой-то, на самом

деле не существующий, спор: «Ну, и что? Ты всё ещё осуждаешь меня? Вот и сравни: ты живёшь, а

я нет. Мне здесь легко и спокойно, а тебе как?» «А я всё равно не сдамся, – отвечает ему Роман, –

я не такой слабак, как ты. Выхода я не вижу, но я из одного принципа не сломаюсь».

Вечером он сидит у окна, глядя в другую сторону от села, вверх по склону, на котором стоит их

дом. Уже четвёртый год пребывает он здесь в должности «подстанционного смотрителя», как шутя

называет его Мотя-Мотя. Взгляд вверх по склону уже привычен, но сегодня Романа впервые

посещает простая мысль: а ведь из этого окна он постоянно видит высокий, приподнятый почти до

уровня глаз горизонт. Для них именно тут, всего лишь на расстоянии трехсот-четырехсот метров

небо срастается с землёй. Оказывается, небесные облака не столь не досягаемы – поднимись на

сопку и вступи в облако. Но, конечно же, это отнюдь не то облако, на котором мог бы восседать

Наблюдатель, существуй он на самом деле. Наверное, это было бы лишь облаком, на которое он

вольготно поплевывает или бросает окурки, когда коптит для создания моорока. А сам он

громадный и властный сидит, конечно, где-то на верхних облачных ярусах. Однако, как бы там ни

было, но и на этом коротком расстоянии Роман, как на неком придвинутом огромном экране,

каждый вечер невольно наблюдает такое космическое явление, как закат. Что ж, если это так

близко, то не пройти ли сейчас эти триста метров, чтобы дальше увидеть уже планетную

округлость? Оказывается, есть категории, до которых не так и далеко, как кажется. Такова,

конечно, и смерть.

Всю жизнь мы что-то постигаем, идём от истины к истине, от одного состояния к другому,

надеясь, что этот путь приближает нас к пониманию истинного смысла жизни. Идём, надеясь

увидеть эту истину в расшитых золотом нарядах, да вдруг находим её в убогом тряпье и с косой в

костлявых пальцах. И тогда до нас доходит, что наша цель – это не дальняя вершина с блестящей

снежной шапкой, а кювет рядом с дорогой, по которой идём. Так к чему же был весь длинный путь

позади, если до итога и смысла жизни лишь один шаг в сторону? Людей, делающих его по своей

воле, мы обычно не понимаем, потому что жизнь слишком увлекает нас своим блеском и

бутафорией, своей почти что агрессивной феерией. Впрочем, мы и сами охотно всячески

расцвечиваем её: походами в кино, путешествиями, полётами в космос, научными

исследованиями, любовью, страданиями, слезами и радостью, горечью утрат и радостью

производства новых людей. Нам кажется, что чем больше блеска и мишуры, тем дальше мы от

смерти. Однако и современная жизнь с её яркими красками вовсе не отдаляет нас от смерти, а

лишь создаёт иллюзию отдалённости. Бездна смерти одинакова, независимо от того умер ты в

своей постели, разбился на самолёте или захлебнулся солёной водой в отсеке белоснежного

лайнера. Просто блеск и суета засвечивают бездну, как фотовспышка делает невидимым лицо

непредвзятого фотографа, наблюдающего за тобой в глазок аппарата. И, в сущности, мы делаем

тысячи пустых шагов, в то время как до истины достаточно одного, простейшего – того, который

сделал Серёга.

Вот она – истина, которую ничем не перешибёшь. На её фоне всё смешно и мелко.

Продирается человек, через живую плоть своей матери на этот свет в свой единственный раз, а тут

его ждут: мораль, национальность, революция, да ещё не дай Бог, война какая-нибудь, ну, стройка

века – ещё куда ни шло – это даже интересно. Однако чем бы он в этой жизни не занимался, как

бы не реализовал себя, а на конечной остановке его жизненного троллейбуса в тусклом отблеске

фонаря та же старуха с блестящей, безжалостной косой. И это правда! Хотя, может быть,

понимание отдельных правдивых истин даётся нам не для того, чтобы упасть под них, а для того,

чтобы воспарить над ними? Но как?! Скажите, кто знает…

Это состояние крайнего упадка кажется Роману даже упоительным! Видишь красиво парящего

коршуна, но вспоминаешь, что нет в его полёте никакого смысла и полёт становится глуп. Дует

ветер, шевеля сухой ковыль, да только смысла в этом нет, и замирает ковыль. Пылит по дороге

машина, а куда она едет и по большому счёту зачем? Сидишь вот так, наблюдая и выдёргивая

смысл из всего, отрезвляя всё, что видишь вопросом о смысле, и словно омертвляешь всё вокруг

себя. И это даже уже не угнетает – мир хочется гасить и гасить, чтобы найти, в конце концов, то,

что не гасится. Но гасится, кажется, всё…

А что, если в честь этой царствующей бессмысленности и одновременно в насмешку над

жизнью, не выдерживающей испытание смыслом, повесить под потолком петлю? Нет, не для

зрителей (к чему кривляться перед кем-то в этом мире?), а для себя самого, для своей горькой

496

усмешки? Правда, в этом, вроде бы безобидном, почти философском знаке таиться опасность

подсознательной готовности к самоубийству. Хотя с другой стороны это может быть усмешкой и

над смертью, как знак безразличия к ней. Петля могла бы служить символом кювета вдоль

жизненной дороги, символом открытой смерти, висящим не столько под потолком квартиры,

сколько под потолком души. Жил бы в доме один – обязательно сделал бы так.

И всё это началось с такой потрясающей, сильной любви!

* * *

В субботу, собравшись в баню, Роман решает пройтись пешком. Собрался было ехать, да

постояв на крыльце с сумкой в руке, поленился идти в гараж заводить мотоцикл. Проще взять и вот

так спокойненько, не думая ни о чём пошагать-потечь под горку. Какая разница: идти пешком или

ехать, мыться в бане или совсем туда не ходить? Просто Смугляна напомнила, что сегодня банный

день, подала уже собранную сумку, вот он и идёт. Не подала бы, так и не вспомнил бы. Бывает же

у человека небрежное отношение к какому-нибудь делу, а у него такое отношение сразу ко всей

жизни. Ну, есть эта жизнь, да и есть… Подумаешь, эка важность.

Своё внутреннее омертвение Роман чувствует почти физически. Смысла не обнаруживается ни

в чём: ни в одной мысли, ни в одном деле, ни в любом обыденном жесте, ни в одной реальной

секунде. Полная свобода, свобода от всего. И двигаться никуда уже не надо. Жизненное движение

всегда предполагалось по рельсам смысла, а рельсы-то, оказывается, разобраны. Такого большого

отчаянного безверия, Роман ещё просто не знал. Единственная здравая опора, оставшаяся, как

принцип, состоит в мысли, что даже если жизнь глупа и бессмысленна, то уход из неё ещё глупее.

Жизнь нелепа, но смерть нелепей в сотни раз. Поэтому убивать себя, пока в тебе есть здоровые

физические силы, тоже не совсем разумно. А если так, значит, остаётся лишь одно: вот так и жить

дальше, в состоянии этой прозрачной трезвости, видя мир голым без всяких предрассудков, никуда

не стремясь и никуда не спеша. И не надо искать каких-либо уловок и мысленных лазеек, вроде

того, что, а вдруг на самом-то деле я какой-то бессмертный, вдруг Бог есть и он поможет… Нет уж,

прими бездну такой, какая она есть. Потому что если уж и существует просветление, указывающее

смысл и путь, то оно, очевидно, приходит лишь после того, как ты выпьешь чашу отчаяния до дна,

примешь бездну на полном серьёзе. Хотя, пожалуй, и в полной бессмысленности что-то есть. Ведь

если жить без смысла, то и смерть не страшна – никакого унижения страхом. Говорят, будто смерти

боятся все. Ну, уж совершенно точно – это не про него. Вместо страха осталась лишь какая-то

жалость к собственной жизни. Плохо, что в ней такой и без того короткой нет никакого смысла.

Что ж, и в эту субботу баня, как баня. Не хуже и не лучше, чем обычно. Бодрость есть, но, в

общем, так себе. Домой Роман возвращается чистым, напарившимся, но с той же не промываемо

тусклой душой. На улице сегодня холодно. Мокрые волосы, не прикрытые шапкой у шеи,

смерзаются в сосульки и тычком упираются в воротник. Остановившись на дороге и поставив сумку

рядом с ногой, чтобы не упала, Роман расправляет шарф в вырезе полушубка. На дороге, рядом с

кюветом валяется запылённая детская варежка. И Романа вдруг пробивает болью в сердце.

Господи ж, ты, боже мой! Ведь её потерял какой-то ребёнок, и чья-то маленькая ручка мёрзнет

сейчас! Варежка красная с простеньким узором, со снежным следом протектора от колёс

грузовика, а может быть, автобуса такого же, под который он однажды попал в детстве. И вдруг

вслед за болью в душе на какое-то мгновение, как искра, мелькает искренняя радость. Так ведь это

варежка того худенького Игорька, которого он нёс на руках в Обуховске! Надо её подобрать,

вернуться к дому с белёным штакетником, постучаться в ставню и отдать озябшей зимней бабочке

– легкомысленной молоденькой мамке Игорёшки.

И этой мимолётной путаницы событий хватает вдруг для того, чтобы сердце просквозило,

навылет продуло радостью и болью. Картина уже трёхлетней давности с дымной станцией, с

морозным туманом над виадуком, с руками, мгновенно замерзающими на воздухе, когда сердце

надрывно потрескивало от жалости к чужому ребёнку и клокотало раздражением на его

бестолковую мать, мгновенно словно ослепляет его! И следом, где-то в тусклом и смутном

внутреннем пространстве, как в туманном утре, происходит неожиданная яркая саморазрядка,

толкнув в работу и сердце, и душу. И это, пожалуй, первое реальное духовное движение за много

дней. Роман стоит, осматриваясь на улице, не понимая, где на самом деле происходит сдвижка

пластов: в этом мире, обретающем живые краски или внутри себя самого? Так вот, оказывается, о

чём напрочь забыто при поиске этого чёртового смысла – о том, что в жизни можно не только

размышлять, но ещё чувствовать и страдать. Зачем плестись по времени какими-то умственными

этапами, периодами, итогами? Не лучше ли жить чувствами, которыми до краёв наполнена жизнь,

которыми светится или мерцает каждая минута? Да ведь проще этого нет ничего! И пусть не

находится никакого рационального смысла в том, как красиво льётся ковыль от осеннего ветра, в

том, что ежесекундно причудливо меняются облака, в том, что загадочно и призывно мерцают

звёзды на небе, но это волнует, радует, восхищает! Так что же ещё нужно тебе, дурак ты дурак?!

497

Вот и выходит, что весь твой многодневный упадок – это спотычок на ровном месте. Смысл

жизни состоит в самой жизни. И это независимо от того какая она: удачная, несчастная или

бессмысленная, с точки зрения рассудка! Смерть же, напротив, бестелесна и неощутима. Потому-

то к смерти, как к какой-то, якобы высшей истине, влечёт мысль, когда по какой-то причине

подавлены чувства – эти самые яркие и крепкие гвозди, которыми мы приколочены к полотну

человеческой жизни. И пусть сама жизнь каждого из нас не имеет никакого чисто рационального

смысла, пусть, с этой точки зрения, она лишь пустота и суета сует, зато это обстоятельство даёт

тебе полную внутреннюю свободу, позволяет раскрасить мир живыми эмоциональными красками.

Живи же так, как нравится: легко, свободно, истинно; живи, отдаваясь чувствам и ощущениям.

Позволь себе не делать и не желать ничего лишнего. Зачем тебе куда-то спешить? Зачем хапать и

тянуть одеяло на себя? Зачем трудиться, как пчела для своего блага, а так же на благо других или

во имя некого светлого будущего? Да ведь состояние такой идеологической, политической,

житейской, рациональной и ещё какой угодно лени, на самом-то деле, прекрасно. Делай лишь то, к

чему тебя истинно влечёт, на что ты по-настоящему способен. Вот это-то и есть истинная свобода,

когда ты не боишься ни жизни, ни смерти, ни самой бессмысленности даже!

Странно, однако, что его погасшую душу зажигает эта пыльная потерянная варежка, а, по сути,

жалость. Отчего жалости в нём больше, чем в других людях? Почему именно жалость является его

главным чувством? Он, не может не жалеть детей (что даже как-то чуть по-женски). Он именно

жалеет их, а не умиляется. Когда он видит, что какая-то девчушка у городского киоска

пересчитывает копеечки, выданные мамой на мороженное, то сердце его клинит от жалости к ней

из-за этих ничтожных медных кружков. Однажды он видел как девочка с тоненькими косичками

покупала в магазине какой-то банальный чеснок (конечно же, по указанию мамы). А чеснок

оказался слабым, лёгким, сухим. И сердце Романа буквально расползлось от жалости за то, что

она принесёт домой этот плохой, ничтожный чеснок. Но, впрочем, эта жалость распространяется

не только на детей. Когда он видит, что какая-нибудь бабушка вынимает из-за пазухи платочек со

скомканными пенсионными рубликами, чтобы купить лекарство, то и здесь он стыдливо и

жалостливо отворачивается в сторону, как при виде чего-то слишком ранящего душу. И не дай Бог,

если бы он стал свидетелем того, как эти жалкие денежки девочки или бабушки выхвачены из их

рук какой-нибудь сволочью? Он слышал про такие случаи. Но, к счастью, только слышал. А если б

увидел? Да ведь он же просто размазал бы эту мразь по стенке! Он бил бы её так (с таким

удовольствием, холодным азартом и вдохновением), что кровь летела бы во все стороны! Только

тут вместо жалости к такому же представителю рода человеческого, у него была бы лишь одна

чёрная уничтожающая ненависть! И это уже второе главное его чувство.

Его нынешняя ситуация проста – всё последнее время он ходил по краю бездны кариеса

собственной и общечеловеческой души, заглянув в которую можно увидеть всю чёрную

человеческую полость, где мстя мужу жарят собственных детей, где смертельно раненный воин

выпивает мозги убитого врага, где новорожденного бросают в пропасть, лишь потому, что по

мнению старейшин, из него не получится хороший воин. И вот теперь эта бездна закрылась, мир

выровнялся, а на чугунной крышке люка этой канализационной бездны – запылённая детская

варежка с незатейливым узорчиком. В том и состоит изначальная неустойчивая особенность

внутреннего устройства Романа, что он постоянно находится на грани жалости, умиротворяющей

до слёз и чёрной душевной бездонности. От крайней жалости и сострадания до способности убить

– нет и шага. И вместе с тем он такой же как все. Только для других бездна человеческой души не

открываема вовсе, отчего они и варежку на дороге никогда не увидят так, как увидит он. Один

полюс его души объясняется другим. Не будь в нём бесконечной жестокости, не было бы и той

растворяющей жалости, из-за которой, как ему кажется иногда, он лично уполномочен отвечать и

мучиться за весь мир. Оттого же, видимо, и тяга его к обнажённым чувствам-паутинкам, возникшая

ещё в роддоме одновременно с крайней обидой на мир, не желающим принять его к себе.

Роман поднимает варежку и чуть встряхнув кладёт в сумку. Он и сам пока не знает зачем она

ему нужна.

Когда он приходит домой, Нина укладывает ребятишек. На плите вкусно томятся щи из

квашеной капусты. Он садится за стол, ждёт жену.

– А ведь у нас где-то есть бутылочка столичной, помнишь, по талонам давали, – напоминает он,

когда Нина на цыпочках выходит из спальной, тщательно приткнув дверь, – хорошо бы после

баньки, под горячие-то щи…

Смугляна с удивлением смотрит на его лицо, на чуть заметную тёплую улыбку-усмешку – как

давно уже не видела она её. А на столе стоят две, уже приготовленные стопочки.

– Да, да есть, есть, – откликается она, приветствуя его внезапное рождение, – она в шкафу,

подожди, сейчас найду…

На следующий день Роман идёт в гараж, выпиливает из реек небольшую рамку, вырезает

стеклорезом стекло и помещает в рамку пыльную варежку. Потом приносит рамку домой, вбивает в

стенку гвоздик и вывешивает своё изделие.

– Что это такое? – с недоумением спрашивает Нина.

498

– Пусть висит, – отвечает Роман.

– Так она же пыльная, – пытаясь хоть что-то понять, говорит Смугляна, – давай я хотя бы

постираю её.

– В том-то и дело, что пыльная, – говорит Роман. – Пусть висит…

– Зачем она тебе?

– Ну, ты же знаешь, что в Бога я не верю, – отвечает он, – а молиться на что-то надо. Решил вот

на варежку молиться…

Повертеть бы пальцем у виска от такой странной причуды мужа, да только кому тут это

покажешь?

ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ВТОРАЯ

Свежий кавалер

В середине марта жена уезжает на весеннюю сессию, которая в этом году почему-то опять же

начинается очень рано. Прощаются они в этот раз уже и вовсе по-чужому.

– Ты сама видишь, как мы живём, – говорит Роман. – Так что поступай, как считаешь нужным. И

если найдёшь какую-то возможность улучшить свою жизнь (ну, ты меня понимаешь), то думай

сама. Постарайся только, чтобы всё было серьёзно, ведь это связано и с детьми.

И в этот раз Смугляна не отнекивается, не смущается, а лишь смотрит с грустной улыбкой.

Улыбка эта какая-то особенная – Роман ещё не видел её у жены. Смугляна всё принимает всерьёз.

И Романа коробит от этого, хотя свободу предлагает он сам и тоже всерьёз. Или всё-таки не

всерьёз?

Проходит уже середина апреля, а Нины всё нет. Снег к этому времени сходит уже как будто

невозвратно, оставив сопки сухими и жёлтыми. Но вот как раз сегодня с обеда начинается очень

сильный ветер, который уже к вечеру продирает весенний воздух до того, что даже сами сумерки

кажутся синевато-прозрачными. Сразу же с началом ветра Роман закрывает большую комнату,

бросив под дверь старую телогрейку. В такой ветрище даже комната с включёнными

обогревателями скоро превратиться в холодильник. Детей приходится переместить в спальню, и

не выпускать их даже в кухню, где тоже прохладно.

Выйдя из дома уже по темноте, Роман обнаруживает, что с холодным влажным ветром с неба

приносит и мелкий, пока едва заметный снежок. По всей видимости, начинается метель.

Вооружившись фонариком, Роман идёт к оборудованию и осматривает там всё тщательней

обычного: если заметёт по-хорошему, то на подстанцию не сунешься, даже если она отключится.

Когда не видно на расстоянии вытянутой руки, как бывает здесь во время метелей, то даже на этих

пятидесяти метрах можно уйти в сторону и не вернуться. Сколько раз уже думал, что надо бы от

дома до подстанции протянуть для таких случаев какую-нибудь проволоку – скользи потом по ней

рукой, как собака по векше, и всё.

Утром он просыпается от большого света в спальне и, ещё не взглянув в окно, догадывается,

что на улице снег. Так оно и есть: и луг, и село, и сопки снова выбеленные. Накинув полушубок и

сунув ноги в валенки, уже с неделю отставленные в сторону, Роман входит в комнату. Здесь так

холодно, что даже мёрзнет лицо. Стёкла в окнах чистые, отдраенные свирепым ночным ветром со

снежной пылью. По ограде между гаражом и домом весело гуляют белые вихревые столбы. Весь

дом гудит от воздушного потока как какой-то большой музыкальный инструмент. Вряд ли сейчас

вьёт где-нибудь сильнее, чем здесь, потому что дом поставлен в самом горле местного ветра. Но

теперь это даже нравится: мощь потока не может не восхищать. Оказывается, завороженно можно

смотреть не только на огонь – Роман долго не может оторваться от причудливого верчения белого

воздуха. У сарая, где ещё вчера была осевшая, обтаявшая масса старого зимнего снега, за

которой он постоянно наблюдал, радуясь, как она оседает и уменьшается, теперь лежит новый

сумёт: белый, свежий, почти под крышу гаража. Но метель ещё продолжается – поднимается и

сумёт. И если раньше хотелось, чтобы старый снег поскорее растаял, то теперь хочется, чтобы

сугроб поднялся как можно выше. Было бы здорово сесть потом на него где-то на уровне

шиферной крыши гаража и сфотографироваться. А летом, в жару, показать этот снимок кому-

нибудь вроде Штефана и сказать, что это снято в апреле.

Роман возвращается в спальню к детям, где сегодня тоже чуть прохладней, несмотря на

яростный тэн на полу. Машка, почувствовав, что он вошёл в комнату, хнычет:

– Накройте одеялом маленькую глупенькую девочку.

Роман не может сдержать улыбки. Наверное, это наговорила ей Нина.

– А не пора ли уже маленькой глупенькой девочке вставать, да на горшочек? – спрашивает он.

– Ох, пора, – соглашается дочка, вздохнув и открыв глазки. – Папа, а сегодня мне сколько

годиков?

– Столько же, сколько было вчера. Да ты не спеши – все годики будут твои.

499

Роман поднимает её, лёгкую, как пушинку, целует в щёчку, усаживает на тёплый горшок,

стоящий недалеко от обогревателя. Машка сидит, смотрит на свои пальчики на ногах, которые

шевелятся сами по себе.

– Ой, – говорит она, – а тут у меня ещё годики есть…

* * *

Романа в общем-то и не беспокоила бы долгая задержка Нины на нынешней сессии, если бы

всякий разу думая о жене, он не вспоминал в первую очередь её странную улыбку, словно

сфотографированную им при прощании. После такой улыбки новости могут быть какие хочешь. И,

кажется, её задержка неспроста. Ждет ли он теперь её? Ждёт. Ждёт, как всякое событие, которое

всё равно должно произойти, но без особого желания приблизить его.

На третий день метель чуть стихает. Метёт по-прежнему, но уже с небольшим снежком –

видимость неплохая.

Жену Роман узнаёт по стуку ног, обколачиваемых от снега на веранде. Он бросается к дверям.

Как она только и дошла с чемоданом, вся облепленная снегом? Могла бы оставить чемодан у

Матвеевых, он бы потом принёс. Обрадованные ребятишки с визгом бросаются к матери, не давая

раздеться. Нина выглядит усталой и безразличной ко всему. Внимательно наблюдая, Роман

замечает её отчуждённость, от которой ей, кажется, неловко и самой. Даже детям она радуется

чуть притуплено, будто не для себя, а лишь для того, чтобы не портить их радости. Такого, чтобы

она не соскучилась по ним, ещё не бывало. Значит, есть и какие-то другие сильные эмоции. Роман

ждёт, что жена расскажет всё сама, но она молчит, хотя её замкнутость, с которой она не может

справиться, тоже о чём-то говорит. Роман ставит чайник на плиту, решив заговорить за чаем. Но

вода сегодня почему-то очень долго не хочет закипать.

– Ну что, появился у тебя кто-то? – не дождавшись чая, спрашивает Роман.

– Да… появился, – помолчав, словно раздумывая, говорить или не говорить, отвечает она. – И

даже не просто появился – я вышла замуж…

Опа-па! Стоять, не остолбенев, после такого сообщения просто не выходит. Замуж – это вам не

к соседям за солью или спичками сходить! Ответственный, можно сказать, шаг. Что же, вот так

сразу и замуж? Это при действующем-то муже? А кто ж тогда он – Роман Мерцалов? Похоже, отец

родной, дочь которого тайно выскочила замуж. А что? Это даже забавно… Хотя, стоп, стоп – не

заводись. Разве не сам ей это предлагал?

– И кто же счастливец? – интересуется Роман, чувствуя, что всё равно говорить без иронии уже

не выходит.

И тут Смугляна с азартом, с виной, но и с надеждой на понимание в родном доме повествует о

новом муже – Владимире. Она его так «мужем» и называет, отчего все события начинают казаться

чуть нереальными. Такое впечатление, что на сессии она пробыла не полтора месяца, а по

меньшей мере год, и у неё уже всё окончательно определилось. Муж её работает в аэропорту

каким-то техническим работником, но каким именно, Нина за этот как бы год ещё не поняла. По

возрасту – её ровесник. Женат не был. Живёт с родителями. Конечно, слово «замуж» было

произнесено чисто условно, никакой регистрации, разумеется, быть не могло (как возможно это

при совсем ещё живом муже?). Просто они так решили, ну, вроде как узаконили сами для себя.

Роман слушает её внимательно, не перебивая, и чем больше Нина беспрепятственно

вспоминает о нём, тем гуще окутывается неким романтическим облаком. Как какой-то подружке

она рассказывает мужу и о своих планах с Володей, и о самом трогательном, испытанном с ним:

как они, держась за руки, грустно бродили в парке ОДОСА, а потом – по магазинам на улице

Ленина, мечтая что могли бы купить для совместной жизни. И почему-то их планы о возможных

покупках убеждают Романа в реальности происходящего больше всего.

– Ты даже не представляешь, как с ним всё легко и просто, – даже хвастается (другого слова и

не подберёшь) Смугляна. – Он какой-то ловкий во всём. Может костёр за минуту разжечь (мы

ездили с его друзьями в лес), может курицу запечь в духовке, а может сварить её в стеклянной

банке так, что банка остаётся целой! Представляешь?! А курочка такая вкусная! И всё у него как-то

естественно и весело. И мне от этого легко и хорошо. А уж какое у него чувство юмора! Сколько

знает он анекдотов! Я такого человека никогда не встречала. И детей он любит, как я поняла…

Роман слушает её с внезапным чувством глубокой внутренней пустоты. Конечно, жизнь, которой

они живут, и впрямь не жизнь, да только и она вытекает теперь, словно желток из яйца. И у него

вообще не остаётся ничего. Наверное, потому-то и жаль эту жизнь. Ну а как иначе? Общее

прошлое – неважно, каким оно было – объединяет уже само по себе. Всё было общим настолько,

что теперь Романа даже обижает, что, радуясь своим предстоящим переменам, жена словно

отгораживает его от своей радости. Это похоже на то, как ехали они с Витькой из армии, Роман сам

же уговаривал Любу выйти за Витьку замуж, а Витька потом в своей радости взял и отгородился от

него. И как тут не усмехнуться над собой за такое сравнение? Как он может радоваться вместе с

ней?

500

Задевает, конечно, и другое – чем больше хвалит Нина своего нового мужа, тем хуже

становится он, Роман. Каждое замечательное качество, рассмотренное в Володе, предполагает

автоматическое отсутствие этого качества у него.

– Какой же он, однако, у тебя, – замечает Роман. – Да я по твоим рассказам уже и сам просто

влюбился в него.

– Конечно! – восклицает Смугляна, не слыша в приступе умиления его иронии. – Будь вы

знакомы, вы были бы хорошими друзьями!

О Господи, однажды она уже говорила эту глупую фразу! Кажется, о том художнике, который

ночевал у них, когда он ездил покупать дом в Выберино. Странно, однако, почему эти фразы

сходятся?

– Ой-ой только не надо так трогательно о нём. А то как бы мне сейчас не прослезиться. А по

национальности он кто? Русский?

– Русский, но, кажется, с какой-то примесью. А что?

– Жаль, что ты так ничего и не поняла. Возможно, ты снова строишь заомок на песке. Тебе нужно

прибиваться к своему. Тебе нужен татарин.

– А я с твоей теорией не согласна. Мне не важна национальность мужчины, мне важно, чтобы

меня любили.

– Кстати, о любви. Как у вас с ней? Вы уже, конечно, переспали?

– Как ты можешь так говорить – переспали? Вечно ты всё опошлишь, – шепчет она, опустив

голову.

– Понятно, – кисло усмехнувшись, говорит Роман. – Чего ж тянуть с хорошим делом… А как

теперь в этом смысле быть со мной? Ты же мне все-таки законная жена…

– Нет, лучше не надо, – даже с каким-то страхом шепчет она, выставив вперёд ладони, как

будто он уже приближается к ней.

– Ну что ты, что ты, – с мстительной улыбкой произносит Роман, – теперь мне это даже

интересно. В этом есть даже что-то пикантное: спать с женой после какого-нибудь Володи. Да и

тебе, наверное, любопытно сравнить. Зачем же лишнюю радость познания упускать?

Детей, обрадованных приездом матери, удаётся уложить не сразу. Смугляне приходится лечь

рядом с Романом, потому что другого места просто нет, на диване в комнате можно замёрзнуть.

– Ну, так что, законная жена? – шепчет он откровенно и обнажённо, но с какой-то жёлтой

иронией, наблюдая за её укладыванием, – давай-ка двигайся ближе…

Смугляна сопротивляется, но Романа это вдруг злит и возбуждает одновременно. Никогда ещё

не брал он так свою жену: её упорная холодность просто бесит, доставляя какое-то тёмное

удовольствие. Её неподатливость обычно легко плавится лаской, но в этот раз жена приятней

холодной и отдалённой. Сегодня у них не близость – ласка, а близость – отвращение и презрение.

Вот так тебе, мой святой идеал, вот так! Да, это я сам тебя толкнул, сам. Толкнул, а ты и рада –

сразу на личике какая-то особенная улыбочка заиграла, затлела тайным пламенем. Вот и получай!

Вот так! Вот так!

Никакого уважения в этой близости нет. Это похоже на не наигранное насилие. Такое у него

впервые. Но в этом тоже что-то есть…

Нина потом долго лежит, всхлипывая. Однако, жалоб и упрёков нет. Роман, освободившийся от

многодневного мужского томления, отдыхает, отвернувшись к стенке. Теперь уже вообще и

навсегда ему не нужно от неё и близости. Он получил он неё всё сразу и с большим итоговым

авансом. Пожалуй, теперь с ней покончено навсегда.

– Как нам быть с детьми? – спрашивает он обыденным тоном.

– Я заберу их с собой…

– Как это заберёшь? Тебе надо сначала у меня об этом спросить. Ведь тебе вместе с ними даже

не уехать.

– Володя приедет сюда за мной. Через неделю. За мной и за детьми.

– Ах, вот оно что. Чего же сразу не приехал?

– Его с работы не пустили.

– А может, меня испугался?

– Он не трус.

– Что ж, поглядим…

– Ты что! – вскрикивает она, вскинув голову от постели. – И не вздумай!

– Да я не о том. Зачем его-то обижать? К тому же, из-за чего? Я ему даже благодарность

напишу…

Смугляна, чувствуя его презрение как продолжение жёсткой близости, всхлипывает, но уже с

затиханием: её захватывают фантазии о приезде Володи.

Роману тоже есть о чём поразмыслить. Ситуация и впрямь необычна. Вот как бывает у людей –

сразу и всерьёз… Да уж, схлестнулись они, однако, как говорили когда-то о нём и о Тоне! И всё

уже, конечно, обдумали. Скорей всего, это они вместе решили, что сначала домой едет она, чтобы

обсудить всё с мужем и разрядить ситуацию, а потом уже – он. Кто знает, на что тут можно

501

нарваться, явившись вместе? А вдруг на крепкий и сердитый мордобой? Хотя легко ли было

Володе отпускать любимую женщину (именно любимую – а как иначе?) к мужу, который ещё имеет

право полностью на неё претендовать? Если у них и впрямь всё серьёзно, то можно представить,

как плавится сейчас его душа от разных подозрений! Ох, и учинит он ей потом допрос! И если уж

он и вправду очень любит её, то прибежит сюда ещё скорей, чем они договорились.

– Конечно, обоих детей ты не заберёшь, – рассуждает Роман. – Я ведь тоже свой голос имею.

Заберёшь Машку – она тебе будет ближе, она больше похожа на ваших. Её и родичи твои сильнее

любят. А Федька – это уже мой. Он мужик, и должен оставаться с мужиком.

Смугляна долго уговаривает отдать и сына, утверждая, что дети должны расти и воспитываться

вместе, что она сама их очень любит и что, конечно же, их полюбит и Володя. Этот нервный спор

продолжается до трёх часов.

– Короче, так, – режет, наконец, Роман, приподнявшись с постели, – вот моё последнее слово:

или ты оставляешь Федьку, или вообще никуда не едешь. Сына я тебе не отдам. Ради детей я

потерплю и тебя. А твоего весёлого, юморного Володю запущу мордой с крыльца…

– Ну уж нет, с тобой я не останусь!

– Слушай-ка, – вдруг даже как-то мечтательно произносит Роман, – я вроде как-то случайно

подумал про морду с крыльца, но мне это так понравилось. Мне так этого захотелось. Он хоть как

по габаритам-то? Высокий? Здоровый? Только не разочаровывай, пожалуйста.

– Да такой же, как ты.

– О, это уже хорошо!

– А в армии служил?

– Служил.

– Молодец! Ещё один плюс.

– А спортом каким-нибудь занимался?

– Занимался. Боксом.

– Боксом! Да что ты говоришь?! И разряд имеет?

– Первый.

– Вот уж не ожидал от тебя такого подарка, дорогая. Пожалуй, я так и сделаю.

– Что сделаешь?

– С крыльца его спущу.

– Не смей! – шипящим шёпотом восклицает Смугляна. – Ну, хорошо, хорошо. Я с тобой

согласна. Пусть Федька остаётся с тобой.

– Не понял. А чего это ты так легко соглашаешься, если он боксёр? Вы бы отвоевать

попробовали. Подрались бы немного, всё не так скучно.

На следующее утро Нина приносит из кладовой два других своих пыльных чемодана, протирает

их влажной тряпочкой, начинает собираться. Её сборы неспешны, сосредоточенны и даже как

будто нудны.

– А если он не приедет? – поддразнивая, говорит Роман. – Представляешь картину: твои

настроенные чемоданы печально стоят у дверей и смотрят на дорогу. Стоят неделю, стоят другую.

А Володечки всё нет, и уже становится понятно, что не будет – он сдрейфил. И тогда возникает

вопрос у меня: что мне делать с твоим багажом, да и с тобой тоже? Может, просто взять и

выбросить всё сразу за ворота?

Отстранённо, почти как в кино наблюдая за происходящим, Роман пытается даже намеренно

обострить свою грусть мыслью, что вскоре она уедет навсегда. Нет, не отзывается почему-то

предстоящее событие никакой особенной грустью. Больно только из-за Машки. И из-за Федьки

тоже, ведь он останется без матери. Ну а как иначе? Чего ты хотел? Сам совсем недавно жаждал

какой-нибудь жизненной подвижки. Вот и дождался. Чего ж тогда издеваться и посмеиваться над

женой? Она эту подвижку и обеспечила тебе.

– А ведь чемоданами-то тут не обойтись, – говорит он на другой день, когда Нина снова что-то

перебирает в них. – Тут контейнер надо. Забирай всё, что тебе надо. Возьми и пылесос, и палас…

– Ну что ты, это всё твоё, – виновато отвечает она. – Мне ничего не надо. Всё, что надо, мы

купим сами.

– Что ж, это даже неплохо. Как всё-таки удобно иметь такого качественного преемника!

По рассеянным взглядам жены, которыми она обводит квартиру во время сборов, Роман с

недоумением читает её желание оставить всё тут так, как есть – вроде как в музее, который можно

будет потом посещать. Похоже, она не осознаёт, что настал конец всему, не понимает, что

жизненное движение бывает лишь в одну сторону.

А в общем-то, сегодня они ещё спокойней, чем вчера. Хорошо, что теперь можно рассуждать

обо всём, не обижаясь на правду: обида уже просто бессмысленна. Нину настораживает лишь

одно. После обеда Роман находит в кладовке три пустых мешка, тщательно выколачивает из них

пыль, вставляет один в другой и туго набивает старым тряпьём. Что это такое, знает даже она. Это

груша для тренировки. Роман привязывает мешок проволокой к перекладине в гараже, и потом

дважды уходит молотить его руками и ногами. В дом возвращается взмыленный и довольный

502

собой. Только вот Нину от его тихой улыбки начинает потряхивать. Ведь такой ситуации у них ещё

не было – кто знает, чего от него можно ожидать? Может быть, Володе лучше здесь не появляться?

Хотя по разговорам муж не кажется слишком агрессивным. Напротив, как будто даже беспокоится

о её будущем. Единственное его недовольство состоит в том, что её новый мужчина – не татарин.

– Всё равно идеал любимого человека складывается, исходя из национального типа, –

утверждает Роман, – и ты можешь ошибиться.

– Ну, и каков же тогда твой идеал? – задето спрашивает Смугляна.

– Для меня прежде всего важно преобладание красоты внутренней над внешней. То есть,

внешние черты должны быть одухотворены внутренним. А внешне… Я люблю большеглазых,

большеротых, круглолицых и чуть курносых.

Странный, кстати, получается портрет – как он вышел таким? Кажется, в нём все вместе: и

Люба, и Ирэн, и Тоня, и Лиза. Только от Смугляны ничего.

– Ну и чудо ты нарисовал, – невольно смеётся Нина, хоть ей и не хочется этого. – Уж прямо

такой одухотворённый образ вышел, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

– А ещё я хочу, чтобы эта женщина излучала спокойствие. Мне кажется это главной русской

чертой. Моя женщина должна быть внимательна, покладиста, послушна.

– Рабыня что ли? Покладиста, послушна …

– Отчего же?! Покладиста – значит мудра. Это тоже отличительная черта русской женщины. А

вот твоя татарская вспыльчивость мне как-то не очень…

– Зато русские со своим спокойствием черствы и равнодушны. Вспыльчивый татарин куда

отзывчивей спокойного русского. Он в лепёшку разобьётся, но всё сделает для тебя.

– Возможно, ты права. Если с татарином ласково, то лучше человека не найдёшь, но чуть

против шерсти – и уже всё! Не знаю, хорошо это или плохо, просто так есть. Однако, хорошо то,

что ты защищаешь своих. Но почему же тогда снова связываешься с русским?

– Я не знаю. Это выходит само собой.

– Ух ты, как здорово поют! – отвлекаясь и прибавляя звук приёмничка, откуда раздаются

частушки, говорит Роман.

Поёт женщина. Голос чистый, открытый, подкрашенный красивым тембром.

– Раньше мне нравилось это, – отвечает Смугляна, – но как только ты стал националистом, я

эти песни стала ненавидеть.

– Когда это я стал националистом? Ты всё не так понимаешь. Националист – это тот, кто

нетерпим ко всем нациям, кроме своей. А я все нации уважаю, видя их уникальность.

Националистка больше ты, потому что, как говоришь, ненавидишь русские песни. Да как же можно

это ненавидеть?! Ну послушай же, послушай.

– А что это тебя так пробило национальным? – спрашивает Нина. – Ну, чем внутренне-то я

отличаюсь от русской?

– А зачем тебе надо быть на кого-то похожей? Уходя от своего, не приходишь никуда. Мой

бывший мудрый тесть правильно говорил: чем более человек национален, тем более он личность.

То и плохо, что ты схожа с русской. Если б ты была настоящей татаркой, то нравилась бы мне

больше.

– Но откуда во мне возьмётся татарское? У нас даже школу татарскую закрыли.

– Конечно, это была дурь. Только, интересно, почему ни в твоих родителях, ни в тебе не

взбунтовалось национальное самосознание? Или его уже нет?

– Не знаю. Наверное, когда-то что-то было и во мне. Помню, как стыдно мне было однажды за

одного старика-татарина, который заплакал над русской песней. Или как оскорбляло меня в школе,

когда где-то в литературе татары назывались погаными.

– А на мой взгляд, русские и татары – это две великие нации, которые (были времена)

буквально прорубали себе дорогу друг в друге. На поле Куликовом они пробивались буквально

сквозь кровь и мясо друг друга. Вот, наверное, оттого-то потом так кровно и срослись. Хотя всё

равно остались разными. И это хорошо.

Их споры продолжаются будто по привычке, безотносительно к отношениям. Нина вроде как

живёт уже где-то не здесь, продолжая с волнением рассказывать о новом мужчине и тогда, когда

они с мужем лежат в постели – правда, теперь не соприкасаясь даже тенями. Надеясь на его

понимание, она рассказывает обо всех интимных деталях с Володей, словно всё это из её

далёкого прошлого. Роман лишь хмыкает, слушая её: странные вещи повествует женщина, которая

всё-таки его жена.

– Скорей бы он приезжал, что ли, – вздыхает она на третий день, – а то я, кажется, снова

привыкаю к тебе.

– Стоп, стоп, – останавливает её Роман. – Твоё привыкание уже не имеет никакого значения.

Назад хода нет. И потом, что это значит – привыкаешь ко мне? Ты что же, не любишь его что ли?

– Люблю, очень люблю, – спохватываясь, говорит Нина. – Я никого так не любила.

– Вот и хорошо, – чуть уязвлёно отвечает Роман. – Значит, и люби. А к чужим мужикам – ни-ни.

503

Володя приезжает на четвёртый день, то есть, как и предполагалось, раньше намеченного

срока. Ветра на улице в этот день нет, и в большой комнате тепло. Теперь там пахнет свежим

снежным, будто простиранным воздухом с особым привкусом обветренности стен, стола, книг.

Вечером Роман сидит с книгой на диване, Смугляна показывает Машке буквы в большой

детской книжке. И тут-то раздаётся тихий, робкий стук в дверь. Ну, тут и к бабке ходить не надо,

чтобы угадать, кто это. Местные так не стучат (они и вообще не стучат). Конечно, это Володя. Нина

тут же оказывается у двери. Роман, положив в книгу палец вместо закладки, как было когда-то при

ложном чтении перед Элиной, стелющей простыни, выходит поприветствовать гостя. Но что это?

Где его обещанный рост? До заявленного там не хватает ровно одной головы, так что, отказываясь

от готового образа, смотреть приходится чуть ниже. Ох, всё-таки и сильно же они схлестнулись,

если у Нины такой сдвиг в восприятии масштабов. Прибывший новый муж выглядит не то что

пришибленным, а, скорее, скомканным и примятым. И здоровается он не то каким-то непонятным

звуком, не то каким-то жестом: то ли на мгновение поклонившись, то ли втянув голову в плечи. А

ведь, описывая ему Романа, Смугляна тоже могла, уменьшив его, сказать, что они примерно одних

габаритов. Уж он-то, наверное, впечатлён этим несовпадением куда сильнее.

Под шапкой Володи чубчик кучерявый, который он автоматически укладывает маленькой

расчёской. Под пальто – фирменная синяя форма Аэрофлота, чему нельзя не улыбнуться. Он мог

бы, конечно, надеть и что-нибудь цивильное, но как произвести неизгладимое впечатление на

какого-то там электрика? На деле же впечатление выходит иным – петушок и петушок. Ему ещё и

кукарекать положено с хрипотцой. Для того, чтобы гость поскорее освоился, Роман возвращается в

комнату, не без труда увлекая за собой и любопытных к новому человеку детей. И дверь надо на

всякий случай прикрыть – пусть уж влюблённые поприветствуются, как положено. Палец из книжки

теперь можно вынуть. Тут уж не до чтения. Подойдя к окну, Роман тупо смотрит на сумёт около

гаража. Ну и что делать? Может, сходить в гараж да ещё разок отдубасить свою грушу? Но,

пожалуй, сейчас его и вовсе не так поймут. Нет уж, лучше поиграть с Машкой. С ней ведь

прощаться пора.

Спустя полчаса в комнату заглядывает смущённая, с розовыми щеками, Нина, приглашая за

стол. Роман подхватывает на руки Федьку и выходит. А что? Жених-то, несмотря на свою

начальную примятость, уже вроде как притёрся к ситуации – жесты раскованней, в голосе

уверенность.

– А я всё сижу там и думаю, – пытается шутить Роман, – пригласят меня на ужин или нет?

– Ро-ом, ну зачем ты так! – мягко и как-то даже незнакомо, как будто уже с чем-то перенятым от

другого мужчины, упрекает Смугляна.

А впрочем, болтать тут не обязательно. Тут интереснее молчать. Молчат и они. Только хозяину

молчать проще. Его молчание комфортней – оно с позиции сильного. Это молчание можно даже

смаковать, потому что для «молодых» оно непереносимо. Володечке, конечно, трудней всех – ему

ведь надо доказывать какое-то своё превосходство. Но как это сделать перед соперником,

которому не требуется ничего корчить из себя? Хотя, как предполагает Роман, он сейчас лишь

соответствует портрету – ведь если Нина считает Володю весёлым, то он-то наверняка

представлен скучным. Вот таким и надо быть. Он просто сидит, ест, разглядывая стёршийся

рисунок на клеёнке: надо же, эту клеёнку, кажется, постелили совсем недавно, и она была очень

яркой. И когда только успела потускнеть? А ведь если так сидеть, то за столом и вовсе как на

похоронах. Если бы не дети, на которых постоянно приходится обращать внимание, так просто

тоска тоской.

– Ну ладно, – говорит Роман, громко и намеренно «некультурно» хлебая суп, – случай-то у нас

сегодня особенный! Не грех и отметить. Нина, там в холодильнике есть бутылочка винца. Достань

– не в каждую же твою сессию такое случается…

– Роман, – тем же мягким укором отвечает Смугляна на его издёвку

– Не надо! Не доставай! – почти испуганно восклицает Володечка.

Тут же, смазывая о воздух блеск фирменных аэрофлотовских пуговиц, он пикирует к своей

сумке на полу:

– Я прихватил…

– Какой молодец! – хвалит Роман. – Она правильно рассказывала про тебя, что ты

хозяйственный и предусмотрительный… О, «Портвейн 33»! Не то, что наши «Слёзы Мичурина»,

выжатые из ранеток в Атамановке. Но нынче у нас в сельмаге, увы, другого нет.

Едва разливают вино, гость торопливо опрокидывает рюмочку и снова сминается, не зная, куда

ехать дальше. Что ж, это молчание уже помягче, но тоже приятно. Немного посмаковав и его,

Роман наливает ещё по одной. И только тут, дождавшись первого толчка алкоголя, Володечка с

засветившимися глазами и с ещё круче заторчавшим чубчиком поворачивается к хозяину, так же

безразлично хлебающему вторую тарелку супа, и вдруг успокаивает:

– Да ты не переживай. Дело-то житейское, чего там…

Тут можно бы и захохотать, да как-то не выходит. Выходит лишь усмешка. Удивительно, что в

голосе жениха отчего-то плещется снисходительность победителя. Может, охладить его лёгким

504

намёком на то, как они тут с его любимой переспали, когда она приехала? Ведь сама-то она

скромно промолчит.

– А я не переживаю, – отвечает Роман, – теперь уж, извини, твоя очередь переживать… А,

кстати, чего это вы такие скучные? Хоть бы поговорили о чём-нибудь. Поворкуйте немного, а я

послушаю.

– Нет уж, мы потом наедине с ней поворкуем, – заговорщицки улыбнувшись Роману, говорит

Володечка и вдруг ласково гладит Нину по руке.

У Романа чуть ложка не вываливается из пальцев. А Нина сидит, глядя на руку, которую гладит

Володя, так, будто она замёрзла.

– Послушай-ка, – говорит Роман, обращаясь к жене, словно гостя здесь нет, – а ведь тебя

ожидают неприятности. Он же совсем не умеет пить. Хлопнул две рюмашки какого-то жалкого

винишка и уже нюх потерял: не соображает, где сидит и что говорит.

– Нет, Володя, ты бы правда… – смущённо шепчет Смугляна, освобождая руку.

И тут жениха словно прорывает. Он вспоминает по этому случаю анекдот. А потом другой. А

потом и вовсе рассказывает один за другим. Анекдоты, вроде бы, смешные, но никто не смеётся. И

почему-то чем больше этих смешных анекдотов, тем тяжелее на душе. От гостя уже просто мутит.

Нина поглядывает на Романа с виноватой улыбкой. «Что ж поделаешь, – словно говорит она

своим взглядом, – вот такой он у меня болтунишка и есть». Ох, дурочка ты дурочка… По хорошему-

то надо бы взять и выкинуть этого жениха куда-нибудь за штакетник, а потом объяснить тебе, кто

он такой и сколько стоит. Но это твой выбор. Пусть это будет одним из твоих милых глупых

заблуждений. И потом, не оставлять же теперь тебя с собой и, возможно, ещё надолго. Так что, всё

это хорошо и правильно. Только за Машку больно. Правда, тут очевидно и то, что Нину Володечка

любит искренне. Вот, пожалуй, в чём его преимущество, которое не нужно и доказывать. Ему даже

хочется позавидовать: «Ну надо же: ты любишь, тебе это удалось, а я вот как ни старался – не

смог». И, судя по всему, именно Володечка сможет по-настоящему испытать счастье заботы о ней.

И сделать для неё всё, что возможно. Да, видимо, и для Машки, которой он уже несколько раз

дружески подмигнул. На Федьку он не обращает никакого внимания – расклад с детьми ему уже

известен. Ну и ладно, хорошо, что за Нину с дочкой можно будет не волноваться.

– Слушай-ка, – говорит ему Роман, – а ведь с тебя выкуп причитается.

– Какой ещё выкуп? – удивлённо спрашивает Володя.

– Ну, хотя бы удовольствием. Давай выйдем, щёлкнемся… Э, не понимаешь ты, как я вижу по

твоим умным глазкам. Ну, тогда вот ещё один анекдот в твою копилку. Сидят, значит, два бурята,

водку пьют. Пьют, пьют, пьют. Наконец, один и говорит: «А чо, Бадма, пойдём, щёлкнемся? Сколько

водки ни пей, а драться-то всё равно, однахо, придётся». Буряты – они молодцы: любят подраться,

когда выпьют. Их за это даже уважать хочется. К тому же, дерутся они честно – кулаками, без

всяких там подсобных инструментов. И вот, когда самое лучшее время для удовольствия

наступает, они просто, так по-дружески, можно сказать, предлагают: пойдём, щёлкнемся.

– Ну вот, я так и знала! – кричит Смугляна. – Никуда вы не пойдёте. Я не пущу.

– Кого не пустишь-то? – смеётся Роман. – Его или меня?

– Обоих.

– Маладца! Ты очень добрая женщина. Ну, а ты как? – обращается он к Володе.

– А что? – отвечает тот, по-петушиному вскинув голову. – Я готов.

«Кукареку!» – хочется добавить Роману. Тут он уже не может сдержать смех.

– Да ладно уж, сиди. Я пошутил. Испытать хотел. Но ты оказался молодцом. Нина, тебе можно

им гордиться. Я ведь, ожидая тебя, думал, что ты и впрямь большой да спортивный. Ну, думаю,

устрою для жены финальное представление, чтобы она потом всю жизнь его с удовольствием

вспоминала. Женщины же любят, когда из-за них дерутся, хоть и не все сознаются в этом. Но тут,

вижу, другой случай. Я как-то в Выберино ударил примерно такого же, так до сих пор совесть

мучит. Ты хоть и боксёр, а всё равно тебя жалко.

– Почему боксёр? – с удивлением спрашивает Володя.

– Тьфу ты! – восклицает Роман, взглянув на жену. – Ты и в этом обманула? А зачем? Я и то,

смотрю да думаю: ну какой он к чёрту боксёр?

– Я попугать хотела.

– Кого? Меня? Тьфу ещё раз! Нашла кого пугать! Нет, и чего я тут с вами, такими

бесперспективными, сижу? Всё, ребятки! Допивайте сами ваше вино. Больше мне в вашей

компании делать нечего. Вижу, что тут меня совсем не ценят.

Конечно же, эта усмешка нужна для того, чтобы не было так больно внутри. Увидев на краю

плиты корм для собаки, Роман берёт миску и в одной рубашке выходит на крыльцо. Мангыр,

метнувшийся из конуры, носится вокруг него так виляя хвостом, что его заносит на поворотах.

– Ах ты, шалава! – с раздражением выговаривает Роман. – В дом пришёл чужой, за хозяйкой

приехал, а ты хоть бы тявкнул!

Мангыр мечется и мешает вылить еду в обледенелую старую кастрюлю. Хозяин отпихивает

собаку ногой, но это больше похоже на пинок. Мангыр взвизгивает, испуганно отскочив в сторону. И

505

Роман, обозлившись теперь уже на себя, присаживается на холодное крыльцо. Никогда в жизни он

не бил собак и не обижал их без надобности.

– Вот так-то, друг мой, – словно извиняясь, говорит он Мангыру, жадно набросившемуся на еду.

– Такие у нас увлекательные события… Да уж… А ты всё-таки поменьше на стороне-то бегай.

Сторож называется…А то, нехорошо, однако, совсем нехорошо получается…

Потом, захватив из кухни детей, Роман ведёт их в спальню – всё, спать пора! Но строгость

сегодня неуместна. Сначала он ползает с ними по кровати, играет, тормошит, но не может

развеселиться сам, хотя дети, видимо, не понимают: чего это папка сегодня так долго возится с

ними? Конечно, то, что происходит сейчас за столом, – это всё ерунда, настоящая, главная боль

вот она, здесь. О чём они там говорят – слышно, да прислушиваться не хочется. Один только раз

Володя, видимо, выпивший ещё, вдруг высказывается:

– А чего это он из себя строит? Если хочешь, я сейчас с ним разберусь. Эй, где он там!

– Да сиди ты, – шипучим шёпотом осаживает его Нина. – Лучше с ним не связывайся. Ты его

ещё не знаешь.

«Молодец, всё-таки уважает меня», – думает Роман про жену, но уже, выходит, бывшую.

Федька, как обычно, засыпает первым. Потом, взяв Машку на руки и плотно прижав её к себе,

Роман долго сидит, глядя в тёмное окно за тюлем. Машка, удивленная этим неожиданным

трогательным отцовским вниманием, замирает, присмирев. Он ощущает её хрупкие плечики –

Господи, да какие же косточки-то у неё тонкие! Вот примерно так же трогал его отец, когда однажды

в детстве они рано утром ехали в райцентр. Правда, Машка-то сейчас куда меньше, чем был тогда

он. Отец тоже вот так же ощупывал его. Неужели придётся с ней расстаться? Она теперь такая

забавная. А какие интересные, смешные рассуждения проскальзывают у неё иногда. В последнее

время у Машки появилось странное увлечение стричь ножницами. Все газеты искромсала в клочки.

Вот, кажется, позавчера подходит и спрашивает: где ножницы? А тут как раз не до неё: только лишь

взялся за книгу по электротехнике, которая никак не даётся.

– А чего ты у меня спрашиваешь? – недовольно говорит Роман. – Сама же стригла, сама куда-

то и подевала.

– Ой, ну что же ты не можешь спокойно сказать об этом? – выговаривает она, правда без

строгости и раздражённости матери.

– Ну, доча, ты и даёшь! – только и сказал тогда Роман.

Сколько разных забавных мелочей, связанных с ней, будет вспоминаться потом…

Однако ей тоже пора спать: автобус, как и тогда, в его детстве, уходит раным-рано. Вставать ей

придётся ещё в темноте, что для неё не привычно.

Выключив свет в спальной и прихватив одеяло с простыней, Роман выходит через кухню в

комнату. «Молодые», убрав посуду, инспектируют собранные чемоданы. Володечка чем-то

недоволен. Кажется, тем, что Нина, на его взгляд, набрала лишнее. Понятно – тащить-то ему.

Роман ложится на диван, взяв книжку, но больше на тот случай, если в комнату заглянет

Смугляна… Пусть думает, что и в этой ситуации он способен читать. Их голоса постоянно слышны

из кухни. Он слышит их всю ночь, уже не понимая, во сне они или наяву. Но вот раздаётся

хныканье дочки – значит, её уже поднимают, чтобы одевать. А вот в чайник начерпывается вода –

явно собираются пить чай перед дорогой. Его пока не трогают. И, наверное, могут не тронуть

вообще. Надо вставать, попрощаться с дочкой.

Всё новое семейство уже за столом. У Нины и Володи усталый вид – посиди-ка всю ночь на

стульях. Ничего, они с Ниной тоже как-то одну ночь провели в креслах на вокзале. На вялую,

невыспавшуюся Машку трудно смотреть: душат слёзы, которые не хочется показывать

отъезжающим.

Пальтишко на дочку Роман надевает сам, опять же не глядя ей в лицо, совсем как когда-то в

садике с Серёжкой, когда тот спросил про рубашки. Машка тоже послушно поворачивается перед

отцом, взбодрившись, наконец-то, горячим чаем и довольная, что едет куда-то в гости. Понимала

бы побольше, так сказал бы ей: Машуня, посмотри кругом и запомни всё это – здесь ты росла. И к

братику зайди, шепни ему что-нибудь, хоть он тебя и не услышит. А выйдешь во двор, так и там всё

запомни: и двор, и штакетник, и Мангырку, который побежит тебя провожать.

Сам он провожать их не идёт, а мотоцикл – в заметённом снегом гараже. Ничего: Машке и

прогуляться в удовольствие, чемоданы же поволокут они. На улице уже светает. Смугляна,

уходящая из дома, уводит дочку за руку. Машка несколько раз оборачивается на него, стоящего на

крыльце, и радостно, со смехом машет ручкой – такой тоненькой ручкой, которую вчера он

запомнил ощущениями, наверное, навсегда. Володечка как ёлка увешан чемоданами – пока он

доплетётся до остановки, будет в своём форменном прикиде как лошадь в мыле, и чубчик его

кучерявый прилипнет к лобику. Что ж, взялся за гуж – не говори, что не дюж. Русская народная

пословица.

И всё-таки даже с уходом нелюбимой жены из жизни вытекает многое. Как бы там ни было, но

ей отдана часть души, которую она уносит теперь в чужую жизнь. Ведь было у них голодное

Выберино, было её трудное лечение, да много чего было ещё. Теперь она будет окружена совсем

506

другими людьми и другими вещами. Теперь она будет стирать и гладить чужие рубашки. Теперь её,

такую знакомую, родившую Машку и Федьку, будут обнимать другие руки. И всё это происходит так

просто и банально. Так легко, что даже невозможно в это поверить, чёрт возьми!

Формальный вопрос решён просто: Нина подаст на развод, а он напишет согласие на повестке

из суда. С Голубикой такое уже проходили.

Теперь, когда его никто не видит, можно и носом похлюпать, глядя вслед дочке, семенящей

мелкими шажками, отчего её светлые ботиночки в утренних сумерках мелькают, как мотыльки.

Обычно такие горькие слёзы вызывают у него лишь воспоминания о родителях.

Роман входит в комнату, садится на диван со своей скомканной простынёй, сидит, обхватив

голову руками. Слезы текут сами. Текут просто каким-то стыдным ручьём. Неужели он не такой

сильный? Да нет же – сила здесь ни при чём. Всё совершается правильно. Ведь даже в этот

горький момент он не хочет ничего возвращать. Надо просто всё перетерпеть. Горечь постепенно

рассосётся – это ему уже известно. Сейчас он полностью выплеснется и успокоится. Женский

приём, а что поделаешь? Надо просто сидеть и что-нибудь наговаривать себе самому.

Спустя час, уже заговорив себя, он вспоминает про Федьку, который спит ещё в той реальности,

где папа и мама вместе. Сейчас он проснётся и, наверное, первой позовёт маму. Как объяснить

ему, что ночью она куда-то исчезла? Причем, исчезла, как хочется надеяться, навсегда. И теперь

Романа окатывает ещё одна волна горечи, теперь уже из-за Федьки…

Странно устроена жизнь. Тогда, в Москве, у него просто не было никаких предположений насчёт

того, как может перевернуться его жизнь. А выходит всё вот так просто. Жизнь всегда удивляет

простотой. Чтобы ты ни придумал простого, а она всё равно поступит ещё проще.

* * *

Наступает какой-то странный период тупой лени. Делать теперь и вовсе ничего не хочется.

Роман много спит. Почти наравне с Федькой. Теперь уж сынишка большой – вовсю разговаривает,

всё ему интересно. Спят они с ним на одной постели и, как чувствуется Романом, просто

срастаются друг с другом. Приятно чувствовать сына именно телом – в этом, оказывается, так

много нежности. Приятно укрывать его ночами, приятно, когда во сне он толкается маленькими

пятками. Тогда его нужно прижать к себе, успокоить и заснуть вместе с ним. И душа после этого

умиротворяется, все чувства-паутинки успокаиваются совершенно. Женщины-матери становятся

теперь куда понятней. «К чёрту всё это человечество, к чёрту какой-то высший смысл жизни, –

наверное, думает каждая из них. – Пусть обо всём этом заботятся мужики. Мне же надо сделать

что-то хорошее для одного этого человечка, ведь я для него самая главная». Вероятно, это

ощущение и есть основа всей женской духовности. Не потому ли женщины почти всегда духовно

выше, ласковей, добрей и чище мужчин?

Даже заснув днём минут на десять, Роман потом долго вспоминает сны, действие которых куда

длиннее времени сна. Сны кажутся интересней жизни. Выходить из них не хочется – жизнь скучна

и одинакова, а сны почти не повторяются. Так бы спал и спал.

Много рассуждая теперь о поступке жены, Роман делает вывод, что это он и сделал её такой.

Он сам постоянно разрушал её внутренний мир, сам её развращал. Он сам подсознательно

внушил ей те принципы, которые, в конце концов, и пустили в ней корешки. Его не устраивала своя

жизненная ситуация и он развалил её через жену.

Так это на самом деле или не совсем так, но ведь события-то, между тем, становятся куда

благоприятней, чем раньше. Хотя, по большому счёту, в ситуации с Лизой это не меняет ничего. И

дело не в том, где и как он мог бы устроиться в Москве, а в том, что он до сих пор ничего не

представляет из себя. Надо в этой жизни кем-то быть, а он всё ещё никто. Построение семьи в

жизни любого мужчины должно быть лишь второй, попутной задачей. Это может быть главным у

женщины, но не у мужчины. Так что ситуация эта на самом-то деле, пожалуй, благоприятна совсем

для другого – для того, чтобы принципиально, жизненно определиться. Ведь он ещё совсем молод,

у него ещё есть возможность сделать из себя всё, что он захочет. Надо лишь понять свою

настоящую, истинную роль в этой жизни. Жизнь на самом деле сложна и жестка. Нужно быть

достаточно сильным, чтобы не потерять в ней своего достоинства и не скатиться к роли серого

обывателя. В этой жизни нужно быть воином. Именно воином. Что-то в этом неожиданном

определении есть…


ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ

Шнурок

Место жизни остаётся тем же, а жизнь на этом месте совсем иная. Главное её достоинство

состоит в том, что в ней совсем нет ссор и нервного напряжения. С Федькой можно жить одно в

507

одно. Ведь вот вроде бы не обращал на него всё время никакого особого внимания. И никакого

умиления к нему не испытывал. Даже само его рождение воспринял почти как нечто обыденное.

Но вот теперь-то все эти пропущенные чувства и нагнали. Спят они с Федькой вместе, едят вместе:

трудно сказать, кто к кому больше прилипает. Роману кажется, что в этой спайке он заряжает сына

энергией жизни, а от него питается некой энергией природных истоков. Изучив все его повадки и

привычки, можно обходиться без всяких запретов, лишь по необходимости направляя действия

сынишки в нужное русло. В тёплые дни он одевает Федьку и отпускает бродить по ограде. Чего не

жить с сыном, который сам уже вовсю ковыляет-разгуливает на своих маленьких ножках, обутых в

облупившиеся ботиночки? Роман, пригревшись под весенним солнцем на крыльце, смотрит то на

Федьку, то, прищурившись от яркого света, – на село. Хорошо, что сын его ничуть не отстаёт от

нормально доношенных и не искусственно вскормленных детей. А то, что он пока ещё часто

шлёпается на попку, так это ничего: крепче собьётся. Сегодня Федька охотится за ленивой кошкой,

которая прячется от него в пыльную, сухую прошлогоднюю траву. Странно, кстати, что кошка, с

самого начала не принятая Ниной, так и осталась просто кошкой, без всякой клички. И поэтому

вроде как без лица. Её словно не особенно и замечают. Правда, в разговоре с Федькой её

приходится называть Муркой. Но, в общем-то, что «Мурка», что «кошка» – всё одно,

индивидуальности нет. То ли дело – Мангыр. Тут сразу всё понятно: ушлый, хулиганистый, но

добрый и послушный.

Отыскав кошку, Федька пытается заграбастать её, но, захватывая вместе с ней длинную траву,

никак не может поднять. Кошка выворачивается и снова, ещё глубже забившись в густые

прошлогодние заросли, затихает там.

Матвей сейчас работает на току – провеивает пшеницу. Заехав как-то в обед, он берёт Федьку с

собой – пусть побегает по ровной асфальтированной площадке, убежать там некуда. Видя

огромные кучи пшеницы, Федька придумывает забаву: зарывается в неё головой, а потом трясёт

так, что зёрна брызгами разлетаются по сторонам. Матвей хохочет над ним от души. Федька

настолько забавляет его своими выходками, что Матвей готов взять его с собой куда угодно, даже

на святую для него рыбалку.

Сегодня Роман думает о такой странной закономерности: почему-то очень часто мы помним

своё прошлое лишь чем-то второстепенным. Из последних лет, прожитых в Пылёвке, в голове

всплывают какие-то нелепые картинки: остановка в райцентре (почему, спрашивается?), глинистый

берег Онона, вид на село (Господи, да вот он, этот вид, просто надо голову повернуть). А что ещё?

Вот, кстати, какой день был, когда родился Федька: пасмурный, ясный? Это не помнится. И как же

рассказать потом о нём сынишке?

Федька подходит и отдаёт свою вязаную шапочку. Не возражая, Роман на минуту прижимает его

к себе: если снимает, значит, есть причина, жарко стало. «Бедный ты мой, – чувствуя нежность и

умиление, думает Роман прежнее, гладя Федьку по светлым волосикам. – Пройдёт какая-то жалкая

сотня лет и даже тебя уже не будет. . Глупо… глупо. Зачем мы живём, зачем умиляемся детям? Эх,

Федька, сколько страшного ждёт тебя в этой жизни! Пока ты у меня ещё вечный человек. Ты ещё

не знаешь о смерти. Но скоро, совсем скоро, поняв свою невечность, ты почувствуешь себя таким

обманутым… Как мне жалко тебя и страшно за это твоё неотвратимое прозрение…»

Обнаружив, что некоторые слова своей мысли он проговаривает вслух, Роман испуганно

прикрывает рот ладонью: а вдруг Федька поймёт то, чему сейчас ещё не время? Хотя, конечно же,

если не время, то не поймёт. Он вообще не запомнит ни одного слова. От всей своей детской

жизни ему, может быть, и запомнится-то лишь опять-таки какой-нибудь пустячный момент: глаза

этой глупой кошки, сухая трава или её пыльный запах. «Поэтому что бы я тебе сейчас ни говорил,

чего бы ты ни видел и ни чувствовал – ничего этого для тебя уже нет».

Федьке надоедает стоять не понятно для чего, и он снова ковыляет к кошке, осторожно

высунувшейся из убежища. Роман достаёт из кармана семечки, и Федька, бросив свою пленницу,

тут же оказывается рядом, требуя, чтобы отец раскрыл ладонь. Роман автоматически подчиняется,

и Федька засовывает в рот нечищеные семечки. Очнувшись, Роман заставляет выплюнуть его всё

запихнутое, а потом чистит семечки по очереди: зёрнышко ему, зёрнышко себе. Это занятие

увлекает их надолго: Федька строго следит за очерёдностью, не позволяя ей сбиваться ни в свою

сторону, ни в сторону отца. Случайно взглянув в сторону села, Роман замечает, что к ним кто-то

поднимается. Конечно, можно подождать его приближения, но любопытство сильнее. Сняв с

гвоздика на веранде бинокль, Роман садится на крыльцо, жестко устанавливает его, упершись

локтями в колени и, взглянув в окуляры, замерзает, как сжатый комок: Нина! Да зачем же она

прётся-то сюда?!

При наблюдении за человеком в бинокль всегда возникает некое иное восприятие его – тебя он

ещё не видит, воспринимая на отдалении, а ты можешь без стеснения разглядывать выражение

его лица, которое он, возможно, не хотел бы показывать тебе. В этот момент ты его видишь таким,

каков он есть сам по себе (можно сказать, сам для себя), ещё без маски, которую наденет для

общения с тобой. Видно, как Смугляна спешит, колотясь коленками о громоздкий, но не тяжёлый

чемодан, время от времени посылая в сторону дома тревожные взгляды и пытаясь близоруко

508

разглядеть происходящее на крыльце. Хорошо бы сейчас угадать её намерения, потому что на

лице всегда заранее написано то, что будет сказано потом. Отчего её тревога и испуг? Что ж,

сейчас предстоит какое-то, понятно, не очень приятное объяснение. Главное, что придётся дёргать

Федьку, нарушая ритм жизни, к которому тот уже привык. И тут Роман почти интуитивно делает, то,

что, пожалуй, мог бы сделать в детстве, будь у него тогда бинокль. Он переворачивает его

наоборот и смотрит на мгновенно уменьшившуюся фигурку бывшей жены. Как было бы хорошо,

если б она там, где идёт, тоже повернулась бы и начала удаляться. Однако, увы, на реальность

этот фокус не распространяется. Маленькая фигурка продолжает увеличиваться. Вздохнув, Роман

откладывает этот бесполезный бинокль, идёт к мотоциклу, открывает бардачок, достаёт связку

ключей, за которыми обычно охотится сынишка. Потом отводит Федьку за дом и кладёт перед ним

предмет его вожделения. Тот от радости аж пищит – получить вдруг ни за что ни про что то, чего

никогда не давали!

Скорее всего, Нина приехала с вечерним автобусом, который сегодня прошёл с другой стороны

сопки. Кстати, какого числа она уехала? Выходит, что прошло чуть больше месяца. Что же ей

потребовалось теперь?!

Смугляна открывает, наконец, калитку, входит в ограду, поставив чемодан у крыльца, и

выжидающе смотрит, готовая, кажется, даже к встрече с объятиями. Ну и ну… Роман, сидя на

ступеньке крыльца, не шевельнувшись, с молчаливым недоумением смотрит на неё.

– Я вернулась, – сообщает она, словно окликнув его, и тут же пытаясь как-то неловко

прижаться, но, не садясь на ступеньку, чтобы не запачкаться.

– Здрасти, как это «вернулась»? – отстраняясь, спрашивает он. – Совсем что ли?

– Совсем.

– Ты сама это решила или кто подсказал?

– Конечно сама.

– И мне надо радоваться этому, или как?

– Ну, я не знаю, – растерянно произносит она.

– А право не согласиться у меня есть? Если да, то, по-моему, тебе вообще здесь больше делать

нечего. Теперь меня и деревня не поймёт. Скажут: отдал на подержание, да снова принял. Хотя

дело и не в молве. Я и сам не хочу тебя с подержания брать. Жён на подержание не отдают, их

отдают только насовсем.

Нина некоторое время стоит, насуплено, как ученица, глядя на бывшего или уже и не поймёшь

на какого, мужа, потом опускается на ступеньку и обречённо плачет. Тут же следует её горькая и

отчего-то чуть раздражённая исповедь, которая, однако, ничуть не трогает. Нет, ничего особенного

с ней не случилось: Володя относится к ней замечательно, только сама она полностью в нём

разочарована, как в человеке, живущем пустой, болтливой жизнью. Обнаружилось, что его просто

не за что любить – стержня в нём нет. К тому же, теперь она осознаёт, что детей разлучать нельзя,

и, кстати, им самим тоже лучше не разлучаться. И ещё одно, что она привезла с собой как

открытие. В городе она была на выставке деревянных скульптур одного знаменитого художника,

так вот теперь она может ответственно заявить, что фигура, почти что уже вырубленная Романом,

на голову превосходит всё, сделанное тем знаменитым. Роман, без всякого сомнения, талант,

самородок – ему надо немедленно перебираться в город и работать там. А уж она будет

поддерживать его всеми своими силами.

– Ладно, зубы мне не заговаривай, – отмахивается Роман, – Вся эта фигура была так, от нечего

делать. Помогай лучше кому-нибудь другому.

– Но других таких, как ты, нет.

– Плохо искала. Ещё поищи. А у нас с тобой – всё. Скажи лучше: Машка сейчас где?

– Отвезла пока к своим. В общем, моё условие таково: или я остаюсь здесь или забираю

Федьку.

– Ого-го! – удивляется Роман. – Да ты ещё и с условиями… Маладца! Однако не будет тебе ни

того, ни другого – ни белки, ни свистка. Всё останется так, как есть, а ты с утренним автобусом

отправишься к тому, от кого приехала. Или к кому-то третьему. Или четвёртому. Я тебя после

разных мужиков подбирать не собираюсь.

– Не собираешься? А я? А я тебя не подбирала!?

– Ты подбирала, а я не буду. Ты женщина, а я мужчина. Вот такое у нас неравноправие, и ничего

я с ним поделать не могу. А речь о равноправии оставь для какой-нибудь лекции на уроках. Так-

то…

– А Федька где?! – вскрикивает вдруг Смугляна с такой картинной, неестественной тревогой, как

будто включенной щелчком тумблера. – Почему ты мне его не показываешь?!

– Ты что, ненормальная – так орать? Там, за домом…

Нина бросается к Федьке, и Роман, услышав оттуда новый приступ горьких всхлипываний,

поднимается в дом. Принесла же её нелёгкая…

После молчаливого ужина, состоящего из чая и яичницы на сале, Роман отправляет Смугляну

на диван в комнату, а сам, как обычно, укладывается с Федькой.

509

Нагулявшийся за день сынишка засыпает тут же. Роман лежит, невольно прислушиваясь к

звукам и шорохам на диване. Слышно, как Смугляна выходит в кухню и, потоптавшись там,

осторожно открывает дверь к ним. В свете луны видно, что она в ночной рубашке. Сев у него в

изголовье и некоторое время просидев неподвижно, не зная, спит он или нет, она осмеливается,

наконец, прикоснуться к его волосам.

– Бесполезно, не соблазнишь, – с усмешкой, совершенно трезво говорит Роман, – шагай на

место. Теперь ты жена другого.

Смугляна, будто не слыша его, пытается прилечь рядом, прижаться грудью и эта её липкая

настырность вдруг взрывает Романа.

– Да я ж всё тебе сказал! – громко шепчет он, отстраняясь.

– Ром, а давай как в прошлый раз, а? Мне понравилось. Было так хорошо.

Вот это да! Ей понравилось, что он взял её силой? А что? Почему бы и нет? И у самого желания

хоть отбавляй. На этом-то она и хочет сыграть. Но что будет после? Их жизнь пойдёт сначала?

Нина тянется губами к его щеке и он, не успев ничего решить, резко, почти инстинктивно

дёрнувшись всем телом, стряхивает её с кровати. Она с каким-то неожиданно сильным грохотом

падает на тонкий половичок. Роман, и сам не ожидавший такого, даже задерживает дыхание.

Очевидно, Смугляна, насколько известен её характер, разразится сейчас руганью и наговорит

всякой чепухи. Однако, поднявшись, она уходит, с подвыванием потирая ушибленное плечо. Вот

так-то оно лучше.

Но это лишь начало нервной изнурительной войны. Уезжать Нина не собирается, и эта

унизительная ночная сцена с небольшими расхождениями в деталях повторяется несколько

вечеров подряд. Каждый раз Смугляна пытается прилечь к нему, а он жёстко и даже грубо

прогоняет её. Ему уже не нужно бороться со своей плотью, плоть и сама отворачивается от неё

тем сильнее, чем настырней его отречённая жена. Плоть сама спасает его, словно понимая, что

уступить сейчас хотя бы раз – означает снова соединиться с этой, теперь уже и вовсе чужой,

женщиной, которая прошла сквозь душу, как капля кислоты, оставив там лишь прожжённую дыру. С

Ниной они совершенно чужие люди, только лишь сросшиеся несколькими живыми точками. Беда

только, что точки эти – дети.

Но, однако же, надо и что-то предпринимать. Ведь кроме ночей есть ещё и дни, когда они

постоянно всюду сталкиваются. И всё это время проходит в изнурительных ссорах. Нина упёрто

стоит на одном: или они живут, как прежде, или она уезжает с Федькой. Её доводы потрясают. Все

свои заботы о детях: стирку пелёнок, ночные вставания, кормление грудью – Смугляна возводит в

такие заслуги, которыми она словно заслужила, если не сказать, заработала сына.

– Ну это же понятно, что больше сил на него потратила ты, – соглашается Роман, – в конце

концов, и родил его не я. Но с отцом-то ему будет лучше. Ты не воспитаешь его так, как я.

Попробуй сейчас думать не только о нас с тобой, но и о нём.

– Нет, я не могу тебе его оставить! – заявляет она.

– Почему?

– Потому, что я мать.

– А я отец. Ты, думаешь, мать, так это уже всё? Почему ты не можешь его оставить?

– Ну, это не важно почему. Не могу, да и всё тут!

Постоянно во время этих ссор Федька крутится под ногами (куда ж его денешь?!) и неизвестно

что и откуда прорезается в нём. Иногда в минуты затишья он как-то не по-детски долго смотрит на

Нину и говорит: «Мама, моя мама». Потом, видимо, для того, чтобы не обидеть Романа, смотрит на

него и добавляет: «Папа, мой папа». Похоже, что он что-то уясняет или осознаёт для себя, потому

что эти фразы он повторяет бесконечно, разрывая души обоих. А однажды, сидя за столом между

ними, делает и вовсе потрясающее: взявшись ручонками за пальцы того и другого и как-то

внимательно, пристально глядя на них, перечисляет: «Мама, папа, Федяська». Если бы его кто-то

учил этому, то ещё понятно, но кому его тут сейчас учить? Для Романа эти дни тяжелы тем, что без

Нины он, сам не замечая того, прирос к Федьке всеми фибрами души. Он знает, что сыну нравится

засыпать, когда его поглаживаешь по головке, когда водишь рукой по спинке, знает, в каком

положении он больше всего любит спать, знает, сколько ложечек каши может съесть. И как его

отдать? Но… Но бесконечно это тянуться не может. А ведь жене-то деваться некуда – она будет

стоять до последнего. Некуда отступать и ему – старое ему не нужно.

– А кстати, почему Машка называет меня дрянью? – спрашивает как-то Нина.

– А я откуда знаю?

– Это ты её научил?

Хочется сказать «нет», но Роман с минуту молчит и признаётся:

– Я.

– Ты что, ненормальный?! Зачем ты это сделал?

– Для того, чтобы она тебе время от времени напоминала об этом…

– Дурак! – кричит она.

510

Что ж, пожалуй, дурак и есть. Тогда с этой «дрянью» вышло случайно. Специально он Машку не

учил. Конечно, может быть, жена и в самом деле дрянь, так ведь он сам испортил её. Нина, по

сути, выполняет его программу. Вот о чём не надо забывать.

…На остановку им одним не уйти. На улице ещё темно, рассвет лишь намечается. Одной рукой

Роман катит «сидячую» коляску с Федькой, в другой руке несёт чемодан с его вещичками. Федька,

поднятый сегодня раным-рано, вопреки ожиданиям, не капризничает, а относится к этому с

пониманием и даже любопытством. Конечно, одевать его пришлось полуспящего, но потом,

напившись тёплого чая, он быстро пришёл в бодрое состояние. А ехать в коляске по темноте ему,

кажется, даже интересно, в такое раннее время он ещё не ездил.

Подходя к автобусу, светящемуся квадратами окон, Роман из-за горького тумана на глазах видит

лишь яркий прямоугольник двери. Нина входит первой. Он подаёт ей чемодан. Оборачивается к

коляске, чтобы взять оттуда Федьку, а его там нет. Оказывается, выкарабкавшись из неё и

прошмыгнув под мышку, он стоит уже перед входом, протягивая руки к матери. У Романа

перехватывает дыхание, он поднимает сына к себе, смотрит, как взрослому в глаза, целует в

круглую упругую щёчку и ставит на первую ступеньку, пряча глаза от знакомых в автобусе.

Запомнит ли Федька его слёзы, как сам он помнит отцовскую слезу, когда они ехали в автобусе из

райцентра? Да, конечно, ничего он не запомнит – слишком мал ещё.

Тут же, не дожидаясь отхода автобуса, Роман хватает коляску и оттаскивает её за собой.

Словно спрятавшись в темноте, стоит и давится слезами. Автобус всё не уходит, а душа толкает на

то, чтобы вбежать в автобус, ещё раз взглянуть на сына, попытаться выпросить его у жены. Но

лучше выдержать, перетерпеть. Не надо истерик. На самом деле это будет лишь очередной, уже

публичный скандал с продолжением их неразрешимого противостояния.

Автобус, наконец, трогается и уходит, жёлто светясь задним окном, как какой-то отдельный

маленький мир, а Роман остаётся с пустой детской коляской. Зачем она теперь нужна? Может

быть, оставить её здесь или выбросить где-нибудь по дороге? «А может быть, это даже хорошо,

что моих родителей уже нет в живых, – приходит вдруг ему в голову совершенно нелепая мысль, –

мне одному пережить это куда легче. Но как мучились бы сейчас они…»

Дома он никак не может найти себе места. Плача, ходит по комнате или сидит на диване,

сдавив ладонями голову. И это продолжается час за часом. Наконец идёт к умывальнику,

ополаскивает лицо, сморкается. Вода успокаивает. Ему хочется подольше удержать эту спокойную

паузу, но, заглянув в спальню, видит там маленькую подушку, маленький матрасик и одеялко,

лежащие поверх общей постели… Укладываясь спать вчера вечером Федька уже по привычке

прислонился к нему и прошептал: «Папа, мой папа…». Роман и в тот момент едва не расплакался,

потому что Нина в большой комнате уже собирала в чемодан Федькины рубашонки. В последние

дни, когда проигрыш в противостоянии с женой стал очевиден, он особенно пристально, будто

фотографируя, наблюдал за тем, как ходит, как говорит Федька, как кричит, какие у него жесты, и

все это казалось ему очень милым и родным. И чем родней становился сын, тем больше

нарастало непонимание – как возможно с ним расстаться!? Но, оказывается, возможно. Теперь уже

всё… Вспомнив ручки Федьки, протянутые внутрь автобуса, Роман скошенно падает на кровать. Он

не может вспомнить, сколько дней длилось это перетягивание каната с Ниной, но очевидно одно –

за это время он, наверное, состарился на год. Да и она, конечно, тоже. Нет, не умеют почему-то

люди жить вместе. А тем более – расставаться.

Несколько успокоившись часам к одиннадцати, он включает тусклый телевизор и смотрит

подряд всё немногое, что там есть. Хватит уже – пора взять себя в руки. Просто надо видеть что-

нибудь другое – то, что отвлекает. В обед вдруг вспоминается, что сегодня банный день – значит,

надо сходить и напариться так, чтобы уж никаких сил на мучения не осталось.

Так он и делает, а по дороге из бани, подчинившись новой внезапной мысли, заворачивает в

магазин и покупает бутылку водки. Стоит у магазина, раздумывая, куда бы с ней двинуть. Лучше

всего, конечно, к Боре Калганову. Ну и ладно, что когда-то поругались – помирятся. Зато уж выпить-

то с ним всегда можно запросто.

Как и обычно, разговор с Борей сначала не клеится, тем более что говорить о том, что полыхает

в душе, запрещено, но после второй стопки начинаются воспоминания о классе, о службе. Бутылка

заканчивается махом, но у Бори как раз дозревает бидон браги. Её можно пить, уже не

оглядываясь на то, сколько осталось – всё равно хватит.

Когда Роман с сумкой и берёзовым веником под мышкой выходит за ворота Калгановых, то

свободной рукой держится за столбы, забор и даже за какую-то колючую проволоку уж непонятно

на чьём заборе. Зато в душе всё наконец-то на местах: ничто уже не волнует и не тревожит. Идти

домой, однако, скучно. Что ждёт его там? Кровать да пьяный, беспамятный сон? Хорошо бы

увидеть сейчас Тоню, потому что лишь она знает всю его жизнь. Выйдя замуж, Кармен живёт в

другом доме, на крайней улице, но где конкретно – можно лишь гадать. Отыскав улицу, он идёт

вдоль по ней, приглядываясь к окнам. И вдруг в одном окне – она. Это даже удивительно. Он так

давно её не видел, даже не знал, как увидеть, а оказывается, надо просто пойти вечером по этой

улице, и всё. Не скрываясь, он стоит у штакетника палисадника и смотрит в окно, в глубине

511

которого – Тоня. Там и муж её Тимоша – спец по срезанию розеток и выключателей. А их ребёнок,

конечно, уже спит. Они сидят за маленьким столиком и что-то рассматривают на нём. Очень

интересно: счастлива сейчас Кармен или нет? Вот если бы как-то мельком увидеть её лицо. О, её

лицо скажет ему сразу всё. Этот вопрос кажется Роману таким важным, что он входит в ограду,

потом открывает воротца в палисадник и смотрит в квартиру, едва не уткнувшись носом в стекло. С

улицы на фоне светящегося окна его видно, как на блюдечке, только ему на это наплевать. То, чем

Тоня занимается с мужем в то время, как у него такие тяжёлые события, просто потрясет. Они

играют в домино! Почему-то не в карты, не в шахматы, а именно в домино. Забивают козла как

пожарные, коротающие время дежурства. Только чего коротают они? Жизнь что ли? Значит, их

объединяет домино?! И это её устраивает!? Как же взглянуть в её лицо! Но Тоня сидит,

полуотвернувшись. Партия продолжается так долго, что можно и заскучать. За это время Роман

успевает, насколько позволяет обзор, осмотреть их семейное гнездо. Там столько предметов,

знакомых по прежней квартире Тони. Тот же шкаф с зеркальной стенкой для отражения хрусталя и

увеличения его количества, тот же палас на полу, на котором когда-то, после утомительных дней на

стрижке, можно было лежать, перебирая струны гитары. Но где же сама гитара? Отыскать её он не

успевает: Кармен поднимается и выходит из комнаты – кажется, на кухню. Роман выходит из

палисадника, обходит дом кругом (хорошо, что у них нет собаки) и действительно видит её на

кухне. Но она уже уходит оттуда. Да что ж ты скрываешь от меня своё лицо!? Приходится

вернуться на исходную позицию. Но всё, что он успевает там заметить, это мужа, раскидывающего

подушки на диване. Свет гаснет – видимо, его выключает Тоня. Роман открыто, как в собственном

дворе, выходит за ворота палисадника, потом – в ограду. Узнаоют они его или не узнаоют, увидев из

неосвещенных окон, ему всё равно.

Выпитая бражка действует с отсрочкой – настоящий хмель наваливается на половине подъёма

к подстанции. Теперь Романа развозит так, что он несколько раз заваливается прямо на дороге, в

первом же падении потеряв веник, но сохранив до дома сумку с грязным бельём, которая

болтается на локте.

На веранде, открыв дверь, он падает на сетку с пустыми бутылками, раскатившимися по всему

полу. Почему-то разозлившись от этого, он рвёт дверь в дом, а, заходя, с такой силой хлопает ей,

что вздрагивают обе квартиры: в темноте слышно, как с колоды отлетает кусок замазки, а со стены

срывается какой-то мешок и рассыпается по полу со звоном и пластмассовым шелестом. Сейчас

хочется всё дёргать и всё колотить. Ударив по стене в привычном месте, он, как и хотел, попадает

по выключателю. Весь пол завален детскими игрушками. Нина собрала их вчера вечером в мешок

как что-то не нужное и повесила его на гвоздь. Теперь на полу просто некуда ступить. Роман как

можно осторожней проходит сквозь них в комнату. Тишины в доме ещё больше, чем на улице.

Тишина давит. Но телевизор уже не работает. В приёмнике лишь один какой-то шип. Остаётся

проигрыватель. Его любимая пластинка с музыкой Чайковского. Он не помнит, как называется

произведение, которое нравится больше всего, помнит лишь, что на пластинке – оно на последней

дорожке. Точно поставить иглу на пластинку удаётся не сразу. Зато сбор игрушек под мощную

музыку Чайковского придаёт этому делу какой-то особенный смысл. Роман пьяно плачет и ходит

сморкаться под умывальник. В игрушках вдруг находится шнурок Риты, который она когда-то так

скандально искала. Так вот куда закинул его Штефан. Что же, вот на этой фигне она и хотела

удавиться? Хотя, шнурок как будто прочный, капроновый. Выдержит кого хочешь. И как это,

интересно, обычно происходит? Кстати, его затея повесить в квартире петлю в знак некой усмешки

над жизнью и смертью не так уж и плоха. Теперь он один – можно и повесить. Хотел быть один –

один и остался. Как подумал, так и вышло. Как по заказу. Что ж, если так, значит и дальше

выполняй то, что хотелось. Он подтягивает стул, который однажды просто на запчасти рассыпался

под Штефаном, и тот потом наспех его сколотил. У всего отремонтированного Штефаном уже

давно обнаружено такое свойство, что вскоре оно ломается снова. Ни хрена не умеет делать этот

венгр. «А, впрочем, не ищешь ли ты причины, чтобы струсить? Струсить? Стоп, стоп, стоп! А при

чём здесь «струсить»? Речь-то идёт всего лишь о том, чтобы повесить петлю, как символ…»

Поднявшись и балансируя на поскрипывающем стуле, Роман вяжет петлю, а потом привязывает

её к поперечной рейке над дверями, на которой лежат полки со всяким тряпьем. Всё делает

спокойно и осмысленно. А, привязав петлю, тут же, не задумываясь, суёт в неё голову, словно

проверяя и идею, и изделие. И на мгновение останавливается, кажется, лишь для констатации

факта, что ему это совсем не страшно. Стоит, всё высчитывая: вот если сейчас сломается стул и

он по-настоящему окажется в петле, то в этом положении до перекладины ему не достать, и на

тонком, скольком шнурке не подтянуться. «Как всё просто. Странно, что сейчас меня уже может не

стать», – думает он, уже точно не различая, игра это или какое-то целенаправленное действие,

которого он ещё или уже не замечает сам. Но в этой мысли, как и во всём, что он делает, нет

ничего страшного. Пожалуй, лишь музыку, наполняющую квартиру, стоит дослушать! Какая

замечательная музыка, как она гармонична! Волнуя до слёз, она уносит вглубь собственной

обнажённой души. Уж что поистине замечательно в этом мире, который, оказывается, можно так

легко покинуть, так это музыка! Что ж, пусть здесь останется не одно только дерьмо, но и кое-что

512

прекрасное. Однако какой бы умиротворяющей ни была музыка, только он куда сильнее её, потому

что сможет спокойно с ней расстаться. Более того, эти чудесные звуки, кажется, даже

одухотворяют его дерзкий шаг, делают его лёгким, простым и торжественным. Стоп, стоп, стоп. Так

всерьёз он тут стоит или не всерьёз? Ну, если он во всё это играет, то почему по щекам текут

слёзы умиления и прощания? Слёзы-то ведь настоящие. Однако процедура кажется, слишком

затянута. Это уже перебор. Музыка обрывается, игла бежит по свободным пустым виткам

пластинки и звукосниматель, щёлкнув, отскакивает от пластинки. И снова полная звенящая тишина

по комнатам. Такой она останется до завтра, а может быть, и до послезавтра, короче, до того

момента, пока в дом кто-нибудь не войдёт и не увидит его… Роман стоит, держась обеими руками

за скользкую серую петлю, слыша, как на руке тикают часы: они идут всё с тем же ржавым

скрежетом, они всё так же грызут время своими маленькими зубками, катясь и катясь по шнурку

вечного времени. Однако, что страшного в этом поступке? Сейчас на часах пятнадцать минут

второго. Время как время – вполне нормально для того дела, которое он может запросто сделать.

Кстати, какое сегодня число? Ведь когда-то ему было интересно знать дату своего конца… Так

какое же сегодня число? Что записывал он сегодня утром в журнале, согласно правилам, сдавая

смену, правда, вроде как себе самому? Нет, не помнит. Ну и ладно. Так ли важно это знание,

необходимое лишь на несколько мгновений, после которых всё потеряет смысл? Серёге, наверное,

тоже не было страшно. Страшно тут бывает лишь какие-то секунды, даже доли их. Это так же, как

при засыпании: стоит чуть-чуть задержать сознание в намеренном отключении, и тебя тут же

выбрасывает в сон. Как много врут про смерть, как ей пугают, в то время как она проста и совсем

не страшна. Пережить же эти секунды – просто пустяк.

– Ну что, Серёга, – приободрившись, говорит Роман, мысленно видя его фотографию на полке,

– ты смог, а мне, думаешь, слабо? И в этом ты не сильнее меня. Мы же с тобой во многом схожи,

мы же и выросли вместе. Я побеждал тебя во многом, не сдамся и здесь. Ты говоришь: «А как же с

принципом, на котором я держался?» Да хрен с ним, с этим принципом!

Не к месту вдруг вспоминаются рассказы о том, что висельники обязательно мочатся, а то и

хуже. Зря, конечно, не догадался хотя бы побрызгать по дороге, тем более что организм после

бражки и сам просит этого. «А, да ладно, лучше не отвлекаться. Обоссусь, так обоссусь. Зато

чистенький, готовенький, из бани. Итак, спокойствие!» Впрочем, спокойствия и без того хоть

отбавляй.

«А вот, кстати, – думает он, – по дороге я падал, а теперь с петелькой на шее стою, не

шелохнувшись. Ах, какой я трус, и как труслива моя человеческая природа! Всё-таки что-то

неосознанное, биологическое или ещё чёрт знает какое изо всех сил старается спасти меня, даже

равновесие даёт, потому что я могу качнуться и случайно… И всё. Но случайно – это плохо.

Недостойно как-то. Тут должна быть закономерность. А здесь она в чём?»

Размышляя, Роман невольно ищет рукой стену, чтобы стоять уверенней. Как бы ни был он пьян,

однако, гладкость последних событий ему не по душе. Уж как-то слишком складно всё получается.

Даже этот шнурок, который однажды специально искали, да не нашли, теперь просто в руку

вложен. Нет уж, дудки – на поводу рока он не пойдёт. Это что же выходит: вроде бы не думал, не

гадал, нисколько не готовился, а взял и вздёрнулся. И даже обдумать ничего не успел. И ни с чем

разумно не простился. Нелепо! Нельзя сдуру идти на такой важный шаг. «Так я не согласен. Надо

сначала сесть и хотя бы чуть-чуть жизнь прошедшую вспомнить».

А ведь всё это как-то даже занимает, втягивает, если не сказать – веселит. Видимо, оттого, что в

жилы снова вливается тёмное вино разрушения. На этот раз даже не разрушения, а уничтожения

себя самого. И поэтому сегодня это вино почти чёрное, пьянящее, крепкое. А уж в смеси с бражкой

даёт такую смесь, что страха и в самом деле – никакого. «Ну, так что? Прощайся, давай!»

Стена противоположная окну вдруг освещается светом фар машины, которая поднимается сюда

по склону. Странно: ведь в комнате горит лампочка, обычно заглушающая свет машин, но в этот

раз фары будто прожигают комнатный свет. Какие-то уж слишком яркие пучки. Причём издалека.

Что за машина такая? Совхозные обычно так поздно не ездят, все уже давно в гараже. Да и

главная шоссейная дорога намного в стороне. По этой просёлочной обычно ездят на подстанцию.

Неужели кто-то из Сетей? Они могут. Выехали поздно, да ещё где-нибудь у речки, как обычно,

тормознули порыбачить, выпить по рюмашке, а то и не по одной. Вот и припозднились. Нет, это

хорошо, что он не успел повеситься. А иначе как бы встретил их?

Бережно сняв петлю с шеи, Роман слезает со стула, на него же садится, чтобы не отходить

далеко, если тревога напрасна. Надо подождать.

Вот свет уже у самого дома, потом резко по стене убегает в угол, и машина, урча, проезжает

дальше. Через окно в комнате видно, что ничего необычного в ней нет – грузовик как грузовик, и

свет такой же, как у обычных машин. А ведь даже, если бы здесь что-нибудь случилось, то этот

ЗИЛ (по звуку это, конечно, ЗИЛ) всё равно прошёл бы мимо. Какая ему разница, что здесь

произошло?

Ну, так и на чём мы остановились? О чём думают люди, прощаясь с жизнью «по-человечески»?

После минут напряжения и ясной мысли в пьяной голове такая галиматья, которая никак не

513

выстраивается в какой-либо порядок. На ясные мысли он уже не способен. А, случайно увидев

себя в зеркале около двери, смеётся над своей позой: пьяный роденовский мыслитель с тонкой

капроновой петлей над головой. Посмеявшись, зевает, чувствуя, как хочется спать: последняя ночь,

которую он спал с Федькой, была беспокойной и тяжелой, потом это провожание, потом баня до

одури и до одури пьянка. Теперь выпитое выжигает внутренности, очень хочется пить. Он

поднимается, черпает ковшом из бочки, глотает воду. А напившись, забывает обо всех своих

намерениях – входит в спальню и, не раздеваясь, падает на кровать.

Утром долго не удаётся вернуться в мир. Распухшая голова не хочет отрываться с подушки.

Похмелье мучит страшно. Пожалуй, так сильно он не напивался с похорон родителей. Но никаких

угрызений совести нет. Это даже хорошо, что сегодня он больной и разбитый, потому что всё

острое в этом состоянии тупо. Всё – Федька уехал. Всё. Ну что ж…

Перед обедом он, наконец, выволакивает себя из спальни, придерживая рукой гудящую голову,

хочет напиться и видит так и не собранные игрушки на полу, петлю и стул под ней. А это что? Ах,

так он, оказывается, вспомнил ещё не всё. Подойдя к стулу, качает его – мог ли он упасть с него

чисто случайно? Экспериментально лезет на стул, и от первой же попытки качнуться стул с

треском рассыпается на детали. Роман падает на игрушки, сильно ударившись локтём о порог.

Сидя потом на полу и пережидая, когда боль утихнет, он с каким-то тусклым удивлением

вспоминает своё дурное вчерашнее бесстрашие. Но и теперь, уже на более ясную голову

убеждается – вчера его и впрямь ничто не пугало. Всегда думалось, что вот живёт какой-то

человек, говорит о своей смерти, боится её, а потом умирает, но для тебя всё остаётся, как было.

Это и понятно – не ты же умер. Чужая смерть не страшна. А вот, оказывается, не только чужая. Ну,

повесился бы этой ночью, да и повесился – делов-то… Странно, что вначале он действовал вроде

как «например», вроде как из любопытства, чтобы проверить, как это вообще бывает, но в какой-то

момент это «например» незаметно перешло в реальные действия. А что остановило, отвлекло?

Свет какой-то случайной машины. Откуда она тут взялась?

Смешно, что люди иной раз устремляются за острыми ощущениями куда-то за тридевять

земель, им кажется, что эти ощущения где-то далеко. Но они есть и рядом. Ставишь шаткий стул,

надеваешь на шею петлю и стоишь в ней, не зная, развалится ли стул. Та же русская рулетка,

если, конечно, стул подходящий. Только вот вчера она почему-то не сработала. Видимо, ещё не

время…

Вот тебе и ответ на вопрос: как случаются такие самоубийства? Да вот так – по глупости и почти

всегда по пьянке. Любой, решивший покончить с собой, преодолевает себя лишь на мгновение. В

том же «Тихом Доне», который они с Тоней смотрели в клубе, Дарья, решив утопиться, заплывает

подальше в реку, ложится спиной на воду, опускается в воду, тут же со страхом выныривает, кричит

Дуняшке, которая купается у берега: «Дуняшка, прощай» и тонет. Трудно поверить, что так бывает.

Ведь чувство самосохранения не позволит погрузиться глубоко, а если позволит, то сделает всё,

чтобы вытолкнуть тебя из глубины. Значит, это мгновение преодоления состоит в том, чтобы

погрузиться невозвратимо глубоко. Правда, бывают случаи и жёстче, когда преодоление требуется

неимоверное. Ещё живя в городе, Роман слышал о самоубийстве, которое кажется просто

неправдоподобным. Трезвый человек, находясь в здравом рассудке, утопил себя в ванне. Не найдя

перед этим пробку, чтобы заткнуть отверстие внизу, он закрыл её собственной пяткой! И потом, уже

погрузив голову в наполненную ванну, запретил себе высовываться из воды или убрать пятку с

отверстия. И никакие инстинкты не помогли – он смог их сдержать! Сила воли и никакого

мошенничества. А если упростить и это? Просто зажать рукой рот и нос, приказать себе не дышать

и задохнуться. Наверное, человек способен и на такое. Только как же должна досадить жизнь,

чтобы оказаться способным на такую волю?! В коллекции самоубийств (если б такая

существовала) это самоубийство было бы, наверное, первым. Именно оно-то и считалось бы

истинным из-за отсутствия краткого момента преодоления, после которого последствия уже

необратимы. Так что, его-то вчерашнее представление ещё не от серьёзных проблем. Всё это

игрушки, слабость, сопли, пижонство и даже своеобразное самолюбование.

«А вот если бы меня сегодня и вправду не стало… – всплыло в чумной голове, стиснутой

руками. – Ведь мне всего-то… Погоди, погоди, сколько же мне сейчас?» Почему-то он всегда

забывает, сколько ему лет – просто не следит за этим постоянно. Надо просто посчитать. Подобрав

с пола красный, затупленный и обгрызенный ребятишками, карандаш Роман чертит прямо на полу.

«Так, значит, нынче тысяча девятьсот …ый год, а я родился в …ом. Вычтем столбиком. И это

получается – 39. Как 39?!» По коже идёт холод – уже 39?! Так быстро?! Но где же это время?! Когда

успели эти годы пролететь? Почему он их не заметил?! Через какое-то мгновение доходит: просто

вместо цифры «2» он ошибочно написал «3». Понятно, что сегодня у него туго и с арифметикой.

Это надо ж до такой степени доверять цифрам, чтобы и в самом деле поверить, что целый десяток

лет пролетел незамеченным!

Жирно исправив ошибку, Роман удивляется искренности пережитого испуга потери. Да не он ли

несколько часов назад едва не вздёрнулся по своей воле, чем ещё и сегодня не особенно

напуган!? Выходит, вздёрнувшись, он был бы не прав, если так жалеет своё время.

514

С похмелья мутит весь день. Из рук валится всё. Осматривая оборудование подстанции, Роман,

словно со стороны наблюдая за собой, замечает, что сегодня он, ничего не страшась, лезет голыми

руками туда, куда допускается лишь в резиновых перчатках. Зачем здесь перчатки? Тут же,

оказывается, не бьёт и не убивает. «Вот, пожалуйста, беру голой рукой и хоть бы что».

Всё понятно – у него сегодня, как когда-то у покойного Васьки Селиванова, бывшего электрика

из Сетей, снижен инстинкт самосохранения. Загрублен, как сказал однажды, понижая чуткость

тонкого прибора, другой спец – Юра Соболинский. А это, конечно же, чревато. Пример Селиванова

показал, что люди с пониженным инстинктом жизни долго на этом свете не гостят.

Уже под вечер Роман идёт в гараж к так и не доделанному Насмешнику, стоящему в углу.

Выкатывает из гаража мотоцикл, освобождая пространство, роняет старика и катит, так что у того

мелькают то лицо, то затылок. Устанавливает фигуру около штакетника, но так, чтобы

проезжающие не могли видеть лица. Лишь эта работа с топором и стамесками, выстраивающая

ход мысли и создающая особую творческую атмосферу, постепенно приводит его к нормальному

мировосприятию. На улице сегодня холодно, а замёрзшими руками не наработаешь. Роман

собирает щепки и разжигает небольшой костерок, над которым можно греть ладони. Работа с

фигурой как обычно вызывает волнение. Волнует уже и сам этот большой сосновый столб, и идея,

которую он уже столько времени пытается воплотить. Идея же проясняется всё отчётливей.

Кажется, она идёт не из его сознания, а из мира, в котором он живёт. А живёт он в мире, где

абсурдно всё, включая и его маленькую личную жизнь. Как же ещё противостоять этой кривой

махине мира, если не усмешкой и иронией? Как не нуждаться здесь в таком едком и изворотливом

собеседнике? Рядом с ним хорошо – ядовитая насмешка, которую излучает старик, словно

растворяет муть абсурда, и ты чувствуешь себя истинно и прозрачно.

Спасибо Насмешнику уже за то, что он спокойно выслушивает всё. А выговорить, вывалить из

себя нужно немало. Сегодня Роман выкладывает своему деревянному собеседнику доводы,

перевесившие в его противостоянии с Ниной: конечно же, дети должны находиться с матерью,

конечно же, они должны расти вместе, зная, что такое брат, что такое сестра. Конечно, она в этом

права, и ему ничего не остаётся, как смириться с этим, принять всё и успокоиться… Ведь жить, в

принципе-то, можно и так.

А ведь Насмешник, в общем-то, готов. Осознание факта приходит даже как-то неожиданно.

Столько ждал этого момента, а он пришёл незаметно и вроде как сам по себе. Держа в руке остро

отточенный нож, Роман вдруг обнаруживает, что поправлять больше нечего. Неужели всё? Он

садится и смотрит на свою работу. Хотя бы здесь желаемое достигнуто так, как хотелось.

Откуда-то из степи прибегает Мангыр с мокрым высунутым языком, пролазит в дыру между косо

закрытыми большими воротами и, виляя хвостом, подходит к хозяину. Ну, вот и первый зритель

есть.

– Ну-ка, иди сюда, иди! – подзывает его Роман, а когда пёс подходит, треплет его за ушами и

указывает на Насмешника. – Ну что, как он тебе?

Мангыр смотрит на фигуру, перестаёт влажно дышать и вдруг несколько раз отрывисто

облаивает её.

– Ого-го! – восторженно смеётся Роман. – У тебя что же, снова рыльце в пушку? Тоже

зацепило? Напакостил где-то, да? Не иначе где-то что-то спёр. Насмешник-то, видно, всё-таки

работает. Даже на тебя действует.

А ведь жизнь, оставшуюся только для себя, можно пересмотреть теперь принципиально. Будь с

ним сын, и он решал бы её, исходя из этого положения. А если выходит так, как сложилось, то он

сейчас и вовсе вольная птица – пролетарий. Как не усмехнуться тут ещё одному своему детскому

заблуждению? В газетах над заголовком всегда пишут «Пролетарии всех стран, объединяйтесь!» И

в детстве он никак не мог понять – кто же они, эти пролетарии? Ему казалось, что пролетарии – это

какие-то странные существа, которые всё время куда-то пролетают. И тогда эти непонятные

существа виделись какими-то фантастическими птицами, которые почему-то никак не могут

собраться в одну стаю. Их бесконечно, в каждой газете призывают объединиться, а они без конца

всё куда-то пролетают и пролетают. «Вот теперь-то я и пролетел, – невольно усмехается он, – пора

к стае прибиваться. Куда же слетаются нынче такие пролетарии, как я?»

Как бы там ни было, а ведь это – свобода. Горькая, пустая, но свобода. Теперь можно просто

уволиться с работы и уехать. Что его держит здесь? Могила родителей? Так она больше в душе,

чем на кладбище. Знакомые люди? А много ли их здесь? Самые дорогие из них – это Матвей с

Катериной. Тоня? У той уже давно своя жизнь. Да ведь в той же Москве можно обрести знакомых

не меньше. Только зачем ему Москва? Хорошо Лизе писать письмо. Хорошо, что она там есть. Это

поэзия. Но приехать туда, – значит всё сломать. Новая семья и новые отношения? Нет, это сейчас

не для него, надо ещё от пережитого отойти. Надо сначала самому стать каким-то иным. Ему

нужна некая принципиально иная, основательная перековка. Не такая, как далёкий гром на небе, а

мощная, как молния над самой головой, с космами шипящих разрядов во все стороны; такая, от

которой ноги подсекаются сами собой. *15

515

ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ЧЕТВЁРТАЯ

Шире шаг!

В обед, через неделю после отъезда Нины, Роман сидит за столом, ест селёдку с картошкой,

отварённой в «мундире». Убирая со стола, комкает газету, пропитанную рыбой, хочет сунуть её в

топку, а там и места нет – полно какого-то мусора, бумаг, напиханных Ниной, когда она делала

перед отъездом ревизию в своём хозяйстве. Печка не топлена уже месяца три – на улице тепло, да

ещё электротэны помогают. Пора этот мусор сжечь. Роман чиркает спичкой, однако отсыревшая и

плотно набитая печка не хочет топиться, дым валит в комнату. Роман хватает ведро, выгребает в

него всё чадящее, чтобы вынести на улицу. Боже, чего тут только ни натрамбовано: обрезки газет,

настриженные Машкой; ученические тетрадки, какие-то обрывки, написанные Ниной. Как много

она, оказывается, писала! Тут же тетрадки с её контрольными работами. А это что? Глаза

автоматически пробегают листок, разорванный лишь на половину. Глаза скользят – челюсть

падает. Любовное послание некому Валере! Правда, почему-то не отправленное. Смугляна с

трепетом вспоминает приятные моменты, пережитые с ним.

Чадящее ведро стоит рядом. В глазах не то рябит, не то темнеет. Хотя, казалось бы, чего уж

теперь – «было, было, было, да прошло. О-о-о, о-о-о!» Все, связанное с Ниной, податливо тает в

прошлом. О чём жалеть? А он и не жалеет. Её фотография ещё привычно стоит на книжной полке,

но сама Смугляна кажется уже чем-то чуждым, как окалина отпавшим от души. А вот, оказывается,

и не совсем отпавшим – за какой-то нерв этот листок всё-таки цепляет. Да ещё цепляет-то как! А

что здесь интересного ещё? Да ладно, оставьте: какое тут презрение к себе за ковыряние в

мусоре? Не тот случай! Пожалуйста – есть и вторая часть письма. А вот листок, исписанный тем же

чётким почерком, даже и не разорванный, а лишь смятый. Похоже, дневниковая запись. Так и

видится: сидит жена вечерком за столом, вспоминает и грустит, доверяя откровения бумаге. Звучит

Сен-Санс, «Умирающий лебедь». Только тут уже не Валера, а Гена, вздыхая о котором, Смугляна

сожалеет, что зря, видимо, дала ему в первый вечер. Конечно же, он составил о ней не правильное

представление, и потому не хочет больше встречаться. А виновата во всём её пылкая натура и не

способность сдержаться! «Ая-я-яй, жёнушка, как нехорошо! Что ж ты, дорогая, не потерпела-то?»

На составление из мелких обрывков ещё двух неотправленных писем и следующего

дневникового откровения уходит почти полтора часа. Здесь, с упоминанием уже новых имён,

описываются схожие душевно-интимные переживания. Письма Смугляны к разным кавалерам

написаны по одному шаблону, как из тюрьмы или из армии. Там даже стихи одни и те же. В одном

смятом листке Нина грустит по ласкам какого-то мужчины, подробно описывая его грудь, плечи,

ноги и всё прочее… А вот имени нет. Кто это? Эх, уже не догнать… Странно, что во всех посланиях

и признаниях повторяется фраза: «никогда ещё я не испытывала такой мужской ласки, как с

тобой». Вот, сучка, так сучка! И одному говорит «никогда», и второму, и третьему. Хотя бы перед

самой собой-то не стыдно? Время всех описываемых событий не нужно и восстанавливать – даты

проставлены всюду, Нина точна, как обычно. Это её сессии, на которые она уезжала пораньше,

чтобы лучше готовиться «в более спокойных условиях», а возвращалась позднее, потому что они

почему-то всякий раз затягивались. Выходит, что во время одного из её приключений Роман лежал

с Федькой в больнице, и эта кобыла-медсестра Бочкина втыкала сынишке толстые иглы!

Вспомнил, и даже сейчас в сердце кольнуло! А вот написанное про Гену «как жаль, что он не мой

муж» относится к её последней сессии. Только вот она, приехав с неё, почему-то сказала:

«Володя». Прямо кроссворд и женская логика!

«Смешные эти карачаевцы, – читает Роман другой листок, – и хитрые. Я лишь сегодня

догадалась, что они обо всём договорились. Как только Р. уезжает в село (да они и сами иной раз

просят его, наивного, съездить за чем-нибудь), в дом приходит сначала всегда тот, кто приходил в

прошлый раз. Но только тут он приходит не ко мне, а для того, чтобы занять детей. И лишь когда я

оказываюсь свободной, приходит другой. Этот – уже ко мне. Я сначала думала, что второй

приходит случайно, но, кажется, у них есть какая-то очередь, которую они установили. (Всё хочу

полюбопытствовать, да спросить стесняюсь…) За всё время их приходило, кажется, человек

пятнадцать, но ещё ни один не повторился (я и всех имён не помню – помню только по лицам). Так

что, очередь у них какая-то есть. Я подозреваю, что они намечают её, когда играют в карты, только

те, кто уже был у меня, в игре уже не участвуют. Ну что ж, тем лучше. Меня даже заводит, что меня

можно разыгрывать, как шлюху. Мне нравится быть такой, как бы это поточней выразиться,

используемой, что ли. Они все разные, и меня это заводит. Правда, все они дерзкие и смелые, как

один. Сначала я не понимала, почему они действуют одинаково: сразу, иногда даже молча,

решительно берутся за меня, но теперь догадалась: они ведь просто рассказывают друг другу, как

нужно со мной и как я люблю. Мне это тоже забавно: я не знаю, суждено ли этой очереди пойти по

второму кругу, ведь их, кажется, где-то около сорока пяти человек (если только, конечно, все

захотят). А у меня всякий раз успевает побывать только один или два человека. Лишь однажды (Р.

516

отчего-то задерживался в селе) за один раз побывало четверо. Да ещё как-то, когда Р. долго торчал

в гараже, доски что ли строгал, приходил один (с такими весёлыми глазами). Он специально

поставил меня перед окном за тюлем, так, чтобы мы могли видеть Р. в гараже. Даже если б Р.

пришёл в это время в дом, то ни о чём бы не догадался: мой гость успел бы уйти… Впервые в

жизни я счастлива как женщина – у меня сразу столько интересных мужчин, столько здоровых

самцов…»

Роману кажется, что он находится в какой-то другой реальности. Всё, только что прочитанное,

кажется каким-то неправдашним. Приходится даже ещё раз пробежать глазами по строчкам и

убедиться, что слова действительно сообщают именно то, что он понял. Неужели всё это было на

самом деле? Или это лишь её сексуальная фантазия? Да какая тут, к чёрту, фантазия?! Ведь

написано-то в форме воспоминания. Только вот для кого? А для себя… Писала и грелась

впечатлениями, приятно было обо всём вспоминать…

«Ты даже не представляешь, дорогая, – почти равнодушно от полного бессилия думает Роман,

– как повезло всем нам, что я не наткнулся на эти мемуары раньше. Иначе выбора у меня бы не

осталось, и вся наша жизнь перевернулась бы вверх тормашками. Точнее, у тебя жизни не стало

бы вообще – ты сразу же стала бы трупом, я оказался в тюрьме, а дети – в детдоме или на крайний

случай у твоих родителей. А если бы в это время здесь были карачаевцы, то и им гореть бы здесь

ночью вместе с домом. Это случилось бы почти само собой, и я не был бы в этом виноват». Роман

думает об этом холодно и спокойно, без всякой самобравады. Пожалуй, тут бы он не сомневался,

ему бы даже думать не пришлось – решение пришло бы само, его душевный кариес и в самом

деле подсказал бы всё именно так. Это был бы случай, когда раздумывать излишне. Он не джигит,

какими были его черноусые и чернобородые гости – он голубоглаз и почти блондин, но такого

позора не переживёт ни один мужчина, даже если он прост, наивен и доверчив.

А сколько воспоминаний суетливым роем мельтешит в голове: он для них славянин, у него,

видите ли, московское произношение; они бренчат на его расстроенной гитаре, откуда-то зная о

новой, висящей в спальной; веселят свежими анекдотами и поют надрывные песни Высоцкого;

встречая, дружески похлопывают по плечам; угощают водкой; с некоторыми он здоровается за

руку; он строит плотину из плахи и дёрна, отводя воду от дома, а они наблюдают за ним из окон;

они над ним издеваются, а он, считая себя слишком умным, думает, что играет с ними в поддавки и

вроде как обыгрывает… Но обыграли они. Они друг для друга, сами между собой – мужчины, а он

для них – никто, и с ним позволительно вот так… Именно поэтому Алишер, дав ему своё «слово

мужчины» не захотел потом выполнить это слово. Потому что хозяин этого дома был для них уже

не мужчина. Жена этого бывшего мужчины попросту опустила его…

Но что остаётся теперь? Лишь одно: биться головой о стенку от стыда, унижения и позора,

скрипеть зубами и гореть, полыхать всей душой.

Начитавшись и надумавшись до больной головы, Роман, раскинув руки, уничтожено лежит на

полу – вот так бы и умереть… Чуден и странен этот мир. А он в этом мире полный дурак! Какой-то

поистине эпический профан, совершенно не понимающий жизнь. Какие ж тут могут быть сомнения

в отношениях жены со Штефаном? (Хотя эпизод со Штефаном теперь лишь пустяк – так,

единичный случай). Кстати, Штефан подходит чем-то под анонимное описание внешности одного

из незнакомцев. Конечно же, были у них свидания, был и тот овражек на горке, о котором говорила

Рита, и общее купе, и тесная полка на двоих… А он с умным видом толкует тут ей о тёмных

особенностях мужской психологии, пытаясь уберечь от мужиков! Толкует и не слышит, как она

умирает со смеху внутри себя! Конечно, он грешник и подлец, но ведь в ней-то подлого куда

больше. Хотя бы потому, что она от этой подлости не страдает, не изводит себя ей, а хранит в

форме ностальгических воспоминаний. Она просто лучше приспособлена, она хитрей. Он же со

своим откровением как мальчик для битья. Искренностью-то он и проигрывает, сам же ставя себя в

зависимость. Ну, с этим её замужеством – ладно. Она поехала, а он сказал: решай сама. Вот она и

решила, ничего не скрывая. А здесь? Здесь подлость такова, какой и меры нет! Оказывается,

подлость вообще не знает мер и границ! Она не признаёт ни друзей, ни жён – никого. Вот она

очередная бездна античная, не объяснимая ничем. Он всегда боялся собственной душевной

бездны, а сам жил рядом с ещё боольшим провалом. И это, пожалуй, не случайность. Одна бездна

всегда притягивает другую.

У людей неверное представление о противодействии друг другу. Им кажется, что в

противостоянии «сила-слабость» всегда побеждает сила. Но чаще происходит наоборот. Сила

самодовольна и неагрессивна, а слабость, судорожно отстаивая себя, не брезгует и самыми

грязными приёмами. Тем-то она и коварна. Они с Ниной уже как-то говорили об этом, рассуждая об

эмансипации. Все думают, что величие несравнимо сильнее ничтожества. Однако и ничтожество

выходит победителем. Это книжные романтические и благородные рыцари побеждают физической

силой, честностью и даже красотой. В жизни же сильным может быть всё. Человек противостоит и

борется с другими людьми теми качествами, которыми обладает. Любое качество, в которое

вложено достаточно агрессии, экспрессии или амбиций, становится силой-победительницей. Силы

517

в чистом виде не бывает, она всегда в доспехах какого-либо качества. И если уж, например, та же

Смугляна вооружена хитростью, то перед ней не устоит никакой гигант.

Но что она писала со своих сессий «официально»? Писем много – вон они испуганной

стопочкой припухли на книжной полке. Их она в печку не сунула – они безопасные, «чистые». Они

для него и для истории. Что ж, давай-ка заглянем и в эти конвертики.

Как же гладко и складно она пишет! Даже теперь перечитывая письма, трудно не попасть в

поток её ласковых словоизлияний. Письма её волнуют сами по себе. Уже знаешь, что она сволочь,

видишь, что врёт каждой строчкой, а письма всё равно будоражат душу. Перешли их другому

мужику, и тот втюрится в неё по одним письмам. Эти-то её бумажные чувства и казались ему

всегда доказательством её верности. Этими-то писульками она и создавала собственный миф, как-

то ни разу не проколовшись потом в реальности и ни разу его не подпортив. Приезжая с сессий,

смотрела такими тоскливыми, влюблёнными глазами, блестящими от слёз, что всякие сомнения

отлетали прочь. Можно ли было предполагать, что её слова, письма, сияющие, ласковые глаза

подогреты вереницей мужчин и ностальгической памятью о них? Да что там говорить о сессиях,

когда прямо тут, дома, через несколько минут после другого мужика он ни разу не поймал её ни на

чём!

А как относиться к её письмам из роддома? Вот она подробно описывает родившуюся Машку,

её глазки (с монгольским разрезом), голубой цвет этих глазок (потом они стали коричневыми,

татарскими). Она рассказывает о том, какие тоненькие волосики у неё на голове, как она чмокает,

посасывая грудь. Смугляна признаётся, что никак не может привыкнуть к слову «мать»: всё её

существо уже ощущает материнство, а ум отстаёт. И в продолжение этой искренности, пишет о

том, что скучает по нему и любит теперь ещё больше… Тогда это письмо отдавало горечью. Оно

было от не от любимой, не от родной женщины. Тогда он страдал, что просто издевается над

собственной жизнью, потому что должен был радоваться таким письмам, а радоваться не может! А

как читать это сейчас? Была ли она искренней хотя бы в момент написания этого письма?

Тут же, на полке, и собственные письма, привезённые Ниной с сессий. Они – как записки:

одинаково серые, неинтересные. Никакого чувства там нет. Врать на бумаге ему было ещё

трудней, чем на словах.

Чудовищная находка на несколько дней выбивает из колеи. В памяти всплывает то одно, то

другое, порождая одну ядовитую догадку за другой. Взять хотя бы того художника, который

ночевал у них, когда они жили у Текусы Егоровны. Это было в дни покупки дома в Выберино. Тот

гость ночевал в одной комнате с Ниной! Да ведь только дурак не поймёт очевидного: близость

между мужчиной и женщиной произойдёт почти всегда, если этому ничто не мешает. Мужчину и

женщину волнует уже сама по себе замкнутость вдвоём. Разве не так было с ним самим, когда он

остался наедине с Элиной, и гарантия тайны их возможной близости казалась абсолютной?

Найдётся ли мужик, который не попытается использовать удобную ситуацию? Тем более, если

идёт к женщине с мыслью об этом? Смугляна утверждала, что у того художника не было и намёка.

И он с радостью поверил! Ну а что она ещё может сказать, уже переспав с ним? Ложь! Всё ложь!

Она взяла тогда у хозяйки матрас, одеяло и постелила ему у стенки. Ну, конечно же, у стенки! Не

могли же они открыто улечься вместе!? Вот и потребовался матрасик для отвода глаз. Она этим

финтом обманула и соседей, и хозяйку. Ей поверили все, а он поверил вере других. К тому же,

тогда ещё эта его кружевная радость – покупка собственного дома! И перспектива, которой он так

жаждал: интересное будущее на новом месте, крепкая семья, которая будет в этом доме создана!

Его тогда и обманывать не надо было. Он сам мог придумать какие угодно оправдания. Может

быть, и хорошо, что тогда это не вылезло наружу. Тогда бы он такого не пережил. Её предательство

было бы убийственным. Правда, тогда не было бы и всей этой ложной жизни. Хотя ложной ли?

Ведь есть дети. Разве дети бывают ложными?

Простив однажды, дальше прощаешь уже привычно. Чем больше он прощал жену, тем больше

ценил и тем больше верил ей, словно самим своим прощением духовно насыщал её. А после

ссоры из-за её аборта и вовсе едва не возвёл в святые. Когда они со Штефаном сидели на берегу

протоки, то он, хвастаясь перед ним непогрешимостью своей жены, конечно же, помнил всё, но

ему нужно было поднять её в собственных глазах. А что ещё оставалось? Не жить же с женщиной,

которой не веришь? Вот и создаёшь ложь для себя самого, не замечая явного. Он возвышал её

даже собственными грехами, считая исключительной женщиной, потому что она прощает то, с чем

не смирится ни одна другая. Чем больше он мучил её своим приключением с Зинкой и

отношениями с Тоней, тем больше считал святой. Обычно чем больше мучат, тем больше жалеют,

он же всё выше поднимал её святость. Это казалось ему потрясающим: принимая его таким

грешным, она сама остаётся чистой и верной! Да, она может пококетничать с мужчинами,

подразнить их, но измены и обман – это не для неё.

И всё это, оказывается, один большой пшик! И вся его жизнь с ней – пшик!

Пожалуй, Федьку ей не следовало отдавать. Этой лживой сучке, самой что ни на есть

натуральной шлюхе (чем она сама даже счастлива) просто нельзя доверять сына. Откройся всё

это чуть раньше – трупом бы лёг, а не отдал! Тогда имел бы право не отдать. (Хотя о чём он думает

518

– откройся это раньше, всё и впрямь шло бы другими тропами: веточками, бросаемыми с открытой

бортовой машины, решёткой районной КПЗ и братской могилой бравых стригалей-ударников). Он

ведь и сына-то отдал вроде как из-за сострадания её святости. Ей сейчас всё равно будет не до

детей. Личную жизнь надо устраивать. И снова перед глазами картина, словно застрявшая в

голове: Федька у автобуса тянет ручки к дверям. Кажется, эта картина постоянно с ним. Все его

мысли и чувства вертятся вокруг неё. Лучше бы как-то её затушевать, потому что она каждый раз

взрывает сердце волной горячей крови. Удивительно, насколько это точно насчёт сердца и крови:

сердце и впрямь словно окатывается кровью – это ощущается физически. Федька был последним

родным человеком здесь, и он, глупец, его потерял!

Маясь разбитой душой в эти дни, Роман листает Библию, и вдруг случайно попавшие слова из

Апостолов объясняют многое. «Любовь всё терпит, всё простит и со своих не взыскивает» –

написано там. Обычно Библию он листал с некоторой иронией: как это древние в одной этой книге

умудрялись находить ответы на все вопросы? Но эта строчка и впрямь проясняет немало. Конечно,

жил он непутёво (впрочем, ничуть не сожалея о Тоне), потому что любви с Ниной не было. И Нина

не любила его, если не смогла терпеть, не взыскивая. А взыскала она сторицей. Монетой куда

более горькой… Так что, всё это хоть как-то, да объяснимо. Но почему-то неутешительно…

И всё-таки не всё ещё сгорело в душевном огне – остались ещё ценности, способные держать

на плаву. Да хоть те же дети, которые были и есть, пусть теперь и не рядом с тобой. Сейчас самый

момент, чтобы не вдаваясь в панику, правильно и точно распорядиться собственной жизнью. Какие

варианты у него есть вообще? Конечно, вариант с дальнейшим прозябанием в Пылёвке можно

отодвинуть сразу. Но можно поехать в Москву, устроить жизнь с Лизой и поступить в институт. Или

ещё проще – перебраться в Читу или в любой другой город великого Советского Союза,

вернувшись на Остров Приключений, как в период Большого Гона.

Только сейчас всё это кажется мелким и банальным. Жизнь раскручена на иных оборотах, и

дальнейшие события должны соответствовать им. Из такого жизненного виража могут вытянуть

лишь сильные поступки и широкие шаги. «Шире шаг!» – приказывают в армии отстающему. Вот так

и надо. В каком бы упадке он ни находился, как бы казусно или неправильно не был рождён, но

рождён-то он всё равно (а может быть, и тем более) не для того, чтобы прозябать. Ну, совершали

же раньше мужчины какие-то важные поступки – тот же Андрей Болконский, о котором они вместе

с Лизой сочинение писали, на войну пошёл… А он что, совсем чмо болотное?!

Несколько дней подряд Роман перечитывает писанину из печки, так что многое уже помнит

наизусть. Куда теперь эти бумажки? Отправить когда-нибудь Нине в знак её разоблачения? Но

высылать собранное в мусоре и аккуратно склеенное в порыве какой-то нелепой, поздней

ревности, просто смешно. Лучше просто взять и сжечь. Казнить!

А, кстати, где у неё хранились эти тайные письма и записки, от которых она пыталась так

неудачно освободиться? Не осталось ли там чего ещё? Роман останавливается перед полкой, где

стоят учебники жены. Наверное, где-то здесь это и таилось. А если пролистать книжки? Он берёт

их по очереди и, раскрыв, вытрясает над полом. Из одного учебника выпадает троллейбусный

билетик, заложенный вместо закладки, из другой – какая-то записка. Он подхватывает её на лету,

порхающую, как бабочку, но там какие-то вопросы для одного из экзаменов. А из другой книги

выскальзывает слежавшийся, сложенный вдвое листок. И это уже настоящая бомба! Бомба,

которая куда хлеще даже приключений со стригалями!

«Дорогой мой Пашенька!

Я просто обязана тебе об этом сообщить, независимо от того, как ты к этому отнесёшься. Ты

просто должен знать это, и всё. Наш ребёнок родился здоровеньким и очень активным. Я

постоянно разглядываю его и без всякого сомнения вижу, что больше он похож на тебя, чем на

меня. Ручонки у него маленькие, но видно, что форма их твоя. Мой муж назвал его Фёдором,

Федькой то есть (он теперь так его и зовёт). А я с грустью думаю, что ребёнок мог бы носить и

другое имя: то, какое по полному праву мог бы дать ему ты. Как жаль, что у нас с тобой всё так

нескладно вышло… Вот какую память оставил ты мне о себе… Знай же, дорогой мой человек, что я

не имею к тебе никаких претензий…»

Роман долго сидит, окаменев. Времени нет. Жизни нет. Нет вообще ничего. Есть только боль,

душевная горькая боль: и в голове, и в сердце. Эта боль кажется не просто сильным ощущением, а

некой конкретной физической субстанцией, в которую с каким-то внутренним треском рвущихся

нитей переходит сердце. Эта боль – зола и чёрная обугленность сердца. Все записки и письма из

печки в сравнении с этим – пустяки. Роману кажется, что он попадает в какое-то другое, ещё более

сдвинутое измерение. И почему-то главным образом от одной строчки: «ручонки у него маленькие,

но видно, что форма их твоя». Потому что то же самое было написано из роддома и ему! Эта

строчка была запавшей в его сердце. Но теперь ему не верится: была эта строчка в её письме или

нет? Ничего не соображая, он достаёт письма Смугляны, которые просматривал несколько дней

назад, находит это конкретное письмо, находит эти конкретные слова … Строчка написана тем же

почерком, теми же словами и запятыми. Только адресовано двум разным мужчинам, форма рук у

519

которых оказалась схожей. Конечно, если эта форма так благополучно сошлась, то почему бы не

порадовать того и другого?

Вспомнилось, как в Выберино он плакал, узнав, что у Смугляны не будет детей, как носил ей в

больницу пирожки Дарьи Семёновны. Хотя чего теперь это вспоминать? Теперь это не важно.

Совсем не важно. Дети есть. Его волнение и забота не пропали даром.

Роман застыло сидит, пытаясь найти какое-то новое, ещё более подходящее и точное

определение своей жене. «Подлость», «коварство», «низость» – кажется, эти слова далеки от того,

что требуется выразить. Ну, а с другой стороны, что здесь удивительного? Женщины способны и не

на то. Если уж они запекали своих детей, мстя мужу… Женщине тоже позволительно иметь

душевную, никак не объясняемую и ничем не заполненную бездну. Так что, всё тут в порядке –

равенство. Чтобы мир был понятен, его следует воспринимать на неком жестоко изощрённом

душевном «античном» уровне, потому что он испещрён провалами и жерлами душевной

незаполненности.

Самое главное чувство Романа сейчас – это униженность. Чем больше гадости открывается в

бывшей жене, тем больше вес униженности. Ведь он не видел всего этого, не замечал. Он и

предполагать не мог, как давно уже ничтожен. Настоящего в его жизни остаётся всё меньше и

меньше. Он как некий тающий остров. Значит, и опоры всё меньше.

И ведь главное, чем он унижен? Да тем, что самый близкий, любимый сын, оказывается, не его

сыном! Так что же его теперь не любить? Но как, скажите, это сделать? Просто взять и отказаться?

Ведь любить не родного, равно, как любишь родного, наверное, неправильно. Что же сделать,

чтобы не сойти от такого с ума? Лишь одно – не думать об этом совсем. Не думать о Федьке, и всё.

Если это получится…

Роман подходит к холодильнику – не найдётся ли там чего подходящего? Но, увы, даже

винишка маломальского нет. Потом некоторое время он стоит у дверей, задумчиво дёргая за

петлю: а может быть, и так, без всякого спиртного получится? «Ладно, не дури. Зарекался же не

делать этого даже из одного голого принципа (та пьяная глупость – не в счёт!). Сейчас самый

момент, чтобы вспомнить об этом обещании, данном себе самому. Вот она, главная твоя

критическая ситуация. Выдержи её! Вот момент, который требует напряжения всех моральных сил!

Вытерпи, переживи, омой сердце кровью, а выстой!» И, услышав этот внутренний позыв, Роман

усмехается над ним: «Ну надо же, какой здравый голос! Откуда, из какого закутка моей души ты

вякаешь? На чем ты ещё держишься там?» Или всё-таки прислушаться к нему? «Но что же тогда

делать?! Что делать?! Нужен какой-то принципиальный, решительный шаг, который вытащил бы

меня из этой ситуации. Но какой?!»

Ещё с полчаса он неподвижно, по-мёртвому, сидит на диване. Потом собирает все листки и

записки жены, берёт спички, выходит в ограду. Садится (почему-то сейчас постоянно хочется

сидеть) на берёзовый чурбак около Насмешника. Теперь его фигура выставлена посредине

ограды, и наверняка все, проезжающие мимо дома на машинах, мотоциклах, тракторах и лошадях,

уже знают о ней.

– Ну что, все смеёшься? – говорит Роман с горькой, перекошенной усмешкой. – Ну, сделал я

тебя, сделал. И над кем ты теперь смеёшься? Уж не надо мной ли? И ты думаешь, что почти два

года я вырезал тебя только для этого? Хотя, кто знает, может быть, и для этого… Для такого вот

финиша. Ведь ты всезнающий. Таким я тебя и создавал. Ты заранее всё знал.

Роман снова усмехается. Всё время думал, что Насмешнику предстоит смеяться над

происходящим в совхозе, в стране и в мире, ведь именно там сосредоточена вся ложь, спастись от

которой можно лишь в семье да в душе человека, который рядом… Так здесь-то этой лжи ещё

больше. Более того, может быть, вся мировая ложь именно отсюда – от личной неискренности

каждого, от неправильного понимания той же сути полов – и начинается?

А фигура всё-таки готова – факт, что готова. Вот этим-то, наверное, и Серёгу можно было бы

удивить в ответ на его музыкальное мастерство: подравняться с ним своим творением хотя бы

чуть-чуть. Да только не увидеть этого Серёге никогда, а без его оценки и успех, вроде как, не успех.

А ещё хорошо, если бы эту работу увидел отец, которому когда-то, ещё в Выберино, понравились

его маленькие фигурки, выструганные из разных деревяшек. Кому надо было бы фигуру показать –

тех уже и нет. А на тот свет её, наверное, не переправишь.

Роман долго и задумчиво всматривается в лицо Насмешника. Всегда, когда долго смотришь в

лицо любого человека, то постепенно входишь в его настроение и даже мысли. «А ведь он и

впрямь смеётся надо мной», – вдруг догадывается Роман. Многими днями создавая, будто

выстраивая усмешку старика, он всегда мысленно направлял её куда-то и на кого-то. Только не

думал что на себя. А Насмешник смеётся именно над ним. Не потому ли его улыбка и кажется

наконец-то удавшейся? Вот и смеётся он над глупыми, наивными идеалами своего творца, над его

светлыми взглядами на женщин, над тем, что вся его молодая жизнь – сплошная ложь и полная

хрень.

– Что ж, хорошо смеёшься, – едко улыбаясь, отвечает ему Роман. – Научился… Молодец! Ну, а

над Ниной чего ж не смеялся? Почему на неё никак не подействовал? Ты что, не видел всех её

520

гостей? Это я через тюль смотреть не умею, а ты должен был видеть. Ты был свидетелем… Даже

находясь ещё в чурке. Считал, наверное, стоял. Э, да ведь все вы, ребятки, просто спелись между

собой… Ты такой же лгун и предатель. Грош тебе цена. Ходила она потом мимо, смотрела на тебя,

и всё без толку. Тоже мне – идол…

Насмешник как лукаво смотрел на него, так и смотрит, а Роману кажется, будто с сарказмом и

ядом.

– Молчишь? Сказать нечего? А покурить не хочешь?

Свернув трубочкой все тайны жены, Роман жёстко всовывает их в щербатый рот своего

творения, идола, так называемого местного бога. С улыбкой вынув из кармана спички, чиркает,

подносит огонёк. Бумага медленно, почти невидимо тлеет. Насмешник не напуган. Он никак не

реагирует. Он всё так же смотрит и всё так же улыбается. Это даже неестественно, что лицу его

ничуть не больно, ведь он его делал как живого… Сначала всё это похоже на нелепую забаву,

потому что бумагу можно в любой момент выдернуть, но делать этого почему-то не хочется. И

снова наступает нечто похожее на опьянение тёмным вином разрушения. Сегодня оно крепко.

Одно дело – разбирать на булыжники скалу, созданную природой, или ломать грузди из красивых

березняков, слыша их хруст в рюкзаке за спиной и совсем другое – уничтожать созданное тобой, то

есть, по сути, часть себя. Сегодняшнее вино, конечно, очень тёмное, хоть и не темнее того, почти

чёрного вина, испробованного на шатком стуле с петлей на шее.

Огонь с бумажной трубочки подлизывает усы и нос старика. Сухое, обветренное дерево

занимается тонким синим пламенем, медленно перетекающим на лицо. Ни одно пламя не

завораживало так, как это. Но, пожалуй, пора уж и тушить. Роман выдёргивает бумагу – она

догорит теперь и так. Но и дерево тлеет уже само по себе, синее пламя ползёт по лицу. Надо

сбегать в дом за чайником и залить. А если не бежать? Если идти не спеша, наслаждаясь этой

тревожной неспешностью и новыми волнами опьянения? Да, так идти хорошо и тревожно. Пусть

будет – что будет. Может быть, пламя погаснет само. Говорят же: одно полено и в печке не горит,

два и – в степи не гаснут. Так что, одно это «полено» обязательно погаснет. А в чайнике на плитке

нет воды. Что ж, возьмём ковш и медленно начерпаем из бочки. Сколько же удовольствия,

оказывается, может быть в этой неторопливости! А начерпав и уже не зная, горит ещё его творение

или не горит, Роман садится за стол, глядя с горки в окно. Бог ты мой, какие же дали открываются

отсюда! А какие воздушные степные просторы вокруг дома… И на всех этих просторах уже нет ни

одной зрелой, дружеской души, к которой могла бы потянуться и ринуться его душа. Некуда ей

лететь… Хорошо вот так, почти умственно видеть невообразимо далеко, и с таким холодным

мучительным наслаждением размышлять… Можно ли сделать что-то ещё, чтобы ещё тоньше

ощутить вкус этого тёмного вина? Впрочем, просидеть здесь можно сколько угодно. Но дальше уже

не интересно. Не следует так откровенно переходить грань. Надо идти.

Но, увы, «одно полено» продолжает тихо тлеть. В старике, смеющемся в пожирающем его

пламени, есть даже что-то страшное. Впрочем, лица уже почти что нет – его подсказывают лишь

память и воображение. С сопки тянет слабым ветерком, податливо раздувающим тонкое пламя, и

сосна медленно превращается в уголь.

Тушить уже нечего. Тушить надо уже не фигуру, а дрова. Красный уголь под струёй воды шипит,

окутывается дымом и паром. Теперь это уже просто обгоревшая чурка. Насмешника – творения,

над которым он так долго работал, которому высказано и доверено так много – уже нет. «Легко

уничтожить неудавшееся. Но попробуйте уничтожить то, что вышло. У вас это не получится. А я

могу!» Замысел с Насмешником выполнен. Ещё вчера это достижение радовало и грело душу, а

теперь нет и сожаления. Одна лёгкая пустота. Пустота – как освобождение. Кажется, сейчас вот так

же спокойно можно сжечь вообще всё, что вокруг.

«А запали! – тут же тихо, но коварно подхватывает что-то изнутри. – Вот уж будет потеха! И

ничего из дома не выноси. Стой и смотри со стороны. Ты испытаешь такое, чего не испытывал

никогда. Ну, что тебе терять? Ты думаешь, так не бывает? Думаешь, никто вот так ничего не

сжигал, казалось бы, не из-за чего? Бывает такое, бывает. Запалит, а потом сам ничего не может

объяснить ни себе, ни другим. Брось спичку в траву под сухой штакетник, проверь: загорит или не

загорит? Неужели не интересно? Ведь тебе-то легче, чем другим. Ты найдёшь, чем всё это

объяснить. У тебя такие причины, что не стыдно…»

«Ну да, – желчно отвечает Роман себе, как неизвестно кому, – а потом психбольница и рубашка

с длинными рукавами… Нет уж, извини, я ещё не спятил. Это не моё. Здесь росли мои дети, здесь

мы жили с этой сучкой, и в жизни этой (даже в этой) тоже были хорошие моменты. Нельзя

вычёркивать всё».

Чёрное дерево, которым стал Насмешник, похоже на дерево с пожарища родителей и на

черноту в собственной душе. А в душе сейчас такое громадное, просто великолепное одиночество,

которое уже не угнетает, а даже придаёт какую-то знаочимость. Вот и всё. Теперь уже ничто, совсем

ничто не страшно. Как важно, оказывается, иной раз убить то, чем жил, словно убить часть себя.

Пожертвовать перед тёмным чем-то дорогим и освободиться. Что ж, примите, мама и папа, мой

521

подарок – часть меня. Да и ты, Серёга, забегай к ним как-нибудь посмотреть на фигуру, всё-таки

мне удалось отправить вам её «срочной почтой». Можешь убедиться – и я не лыком шит.

Как же всё-таки погано устроена эта жизнь! Оказывается, женщина, так долго жившая рядом,

была совсем другим человеком. Он жил с мифом. Он создал не только идола Насмешника, но и

миф собственной жены, видя в ней лишь то, что хотел видеть. Он придумал её, наделив

привлекательным для себя. Оказывается, своё внутреннее содержание мы всегда стремимся

распространить вовне, условно одевая людей в свои одежды. Так создаются мифы.

Впрочем, это, пожалуй, лишь одна сторона мифостроения. Человек не способен всюду

оставаться самим собой. Ему хочется быть принятым другими. И поэтому для каждого другого

человека он создаёт отдельную маску, отдельную свою вариацию, отдельный шлюз, удобный для

контакта с ним. Вот и выходит, что вокруг нас сплошные мифы, а сами мы – мифы для других.

«А если прямо, то все мы просто заврались, – думает Роман. – Нина обманывала меня в одном,

я обманывал её в другом, хотя прежде, чем обманывать, я пытался, чтобы моя правда была

принята. И обманывал, если этого не происходило. Я был потрясён письмами Смугляны, а если бы

она нашла моё длинное письмо Лизе?! Она была бы потрясена не меньше. И все равно она знает

обо мне больше. Я же не знаю, например, того, что было у неё со Штефаном, который, в свою

очередь, тоже такой миф, который не разгадать. Что у него было на уме? Какие тайны он увёз с

собой? Ложь и неискренность – это главные принципы нашей жизни. Взять хотя бы того же Матвея

– прямой, резкий человек. Но кто знает всю правду о нём? Немного знаю лишь я, он передо мной

расшифровался, но для других он так и останется мифом».

Грустно, что люди не просто создают мифы из самих себя, не просто живут рядом с такими же

созданными ими мифами других людей – они и мыслят пустыми мифическими фразами,

шаблонами, даже не вникая в их смысл, о чём когда-то говорил Иван Степанович. Ну, вот, твердят

все к месту и не к месту фразу Достоевского «красота спасёт мир». Эта фраза уже просто

автоматически всплывает, когда звучит слово «красота». Увидел человек красивый закат и

«глубокоумно», по выражению Мити Ельникова, говорит соседу: «Мир спасёт красота». Пишет

журналист о конкурсе парикмахеров, описывает причёски конкурсантов и выдаёт, как ему видится,

убойный заголовок «Мир спасёт красота». Ведущий, рассказывая по телевизору о выставке какого-

нибудь художника и полагая, что сообщает что-то сокровенное, заканчивает репортаж «выводом»:

«Красота спасёт мир».

Но кто задумывался что стоит за этой фразой? Если б задумались, то не стали бы совать её

всюду, куда только возможно, потому что Фёдор Михайлович имел в виду именно красоту

духовную. Жаль, что он не выразился тут конкретней. Ведь мир-то, на самом деле, может спасти

лишь искренность и отказ от всякой лжи. Что, собственно, и есть базис духовной красоты.

Мы заврались настолько, что даже самим себе не позволяем быть естественными. Редко кто

дерзнёт настоять: я всюду буду таким, как есть. Но почти каждый думает: таким, каков я есть, мне

быть непозволительно, таким меня никто не примет, никто мне этого не разрешит, мне проще быть

в этом месте таким, в том – совсем другим. И всё у нас так, всё на лжи. А если верить Ивану

Степановичу, так и жизнь всей страны – сплошное враньё. Самый большой грех нашего мира – это

ложь. Мир надо в первую очередь освобождать от этой заразы. Потому что именно ложь – мать

всех пороков. Именно она самый сильный тормоз, самый большой затратный механизм любого

развития хоть человека, хоть страны.

* * *

В начале осени приходит, как ни в чем не бывало, необычное радостное письмо от Нины,

которым она извещает, что выходит замуж за какого-то молодого русского архитектора и даже сама

работает где-то в его конторе. Всё у них прекрасно, и потому ей (как они и договаривались)

требуется письменное согласие на развод. Кроме того, так уж случилось, что сейчас они с новым

мужем испытывают материальные затруднения, и поэтому пусть уж Роман будет готов к получению

исполнительного листа для выплаты алиментов. А ещё будет замечательно, если он вышлет ей по

указанному адресу вещи согласно прилагаемому списку.

Матвей, привезший письмо на подстанцию, на этот раз не спешит, а сидит, наблюдает, как

Роман читает его. Покончив с письмом и не найдя там ни строчки о детях, Роман равнодушно

пробегает глазами список запрашиваемых вещей и, не удивляясь тому, что в листок переписано

всё, что они имеют, с усмешкой протягивает его Матвею.

– Ну она и даё-ёт, – удивляется тот. – Один только мотоцикл и пропустила. О, так она даже

коромысло вписала. Она что, не знает, что коромысло-то мы вам дали?

– Знает, конечно. Она только не знала, что этот список увидишь ты.

– Так она будет в городе жить-то, или в деревне? Зачем ей там коромысло?

– Да она же просто издевается.

– Понятно. Не обращай внимания на эту писульку – сам думай, что отправить, что – нет.

– Конечно, – соглашается Роман.

522

Это и впрямь похоже на издевательство или насмешку. Одолев его в противостоянии с Федькой,

Смугляна закрепляет победу, пытается добить его до конца. Он опять в проигрыше. А может быть,

это не проигрыш? Может быть, она подсказывает ему правильный путь? Пора освобождаться от

всего лишнего, связывающего…

И тут Роман испытывает уже знакомое: в окружающем пространстве возникает напряжение,

заполняющее и квартиру, и всё, что находится за окном, и саму душу. Хочется даже осмотреться,

чтобы лучше и проникновенней ощутить происходящее. А это без сомнения очередной прилив

Судьбы. Ничего пока ещё не происходит, но события которые должны быть, уже вполне отчётливо

видны воображению. И это снова такие рельсы, с которых нельзя сойти. Решение принято,

дальнейший путь известен!

Матвей смотрит на его растерянный, немного даже беспомощный вид и ничего не поймёт. Он и

сам в замешательстве, потому что начинает было жалеть своего молодого друга, да только видит

вдруг, как тот, словно от какого-то внутреннего подпора расправляет плечи, набирает полную грудь

воздуха и смотрит куда-то не в это пространство…

Три дня требуется Роману для того, чтобы съездить с попуткой на станцию Золотая, заказать

контейнер, а потом попытаться договориться в совхозе с машиной. Вместо машины ему выделяют

трактор «Беларусь» с тележкой. Ну, ничего – пятьдесят-то километров можно и на тракторе

потрястись.

С вечера тракторист, тот же Баир – крупный, приземистый бурят с дугами-руками и дугами-

ногами, который когда-то привозил на подстанцию девчонок с их панцирными кроватями,

подпячивает тележку к самому крыльцу, отцепляет её и, уезжая в село, наказывает, чтобы Роман

грузил пока лёгкие вещи, а утром он поможет погрузить тяжёлое.

Сборы и погрузка занимают весь вечер. Ну, а чем тут ещё заниматься? Оказывается, когда

разрушается семья, то остается много вещей, которые были нужны только этой семье. Зачем,

например, теперь та же детская коляска, какая-нибудь подушечка для иголок или маленькие

стульчики? Уже никому не нужные, эти вещи покорны и печальны. Они тихо висят, тихо стоят, тихо

лежат, будто винясь за что-то перед хозяином. Печаль, по всему дому печаль. Тебе же, прощаясь,

требуется пообщаться с каждой отдельной вещичкой. Ты их последний раз осматриваешь и словно

оцениваешь. А детские игрушки: смешные, цветные и забавные – напротив, оценивают и судят

тебя. Куда девать все эти останки семейной жизни? В мешок и – в контейнер, пусть это останется

Нине, если она хочет всё. Увязывая книги, Роман замедляется на яркой, красивой книжке

«Маугли», вспоминает, как купил её по дороге, когда ехал к Серёге. Мечтал ведь, что когда-нибудь

будет читать её Машке. Не вышло. Дочка не успела подрасти. Роман ласково проводит ладонью по

обложке и всовывает книжку в середину стопки – пусть его посылаемое тепло сохранится

надёжней.

Вечера для сборов не хватает. Роман работает и с раннего, тёмного утра. Приехавшему

трактористу остаётся только присвистнуть: в доме лишь шкаф да диван. Но и это надо погрузить.

Большая деревянная кровать, разобранная на детали, уже в тележке.

– Ты что, тоже уезжаешь? – спрашивает Баир.

– Да мне и этого хватит, – уклончиво отвечает Роман, кивнув на матрас, подушку и одеяло,

брошенные на пол в углу.

Там же стоит раскрытый чемодан с рубашками и брюками, бумаги (в основном письма),

несколько книг, бинокль, фотоаппарат «Смена – 6». А, кстати, почему фотоаппарат называется

«Смена»? Наверное, имеется в виду молодая смена – для молодых он и предназначен. А ещё это

название означает, что время от времени всё надо менять. Что ж, всё это символично, значит, мы

всё-таки на верном курсе!

– И как только может этого хватить? – недоверчиво бормочет тракторист, видя его жалкое

хозяйство, сиротливо лежащее на большой плоскости пола.

– Да, знаешь, грузить начал, вошёл в азарт и остановиться не мог, – стараясь выглядеть

весёлым, говорит Роман. – Не слышал анекдот про длинную соплю?

– Ну? – заинтересованно спрашивает Баир, внимательно слушая.

– Хотел один придурок глотнуть из помойного ведра, да всё ведро и выпил – длинная сопля

попала, перекусить не смог.

– Тьфу ты! – плюётся Баир.

Вот и хорошо, зато теперь спрашивать не будет.

– Просто хотел проверить, войдёт ли всё в одну тележку, – добавляет Роман. – Вошло, как

видишь. Не много мы нажили.

Что искренне жаль отдавать, так это книги, которые приобретались с большим трудом. Они

привозились отовсюду, где только приходилось бывать. Но почему-то в отсылке самого дорогого

видится больше радости, больше опять-таки тёмного наслаждения. Ты хотела всё? Получай!

Получи даже то, что всегда было конкретно моим и что мне очень дорого.

523

В тракторной кабине и одному широкому Баиру тесно, а тут – вдвоём. Сидят склеенным комком

– комком и в воздух взлетают на резких ухабах, надо только вовремя головы подбирать, чтобы

крышу кабины не повредить.

На их пути – небольшое бурятское село, в котором почти нет деревьев. Считается, что буряты

не любят, когда им что-нибудь закрывает степь. На подъезде к селу по вольному желтеющему полю

гуляет пьяный бурят с разбитой и уже засохшей сопаткой. Он сильно качается, на ногах – одни

носки. Увидев трактор, пьяный, расставив руки, радостно идёт навстречу, желая не то остановить

его, не то поймать, как какую-то бабочку, правда с прицепом. Баир, оставаясь спокойным, не

сердится, не матюгается, а включает в этом чистом поле правый, какой-то очень демонстративный,

поворот и начинает объезжать пьяного соплеменника. Тот настырно лезет под колёса, и Баиру

приходится сделать довольно большую дугу, во время которой он едва не въезжает в глубокую

рытвину. Объехав, наконец, это явление, тракторист выключает поворот и так же спокойно, даже

не обмолвившись словом, едет дальше. Единственно, что он делает, так несколько меняет свой

маршрут – дорога идёт через центр села, но Баир объезжает его теперь за огородами. Туда лучше

не соваться – видно, сегодня село гуляет. А может быть, и не только сегодня. Глядишь, там, на

узкой дороге, кто-нибудь и поймает его трактор. Роман с невольным любопытством наблюдает за

Баиром, насколько это возможно в притиснутом положении. Но тот как будто и не заметил ничего –

дорога да дорога. «Что уж тут поделаешь, – будто говорит он всем своим видом, – бывает. Жизнь

такова, что сегодня он такой, завтра – я».

Самого Баира занимает не это. Всю дорогу до Золотой он, не поверив, что можно жить на

матрасе в углу, всякими правдами и неправдами пытается вызнать истинные намерения электрика

с подстанции, но Роман всякий раз ускользает от ответа. И уж полной загадкой остаётся для

тракториста то, что после погрузки вещей в контейнер и оформления документов Роман отпускает

его, сказав, что ему надо ещё задержаться здесь по каким-то своим делам.

Придя на станцию, Роман покупает билет до Обуховска, где находится управление

электросетями.

Явившись наутро к Игорю Александровичу, он кладёт на стол заявление об увольнении.

Начальник от такого оборота со вздохом садится, выпустив вместе с воздухом всю свою иронию и

въедливость: в эту Пылёвку они ещё не нашли второго дежурного, как полагается по инструкции, а

теперь и этот, единственный, уходит.

– Почему так? – спрашивает он.

– Так надо.

– Может, поработаешь ещё?

– Нет, уже хватит, – отвечает Роман, – я, как и положено, отработаю своё и уеду.

– В сталинские времена тебя бы за такое к стенке поставили, – вдруг очень жёстко говорит

Игорь Александрович.

Роман некоторое время смотрит на него с изумлением.

– Ой, да отвали ты от меня, начальничек, – произносит он спокойно, даже не суживая своих

голубых, холодных глаз, – подписывай давай, не тяни. Не имеешь права не подписать. Тоже мне,

диктатор нашёлся…

* * *

Отработать полагается два месяца. Всё это время Роман живет в Пылёвке бирюком. На

мотоцикле съезжает лишь за хлебом. О его заявлении в селе не знают. Люди замечают, однако, что

по утрам он делает длинные, километров по пять-шесть пробежки, да ещё Матвей, однажды

неслышно скатившийся сверху к подстанции на мотоцикле с заглушенным двигателем, застаёт его

в гараже, где он, мускулистый и взмыленный, шлифует на тряпичном чучеле приёмы рукопашного

боя. Матвей вначале не понимает, что это за звуки: как будто в гараже работает молотильная

машина или одновременно дерутся несколько человек. Двери гаража открыты, и он несколько

минут изумлённо наблюдает за этой работой. С какой яростью, радостью и удовольствием молотит

чучело его молодой белокурый друг! Матвей, повидавший многое, в том числе и так называемый

тюремный блатной кураж, когда у нападавшего наливаются кровью глаза и, кажется, сносит крышу,

стоит озадаченный. Здесь нечто похожее, только отработанное, отточенное, если только слепая

ярость поддаётся отточке. В зоне такого, пожалуй бы, уважали. Только откуда всё это в Романе? И

для чего? Куда можно так готовиться? Отделать, что ли, кого-то хочет? Так это не для драки. В

деревне дерутся как придётся, как выйдет. А этот не бьёт, а будто убивает. Между ним и каким-

нибудь деревенским драчуном по случаю разница такая же, как между волком и собакой. Собаке

лишь бы потявкать да укусить, а волк – это зверь, он бросается, чтобы убить. Знал бы Алиев, как

повезло ему тогда, что он не попал под эти сокрушающие кулаки.

Роман, застигнутый врасплох, смущённо улыбается, подходит, подаёт горячую ладонь. Матвей

невольно смотрит на его пальцы, набитые до мозолей. Давненько, знать, упражняется…

– Это я так, чтобы размяться немного… – оправдывается Роман. – Зарядка для здоровья.

524

– Ну-ну, – с усмешкой замечает Матвей, – я так и подумал…

Иногда во время тренировки, когда его захлёстывает глубинная ярость, Роман впадает в раж.

Вроде бы, и нет ничего, а откуда-то что-то прёт. Однажды он увлекается так, что в кровь разбивает

кулаки. Разглядывая потом их, он ругает себя за какую-то внутреннюю одержимость, с которой

иной раз не может справиться и сам.

За всё это время в совхозе происходит одно очень неприятное событие. Полностью сгорает

стрижка, с которой было связано так много личных переживаний. Пожарный на машине приезжает

слишком поздно. К дощатому зданию, полыхающему, как спичечный коробок, уже нельзя

подступиться. Роман едет туда на мотоцикле уже просто для того, чтобы посмотреть. Пожарный

разматывает рукав, и Роман видит, что лицо его счастливо. Вот, наконец-то, он и потребовался –

все смотрят на него. Правда, стрижки уже нет. Но это не важно, все видят, что ничего сделать тут

было нельзя, и пожарного никто не осудит.

И снова во время этого пожара Роман смотрит на лица сбежавшихся людей: нет, нет и нет –

ничего за эти годы в них не изменилось, им совершенно ничего не жалко. На лицах то же самое

безразличие: горит не моё. И в выражении этих лиц Роман ещё раз видит оправдание всех своих

планов. Никому в селе он не нужен. «Служить бы рад», да никому это не нужно. Да и вся страна,

судя по всему, такая же, как больной, немочный человек, замкнувшийся в себе от своей болезни.

Подходишь к нему, предлагаешь: «Ну что, может быть, помощь нужна, так ты скажи – я помогу». А

больной отмахивается: «Оставь меня, пожалуйста. Ничто мне уже не поможет. Если ты можешь

как-то жить – так и живи».

И ещё одно трагическое происшествие, ещё более тяжёлое, чем пожар на стрижке. В один

день, выйдя на крыльцо, Роман вдруг видит, что к кладбищу из села поднимается похоронная

процессия. Впереди, как обычно, несут венки, потом медленно, на первой скорости, ползёт

грузовик с откинутыми бортами, в кузове которого установлен гроб, а следом идут люди. Много

людей. Значит, хоронят кого-то молодого. Стариков обычно большой толпой не провожают. Роман

не был в селе уже четыре дня, и к нему никто за это время не заезжал. Кого же это могут

хоронить? Быстро заскочив на веранду за биноклем, он, сдерживая дыхание подстраивает

окуляры. Но что это?! За гробом в чёрном платке на голове идёт Тоня! С одной руки её

поддерживает отец, с другой стороны – Тимоша. Роман переводит окуляры на гроб. А ведь там не

взрослый – гроб слишком маленький для взрослого. И Роман, уже ничего не соображая, бросив

бинокль прямо на крыльце, мчится к похоронной процессии, перемахивая небольшие овражки. Кто

же это, кто?

Одним из последних в процессии плетётся тщедушный Николаев.

– Кого хоронят? – спрашивает его Роман.

– Так Сашку, Тониного сынка.

Роману кажется, что его голова стала тяжёлой от тёмной, свинцовой крови.

– Что с ним случилось?

– Утонул. Захотел большую рыбу поймать. Пошёл на большой Онон, начал рыбачить около

одного омута, поскользнулся и упал. Он бы, наверное, выплыл, да его под корягу задёрнуло, он

курточкой зацепился и не смог вылезти.

Роман омертвело тащится в хвосте процессии. Все, кто тут идёт, уже как-то пережили это

событие, оно ведь произошло уже три дня назад. Он же лишь узнал, а нужно уже зарывать. Ох,

Сашкоо ты Сашкоо, синеглазый пацанёнок, которому смотреть бы да смотреть на голубое небо и

бегущие по небу облака, похожие на разные фигуры… Почему же с ним случилось такое? Уж не

сработало ли тут невольное Тонино пророчество, что она будет наказана за то, что когда-то не

хотела его рожать?

Во время всей церемонии похорон Роман старается ни на кого не поднимать глаз, а больше

всего – на Тоню. Издали смотрит на гробик, не решаясь подойти ближе, чтобы не так ярко

вспоминать робкий и стеснительный взгляд Сашкоо. И лишь когда гроб опускают, он подходит к

могиле и молча отнимает у кого-то лопату – дай-ка поработаю и я.

Домой он возвращается, покачиваясь от внутреннего бессилия, а войдя в ограду, сразу

направляется в гараж, долго мутузит там чучело, снова в кровь разбив кулаки, а потом сидит на

чурке и плачет навзрыд. На подстанции пусто – стесняться некого.

Сменный электрик приезжает ровно через два месяца после подачи заявления. Он направлен

сюда с какой-то соседней подстанции (Роману даже не интересно с какой). Пока электрик приехал

один, чтобы принять все дела, семью привезёт позже. В этот же день Роман едет в сельсовет и

ставит в паспорте штамп о выписке.

Вечером он вместе с приехавшим электриком сидит на пустой кухне. Стола нет, вместо стульев

– два чурбака, занесённых из ограды. Недалеко от матраса Романа – матрас электрика. На улице

уже темно. Роман приносит к печке оставшиеся письма, бумаги, альбомы. Некоторые письма

пробегает быстрым взглядом, забрасывает в топку, готовя для сожжения. Несколько писем Серёги

отправить в топку не решается. Раскрывает чёрный пакет с фотографиями, которые и при

Смугляне хранились вместе с фотобумагой, перебирает карточки, даже не понимая, жалко их или

525

нет. Как бы там ни было, теперь их место тоже в топке. Электрик, заметив в руках хозяина

фотографии, тянется заглянуть.

– Видел? – грустно улыбнувшись, говорит Роман, веером рассыпав фотографии перед ним на

полу.

Сменщик, выучившийся на электрика, что называется, из простых мужиков, ахнув, падает с

чурбана на колени перед этим пасьянсом. Кажется, он просто в шоке. Глаза затравленно горят,

взгляд перебегает с карточки на карточку.

– Эк, как тебя проняло, – предостерегающе говорит Роман, – давай-ка их сюда. Это, как видно,

не для тебя. Видел один раз, и хватит – больше не увидишь.

Собрав фотографии, он мнёт их и засовывает в топку.

– Оставил бы мне, – просит мужик, краснея от стыда, – где ты их купил?

– Сам фотографировал.

– Сам?! – едва не задыхается тот. – Ну оставь, а?

– Нет, дорогой, это только моё и больше ничьё.

– А зачем ты вообще всё сжигаешь?

Роман на мгновение останавливается, задумавшись. Ну как ему объяснить? Нет, невозможно.

Сколько, интересно, градусов в его сегодняшнем тёмном вине? Пожалуй, эти глотки ещё крепче и

темнее, чем при сжигании Насмешника. Здесь сгорает почти всё прошлое.

– Нет, ты этого не поймёшь, – говорит он, едва ли до конца и сам понимая себя. – Ты не из таких

людей. Не из таких, как я.

И, сказав это, ещё какое-то время сидит, размышляя, смущённый своим разыгравшимся

самолюбием. Это у него уже от видения нового, как ему кажется, важного пути. «Из каких же это я,

интересно, «не таких»? Конечно, не из таких. Не из таких, как этот электрик. Этот всю жизнь

проживёт так, как живёт сейчас. Здесь ему всегда будет хорошо и не скучно».

Сменщик сидит подавленно, тихо и грустно. Кажется, он не может отойти от потрясения,

нанесённого фотографиями.

– Да не расстраивайся ты так, – утешая, говорит Роман. – Слушай, а мотоцикл у тебя есть?

– Нет.

– Купи мой.

– Так он же старый.

– А ты уже знаешь, сколько я за него попрошу?

– Сколько?

– А сколько у тебя с собой есть? Сто рублей есть?

– Есть. Только что зарплату получил.

– Вот за сто рублей и забери. Тут, видишь ли, какое дело, – почти оправдываясь, говорит Роман,

– не могу я продать его дорого. Права не имею. Мне, вообще-то, надо было его подарить или

передать кому-то, кто мне близок. Да так, чтобы от души. Но близких людей, которые нуждались бы

в мотоцикле, у меня нет. Мне просто некому его передавать. Но дарить тебе – глупо. Ты для меня

чужой. Потому-то я и назначаю чисто символическую цену. Да ладно… Ты всё равно этого не

поймёшь…

Электрик смотрит на него как на больного. Мотоцикл за сто рублей?! Да ещё и виноватым

выглядит при этом. Больной и есть. Встречая, сказал, что уже давно ждёт смены, а сам хоть бы

улыбнулся. И вообще, даже не разговаривает толком, уж не говоря об обязательной в этом случае

бутылочке. Хотя какая тут выпивка? В доме и корки не найдёшь, чтобы закусить. Он что, дух

бесплотный? Ничего у него нет, но и на бродягу не похож. А силён и ловок, видно, как чёрт. Ходит

легко, словно на пружинах. Голый по пояс, и на всём теле поигрывают тонкие, быстрые мышцы. И

чем-то страшен. На стене в доме висит какая-то странная рамка с грязной варежкой за стеклом, а

у самых дверей сверху свисает петля. Как всё это понять? А петля, интересно, для кого? Но,

пожалуй, лучше об этом и не спрашивать. Потом надо будет всё это снять и выбросить.

Роман открывает альбом с фотографиями. Быстро пролистывает его, стараясь не

всматриваться долго, чтобы не зацепиться за что-нибудь, вырывает несколько карточек, а весь

остальной альбом с толстыми бархатистыми корками идёт туда же – в топку.

Заправив, наконец, печку письмами и фотографиями (можно сказать, самой своей жизнью), он

чиркает спичкой, держит её над бумагами, проверяя, куда тянет дым. Тяга есть – вечером всегда

так. Касается огоньком краешка крайнего письма, окаймлённого косыми короткими полосками –

конверт «авиа». Электрик смотрит на него, оторопев и совсем ничего не понимая. И то верно – это

тебе не деньги Настасьи Филипповны, а куда круче.

Огонь разгорается азартно, Роман прикрывает дверцу и наблюдает в щелочку. Когда пламя

бежит по фотографиям, то кажется, будто они плавятся по границе огня. Время от времени Роман

открывает дверцу и ворошит в печке: огонь, опять огонь – почему в его жизни так много огня?

Была, конечно, мысль, упаковать весь этот архив и оставить на хранение у Матвея. А если уже не

случится вернуться? Не хочется даже думать о том, что кто-нибудь когда-нибудь станет читать

526

принадлежащее только ему. Не так уж и много у него в этом мире своего. Пусть только своим и

останется.

В печке уже нет ничего, а разворошённая зола ссыпана в поддувало. Повернувшись к гостю,

Роман освобождёно вздыхает. На лице – полный покой. И сменщик уже совершенно не

сомневается в том, что этот придурок и впрямь продаст мотоцикл за сто рублей.

Когда-то Роман думал, что для ощущения своей цельности человеку следует жить в состоянии

«подбитых итогов», с пониманием того, что если завтра ты умрёшь, то ничего недоделанного у

тебя не останется. Сейчас такой момент и есть. Сейчас он мог бы исчезнуть совершенно

незаметно для всех. И незаметно для себя, потому что оставляет минимальное количество зацепок

с этой жизнью. Наверное, самостоятельно нельзя своей жизнью распоряжаться лишь в том случае,

если она принадлежит кому-то ещё. Например, Серёга поступил подло, вздёрнувшись, не подумав

о других. Он не имел на это права, потому что его жизнь принадлежала многим. «А вот моя жизнь

принадлежит сейчас только мне. От меня никто принципиально не зависит. Это я завишу от всех. А

я этого не хочу. Так что, моя жизнь имеет совсем другое право – право спокойно отпасть от общего

дерева. И в этом нет ничего противоестественного. В любом случае, удои молока на ферме номер

два без меня, опять же, не снизятся, как это всегда происходило в отсутствии моего отца».

Рано утром Роман идёт на остановку. С покатого склона оглядывается на кладбище – вчера он

там был, поправил памятник и оградку на могиле родителей, так и оставшуюся без всякой

фотографии, подкрасил её голубой краской, выскреб старую траву, хотя, конечно, уже следующим

летом могила зарастёт. Ну, и пусть зарастает, чего уж теперь… Природа всё равно возьмёт своё.

Ещё раз оглянувшись на кладбище с той точки, откуда оно уже скрывается за поворотом сопки,

прощально машет родителям рукой – хорошо, что его сейчас никто не видит. Рядом бежит Мангыр.

Почему-то сегодня он держится рядом, а не нарезает, как обычно, широкие петли по всей

территории.

– Ты вот что, Мангыр, – наставляет его хозяин, – оставайся-ка тут вроде как вместо меня. Давай

будем считать, что в тебе живёт часть моей души. Так что бегай тут всюду. И на кладбище забегай

– туда, где я вчера тебя салом угостил, а сам стопочку водки выпил. Тебе там будут рады. И нового

хозяина слушайся, пожалуйста – он так-то ничего, нормальный мужик, на нашем мотоцикле будет

ездить…

«А кошка?» – вдруг вспоминает Роман. Странно, что трогательно прощаясь с Мангыром, он

совсем забыл про кошку, так и не проявившейся никаким именем. Конечно, переживать за неё

нечего – достаётся новым хозяевам, да и всё. Но почему он не разу не задумался о ней? И вдруг

по какой-то странной аналогии Роман вспомнил о жене. Он ведь забыл и о ней. Как возникла когда-

то эта Смугляна из темноты, так и растворилась потом неизвестно куда. А с ней и нескольких лет

жизни, как ни бывало. Исчезла и забрала их вместе с собой и с детьми… Как это странно, что от

прошлой жизни иногда совсем ничего не остаётся …

Минут за двадцать до подхода рейсового автобуса Роман, поставив чемодан на крыльце,

стучится в запертую дверь Матвеевых. В его руках – бинокль.

– Ты что ли? – сонно спрашивает Матвей, открывая дверь. – Случилось что? Заходи, давай. А

чего это ты с утра и с биноклем?

– Да у меня уже времени нет. Уезжаю я. Проститься зашёл. А бинокль – тебе на память. Вот

возьми. Гляди теперь в него сколько хочешь.

– Слышь, Кэтрин, иди сюда! – почти испуганно кричит Матвей через веранду в дом. – Роман

уезжает!

Катерина появляется в наспех накинутом поверх ночной рубашки платке.

– Господи, – говорит она, – Ромушка, да куда ж тебя понесло? Тебе ведь и ехать-то не к кому.

– На стройку социализма, тётя Катя, – грустно усмехнувшись, отвечает Роман, – я потом, может

быть, напишу…

– Ты что, совсем сдурел? – удивляется Матвей. – На какую ещё стройку? На БАМ что ли?

– Ну, считайте, что на БАМ.

– А мотоцикл где? – спрашивает Матвей, автоматически принимая от него бинокль.

– Новому электрику продал. Если сломается, так ты уж помоги с ремонтом. Всё-таки отцовский

мотоцикл-то, жалко. Пусть походит ещё по Пылёвке, сколько сможет.

Пожав Матвею, настоящему мужику и товарищу, на прощание руку и бодро помахав тётке

Катерине, Роман выходит за ограду. На минуту останавливается у пожарища родительского дома.

Всякий раз, проходя или проезжая мимо, Роман старался его не видеть, словно исключая из своего

сознания. Но сейчас ему нужно проститься и с пожарищем, с бывшим домом своих родителей и

себя. Пожарище заросло дикой, сорной травой, но никто это место не трогает, никто на него не

претендует. Мечта о собственном доме тоже оказывается нелепой: какими силами его строить, с

кем, для кого и для чего?

До остановки совсем недалеко. Всё теперь здесь завершено. За спиной такая пустота и

свобода, что даже оглядываться не хочется. И впереди пустота. А всё, что есть реального – это

лишь ты сам и эти зыбкие мгновенья.

527

– А чего же это он бинокль-то тебе отдал? – с недоумением спрашивает Катерина мужа, закрыв

дверь за ушедшим.

– Да всё тут ясно, – со вздохом отвечает Матвей, опускаясь на сундук тут же на веранде, –

просто на той стройке социализма бинокли будет казённые.

К остановке Роман поспевает вовремя. Рейсовый автобус подкатывает с непонятной утренней

лихостью, и лишь когда открывается дверь, эта лихость становится понятной. На весь пустой

освещённый салон гремит очень своевременная песня: «Колёса диктуют вагонные, где срочно

увидеться нам. Мои номера телефонные разбросаны по городам. Заботиться сердце, сердце

волнуется. Почтовый пакуется груз. Мой адрес не дом и не улица, мой адрес Советский Союз!»

Всё! Прощай, моя Пылёвка!

Когда автобус выходит за село, Роман оглядывается, чтобы последний раз взглянуть на него, и

видит что сбоку, не в самом клубе пыли, а по обочине, где глаза не сечёт песком из-под колёс,

несётся какая-то собака. Мангыр! Тьфу ты! Кто же знал, что он побежит следом? Знал, так

привязал бы его дома, он бы всё равно потом сорвался. Ну зачем же так бежать? Однажды в

детстве, когда Мотя-Мотя вёз их с Серёгой до березняков с груздями, за мотоциклом вот так же

гнался Чок, решив что Ромку увозят навсегда. Кажется, Чок едва не умер тогда. А ты-то, дурачок,

зачем бежишь? Ведь этого автобуса тебе не догнать, и туда, куда я еду, ты всё равно не добежишь.

Хотя сейчас-то меня, возможно, и впрямь, увозят навсегда… «Вот она, часть моей души – ей так не

хочется разрываться…»

Но вот автобус набирает ход, Мангыр беспомощно отстаёт, и из-за очередного поворота уже не

показывается на дороге, еле видимой в утренних сумерках. Ничего – сейчас полежит, отдышится,

да вернётся к новому хозяину. «Что же это он так отчаянно меня провожает? Почему?» И вдруг

Романа окатывает волной жара: «Боже мой, а ведь я и сегодня Мангыра забыл накормить. Как же

так?! Расстаёмся, наверное, навсегда, а я даже не накормил…»

В тот же день Роман приезжает в райцентр, устраивается там в гостинице, падает на койку,

застеленную синим казённым покрывалом, и спит до самого ужина. Усталость. Откуда такая

смертельная усталость?

На следующее утро он к десяти часам приходит в военкомат. Есть небольшой мандраж – не

встретить бы там какие-нибудь препоны вроде дежурных, секретарш или пропускных пунктов. Но

всё оказывается просто: шагая по коридору одноэтажного здания, отыскивает по табличкам

нужную дверь и входит.

Военком с полноватым брюшком, моложавый, черноволосый, оторвавшись от бумаг, смотрит на

него.

– Здравия желаю, товарищ майор!

Военком делает невольную паузу. Смущает голос вошедшего – мягкий, спокойный бас. Как

будто это не подчинённый, а генерал с проверкой.

– Слушаю вас, представьтесь.

– В общем, вопрос у меня такой, – назвав себя, сходу сообщает Роман, – я прошу направить

меня на войну.

Майор делает то, что ему, как военному, наверное, делать не полагается: раскрывает рот,

уставясь немигающими глазами на посетителя.

– На какую ещё войну? Кто тебе о ней сказал? – оглянувшись куда-то в угол, приглушённо

спрашивает он.

– Да у нас их мало что ли? Я согласен на любую. Где похлеще, туда и пошлите.

Военком, кажется, присевший ещё ниже, чем сидел, смотрит на Романа по меньшей мере как на

шпиона.

– Мы нигде не воюем… А вы откуда?

– Из Пылёвки, товарищ майор.

Военком озадачен.

– Откуда в твоей Пылёвке такая информация?

– Товарищ майор, да эта информация всей стране известна. А у нас на заставе служил

прапорщик, побывавший в двух или трёх таких точках. К тому же, мы охраняли границу как раз с

той страной, откуда приходят цинковые гробы.

– Цинковые гробы не везут через границу, их перевозят самолётами, – поправляет майор.

– Чёрными тюльпанами, – уточняет Роман. – Вот видите, значит, и военкомат тоже в курсе.

– Кругом! – командует военком. – Из кабинета – шагом марш!

Роман не перечит, вяло смотрит на майора, поворачивается и уходит, но не чётко, не совсем по-

военному, а как дембель, которому уже всё равно. А на другой день является снова. Теперь они

говорят дольше. Военком предлагает ему сесть и высказаться. Майору интересно, что стряслось с

этим высоким, видным, молодым человеком, что он сам рвётся воевать.

– Ну, не могу я быть таким, как все они там, – говорит Роман, поведав о своих последних годах

жизни в Пылёвке, – там лишь лень и скука. Там всюду сплошные ветряные мельницы. И даже не

так. Там одна большая мельница, с громадными лопастями. И справиться с ней нельзя. И главное

528

дело там не в руководстве. Главное там – во всех. Там никто ничего не хочет. И я постепенно

превращаюсь в то же. А это не по мне. Я хочу быть независимым от этого. В армии у меня было

прозвище Справедливый. Так я хочу снова его вернуть. Я и дальше хочу быть прямым,

порядочным и честным. А меня эта жизнь гнёт прямо через коленку. Я хочу быть там, где хоть что-

то ясно, определённо и конкретно. Я хочу получить новый заряд стойкости, если хотите. Я должен

быть таким, чтобы сам мог перегибать, кого полагается.

– Но почему вот так сразу – на войну? У нас что, уже ехать некуда? В стране такой

патриотический подъём, столько разных строек. Проявляйся – пожалуйста.

– Но там та же самая скука. У нас скука и ложь на всю страну. В нашей стране всем скучно.

– Ну-ну. Ты что, уже везде побывал? – насмешливо говорит, майор, почему-то ничуть не

обижаясь за страну.

– А я радио научился правильно слушать. Оно всё и выдаёт. Обо всех событиях на разных

местах говорят одними и теми же словами, одними и теми же штампами. Значит, всюду одно и то

же. А вот о самом интересном молчок. Видно, слов не могут подобрать. Вот туда-то, о чём молчат,

я и хочу.

Видя ладную, высокую фигуру неожиданного добровольца, майор завистливо подтягивает свой

отвисший, далеко «не военный» живот. Заглядывает ещё раз в документы Романа, теперь

постоянно лежащие на столе – двадцать девять с половиной лет. Да ведь на таких молодцах девки

гроздьями виснут, таким-то как раз всё и даётся, а ему не надо ничего. Ему требуется что-то

большее. Слишком много в нём породы и природы – вот что играет в нём своей излишностью.

– Нет, что-то здесь не то, – задумчиво произносит майор, – ты же умный, рассудительный

человек. Но почему такое глупое решение? Для того, чтобы всю жизнью на кон ставить, надо иметь

мотивировку посильнее. Ведь ты же можешь и не вернуться…

– А я решил всю ответственность судьбе передать: пусть она сама рассудит. Если я нужен

жизни такой, как есть, значит, она меня сохранит, а если не нужен – пусть убьёт. И если она меня

сохранит, то, очевидно, сделает совсем другим. Но вообще-то я должен вернуться. Во мне

слишком много всего, чтобы погибнуть просто так…

– Эта иллюзия бывает у всех, без неё никто бы и воевать не пошёл, – вздохнув, говорит майор,

отчего-то чувствуя в словах Романа некий укор. – Тебе легко ставить на судьбу – у тебя родителей

нет.

И поняв, что сказана глупость, он даже чуть испуганно замолкает.

– Да, мне в этом просто посчастливилось, – сузив глаза, говорит Роман в полную силу своего

голоса, – мне вообще везёт на всякие острые моменты. Потому-то я и не могу, как некоторые,

сидеть, штаны протирать.

– Что-о?! – закипая, произносит майор, просто страдая, что не может говорить с ним таким же

«равным» голосом – ну, не правильно это, чтобы голос младшего по званию звучал более властно,

чем его голос. – Гляди-ка, как он заговорил! Тоже мне – герой нашего времени выискался!

Правильно – таких-то и надо на войну сплавлять от греха подальше! Вот такие-то, кому спокойно

не живётся, обычно и мутят воду, не дают другим нормально жить! Скучно ему, видишь ли! Решил

от скуки по человечкам пострелять!

– Молодец! – говорит Роман, глядя прямо в майорские глаза. – Ты очень точно меня определил.

Ну, так и отправь меня туда для своего спокойствия. А насчёт того, что воду мутят, то я скажу, что,

может быть, из-за таких-то, как я (не важно, плохих или хороших), что-то в мире и движется. И без,

нас, вы спокойные, от собственной плесени задохнётесь.

Он специально говорит военкому «ты», нагло и решительно становясь с ним на равных, хотя

равенства тут нет ни по возрасту, ни по званию. Но уж если в спарринге даже учитель, искусный

боец прапорщик Махонин, переставал быть для него авторитетом, то этот майор и подавно.

Военком, чувствуя от наглости этого напористого добровольца ещё большую его внутреннюю силу,

садится и молчит, глядя в окно, зарешеченное между рамами ребристыми арматурными прутьями.

– Смотрю я на тебя, – уже спокойно говорит он через минуту, – наверное, вот из таких-то

настоящие головорезы и получаются: умные, внешне даже интеллигентные, но жестокие…

Однако, несмотря на столь нервную беседу, военком и в этот день выпроваживает Романа,

сказав, что подведомственный ему военкомат подобных добровольцев принимать не уполномочен.

Но Роман приходит и на третий день, и на четвёртый. И, наконец, через полторы недели таких

визитов военком, встречая его, поднимается и кладёт на стол официальную бумагу.

– Ваша просьба удовлетворена, – обращается он в этот раз на «вы», – вот направление в

специальную учебную часть. Там вы пройдёте курсы прапорщиков. А может быть, и образумитесь

в процессе подготовки.

– Не хотелось бы, – скупо роняет Роман.

Майор с новым удивлением смотрит ему в лицо. Этот человек так долго добивался своего, но

теперь, кажется, не испытывает никакого удовлетворения от достигнутого. Как будто ему и это всё

равно. Жутко бывает от таких холодных людей.

529

ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ПЯТАЯ

Большая неподвижность

Колонна бронетранспортеров то сжимаясь, то растягиваясь, ползёт по пыльной дороге. Пыль

похожа на цемент или мельничный бус: машины, поседевшие поверх своей пятнисто-зелёной

раскраски, наверное, совершенно незаметны издали. Так думает прапорщик Роман Мерцалов. В

последние месяцы его жизнь имеет такую отчётливо прорезанную реальность, что прошлое с

сонной жизнью на удалённой подстанции, с нелепыми семейными и сердечными делами кажется

теперь не более, чем сном. Сожалений об этом прошлом нет – память о нём загашена

тренировками, кроссами, стрельбами. Новая реальность Романа Мерцалова как ступенька вверх.

Прежний, нижний уровень жизни закончилась отсылкой бывшей жене контейнера с вещами и

уговариванием ленивого, как кот, военкома, а вторая, начавшись изнурительными месяцами учёбы

в отряде, продолжается теперь этими горячими надёжными машинами и серой пылью дороги.

Конечно же, нынешняя жизнь куда точней и понятней. В ней уже есть друзья и товарищи, хотя

война представляется Роману лишь кратким жёстким тренингом, необходимым для его главной

ещё большой жизни впереди. Понятно, что этот жизненный перешеек опасен – пережить его

следует серьёзно, с полной отдачей. И тогда всё преодолеется. Если, конечно, не вспоминать о

том, что война, – это, по сути, рулетка похожая на ту, в которую однажды Роман уже поиграл, сунув

голову в скользкую капроновую петлю, стоя на шатком стуле. Только с петлёй-то всё примитивно,

без размаха и как-то уж совсем по-домашнему. То ли дело здесь! Тут такая машина! Тут такая

грандиозная рулетка, такая лотерея! Сколько рискованных шариков, мечтающих оказаться

счастливыми, вращается в адском барабане! Всякий, желающий, чтобы его жизнь шла ровно и

логично, считает справедливым именно ровный и логичный путь. Но если ты сам выбрал путь

рулетки, значит, для тебя логичны и справедливы оба варианта: короткий – плохой и длинный –

хороший. Но почему-то при всей этой добровольно принятой обоюдоострой справедливости

каждый всё равно надеется, что уж его-то вариант выигрышный. Наверное, это от иллюзии, будто

на войне твоя жизнь очень сильно зависит от тебя… Мол, упорней занимайся, быстрее бегай,

лучше стреляй и вообще испытывай более сильное желание жить и уж тогда-то повезёт

обязательно… Вряд ли кто-нибудь ещё в учебке работал на эту иллюзию так же упорно и

сосредоточенно, как Роман Мерцалов.

– Не иначе, как в генералы метишь, – видя старания Романа, посмеивался его новый друг

Василий Маслов из Красноярска.

– Да мне и прапорщика хватит позаглаза, – отвечал Роман. – Можно быть таким прапорщиком,

который и генерала стоит.

– Где ты видел такого?

– Видел. Это прапорщик Махонин – мой тренер и учитель. К нему уже ничего не прибавится,

даже если б он и генералом стал.

А что? Неплохо было бы встретить здесь Махонина. Хотя он, наверное, уже не прапорщик –

здесь-то его бы точно восстановили в звании. Но встреча могла бы выйти, конечно, удивительной!

И, наверное, даже трогательной чуть-чуть.

Рассказывая в учебке о себе и о своей срочной службе, Роман вроде как невзначай обронил,

что на заставе у него было прозвище Справедливый. И потом, когда его так же стали звать в

отряде, порадовался – если это прозвище принимается, значит, не всё ещё так плохо.

Уже третий день колонна движется к пределам чужой страны. Всем хочется отметить

пересечение границы как некое особо значимое событие. И когда полосатые столбики с гербами

остаются позади, у каждого человека в колонне возникает чувство бесшабашности и даже

развязности, похожей на опьянение свободой и щемящей тенью опасности. Каждому хочется как-

то показать, что он ничего не боится, тем более, что так оно пока и есть.

Факт пересечения границы зафиксирован, но ничего особенного за ней нет. Тут даже

специально не отыщешь чего-либо необычного, «не нашего». Степи почти такие же, как в

Забайкалье, разве что более пыльные. Забывшись, глянешь куда-нибудь в сторону, и кажется,

будто едешь ты не в бронетранспортёре, а в кабине «Белоруса». А впереди – станция Золотая,

куда ты вместе с невозмутимым бурятом Баиром везёшь свои жалкие вещички. Даже трава на

обочине такая же, как дома. А вот тех неприметных серых цветочков с красивым названием

«эдельвейс», которых полно в Забайкалье, здесь что-то не видать или просто их трудно

рассмотреть из люка тряской машины.

За всё время пути колонна проходит лишь сквозь несколько бедных селений, но и тут видится

сходство – бурятские сёла в своих степях лишь чуть получше этих. Даже странно как-то – едешь,

вроде как у себя дома, а, тем не менее, воевать. Зачем нам, русским, всё это нужно, если своих

земель хоть отбавляй? Зачем чужие проблемы, если своих невпроворот – хоть в Выберино, хоть в

Пылёвке, хоть в любом другом маленьком селе или большом городе? Впрочем, стоп, стоп! Ещё в

530

отряде Роман принял для себя жёсткое, пресекающее табу: о политической подоплёке войны не

думать! Пусть о ней думают те, кому это положено по штату. Вся идеологическая обработка в

учебке пропущена сквозь фильтр усмешки и улыбки: да не станет он вникать в бредни угодливого

замполита, чем-то очень похожего на военкома в райцентре. Он и без обработки будет воевать,

делая всё положенное: мужественно переносить все тяготы и лишения военной службы согласно

уставу, печься на жаре, мёрзнуть на морозе, голодать и «стрелять в человечков», как выразился

тот же военком, то есть, попросту убивать врагов, если уж сверху сказали, что они враги. А как

иначе, если это война и пряником тебя тут не встретят? «Что, товарищ майор, – мысленно

обращался Роман к замполиту во время разных политбесед, – вы хотите, чтобы я считал своим

долгом защиту интересов моей страны независимо от того, какая она и что я о ней думаю? Вы

хотите, чтобы я понимал только одно: это моя страна, и я обязан отстаивать её интересы? Хорошо

– именно так я и считаю. Так мне даже удобней. Но вообще-то мне на интересы моей страны уже

наплевать, потому что я их не понимаю. Я не пойму толком, зачем эта война нужна моей стране,

зато я знаю, зачем она нужна лично мне. Эта война нужна мне для того, чтобы подняться над

самим собой, получить тут такой опыт, какой в другом месте не получишь». «Но ведь здесь

придётся убивать, – говорит Роман уже себе самому. – Или здесь – это не убийство? Ведь не

всякое лишение жизни – убийство. За убийство садят в тюрьму. Здесь за это награждают орденами

и медалями. Конечно, с большой гуманистической вышки любое убийство – убийство. Но реально-

то мир устроен так, что иногда это позволяется. Во всяком случае, лишение жизни другого – это

некое крайнее проявление человеческих возможностей: жестокое и дикое. Но оно есть. И надо

через это пройти, потому что горячее этой печки для обжига уже просто нет. Способный убивать

живое вне себя, убьёт всё что угодно и в себе. И если я через это пройду, то буду иметь полное

право на всё: и на мою Принцессу, и на Москву, и на свою новую жизнь, которая будет совсем не

такой, что прежде».

А, собственно, найдётся ли в этой колонне хоть кто-то, кто идёт сюда по идеологическим

убеждениям? Да по таким убеждениям уже и БАМ не строят. Просто солдатики, призванные в

армию, исполняют свою воинскую обязанность – службу. А начальникам, направляющим их сюда,

хочется высечь в них собственный патриотический порыв. Ведь если этот порыв у них возникнет,

значит, с начальников снимется хоть какая-то доля ответственности – сами пошли, добровольно.

Понятно, что в этой большой военной машине ты лишь легко заменяемый винтик. И пусть! Зато

в дальнейшей жизни ты будешь болтом! Понятно, что война – это дикость, а сгорать от водки,

вешаться от безысходности, гибнуть в огне, пытаясь согреться ворованным электричеством, не

желать жить лучше, когда есть все возможности – как называется это? Так что, война в такой жизни

вполне органична. Не будь она органичной – никто не стал бы воевать.

Для дополнительного подкрепления патриотического духа в отряде устраивались встречи с

ветеранами Великой Отечественной. Но слушать ветеранов было, увы, скучновато. Все они давно

уже произносят одинаковые, для всех уравненные фразы. Видимо, из-за частых выступлений на

всяческих мероприятиях их истории со стёртыми, блёклыми эмоциями кажутся уже не лично

пережитыми, а вычитанными из чужих мемуаров. В ответ ветеранов всюду так же одинаково

благодарят и дарят букеты, смысла которых они не понимают, потому что обычный веник был бы

для них куда полезней и ценнее. Конечно, всё это почитание вполне заслужено, однако их

наивные, запылённые патриотические призывы вызывают зевоту. Из всех выступавших

фронтовиков помнится лишь один дедок, рядовой пехотинец, имеющий только какие-то

юбилейные, можно сказать компенсационные, медальки. Пехотинца спросили о фронтовых ста

граммах и о том, что ведь были же, наверное, на передовой случаи, когда солдату доставалось не

по сто граммов, а куда больше. Короче, приходилось ли им там напиваться? «Напивались, – очень

просто признался он, – но вообще-то в окопах хорошенько напиться трудновато, потому что

человек там вроде бы какой-то не такой делается, оттого, что постоянно под смертью ходит». Как

оказалось после, этот не очень складный ответ запомнился многим. Наверное, потому, что всем

стало интересно что это странное «не такое» состояние, ожидает их впереди.

Однако, тут пока что лишь пыль да дорога. А враги, которых со страхом мечтается увидеть,

кажется, где-то ещё очень, очень далеко…

День клонится к вечеру. Механики-водители уже клюют носами на своих местах, машины идут

неровно и дёрганно. Все ждут команды о привале, как вдруг колонна останавливается сама по

себе. Кажется, что-то неладное происходит с головной машиной, которая словно упирается во что-

то, и вся колонна, сжимаясь своими железными позвонками, тоже замирает. И когда она уже стоит,

окутанная пылью, так что уже от одной остановки веет покоем привала, в голове колонны хлёстко,

как прутом по железному листу, бьёт автомат, и вдруг какая-то невероятная, дикая сила с

лёгкостью переворачивает в воздухе машину, стоящую за десяток машин впереди. Потом взрывом

из колонны выбрасывается на обочину машина, находящаяся ещё ближе – это бронетранспортёр

Василия Маслова. «Господи! – проносится в голове Романа мгновенная мысль. – Да не может

такого быть! Что же, всё это вот так просто, так сразу и случается?!» И ужасное ощущение

безысходности: ты стиснут железной коробкой машины, из которой уже не выпрыгнуть, а к тебе

531

почти зримо идёт шагами взрывов нечто безжалостное, властное, жёсткое и такое мощное, перед

чем ты просто полное, абсолютное ничто. Это идёт смерть! «Вот ОНО! ВОТ! …А может быть,

пронесёт?» Роман, сидевший до этого рядом с механиком-водителем, отвлекая того от сна

разговорами о чём попало, видит, как от этих ужасных взрывов вжимается в плечи голова его

хрупкого солдатика-мальчишки, и тут всё гаснет и для самого Романа. Последние ощущения жизни

– это стремительный полёт куда-то вверх, с рассыпанием в песок, с растворением в воздухе или

эфире… И никакой усталости и боли… Всё кончено вдруг и удивительно рано, сразу, без всякой

отсрочки. А мы почему-то всегда думаем, что такое возможно лишь для кого-то другого, но не для

нас, что ты не тот шарик, который должен проиграть… Но ты – ТОТ…

* * *

Однажды Роман был потрясён строчкой Есенина «В этом мире я только прохожий». Эти слова

он понял так, что ведь, наверное, не все люди, которые могли бы родиться, приходят в этот мир на

самом деле. Они уже готовы сюда шагнуть, но что-то им не даёт. И тогда, оставаясь в неком

потустороннем параллельном шествии, они проходят мимо цветастой двери нашего материального

мира. Им бы ступить в эту дверь и стать здесь чьими-то детьми, сёстрами и братьями, родителями,

дедами и бабками, но только это почему-то не для них – они прохожие. Другим везёт больше –

войдя в материальность и расправившись здесь, то есть, начав дышать, чувствовать и видеть, они

шагают уже не по пустоте потусторонности, а по тверди реальной жизни. Но в материальном мире

существует время – время всему. Живая материя неспособна слишком долго держаться в такой

определившейся, но, видимо, не совсем удобной для неё форме, как человек или какое-то иное

живое существо. И потому она расходится, расползается, как истлевшая ткань, и освобождённая

душа, взмыв прозрачным голубем, возвращается домой с этого яркого праздника в своё

одноцветно-серебристое, но истинное измерение. Вот и выходит, что кто-то в этом мире прохожий,

а кто-то и вовсе обходится без того. Роману Мерцалову всё-таки повезло – он на этот праздник

заглянул.

Как же радостно, вернувшись с праздника, встретиться теперь здесь с родителями. Они

встречают его первыми, да это и понятно: кто ещё, если не они, быстрее всего утешат и успокоят?

– Ах, так вот вы где! – радостно говорит им Роман. – А я всё думал: ну не можете вы исчезнуть

насовсем. Несправедливо это. Всё равно должны где-то остаться. Могилку вашу я перед отъездом

из дома поправил, так что не переживайте. Хотя так ли это важно здесь? Ой, как же это здоорово,

что исчезнуть навсегда всё-таки нельзя.

А по волнению, тревожащему душу, эта встреча чем-то похожа на ту, когда его встречали из

армии. Те же объятия, те же счастливые слёзы матери. И снова разговоры, расспросы. Только

отец, выпив водочки, морщится:

– Раненько ты, однако, паря, заявился сюда, поторопился чо-то…

– Ну так что же, батя, поделаешь? Так уж вышло… Я и сам не собирался.

Что ж, с родителями повидался – надо и по друзьям пробежаться. А в первую очередь –

навестить солдат, с которыми шёл в колонне.

Только вышел из дома, а тут Серёга навстречу. Роман от неожиданности сторонится и

пропускает его мимо. Он это или не он?

– Серёга! – громко окликает его.

Тот оглядывается, не останавливаясь.

– Постой! – просит Роман.

– Тебе рано, рано ещё сюда! – кричит и отмахивается от него, как от прокажённого, Серёга. – Не

говори со мной! Не цепляйся здесь ни за что! Всё, прощай. Тебе здесь пока не место!

Он поворачивается и бежит. «Вот паразит так паразит! Я жил там за него, сны его видел, а он и

поговорить не хочет!» Роман пытается Серёгу догнать. Но тот, уже не оглядываясь, легко

отрывается от него. Странно это, ведь Серёга со своим плоскостопием никогда не бегал быстрее

его. Но тот заворачивает за угол какого-то дома, почти перед самым носом. Роман – тоже за угол, а

там уже пустота, совсем пустота. Или это какое-то поле? Сон, да и только, хотя на сон вовсе не

похоже.

Тут вообще пространство какое-то странное: все места вперемешку. Только что в родительском

был, за Серёгой после этого гнался уже в городе, а теперь и вовсе оказался в пыльном поле, какое

было за границей. А на поле – знакомые солдатики. Из команды своего бронетранспортера нет

лишь Андрея, того самого механика, затылок которого Роман видел в последний момент. Видимо,

он остался там – в жизни. Тут же и Василий Маслов, дружок.

– Ну, вот и всё, – горько жалуется он, – повоевали, называется.

Обстановка тут прямо как после учений, на которых они оказались условно убитыми – можно и

ошибки свои проанализировать. Да только когда ты не условно убит, а убит навсегда, то эти

ошибки уже не имеют смысла – учиться на них нечему. Василий откровенно расстроен – думал

532

послужить, получить квартиру и зажить по-людски – у него остались в жизни жена и двое детей.

Кто их там теперь квартирой обеспечит?

А вообще, народ на этой поляне собран со всей войны и потому оживлённо тут, как на площади

в первомайский праздник. Однако, несмотря на многолюдье, свои находятся здесь быстро – они

как будто сами проявляются перед тобой. А это кто? Ловкие, отточенные движения, лукавый

взгляд. Прапорщик Махонин, только в погонах майора! Вот так встреча! Только радоваться ли ей?

– Александр Сергеевич, – окликает его Роман, – Вы-то как же здесь?

– О! Справедливый, ты что ли?! – оборачивается Махонин. – Ну так и что странного, что я

здесь? Я ведь тоже был мясной да костяной. Ну, не повезло, бывает. На мине подорвался –

кусками во все стороны разнесло! – говорит он, чуть ли не хвастаясь этим. – Но я не горюю. Играя

жизнью, нельзя выигрывать всегда.

– Наверное, главная нелепость войны состоит в убеждении каждого идущего на неё, что уж его-

то точно не убьют, – рассуждает Роман, повторяя прежнюю мысль, но уже с каким-то невольным

новым пониманием жизни, оставшейся позади. – Военком был прав. А вот если бы новобранец

совершенно точно знал, что его убьют, то войн, наверное, не было бы… Кого заставишь тогда

воевать? А кстати, – вдруг вспоминает Роман, – когда-то вы сказали мне, что я буду постоянно

воевать с жизнью, но всё равно проиграю ей. Но вы-то, выходит, тоже не в выигрыше?

– Э, со мной всё иначе, – с той же, прежней, усмешечкой, отвечает Махонин. – Я-то как раз на

коне. Ведь даже если бы я совершенно точно знал, что меня тут укокошат, то всё равно пошёл бы

проверить. А если б не пошёл, то для меня из-за этого страха и другая жизнь была бы уже не

жизнь… Я бы тогда сам себя ненавидел.

Странно, что тут, за спиной Махонина, его команда, в которую собраны такие головорезы и

убийцы, на которых и креста негде ставить (тут они как-то сразу видны и понятны).

– Эй, братва, – кричит им Махонин, хлопая Романа по плечу, – это тот самый парниша, который

однажды на спарринге едва меня насмерть не захлестал! Вот каков этот моолодец! Я бы взял тебя в

команду, – снова поворачиваясь к Роману, повторяет Махонин то, что когда-то говорил ещё на

заставе и что, оказывается, помнилось всегда, – это команда из людей с интеллектом, но и с

конкретным душевным кариесом. Взял бы, да только ты, похоже, здесь не задержишься. Так что,

выкарабкивайся давай. А если не прорвёшься, то не беспокойся – место в моей команде для тебя

забито. Пройдёшь небольшую формальную проверочку, и всё. Ну, вроде того же спарринга. Только

с двумя-тремя противниками сразу. Непорядочно в нашу команду с нерасквашенной сопаткой

входить. Не по-джентельменски! Ха-ха-ха!

– Но как же мне к вам, ведь я никого не убил? – удивляется Роман. – Судьбе не было угодно,

чтобы я убийцей стал…

– Э-э, брось эти сантименты. Просто не успел. Ты очень прилежный ученик. По духу ты наш. И,

надеюсь, ещё докажешь это…

А ведь тут-то Махонин совсем другой. Это не тот благородный Мастер, которого уважали все.

Здесь в его улыбочке и в смехе мерцает дьявольское.

– Но зачем здесь такая команда? – спрашивает Роман.

– Это только высшему командованию известно, – отвечает Махонин, небрежно, без всякого

подобострастия кивнув вверх. – Направят нас куда-нибудь. Миров много, а мы всюду нужны, поле

нашей деятельности обширно.

– Как же вас направят?

– Да просто впрыснут в какую-нибудь реальность, мы, естественно, разлетимся там в разные

стороны, как брызги из клизмы. Родимся, со временем определимся и сольёмся, чтобы выполнять

свою задачу. А задача эта проста – всегда и всюду воевать… Мы – волки войны. Возможно, и ты –

наш.

А вот у знакомых солдат Романа – обида.

– Конечно, наши души вернулись домой, и нам здесь неплохо, – рассуждает один из них. – Но

ведь нас просто взяли и вышвырнули оттуда как лишних, как мусор какой. Тот мир устроен красиво,

но унизительно. Чудовищно, что в нём позволяется одному существу отнимать жизнь у другого.

Ведь если жизнь дана свыше, она должна и отниматься свыше. Боольшего унижения, чем быть

убитым, просто нет. Тот мир, казалось бы, всём хорош и прекрасен, но даже одна эта особенность

говорит о примитивности его устройства.

Роман слушает и удивляется: так философски рассуждает солдат, вчерашний школьник. Только

здесь он уже не мальчишка, а самостоятельная Душа, побывавшая в теле молоденького солдата.

Но, похоже, здесь все такие.

– А как много там красивого и необычного! – добавляет другая Душа. – Только здесь осознаёшь,

какое это счастье – знать цвет, запах, вкус. Не всякий пласт реальности так богат палитрой чувств

и ощущений. Другие этажи жизни скуднее. А любовь? В других реальностях свои прелести, но

любовь лишь там! А что уж говорить о такой замечательной особенности, как возможность

оставлять после себя существ, сохраняющих твои черты! Хотя мы-то никого после себя оставить

не успели …

533

– А что? – ещё не совсем освоившись там, с удивлением спрашивает Роман. – О каких других

реальностях вы тут всё время говорите? Разве отсюда есть ещё какие-то окна, какие-то выходы,

кроме как в ту реальность, из которой мы вернулись?

– Сколько угодно, – отвечает ему кто-то. – Здесь мы словно в лифте, из которого можно выйти

на любой этаж. А сколько всего этажей в этом огромном доме мироздания, не знает никто. Лифт

постоянно движется, развозя души по этажам.

– Но как это возможно, чтобы существовали ещё какие-то реальности кроме нашей!? –

восклицает Роман. – Какая фантазия способна придумать что-то совсем иное?

– Да уж, конечно, не наша, – усмехаясь, произносит чья-то Душа. – Здесь фантазия, как

таковая, замечательна тем, что она истинно беспредельна. Но это пока ещё не для тебя. Ты ещё

не имеешь права этого знать.

– Почему не имею? – с обидой удивляется Роман. – Мы же были в одной колонне.

– Возможно, ты ещё вернёшься. А вот мы уже несовместимы с той жизнью, из которой выпали.

Тебе эти знания ни к чему, ты всё равно оставишь их здесь при выходе в жизнь. Информация в

Мироздании расписана точно по своим пластам и не может мешаться. Это позволяет всем

реальностям оставаться стабильными, не разрушаясь знаниями, которые ей не принадлежат. И

только здесь, в этом лифте, место абсолютного знания. Когда ты придёшь сюда без шансов

вернуться, абсолютное знание откроется и тебе.

– Так, значит, вы считаете, что тот мир, в котором вы были, – говорит Роман, с удовольствием

отделяя себя от них, – не очень-то и хорош?

– Думаю, что с одной стороны, – отвечает одна из Душ, – Отец или Наблюдатель, как

называешь его ты, с этим миром явно переборщил. Красок на него не пожалел, но, кажется, не до

конца осмыслил. Наверное, он и сам догадывается об этом. Если бы там было всё гармонично, то

он не пытался бы поправлять его, посылая от своего имени разных учителей и пророков Но всё

это без толку. Мир как был несовершенен, так несовершенным и остаётся.

– Ведь это же такая нелепость, – снова отзывается Душа Василия Маслова, – что поводом к

лишению жизни человека там являются какие-то политические причины. Надо ж было людям дойти

до такого скотства, чтобы так примитивно обесценить свою единственную жизнь (ведь пока мы в

форме людей – для нас эта жизнь единственная). Помните, как приблизительно, но спокойно

сообщают там по телевизору: погибло пятьдесят – пятьдесят пять человек. Подумаешь, какая-то

разница в пять человечиков! А если в этой приблизительности именно твоя жизнь? Возможно, и

про нас там сейчас говорят: погибли не то один, не то два прапорщика. Эх… Ты-то как, Рома?

Держишься ещё? Ты здесь пока что как призрак… Не спеши оттуда уходить. Всё равно там не

плохо. Эх, хорошо, если бы моей жене и детям дали квартиру за то, что я погиб…

– Я сам пока не знаю, где я больше – там или здесь, – отвечает Роман. – Пробиваюсь в жизнь

какими-то редкими проблесками, да ещё снами, которые снились там.

Общаясь с мёртвыми, Роман осознаёт, что он хоть и близок к ним, но всё-таки ещё живой. В

разговорах с мёртвыми ничего особенного нет: такие же разговоры, только с неживыми. Здесь

вообще все отношения чуть иные. Мёртвые друг с другом даже не спорят. Они здесь как актёры

одного закончившегося спектакля: вышли из ролей и уже просто друзья. Мнения об отшумевшей

жизни расходятся не во многом. Возможно, вся однобокость представления о мире, а отсюда и всё

несовершенство мира живых в том-то и состоит, что мёртвых там не слышат. Их мнение в

представлении о мире не учитывается.

Странные встречи происходят здесь. Вот и Ангел, который по мере возможности оберегал

Романа всю жизнь, отводя всё, что удавалось.

– Я всегда догадывался, что ты есть, – говорит ему Роман, – мне почему-то всегда нравилось

даже само слово «ангел». Даже просто произнося «ангел» я всегда чувствовал, будто во мне что-то

вздрагивает, будто я кого-то окликаю, а он оглядывается.

– Это хорошо, что ты догадывался обо мне, – отвечает Ангел, – чувство ангела есть не у всех.

Хотя, конечно, твоя суть шире, чем у многих других. Она открыта и для тёмного.

– А ты не знаешь, почему я практически всю жизнь летал во сне?

– Это было от меня, – поясняет Ангел. – Ты же видишь: я бесплотен. Мне хотелось, чтобы хоть

изредка такую же свободу ощущал и ты. Ведь это ощущение помогает жить.

– А что ты будешь делать, когда я умру?

– Не смеши, – как-то совсем по-свойски отвечает Ангел, – разве ты не понимаешь, что я такое?

– Конечно, не понимаю.

– Ты – это и есть я. Умрёшь – и наши сознания сольются. Ты пойдёшь в какую-то из

реальностей, я снова останусь здесь, чтобы оберегать тебя. Душа бессмертна – ты это знаешь. А

Душа и Ангел – это примерно одно и то же. Остальные выводы делай сам.

– Эх! – восклицает Роман. – Значит, раньше мне надо было больше верить в тебя, ещё лучше

чувствовать тебя. Тогда мне было бы не так одиноко.

534

– Ты, как обычно, хочешь слишком много. Не одиноких людей нет. Одиноки все, только не все

признаются в этом. А одиночество, которое люди испытывают всю жизнь – это и есть тоска по

своему Ангелу. Иногда они видят его в образе любимого человека, и тогда счастливы.

– Вот оно что. Значит, ты всегда и всюду следовал за мной?

– Да не следовал, а просто был там же, где и ты.

– И не скучно тебе было со мной?

– Да уж, с тобой соскучишься! Однако, бывало и так, что я просто плакал от того, что ты делал.

– Да?! От чего, например?

– Ну, хотя бы от того, что ты ударил этого несчастного беззащитного завхоза, и он упал,

ударившись головой о землю.

– Прости, – говорит Роман, – я и сам не знаю, что толкнуло меня тогда. Ведь он так меня

унизил.

– Только и ты не возвысился этим.

– Конечно… Конечно, я виноват. А как ты уберёг меня от взрыва?

– И это ты называешь уберёг?! – с огорчением восклицает Ангел. – Поверь, что я старался изо

всех сил. Но в той железной коробке было лишь одно живое место, которое оказалось занято

другим человеком. Я, как мог, прижал тебя к нему, но «чисто» спасти мне тебя не удалось. Не

сердись на меня и поверь, лучшего там достичь было нельзя.

– А ты не знаешь, почему в детстве я мечтал стать волшебником?

– На всём протяжении твоей жизни я помогал тебе строить Судьбу, – с улыбкой признаётся

Ангел, – и эта мечта была моей помощью тебе. Ведь это было самой большой твоей защитой от

Тени.

– А что такое Тень?

– Это третья наша с тобою составляющая.

– Я тоже здесь, – словно вступая на сцену, отвечает Тень, чем-то похожая на большую, чёрную

птицу.

– Что это у тебя?– спрашивает Роман, кивнув на чёрную бутылку в руке Тени.

– Вино, которым я поила тебя всякий раз, когда ты нравился мне, что-нибудь разрушая. Ты

разрушал для меня, и я благодарила тебя приятным ощущением. Ты умеешь радовать меня.

– Но зачем ты была мне нужна?

– Ну, что ты, что ты так? – укоризненно качая головой, произносит Тень. – Я есть в каждом

человеке. Без меня человек как без основы. Он без меня, словно суп без соли. Он без меня лишь

бесформенная сладкая лепёшка. Именно я предаю определённую строгость и порядок каждому

человеку, как впрочем, и всему мирозданию. Именно я подчёркиваю каждую линию Мироздания.

Ты был рождён человеком Тени. И ты стал бы приличным демоном, если бы под моими ногами

постоянно не путался наш легкокрылый друг. Это он сбил тебя с предназначенного. Кстати, не

очень изобретательно. Просто повернул тебя на прямо противоположное, нашептав эту глупую,

совершенно нереальную мечту с волшебником. И ты уклонился от своего.

– Я рад этому, – говорит Роман. – Не думаю, что во мне было слишком много тёмного…

– А я думаю, что тёмного было прилично, – говорит Тень. – Ведь тобой всю жизнь руководила

страсть к разрушению. Ах, как радовал ты меня в своём детстве, когда вытаптывал снег в огороде!

Вроде, как детская забава, а мне хорошо. Впрочем, можешь считать, что дерзких и резких

поступков ты сделал не много, однако именно они стоят на изломах твоей Судьбы. Ты предал свою

настоящую, истинную любовь, ты предал единственного друга, так и не найдя потом способа

покаяться перед ним, ты постоянно пытался поступать против того, что было принято и считалось

хорошим или хотя бы нормальным. Однако, эти-то поступки и не позволяли твоей жизни стать

болотом, именно они-то и делали её мучительной, содержательной, захватывающей. Так что тебе

следовало бы меня уважать. Люди с нехваткой тени ничего в своей жизни не совершают. У них нет

характера и нет Судьбы, которая на самом-то деле строится не только с помощью Ангела, но и с

помощью Тени. У тебя было достаточно способностей и талантов, которые ты не смог как следует

реализовать. Так вот таланты и способности тоже от меня, потому что имеют разрушительную

основу.

– Созидательную, – поправляет Ангел.

– Ну, в общем, это наше постоянное разногласие, – говорит Тень, обращаясь к Роману. – Мой

оппонент никак не возьмёт в толк, что созидание и творчество возможно лишь через разрушение…

– И всё же, мне не хочется думать, что я был тёмным, – стоит Роман на своём, – ведь моё

настоящее имя – Справедливый.

– Конечно – Справедливый. Демон и не может быть несправедливым. Именно он мыслит и

поступает прямо, непосредственно, естественно и, отчасти цинично. Да ты вспомни хотя бы свою

«Мерцаловскую мораль»…

– Ну, всё, – поспешно перебивая Тень и словно опять же защищая его, говорит Роману Ангел, –

тебе пора возвращаться в жизнь. Собери все свои силы, они пригодятся.

535

* * *

Ну, а в жизни что? Глухое, плотное забытьё, сны да редкие скупые прорывы в сознание,

которые тоже вроде снов, потому что в них нет ощущений. Раньше и в голову не приходило, что

самая большая ценность жизни – это ощущения. Без них, оказывается, и жизни нет. Без ощущений

просто не понять: живёшь ты или нет, человек ты или некий дух. Пока ты здоров, ощущения

сыплются, как из рога изобилия – кто их считает, кто ценит? Теперь же их приходится ждать,

ловить, и, коллекционируя, раскладывать по подписанным полочкам, фиксируя их силу,

продолжительность, отчётливость. Хотя пока что – это в основном лишь какие-то дальние шорохи.

Конечно же, мир не состоит из одних мыслей, где-то в нём есть ещё и собственное тело,

реальность которого теперь лишь предполагается, потому что мозг не слышит его. Надо как-то

прорваться в него, в эту большую, комфортную галактику. Но мысль для этого прорыва

бесполезна. Нужны ощущения. Лишь ощущениями можно очеркнуть границы тела, если, конечно,

хоть какое-то тело всё-таки осталось.

А если прорисовать себя мысленно? Вот так лежат руки, вот так ноги, вот так повёрнута голова.

И неважно так ли это на самом деле. Как представится, пусть так и будет. Не понравится –

перерисую. «А может быть, вообще теперь мои руки и ноги подчиняются там моим фантазиям?

Если, опять же руки и ноги есть в принципе».

А сны? Раньше некоторые сны казались привлекательней реальности, но постоянная

иллюзорность невыносима. Трудно полноценно жить тем, чего нет. И обмануть себя тем, что

иллюзия заменяет реальность, не выходит.

Как вообще распределяется сейчас его время? Какую часть его занимает забытьё, какую – сон и

какую – ясное сознание? Сколько времени он вообще пребывает в этом состоянии? А сколько

минут, часов, суток или, может быть, лет(!) до этого он вовсе не видел снов и не имел сознания?

Сколько времени прошло в состоянии потустороннего «я»? Кто он сейчас? Что представляет из

себя?

Что ж, если у него нет ощущений, значит, надо пытаться как-то их восстановить. Ведь они

неплохо помнятся. Вот когда в детстве он, вылезая из холодной протоки Онона, видел гусиную

кожу на руках, то чувствовал озноб. Так почему бы этот озноб не восстановить? Когда-то кожа

поставляла сигналы в мозг, создавая ощущения, а теперь, вспоминая, нужно всё делать наоборот,

причём делать это постоянно, каждое мгновение, пока ты в сознании, пока не теряешься в снах и

забытьи. Сейчас это –главная работа Романа. Ему ничего не остаётся, как развивать в себе

чувствительность ко всему внешнему миру. Весь реальный мир следует воссоздавать заново,

размещая его в пространстве своей необъятной тьмы.

Полная тьма похожа на бездну космоса, только без звёзд. Надо восстановить и небо. Надо

вспомнить звёзды настоящего небосвода и вывесить их на свой небосвод. Однажды в Выберино он

уже перестраивал небо на свой лад, создавая на нём свои созвездия Золотого Велосипеда,

созвездиями Мити-Насти, Демидовны, созвездие Очага и другие. Только теперь уж не до шуток и

романтики – потерянный мир следует воссоздавать таким, каким он был и, вероятно, продолжает

быть. А сколько раз любовался он небом, возвращаясь на подстанцию от Тони! Надо только его

вспомнить. Некоторые созвездия помнятся точно – их следует закрепить на своём небе в первую

очередь. А потом вспомнить звёздочки рядом с ними. Конечно, не сразу все звёзды закрепляются

на своих местах – они забываются, словно падая вниз. Их приходится поднимать и приклеивать на

положенное место и постепенно они прорезаются на новом небе с такой ясностью и с такой

устойчивой определённостью, что их и от настоящих не отличишь. Только зачем оно, это красивое,

бездонное небо? Страшно постоянно видеть лишь его одно.

А как быть с тишиной? Самая большая тишина и приглушённость, которую он знал, была

однажды на Байкале. Тогда Выберино накрыло молочно-белым туманом, и почти абсолютное

отсутствие звуков позволило слышать тиканье ручных часов, висящих на гвоздике над головой, и

дыхание спящей жены. Лишь вспомнил об этом, и уже включена объёмная картина-представление:

дом, речка Ледяная, блестящая за дорогой, огромный, оккупированный осотом огород, на котором

они так ничего и не вырастили. Как жаль, что эта картина с массой волнующих деталек не

держится долго. Она вдруг срывается с тёмной стены сознания, потому что гвоздь, вбитый в эту

стену, не способен долго удерживать яркую, тяжёлую картину. И тогда через непонятное,

неопределённое время на стену приходится вывешивать новую картину из далёкой и такой

нереальной жизни. Знать бы только, какие мёртвые временные промежутки между этими живыми

кадрами? Хорошо бы эти картины удлинить, а провалы между ними урезать… Значит, надо

вывешивать эти картины и вывешивать, сколько бы они ни падали. И тут-то кое-что постепенно

начинает получаться. Вскоре удаётся не только соединить между собой многие яркие жизненные

фрагменты, но и хотя бы неясно, пунктирно восстановить эпизоды, на воспоминание которых

раньше и времени тратить бы не захотел. Плохо лишь то, что воспоминания остаются слишком

быстрыми, что они не замедляются до скорости реальных событий. Когда-то, шагая по длинной

дороге, Роман мечтал сократить её, махнув с сопки на сопку. Теперь же он не в силах остановить

536

молниеносного кругового полёта по всем оживлённым, будто отработанным фрагментам прошлой

жизни. Кто знал, что, оказывается, вся прелесть реальности в том и состоит, чтобы медленно,

мелкими шажками мерить длинную дорогу жизни, а не пролетать между её вершинами?

Мозг без ощущений, даваемых материальностью, вроде туриста, сбросившего на привале

тяжёлый рюкзак. Прожитая жизнь для мышления, свободного от груза ощущений, как одна

большая пластинка: ставишь иглу на любую дорожку, и с неимоверной лёгкостью ты уже в нужном

месте, перед нужным человеком. И, конечно же, перед любой женщиной из числа тех, что были.

Теперь за них и вовсе нелепо себя осуждать. Всё прошлое – это одна прекрасная жизнь, которая

хороша, возможно, уже оттого, что она не повторится. Много ли было у него настоящей любви?

Однажды краешком золотого облака она проплыла в образе курносой Любы-проводнички, потом в

образе безупречной синеглазой фарфоровой Голубики. А Нина? Вряд ли. Тоня? Да, немного любви

было и с ней. И, конечно же, Лиза – Лиза-мечта. Но родней и ближе всех, конечно, Ирэн. Более

всего помнится её усмешка в тот день, когда Серёжка спросил: приехал ли он к ним со своими

рубашками? Какое смирение перед обстоятельствами было тогда в её усмешке: там и

снисхождение, и сила, и уверенность в невозвратимость прежнего. Какую женщину он потерял! Не

смог разобраться в себе. А ведь, возможно, Голубика-то и была женщиной его жизни. Был момент,

когда, обидевшись на неё (она сказала тогда, что у них не любовь, а дружба), он с горечью

подумал, что в их встрече нет судьбы. Ну, столкнулся он с ней когда-то в детстве ещё мальчишкой,

так что с того? Однако, на самом-то деле это было вовсе не случайно. Жизнь устроена изощрённо.

У неё есть изнанка, на уровне которой всё прямо и просто, в то время как мы на поверхности жизни

идём извилистыми путями. Так вот судьба ещё в детстве сцепила их первым маленьким золотым

крючочком. У разных людей судьба реализуется по-разному, у них – так. А потом она столкнула их

уже окончательно в зимнем, с узорчатыми от мороза стёклами троллейбусе, и эта, новая встреча,

была уже, без всякого сомнения, закономерностью. Ирэн была женщиной, которой можно жить, как

воздухом, как самой жизнью. Никто не вспоминается с такой болью и сожалением, как она. Это

была самая родная душа.

Снится, конечно, и взрыв. Причём, в таких ситуациях, которых никогда не могло быть в жизни.

Вот он ещё подростком катается на велосипеде по мелководью у берега, радуясь радужными

веерам воды от колеса. Вот несётся через мелкую протоку, а из воды высовывается бок большой

авиационной бомбы. Он почему-то не может повернуть сверкающее колесо, и тут для него всё

гаснет. Но гаснет уже знакомо: так, как это уже пережито. Правда, тут он видит ещё себя и со

стороны. Видит, как взлетает вместе с велосипедом и бесследно уносится куда-то вверх. И всё это

одновременно страшно, красиво и от такого смешения красивого и страшного – глупо.

В минуты ясности, пытаясь восстановить ощущения и услышать тело, Роман напряжённо

прислушивается к себе: не шевельнётся ли где-то в своём далеке что-нибудь хоть чуть-чуть

живое? Но тело всё так же бесконечно и бесчувственно в любую сторону, как ночная степь или

пустыня. Что там сейчас за пределами своего одинокого, локального мирка, построенного и

восстановленного из материала прошлого: зима, весна, лето, осень? День или ночь? Есть ли там

другая жизнь вообще? А смерть и в самом деле совсем не страшна. Не стоит тешить себя

иллюзиями и верой в какой-то странный потусторонний лифт. Откуда только и взялась эта

фантазия? Скорее всего, это не более, чем игра воспалённого мозга. Остынет мозг, и всё исчезнет.

Морально-физический предел есть у каждого. Когда он заканчивается у здорового человека,

способного действовать физически, то этот человек умирает. У Романа в его безысходности

кончается и первый предел, и второй, и третий, а неслышимый им организм продолжает работать

по какой-то своей, независимой, обособленной программе. Никакими усилиями мозга, никакой

мыслью его нельзя ни остановить, ни притормозить, ни уничтожить. Отключиться от сознания

какой-либо мыслью или командой не выходит. Когда-то, довольно отвлечённо рассуждая о разных

способах ухода из жизни, Роман думал, что при необходимости можно не только утопить себя в

ванне, заткнув собственной пяткой слив, но и просто задохнуться, зажав рукой рот и нос. Но здесь

невозможно и это. Здесь нет ванны, воды и пятки, нет руки и не понятно: есть ли само дыхание?

Спасает лишь то же беспамятство, из которого потом приходится снова с горечью всплывать.

Однако, сколько ни всплывай, а ничего нового в сознание не добавляется. Тебе достаётся всё тот

же восстановленный объём жизни, мысленно прожитый уже до дыр, а нового – ничего. Так чем же

здесь занять себя ещё? И тут, пожалуй, выбора нет – он может занять себя лишь тем, чего не

знает, а именно – будущим. Неизвестность – вот материал из которого мы строим свои судьбы. А у

него сейчас этого материала на сотни вариантов своей возможной жизни, которой на самом-то

деле, кажется, не будет.

И всё же, как назвать это состояние: жизнь или уже нечто другое? Очевидно, всё, что он может

– это создать (воздвигнуть, построить) такую мысль, чувство или эмоцию, то есть, такой посыл,

который либо заклинит сердце, либо даст пинок для жизни. Быть бесконечно подвешенным между

жизнью и смертью уже невыносимо. Для ухода в смерть из этой подвешенности не предусмотрено

дверей. Через жизнь, где возможны действия и поступки, уйти куда проще.

537

В один из дней (теперь можно уверенно сказать – именно «из дней») происходит потрясающее

открытие, состоящее в том, что Жизнь всё-таки есть! За всё время пребывания в своём невидимом

гробу Роман накопил коллекцию всего лишь из десятка звуков, но – сегодня! Сегодня нечто иное!

Сегодня слышен некий смутный гул, на фоне которого различимы всплески каких-то неясных, но

более ярких звуков. Вот она, ниточка, вот она, самая живая связь. Вот за что надо уцепиться, вот

над чем следует работать! Эти шумы и звуки остаются потом и на второй день, и на третий. А по

шумам, так похожим на голоса, уже можно различать дни и ночи. Очевидно, он слышит врачей,

делающих каждодневный обход. Теперь можно считать дни! Да, да, да! Вот теперь наконец-то

можно в «углу» тёмного пространства сознания поместить собственные часы. Пусть они висят, как

в комнате, показывая время всякий раз, когда бросишь на них мимолётный взгляд. Теперь хоть в

какой-то мере можно реализовать своё ощущение времени, сделав из него часы, способные идти.

Только вот какие деления нанести на их циферблат? Пусть поначалу они считают и показывают

неделю. То есть вполне достаточно, чтобы на этом циферблате было всего лишь семь крупных

делений, по количеству дней.

А через двадцать восемь сосчитанных дня, когда мысленные стрелки на циферблате его часов

сделали четыре круга, отсчитав четыре недели, приходит догадка, что обходы врачей, которые он

слышит, бывают не каждый день а лишь раз в неделю. Выходит, что на самом-то деле прошло не

двадцать восемь дней, а двадцать восемь недель, то есть более шести месяцев… Что ж, как бы ни

было это огорчительно, но тут не остаётся ничего иного, как по-новому перечертить воображаемый

циферблат. И, к сожалению, для более тонкого дробления времени никаких дополнительных

ориентиров пока что нет.

Остаётся непонятным и то, как его кормят, как убирают из-под него, ставят ли ему какие-то

уколы и каков он в принципе: что от него осталось, есть ли у него глаза, руки, ноги… А если он

вообще находится в форме одного лишь мозга, находящегося в какой-нибудь тарелке под

прозрачным колпаком? Сейчас медицина может всё. Говорят же, что мозг сам по себе не чувствует

боли… Да, боли нет, но ведь звуки-то слышны. Значит, уши по меньшей мере, у него есть. И этот

факт почему-то вселяет уверенность, что он сейчас всё-таки больше, чем просто мозг. Да в другое

просто и верить не хочется. Верить во что-то другое нет смысла…

* * *

Кровать Романа стоит в специальном помещении, где всё свободное место занято

оборудованием для поддержания жизнедеятельности организма. Остальные формальные правила

госпиталя здесь тоже соблюдены по-военному строго. Тут, например, приткнута совершенно

ненужная тумбочка, в которой лежат личные вещи Романа, доставленные с ним. В верхнем ящичке

пачка конвертов без марок, бумага для писем, зубная щётка и паста – всё, как полагается. Здесь

же лежит тетрадка с его длинным письмом Лизе. Всё имущество этого неслышного пациента давно

уже воспринимается санитарками, сёстрами и врачами как вещи, которые никогда ему больше не

потребуются. Но о тетрадке знают все. О ней говорят. Некоторые раненые солдаты из соседних

палат переписывают из неё целые куски, чтобы переслать своим подругам. А сёстры и санитарки

берут почитать, повздыхать, уронить слезу. И это длинное письмо позволяет им относиться к

человеку, уже давным-давно просто привычно лежащему в палате, почти как к живому.


«Здравствуй, моя милая Лизонька!

Это «здравствуй» я говорю тебе, моя Принцесса, каждое утро, проснувшись, и мне кажется, что

ты тоже просыпаешься во мне, и потом на весь день остаёшься рядом с моим сердцем. Я не знаю,

почему люди боятся откровенничать о любви, мне же хочется говорить о ней предельно открыто.

Знаешь, милая, оказывается, красивых ласковых слов так много… Я с радостью называю тебя и

богиней, и красавицей, и царицей. Раньше я и не предполагал даже, что эти слова можно

произносить с наслаждением. Раньше я даже и не догадывался, что счастье, оказывается, состоит

не только в том, чтобы слышать такие слова, но и в том, чтобы их произносить.

Знаешь, я не могу сказать, что моё счастье – это ты. Моё счастье – это мы. Я знаю, что лишь

тогда, когда мы будем с тобой вместе, мир соединится и обретёт для меня полный смысл.

Лизонька, я люблю тебя так сильно, сколько есть моих сил. Я хочу любить тебя яростно, так,

чтобы у меня кипела кровь. Хочу любить тебя абсолютно и идеально, веря только тебе, молясь

только на тебя. Хочу, чтобы весь мир замкнулся только на тебе. Я не хочу никаких, даже мизерных

сомнений: только ты и никто другая. Хорошо иметь в жизни своё главное дело. Но вначале я хотел

бы иметь любовь, как главный стержень жизни, а уж потом – дело и всё остальное.

Мы должны свято беречь друг друга. Я хотел бы, чтобы мы дали клятву друг другу не жить на

этом свете, если с кем-нибудь из нас что-то случится. И после этого мы не смогли бы уже

относиться друг к другу невнимательно и небрежно.

538

Я хотел бы пережить такую любовь, которая звенела бы в этом мире, как нежная струна, ибо

никто не делает мир – ни учёные, ни писатели – мир делают своей жизнью те, кто горячо и

искренно любят. Вот такой любовью я хочу жить. На меньшую я просто не согласен.

Я понял, что ты для меня – всё! Другие уходят и гаснут в памяти сами по себе – за этим

угасанием наблюдаешь равнодушно. Но если уйдёшь ты, то погасну и я. Я без тебя становлюсь

хуже. Если случается так, что на какое-то время я забываю тебя (ты в моей памяти будто

пульсируешь – то отойдёшь, то приблизишься), то во мне сразу, как мель на реке, обнаруживается

столько дрянного. Но вспомню о тебе – и плохого уже нет.

Не знаю, когда я снова буду в Москве. Не знаю, как и что у нас будет впереди. Как я хотел бы

показать тебе наше яркое забайкальское солнце, широкие жёлтые, золотые и серебряные степи! Я

хотел бы прокатить тебя по ним на мотоцикле, так, чтобы ты ощутила запах трав и запах ветра. Я

хотел бы остановиться потом около молоденького березнячка и отыскать в траве ягодки

земляники. Всё это у меня есть, и всё это я могу подарить тебе…»

И письмо это очень длинно…

Женщины, читающие тетрадку с влажными глазами, задумываются: выходит, что Лизонька, его

Принцесса, живёт где-то здесь, в Москве. Но где? Может быть, вон в тех домах, что напротив

госпиталя? Кто знает… Только она-то, конечно, думает, что он далеко. Есть что-то неправильное в

этом…А что думает, что знает он? Если только он, этот молодой получеловек, может вообще что-то

думать.

Одна из сестёр, уже выучившая отдельные места из тетрадки наизусть, берётся однажды за

тонкую стопку других его писем, перевязанных крест накрест шнурком от ботинка, и замечает то, на

что не обращали внимания другие, – чистую открытку с московским адресом, заполненную

красивым, каким-то просто классическим женским почерком. Открытка лежит в не заклеенном

конверте, на котором вместо обратного адреса мужской рукой написано: «отправьте эту открытку в

случае, если со мной что-нибудь случится». Но что послать? Пустую открытку, поздравляющую с

Новым годом, который был несколько лет назад? Да её на почте выбросят, как случайную. Видимо,

потому-то на неё никто никогда не обращал внимания. А, может быть, все, кто перебирал эти

письма, думал, что с ним ещё ничего не случилось? Почему он не успел ничего здесь написать?

Но! Но ведь девушку, которой адресована открытка, зовут Лиза! И именно ей написано это длинное

письмо.

И сестра, которую зовут Светлана, уже не может удержаться, чтобы не попытаться её отыскать.

Ей просто не терпится взглянуть на девушку, о которой в этой поэме написано так: «Слыша

хорошую песню – вспоминаю тебя. Видя танцующую девушку – вспоминаю тебя. Видя любую

красавицу – вспоминаю тебя. Когда мне не хочется никого вспоминать – вспоминаю только тебя.

Любуясь счастливой парой – думаю о нас». И это тоже заучено Светланой наизусть.

Она находит Лизу на её одиннадцатом этаже и, увидев в дверях, удивляется: Лиза – обычная

московская девушка.

– Я нашла вас по этому адресу, – сообщает Светлана, подавая открытку.

Лиза берёт в руки слегка помятый картонный прямоугольник, смотрит на его белую пустоту, на

краснощёкого Деда Мороза с обратной стороны и опускается на стул в прихожей.

– Вы кто? – спрашивает она через минуту, промокая глаза концом какого-то шарфика,

свисающего с вешалки. – Почему вы вручаете это лично? Вы почтальон?

– Я сестра из госпиталя. Открытка чистая. Это что-то означает?

– Это означает то, что больше я не должна его ждать, что я освобождена от всяких

обязательств. А почему из госпиталя?

– Потому что он там.

– В госпитале?! – вскакивая, говорит Лиза. – Я всё поняла! Едем!

– Ничего ты не поняла, – уже как свою давнюю знакомую осаживает её Светлана. – Подожди,

сейчас я всё расскажу.

Рассказ о Романе, о его истинном состоянии занимает не очень много времени.

– Вот его тетрадка. Это письмо тебе, – говорит Светлана. – Не сердись, что она затёрта. Её

читали по всему госпиталю. Только знаешь что? Когда прочтёшь, верни её нам. Хоть это и

написано тебе, но, мне кажется, оно должно находиться рядом с ним. Здесь, в тетрадке, его

больше, чем там, на кровати. Все, кто видит там это письмо, уже по-другому относятся к нему. Без

этой тетрадки от него ничего не останется.

– Я должна поехать, – умоляюще просит Лиза.

– Сегодня уже поздно, тебя не пустят. Приезжай, когда прочитаешь. Ему ведь всё равно, когда

ты приедешь. Он тебя не увидит и не услышит. И не узнает.

Лиза приезжает в госпиталь на другой день. Длинное письмо прочитано в ночь. Лиза заплакана,

с опухшими глазами. Она, решительная, приезжает для того, чтобы забрать Романа к себе. Любого

– каким бы он ни был. Трудно поверить в беспомощность человека, написавшего такое сильное

письмо. Любить так, как он, не может никто. Даже она сама – Принцесса.

539

Увиденное в палате потрясает её. Там вовсе не тот человек, которого она помнит и любит. Там

кто-то, кого нельзя даже узнать. Сестра, пожалуй, права: лишь тетрадка убедительней всего

доказывает то, что это именно тот человек, с которым они когда-то совершили тот странный обряд

верности, не нарушенный ей до сих пор.

– Рома, Ромчик, ты слышишь меня? – говорит она, гладя его костлявую чужую руку с кожей,

напоминающей тонкий жёлтоватый пергамент.

– Он не воспринимает ничего, – поясняет Светлана, которая и сегодня здесь. – До него не

доходят ни звуки, ни запахи, ни ощущения. Так считают врачи. А, впрочем, никто точно не знает,

чувствует он что-то или нет.

– А если чувствует, но не может об этом сообщить?

– Вряд ли, – грустно говорит медсестра.

– Но если он чувствует, то как же ему сказать, что это я? Что я пришла к нему? – задумчиво

произносит Лиза.

– Наверное, никак.

Но Лиза вдруг вскакивает.

– Я знаю, что надо делать. Подождите, я сейчас.

Она убегает, оставив в палате плащ, а через полчаса возвращается с двумя порциями

мороженого в бумажных стаканчиках с деревянной палочкой в них. В палате как раз находится

высокий сутулый доктор в очках, наблюдающий за показаниями приборов.

– Что это вы такое задумали? – взыскательно удивляется он.

– Пусть он узнает, что это я. Вы даже не представляете, какой это удивительный человек! Бог

мой, что за жизнь была у него… Он ведь ничего ещё не успел. В день нашего знакомства он

сказал, что любит то мороженое, в котором есть деревянная палочка, потому что помнит

мороженное по вкусу дерева. А ещё он говорил, что в детстве мечтал стать волшебником…

– Ну-ну, – усмехнувшись и невольно поддавшись её энтузиазму, говорит доктор, – давайте

посмотрим, как действует ваше волшебное лекарство.

Лиза цепляет мороженное из стаканчика, подносит его к носу и губам Романа.

– Рома, ты чувствуешь? Это твоё любимое. Я сейчас едва его нашла. Его уже редко где

продают. Возьми, попробуй. Ты должен понять, что это я. Ведь только я могла догадаться угостить

тебя таким мороженым.

Она смазывает его губы мороженым. Губы приходят в движение, рот приоткрывается, и Лиза

вкладывает маленький белый кусочек.

– Он живой, он ест! – восторженно кричит она.

– Да, он ест, и это не новость, – вздохнув, говорит доктор, – но это всё, на что он способен.

Только он не осознаёт, что ест. У него всё на рефлексах.

– Но он должен понять, что это я! – настаивает Лиза.

– Увы, – произносит доктор, глядя на показания приборов, – чуда не зафиксировано. Не давайте

ему больше этого. Вдруг простудится. Светочка, вытрите ему губы. Реакции никакой. Но даже если

предположить, что он вас таким образом узнал, то что это даёт? Ему оттуда всё равно не

прорваться.

Удручённая, Лиза сидит, не зная, что делать. Всё куда хуже, чем она предполагала вчера после

рассказа Светланы.

– Надежды никакой, – продолжает доктор, – прогресс столь ничтожен, что этот человек уже

практически потерян. Для нас он, хоть и нехорошо такое говорить, представляет научный интерес

как феномен выживаемости. Барышня, ваше мороженое совсем растаяло. Ешьте, а то оно совсем

убежит.

– Я без него мороженое не ем. Я не ела его с тех пор, как мы расстались. И не буду дальше.

– Почему?

– Без него не могу. Я подожду, пока он вернётся. И мы будем есть мороженное вместе.

– Да уж, вместе! – даже с каким-то раздражением восклицает доктор. – Знали бы вы, сколько

мы возимся с этим пациентом! А вы, видите ли, пришли мороженое с ним покушать! Ой, ну что это

я? Ладно, не сердитесь. Хорошо? Отдайте тогда мороженое нам. Мы, медики – циники, нам можно

всё.

Рядом с Романом Лиза сидит около часа. Сидит для того, чтобы мысленно выговориться так же,

как когда-то было рядом с телом бабушки по дороге в крематорий.

– Оставьте тетрадку, – напоминает ей Светлана, когда Лиза собирается уходить.

– Хорошо. А ручка у вас есть? Он так долго писал мне это письмо… Должна же хоть что-то

ответить и я.

Она берёт протянутую ей ручку и пишет в конце длинного письма Романа всего лишь две

строки.

С таким человеком, как Роман, нужно быть определённой и честной даже в такой ситуации.

Когда Лиза уходит, Светлана читает эти строчки и, плача, дописывает их точками своих слёз…

540

* * *

…Ещё через полгода Роман начинает различать отдельные слова и даже предложения, громко

сказанные рядом с ним. Собирая по крупице всё сообщаемое о нём врачами какому-нибудь

очередному инспектирующему чину, он уже многое знает о себе. Новость, что у него нет одного

глаза и ноги, по колено оторванной взрывом, не потрясает его и даже не расстраивает. Нет, да и

нет. Какой именно ноги – правой или левой не хочется и уточнять – какая разница? А глаз? Зачем

нужен глаз, если нет возможности видеть? Оказывается, из всей команды его бронетранспортера в

живых остался только Андрей, тот механик-водитель, затылок которого он видел в последний

момент. Конечно, и его собрали едва не по частям, но он всё-таки живой. Андрей тоже очень долго

лечился в этом госпитале. Теперь он время от времени приезжает сюда на осмотры, хотя живёт не

в Москве. И всякий раз заходит к прапорщику Мерцалову. Однажды, встретив в палате кого-то из

знакомых врачей, Андрей рассказал тому, что у него всё нормально. Сразу после госпиталя он

женился, и теперь растит дочку, которая уже начинает выговаривать первые забавные слова.

Если бы Роман мог заплакать, то он бы заплакал. Как время эфирно-легко и незаметно! Как же

это время «утяжелить», как придавать воспоминаниям предельную ощущаемость и реальность?

Наверное, надо научиться сдерживать мимолётность мысли, отдаваясь чувствам, которые более

медленны и тягучи. И Роман неустанно трудится над этим. Вот он на Байкале. Свежесть тяжёлого

воздуха… Кристаллизованная влагой прозрачность пространства. Они с Митей Ельниковым лезут

в гору за черемшой, а у Мити в кармане звенят велосипедные ключи. Однако сейчас следует

представлять не просто их подъём вообще, а то, как нога всякий раз ступала на траву, на мокрый

камень… Надо смаковать каждый шаг, сделанный по зелёной, ароматной тропе. Ведь в памяти-то

всё это есть, вот и взбрызни, оживи детали и мелочи: шорохи, блики, листики, паутинки… Когда

человек находится в обычной жизни, то картины, которые он способен воображать, второстепенны

для него. Они вроде приложения к главному действию жизни. Вроде карманов на одежде. Сама

одежда всё равно дороже. Воображаемый мир, если не углубляться в него – это лишь фон, общий

образ. Однако, как выясняется теперь, если он остаётся единственным и главным, и ты живёшь

именно им, то поневоле он становится необычайно тонким, точным, детальным и даже

чувственным… Так что не следует сейчас спешить, пропуская другие хорошие ощущения. Звон

ключей он услышит потом, когда они окажутся на вершине, и Митя примется хлопать по карманам,

отыскивая курево. Пока же они с мокрыми от пота спинами карабкаются по склону, видя красивую

панораму, когда оглядываются назад.

Вот теперь-то самое время осмысленно и не спешно насладиться теми восхитительными

видами. Пожалуйста, любуйся: перед тобой зелёная с синим отливом тайга, стелющаяся вдаль…

Внизу вершины могучих елей, кедров и тополей, растущих по берегам Ледяной, видной отсюда

блестящей трещинкой, раскалывающей густую зелень. А вдали синеет теряющийся в ватной

дымке Байкал. Тем более, что картины не мелькают здесь, как бывает во сне. Любой кадр

воспоминаний можно остановить, рассмотрев, расслышав, прочувствовав все его детали. Можно

поочерёдно посмотреть сначала на склон одной горы, потом на другой, то на ближнюю вершину

кедра, то на дальние синеющие скалы, то на блестящую нитку Ледяной. А потом можно ещё раз по

тому же кругу, и всё это остаётся неизменным.

И вот лишь теперь они с Митей кипятят в мятом котелке чай, разведя костёр рядом со

стремительным потоком хрустальной, тяжёлой воды. Дымок костра синеватый и невидимый, как

газовая косынка. Но – стоп, стоп, куда ж ты? А чай? Притормози и тут… Насладись сначала вкусом

ароматного чая со смородиновыми и малиновыми листьями. А вот сейчас – наверх. Шаг, ещё один.

Сколько их было? Может быть, шагов сто? Ну всё! Вот теперь, Митя, самое время. Давай, хлопай

ладонями по своим карманам! Хлопаешь? Ой, а в карманах-то – велосипедные ключи! Ну, и умора!

Ой, Митя, и насмешил же ты с этими ключами! Правда, теперь это смешно уже как-то по-другому.

Как может быть смешно без возможности смеха? А ведь, если вдуматься, то это ещё вопрос, в чём

было больше жизни: в тех реальных шагах по миру или в этих – мысленных и проникновенных?

Грустно лишь от мысли, что реально-то он в этом путешествии теперь не сделал бы и шага –

нечем. Одной ногой шага не сделать. В такой крутяк с одной опорой не влезть. Вот теперь эту ногу,

пожалуй, жаль. Впервые жаль. Хотя эта жалость нелепа: зачем нога, если тут, судя по всему, и

шевельнуться не дано? Жаль себя. Жаль до слёз. Любопытно: катится ли сейчас слеза из его

единственного глаза? Ведь в глазах, если они есть, должны оставаться и слёзы. Хотя бы уж этой

слезой как-то сообщить о себе миру, оставшемуся за непробиваемой стеной…

Но, кстати, отчего ему жалко ногу? Отчего именно возникает жалость? Оттого, что в душе всё

же теплится надежда? Неужто в этой куче запасных частей ещё остаётся какое-то

невыработанное, здоровое желание? А что толку от этого желания? Из реплик врачей понятно, что

даже если случись какое-то невероятное, ну просто какое-то, похожее на некое космическое чудо,

принципиальное улучшение, то чувствовать, видеть и слышать ему не суждено. Хотя, вот тут-то

они и не праовы – ведь он же слышит. Да, сначала не слышал, но теперь слышит. Почему они не

догадываются проверить это?! Хотя, как это проверишь? Чем можно помочь им и себе? Как дать

541

им весточку о себе? Эх, если бы овладеть хоть одним каким-нибудь осмысленным, а не

рефлекторным движением…

Спустя два или три месяца после приезда Андрея в палату сходится много людей. Идёт что-то

вроде консилиума, в ходе которого Роман ещё больше узнаёт о себе. Оказывается, ему было

сделано несколько внутриполостных операций и всё, что внутри него – отремонтировано и в

полном порядке. Его организм может работать ещё очень долго, если его так же, по графику,

питать. Но однако же, это, по мнению специалистов, всего лишь жизнь простой клетки. Человека

там нет. Конечно, всё дорогое и дефицитное оборудование для поддержания его

жизнедеятельности давно уже отключено, но какой смысл содержать здесь такого пациента?

Что ж, рассуждения очень интересные. И куда же клонят врачи?

Это проясняется ещё недели через две, из разговора сестёр. Сделана новая попытка

(оказывается, одна уже была) найти его родственников. И сельсовет по месту прежнего жительства

уже второй раз даёт справку, что его родители погибли на пожаре. Правда, теперь справка имеет

полуофициальную приписку, что на самом-то деле Роман Мерцалов приходится погибшим

Михаилу и Марии Мерцаловым не родным, а приёмным сыном. Настоящая же мать, Криворукова

Алла Ивановна, проживает неизвестно где.

Но то, что неизвестно сельскому совету, легко вычисляется другими органами. И в один день

(возможно, ещё месяца через полтора) в палате появляется новый, непривычный женский голос.

Диалект Пылёвки не спутаешь ни с каким другим. Тут и гадать не надо – найдена женщина, родная

мать, когда-то оставившая его в роддоме. Случись такая встреча наяву, если бы такая явь была

возможна, то для Романа это было бы потрясением. Теперь же это – факт да факт. Теперь для него

нет крупных фактов. Только для чего она найдена? Она что же, возьмёт его к себе? Если она

отказалась от ребёнка, то как примет его в форме беспомощного существа, по сути, в состоянии

«живой клетки», как определили учёные медики?

Его, судя по всему, уже переодевают, потому что причитающая женщина громко перечисляет

все раны, которые видит на нём. Но чего тут, спрашивается, причитать, если она никогда в жизни

не видела его другим? Потом, когда женщину уводят для оформления каких-то документов, около

Романа остаются врачи.

– Не знаю, как они решаются его отдать, – недовольно говорит один, – она же, кажется,

неадекватная, со сдвигом. По идее-то, надо бы вообще проверить на всякий случай её

психическое состояние. А то ведь мы столько с ним работали… Угробит его, да и всё. Всё равно

жалко.

– Да, может быть, она просто забитая по-деревенски, – отвечает другой голос, – что ты хочешь:

всю жизнь прожить на каком-то полустанке, где и людей-то всего несколько человек.

– Не в забитости дело. Разве ты не видишь, что некоторый дебилизм уже написан на её лице?

ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ

Ночной ливень

Через неделю Роман оказывается далеко от Москвы. Новое место, которое он пытается

ощутить и осознать, по всем приметам, какой-то полустанок. И этим оно интересно. Здесь слышен

грохот проходящих поездов, и по длительности грохота можно определить, пассажирский это поезд

или товарный и в какую сторону он идёт. А по щелчкам на ближнем стыке легко считается

количество вагонов. И это, пожалуй, самое интересное занятие за всю эпоху отрешённости. И не

только интересное. Это ещё и постоянное упражнение: слуху всегда есть за что зацепиться, так что

через полгода жизни на новом месте (если это всё-таки жизнь) его слух восстанавливается почти

полностью. Теперь Роман различает не только ближнюю речь, но даже слышит радио, если оно

включено громко. Но ни в чём другом прогресса нет.

Вместе с этим есть и некоторые потери – теперь он уже не может легко и запросто, хотя бы

изредка, заходить к мёртвым. Жаль, но тут уж надо определиться: либо ты с мёртвыми, либо с

живыми; либо один мир слышишь, либо уходишь в другой, совсем беззвучный.

Научившись воображать невидимое, Роман никак не может представить лицо своей настоящей,

биологической матери, ухаживающей за ним. Её голос (несмотря на привычку матери думать

вслух) никакого зрительного представления о ней не даёт. Зато её постоянное бормотание

постепенно складывается в историю её жизни, которая оказывается банальной и до прискорбия

смешной.

Родив и оставив когда-то ребёнка в Пылёвской больнице, она бросилась на поиски его отца, в

которого была влюблена до безумия. Но весь её отчаянный порыв закончился на этом полустанке,

называемом «Брусничный», где контролёры сняли её с поезда за безбилетный проезд. Чтобы

заработать на дальнейшую дорогу, она пришла в этот дом, к одинокой старухе Евдокии, и нанялась

белить закопчённые махоркой стены. Жалуясь между делом, она рассказала хозяйке, что едет на

542

запад «искать свою судьбу». Такими категориями она и мыслила – иначе у неё не выходило.

Правда, все, кому она до этого говорила название города своего любимого мужчины, либо

посмеивались над ней, либо пожимали плечами. Но, скорее всего, как думалось Алке, этот городок

не знают в Сибири, а вот доехав до Тамбова, она отыщет его легко. А уж как найти в небольшом

районном городке своего Костеньку – она сообразит. Во всяком случае, вся жизнь её поставлена на

кон, а лучшего выхода, другой мечты нет. Алка рассказала об этом так просто и наивно, что

хозяйка и сама на какое-то мгновение поверила в существование городка Кудыкинска. Кто знает:

каких только названий нет на свете…

Когда побелка (уже на второй день) подошла к концу, Евдокия отправилась в магазин, встретила

там Алексея Тихоновича, бывшего школьного географа, а ныне пенсионера, переехавшего из

райцентра на полустанок, и, коротко пересказав историю своей работницы, спросила про город.

– Кудыкинск… Кудыкинск, – задумчиво повторил тот, приткнув к переносице разношенные очки.

– «На кудыкину гору, продавать помидоры» – так, кажется, дразнятся мальчишки. Вы знаете,

география, конечно, имеет немало казусов с названиями, однако, в контексте всего рассказанного

вами это казус, как мне кажется, совсем иного рода. Это же похоже на явную насмешку. А в какой

это области, простите?

– В Тамбовской.

– Да уж… «Тамбовский волк тебе товарищ» – вот, пожалуй, откуда берёт начало этот адрес.

Тамбовская область, Кудыкинский район. Ну, а если это Тамбовская область, где у меня проживает

куча родственников, то тут я могу вполне ответственно заявить, что такого городка там не было

никогда. Так что, всё это просто насмешка. – И уже совершенно уверенный в своей правоте,

добавляет: Она что, совсем дурочка, чтобы не понимать этого?

– Запутали девку, да и всё, – сказала Евдокия. – Только мне она не верит. Вы учёный – вас

послушает. Пойдёмте, растолкуете ей.

– Ну что ж, – ответил слегка польщённый Алексей Тихонович, – давайте, просветим вашу

заблудшую овцу.

Два дня ревела потом в гулких выбеленных стенах эта «заблудшая овца» совсем не овечьим

голосом.

– Да ведь он же в глаза мне смотрел! Прямо в глаза! – твердила она самый главный свой довод.

А что глаза? Глаза-то смотрели и души, наверное, видели друг друга, да только одна из душ

оказалась мелкой и лживой. Так что были глаза, да сплыли, слиняли совсем. А реветь уже толку

нет. Ехать уже некуда. Всё – приехали. «Станция Березай – не хочешь, а вылезай», как выразился

старый географ, знающий кучу устоявшихся фраз. Так и осталась потом Алка в доме одинокой

старухи, переняв после её смерти дом, козу, свинью и кур с ярким петухом…

А ещё ей досталась книга. Всего одна. Но книга эта – Библия. И уж не потому ли, оставив

некогда ребёнка, Алка теперь смиренно принимает полумёртвое существо? Вечерами она читает

Библию вслух. Перед Романом это чтение открывает новый мир. Страницы древней книги, когда-то

пролистанные наспех, встают теперь перед ним целым миром, большими панорамными

картинами. Вот он слышит, как о борт лодки тихо плещет вода, скрипят уключины, слышится

глубокое влажное дыхание гребцов. Апостолы гребут вёслами. А Христос с лёгкой улыбкой шагает

за ними по воде… Хороши притчи, умны, но почему, по какому праву они вытесняют ценности

других культур?

…Однажды Христа удаётся догнать в пустыне, когда тот идёт куда-то, обливаясь потом под

знойным, иссушающим солнцем. Пристроившись рядом, Роман невольно обнаруживает, что они

почти одного роста, хотя он почему-то всегда представлял Христа невысоким. А говорить с ним

можно бессловесно – прямо мыслями, причём куда быстрее, чем словами.

– Ты и в самом деле Христос? – спрашивает Роман, не зная, как начать разговор.

– Спрашивай, о чём хочешь спросить, – предлагает тот.

– О Боге. Если ты сын Божий, то, очевидно, видел его?

– Разве это важно: видел я его или не видел? Разве ты сомневаешься в существовании своего

отца, которого тоже никогда не видел?

– Не уходи от вопроса. Я в своего отца не верю, а просто знаю, что он был. А вот в твоём

сомневаюсь. Естественно мне в него не верится, а верить намеренно не хочу. Лучше уж

пессимизм и неверие, чем натянутая вера.

– Но разве я сам – не доказательство его?

– Ничуть. Возможно, ты просто сон, обычный фантом. Сейчас, когда моё тело безжизненной

тряпкой валяется на кровати, я и сам фантом. Здесь лишь моя фантазия и мысль.

– Не слишком ли ты дерзок?

– Я имею право. Я прошёл через боольшее, чем ты. Чего не висеть на твоём кресте? Помучился

несколько часов, потерпел и воскрес. А как быть мне, когда бесконечно ни туда ни сюда? Я не

боюсь ни ада, ни страшного суда. Готов хоть сейчас. Но заискивать ни перед кем не стану. Куда

присудят – туда и шагну. Скажут: грешник, много женщин имел? Так зато я привнёс в жизнь куда

боольшую энергию, чем ваши праведники, которые боятся грешить.

543

– Жаль, что ты не веришь в Бога как в светлое начало, – замечает Христос, – тогда б тебе было

легче.

– Да, наверное, я всё-таки верю в него, – говорит Роман. – И даже называю его по-своему –

Наблюдателем. А что касается светлого начала, то тут ведь всё зависит от того, что даётся тебе с

рождения: светлое или тёмное… Так ты хочешь сказать, что твой отец или Наблюдатель знает и

видит всё?

– Всё. Только он видит через ангелов. Но ведь однажды он взглянул на тебя и сам. Тогда ему

стало очень жаль тебя.

– Это когда погибли мои родители?

– Нет. Когда у тебя погибли родители, тебя поддерживал Ангел. Событие это было страшным,

но обычным, житейским. Отец же взглянул на тебя в тот момент, в котором ты сам не увидел

ничего значительного. Ты шёл тогда по длинной дороге с подъёмами и спусками с чемоданом на

плече и вдруг так искренне захотел взлететь, что даже поверил в возможность полёта. Ты даже

сделал какое-то усилие, чтобы оторваться от земли. И тут-то Отец едва сдержался, чтобы не

позволить тебе это. Искренность твоей веры подкупила его и растрогала. Но человеку летать не

разрешено. Вот за это он и пожалел тебя до слёз. Именно этой-то верой ты словно окликнул его, и

тогда он, огорчённый, что не может дать тебе желаемого, помог по-другому.

– Это как же это он помог? Что-то никакой помощи я тогда не заметил.

– А грузовик, который тут же нагнал тебя?

– Ну и ну, – удивлённо произносит Роман, – сказка, да и только.

– Кстати, эта машина встречалась тебе и после.

– После? Когда?

– Тогда ты на шатком стуле стоял с петлёй на шее. И тогда эта машина с ослепительным светом

проехала мимо дома.

– Да, была тогда машина. Я ещё очень удивился, что она припозднилась и едет не по той

дороге.

– Выходит, она ехала как раз по той, чтобы отвлечь тебя. И если бы ты вышел тогда за ограду и

остановил её, то встретил бы того же водителя с рыжими усами. Только, пожалуй, ты не нашёл бы

в этом ничего странного: водитель хоть и знакомый, но не здешний – задержался в дороге и не

знал толком, где там у вас шоссе, а где просёлок.

– Да, меня бы это, конечно, не удивило, – соглашается Роман.

– И это понятно, – говорит Христос. – Людям кажется, что всё происходящее с ними – просто и

случайно, в то время как оно обязательно и строго. Вы, люди, и сами не знаете, из чего состоит

ваша жизнь.

* * *

…Болезнь матери очевидна. Время от времени слышно, как она грузно заваливается на пол.

Однажды это происходит при соседке, произнесшей слово «припадок». Отваживаясь с матерью,

она жалеет её за такую болезнь и за такой довесок к болезни, как парализованный сын.

Весной (насколько можно её вычислить) Романа удивляет чистый, неожиданный звук,

существование которого он с радостью открывает в мире. Это писк птенца, цыплёнка. Но почему

он так отчётлив? Как будто совсем рядом, над самым ухом. К тому же он не один – есть и другие

попискивания, отличимые по тембру. Конечно, это цыплята – обычные цыплята. Понятно, что они

жёлтые, тёплые, пушистые. Но как они попали на постель? Наверное, они ходят по его лицу или по

тому, что осталось от лица, и даже тихо поклёвывают его? Но как они взобрались? Знать бы, где

ты, на чём лежишь? Что это: кровать, диван или просто сундук? И что для цыплят

привлекательного в нём? Скорее всего, тепло. А что согревало их до этого? Где курица, которая

высиживала их?

Не найдя ответа на этот странный вопрос, Роман забывается, а очнувшись через какое-то время

и услышав те же самые звуки, снова спрашивает себя о том, почему цыплята расхаживают по

нему? Если цыплят привлекает его тепло, то где же то тепло, что произвело их на свет? Хотя…

Хотя, может быть, это тепло – он и есть?!

На некоторое время Роман зависает в состоянии полной душевной рассеянности. В принципе,

догадаться тут нетрудно. Однажды уже давно он слышал о том, как одна бабулька выводила

цыплят, пользуясь теплом своего парализованного супруга. Подкладывала ему яйца под бока и

требовала, чтобы он не шевелился и ничего не давил. Тут же и вовсе полное удобство – его

шевелений можно не опасаться.

Это открытие оказывается каким-то неоднозначным. Как его истолковать? Как отнестись при

этом к своей матери? Хотя понять её можно. Она ведь уже так привыкла к его недвижному телу,

которое приходится регулярно подкармливать какой-нибудь кашкой для поддержания

необходимого тепла. Кроме того, убирая из-под него, как из-под ребёнка, обмывая его, она

постоянно видит его таким застывшим, что её представление о нём как о живом человеке, мягко

544

говоря, могли и затушеваться. Если уж учёные мужи не догадывались о его возможной скрытой

жизни, то она-то и вовсе далека от того, чтобы предполагать у него какие-то мысли или чувства.

Какое же это благо, что мать постоянно разговаривает вслух. Вскоре всё разъясняется и с

цыплятами. Решение использовать сына в качестве инкубатора пришло к ней случайно, делать это

специально она не собиралась. Кто мог знать, что в одну ночь в курятник влезет хорёк и передавит

всех кур, включая и наседку на яйцах? А ведь куры для матери, да и для самого Романа –

кормилицы. И что теперь делать? Она стоит, мокрыми глазами смотрит на ещё тёплые яйца, из

которых на днях должны были проклюнуться цыплята, и не знает, как сохранить их тепло, их жизнь.

Осторожно перекладывает яйца в передник, прижимает к животу. Приходит в дом и какое-то время

сидит на кухне. А ведь надо посуду помыть, пол подмести, обед надо сварить. А что делать с

яйцами? Жалко остывающую жизнь, но не станешь же сидеть с ними целыми сутками. Кто ей

поможет? В дома она одна. Ну, не считая, конечно, неподвижного сына. А почему, кстати, не

считая? Почему бы не попросить помощи у него? Ну, хотя бы на то время, пока она все свои дела

переделает. А потом, закончив с заботами, подходит Алка к кровати Романа чтобы забрать яйца,

как обещала, да думает: «А зачем их забирать? Всё равно он просто так лежит…» Так у Романа и

появляется своё, важное для их семьи дело. Цыплята выводятся исправно. И это оказывается

удобным. Можно заложить и следующую партию. Цыплята ведь нужны не только им, но и соседям,

которые за них заплатят. Этот вредный хорёк, пока его не выловили, почти всех кур на полустанке

повывел. Соседки, иной раз навещающие её, даже не подозревают ни о чём. Алка содержит своего

сына хорошо – в чистоте и тепле. А цыплята выводятся наседками. Кому придёт в голову откинуть

одеяло и посмотреть?

А однажды в гости заглядывает старый географ Алексей Тихонович, из-за которого, по сути-то

Алка когда-то и осталась на полустанке «Брусничном». Приходит он с просьбой: в избе бы

побелить. Год назад учитель овдовел, и с той с поры стены его дома не видели кисти. А он привык

жить в чистоте.

– Вот такая у меня к вам великая просьба, Алла Николаевна, – говорит гость Алексей

Тихонович, специально ради такого разговора узнав её отчество. – Конечно, я вам заплачу, не

обижу. Пенсию, слава Богу, получаю исправно.

Алка ради такого редкого гостя ставит на стол самовар. Раздумывать-то здесь особенно не о

чём, подумаешь избу побелить. За день управится. А в обед домой сходит, чтобы за сыном

посмотреть, да накормить его.

Алексей Тихонович между тем осматривается в избе. Эх, какая хозяйка-то пропадает. . С

некоторой опаской смотрит и на кровать, где лежит её неподвижный сын.

– Как же у вас всё обихожено, – говорит он, желая как-то похвалить хозяйку. – Чистенько всё,

аккуратненько. А как вы за сыном-то ухаживаете. Вижу: он у вас вроде бы даже на крахмаленых

простынях лежит. Уж так заботливо вы к нему относитесь… Н-да… Не то, что как у Мопассана

описано. Ну, это писатель такой французский был. А я, знаете ли, люблю на пенсии классику

перечитывать. Так вот в одном небольшом произведении, название забыл, описал он, значит, одну

бессовестную французскую бабу, которая содержала кабачок. Представляете, её муж был такой

толстый, рыхлый. Так когда его хватил удар, эта баба заставила его куриные яйца своим телом

греть, чтобы он хоть какую-то пользу приносил. Причём все, кто ходил в кабачок, знали об этом и

даже ждали, когда же он цыплят выведет. А потом радовались все вместе. Вот вы только

подумайте – это до какого же свинства надо дойти… Вот уж французы так французы…

Алка смотрит на него, не замечая, что из её открытого рта вытекает чай. Потом спохватывается,

быстро передником стирает со стола. Но говорить после этого уже не может. Долго сидит,

уставившись в одну точку. Алексей Тихонович смотрит на неё, ничего не понимая. Что это с ней? И

чего он такого сказал? Наконец, Алка поднимается из-за стола, подходит к кровати сына,

поправляет уголок одеяла. Возвращается к столу и садится.

– Нет, Алексей Тихонович, не помогу я вам побелить, – говорит она. – Некогда мне. Нельзя его

одного оставлять…

Роман их разговора не слышит и про историю, описанную Мопассаном ничего не знает. Ему

достаточно и своей, совсем, совсем не французской. Ну ладно, случилось однажды так из-за

хорька – тут уж дело безвыходное. Ну, а дальше, когда дело встало на поток, на обеспечение

цыплятами всего полустанка? Как это понять? Роман много думает о матери. Трудно совместить

полюса этой женщины: с одной стороны – Библия и вера, пришедшая к ней извилистыми путями,

похожими на древесину перевитого берёзового ствола, а с другой – такое утилитарное отношение к

сыну Божьему, да в придачу, и своему…

Однако, и своё отношение, и даже свои эмоции по поводу этого факта Роман тоже не может

определить точно. С одной стороны – это же замечательно, что он ещё хоть чем-то, пусть даже

самим своим теплом нужен прежнему миру, отделённому от него словно перегородкой. Приятно

ведь представлять, как эти жёлтые пушистые комочки (можно сказать, в каком-то смысле твоё

потомство) бегают потом по двору и подрастают, как петушки пытаются хрипло кукарекать и

драться. Конечно, здорового человека это, наверное бы, оскорбило, но не того, которому, в

545

сущности, уже отказано в жизни. Так что, ему ерепениться ни к чему… У него своя, если можно так

сказать, жизнь, у него всё своё, всё не такое, как у других: иные радости, горести, утешения. Мать о

нём заботится, значит, и он должен чем-то отдавать. И не надо её осуждать, она поступает в этом

случае нормально и непосредственно. Ей это надо, и она это делает. И всякая там мораль здесь

вовсе ни при чём. Спасибо матери за то, что она даёт ощущение хотя бы такой его необходимости.

Однако на одной-то благости тоже долго не протянешь. Ему необходимы и отрицательные

чувства. И тогда неплохо ощутить себя униженным и оскорбленным. Как же это возможно, что он,

живой человек (а человек – это звучит гордо!), используется, как инкубатор, как машина для

производства цыплят!?

* * *

Время между тем, как и обычно, идёт всё теми же рывками и толчками, без всяких внешних

впечатлений, запахов, ощущений, и поэтому всё в нём размыто, как на бледной, малоконтрастной

фотографии. Отмерять и чувствовать его (даже не само время, а какую-то его тень) по-прежнему

нелегко. Мысленные часы, вывешенные в углу тёмного внутреннего пространства, очень

приблизительны. Мышление даёт сбои, как при проскальзывании шестерёнок. Иногда Роман не

может даже считать из-за сомнения в правильном порядке цифр. В его отдельном мире ничто не

подтверждает их принятой последовательности. Для счёта ему нет необходимости произносить

про себя название цифр, потому что они сами возникают перед воображаемым взглядом. И если

вместо очередной цифры вдруг появляется какая-то другая, то он не сразу замечает ошибку.

Иногда мышление зависает в замешательстве, теряясь, в какую сторону (в сторону нарастания или

в сторону уменьшения) следует двигаться. Нечто похожее – и с воспоминаниями. Случается, что на

общей пластинке жизни оказываются сбитыми все дорожки, все дни и годы. И тогда трудно точно

установить, например, то, с кем из своих женщин он жил сначала: со Смугляной или с Голубикой?

Какие события следовали за какими? Всякая естественная для реальности временная связь

разрушена, и, чтобы сохранить хоть какую-то последовательность событий, приходится намеренно

сцеплять их логическими скрепками, похожими на скобы, которыми в необходимых местах

скрепляют брёвна дома. А ведь, по сути, это похоже на конец. Безумие, возможно, и начинается с

распадения памяти, воображения, мышления. Иногда, очнувшись и не улавливая никаких звуков,

Роман не может сразу сообразить, в каком измерении он сейчас: во сне, в реальности или снова в

мире неживых. «О Господи, – думает он в такой момент о себе, – да кто же это? Я это или кто-то

другой? И если это «я» ощущает кого-то, то оно ощущает меня или не меня?»

К нему проникает волна неясных звуков, шорохов и от чего-то рассерженный голос матери:

– Болтун! И как он сюда попал?!

И пока он осмысливает услышанное, мать добавляет:

– Ещё один! Да что же это такое-то, а!? Они вроде бы и на солнце не лежали.

Как хорошо, что он слышит её слова. Они как точка отсчёта. «Болтун» – это яйцо не пригодное

для высиживания. Значит, новая закладка? Значит, снова весна? Значит, минул очередной год, и

матери нужны новые цыплята? Сколько обдумано за этот год! Просто всё обдуманное не всегда

удаётся удачно подверстать к чему-либо уже стабильному, и тогда оно улетает куда-то (и, может

быть, достаётся кому-то другому, когда к тому приходят какие-то неожиданные мысли, видения,

сны?)

Плавание от обоготворения до ненависти матери продолжается. Эти полюса необходимы,

чтобы оставался хоть какой-то, хотя бы приблизительный каркас внутреннего эмоционального

мира.

«Как низко относится она ко мне! – твердит он сегодня, находясь на полюсе чудовищного

унижения и чувствуя себя совершенно оскорблённым. – Я обычный инкубатор! Почему бы матери

просто не удушить меня подушкой!? Как передать ей мою мысль, моё желание? Ей это совсем не

трудно. Ведь однажды она уже пыталась сделать что-то подобное. А сейчас для неё это совсем не

опасно. Никто её даже не заподозрит. Но как это освободит меня! Как сладко было бы мне уйти

сейчас уже навсегда… Кроме того, у матери есть и другие безобидные способы. Она ведь может

просто не кормить меня, и я даже не буду знать, голоден я или нет. Я обнаружу лишь ещё более

быстрый распад мышления, для которого не станет хватать энергии. А потом эта память погаснет,

как при засыпании, и всё. А почему мне не поможет какая-нибудь случайность? Хотя бы тот же

пожар. Пусть всё сгорит, а меня не успеют вынести. Мне гореть легко – не чувствительно. Как

ненавижу я этот мир, который живёт, гудит, искрится где-то там далеко, не впуская меня. Почему

мир снова не хочет меня впустить в себя? Ниже этого оскорбления уже не может быть ничего!

Жизнь, ты издеваешься надо мной? За что? Разве мои грехи столь велики? Ангел мой, почему ты

меня оставил? Будь же ты трижды проклят, если не можешь мне помочь! Уйди от меня и не

мельтеши напрасно! Ты мне больше не нужен! И забери всё светлое, что ты мне давал! Оно мне

больше не нужно, я на него уже не надеюсь!»

546

Не раз во время своего многолетнего путешествия по собственной памяти, похожей уже на

дорогу разбитую слишком частой ездой, он возвращается к мысли о Гоголе, по преданию

похороненному живым. Какое жуткое открытие было пережито великим писателем, если всё это

правда! Какой чудовищный ужас захлестнул Николая Васильевича в его душном стиснутом

пространстве, когда со всей ясностью, со всеми своими здоровыми ощущениями проснулся он в

темноте, ощупал пальцами бумажные цветы, лежащие перед лицом и стукнулся лбом о крышку

гроба! Вероятно, в те секунды, он мгновенно прожил всю свою жизнь и, наверное, в те же

мгновения сошёл с ума. И, наверное, в эти секунды он прожил не только ту жизнь, что была, но и

мгновенно до мельчайших подробностей увидел всю свою жизнь, которая ещё могла предстоять.

Но если среди его секунд нашлась хоть одна спокойная и здравая, то это была секунда жестокого,

крайнего презрения ко всему человечеству, похоронившего его заживо. Оно там, наверху, оно

продолжается, а он обречённо – здесь. И уже навсегда, навсегда, навсегда… Эти дураки даже не

убедились толком, что он живой!

«Но разве я не лежу в таком же, только невидимом гробу? – думает Роман. – Гоголь находился

в этом состоянии какие-то минуты, а я уже годы… Вся разница между нами лишь в том, что ему тут

же со всей очевидностью стал понятен свой конец, ему, наверное, удалось сойти с ума, а у меня

этот, тоже несомненный, финиш оттянут на непонятно далёкое время, и спасительного безумия

нет. Только это моё время – не время жизни, а время смерти. Здесь тоже нет никакой возможности

спастись, как и нет возможности задохнуться или сойти с ума. Так будь же ты проклят мир, более

не желающий меня! Ты и сначала не хотел меня принимать! Я всегда был лишним, лишним и

остаюсь…»

Существуй в этом мире некий пороховой склад, способный разнести всю Землю, так Роман

вошёл бы сейчас в него с факелом и с радостью швырнул огонь в порох. Сейчас он ненавидит всё!

Ненавидит каждого человека, имеющего право жить и как будто вытеснившим своим правом его

право на жизнь. Так будьте же вы прокляты – сразу все! Он ненавидит и собственную мать,

родившую его для таких мук, ненавидит себя и своё тело, ненавидит эти яйца, которыми,

очевидно, снова обложен со всех сторон. Эх, если бы можно было их раздавить! Раздавить!

Раздавить!

«О Тень, о самая чёрная Тень! – взывает Роман. – Если Ангел здесь бессилен, значит, ты

поможешь мне! Я всю жизнь избегал тебя, а теперь призываю! Унеси меня в Смерть или вытолкни,

выпни, выдави в Жизнь! Конец моему терпению настал. Давно настал. Но как я могу этот конец

реализовать?! Столько не вынес бы и этот прославленный Христос, благостно (с болью!) ожидая

на кресте не смерти даже, а вознесения на небо! Помоги мне, я и стану самым верным твоим

слугой. Я с радостью войду в команду Махонина и стану выполнять любые его распоряжения! Ты

всю жизнь к чему-то готовила меня, и я стану самим дьяволом, если ты этого хочешь».

Впервые за всё время своего полусуществования Роман испытывает такую крайнюю, дикую

ненависть, что она чёрным солнцем вспыхивает и рвёт его голову. Это чувство настолько мощно,

что вдруг он совершенно отчётливо слышит некую нить, некий новый чувствительный пунктир,

простреливший из мозга (из этой единственной осознаваемой точки) куда-то дальше в тело.

Некоторое время после этого Роман лежит, остывая от своего яростного состояния, от

пережитой невероятной вселенской ненависти. Надо лишь собрать все силы, всю свою чёрную

неприязнь, чтобы это ощущение повторить. «А-а-а! Пропади всё пропадом!» И это снова удаётся –

серебристая пунктирная строчка ещё раз убегает куда-то далеко-далеко от мозга. Впервые за всё

бесконечное время в теле откликается какой-то один-единственный нерв. И этого хватает, чтобы

ненависть рассыпалась, как прах. Одного мизерного, дрожащего пунктира жизни хватает, чтобы

полностью развалить такую чудовищную ненависть! С восторгом, плещущимся в нём, от этого

успеха трудно справиться, однако, на продолжение уже не хватает сил, и снова наступает долгое

забвение.

В сознание Романа возвращает сердитое ворчание матери. Почему-то раздавлено одно из яиц.

Раздавлено?! Как это возможно?! Это сделал он?! В это нельзя поверить. Какая же умница его

мать! Как это замечательно, что она додумалась установить такой хитроумный контроль! Ведь

вокруг него не яйца, а чуткие датчики его возможного движения! Только почему сама-то она не

догадается, что для того, чтобы сломать яйцо, ему нужно было дёрнуться или шевельнуться!? Не

догадывается, потому что давно уже не верит в такое. А если это её сейчас разозлит?! Подумает:

«Я тут годами ухаживаю за ним, а он яйца портит!» Вот как раз тут-то и дойдёт до неё его уже

давно отосланная мольба, вот тут-то она возьмёт да и навалится на него с подушкой! Нет уж, тут

лучше не рисковать. Не надо сердить её понапрасну. Теперь надо действовать наверняка, так,

чтобы она сразу реально поверила в возможность его возвращения, чтобы это пробилось в её

сознание. Надо хорошенько подготовиться. Главное, не забыть пережитое ощущение! Только

почему оно порождается ненавистью? Там, в жизни, считается, что всё начинается с любви, что

тёмное – это только зло. Однако же, любовь и ненависть в своих высших, мистических

проявлениях – это нечто единое. Добро и зло, любовь и ненависть – это, очевидно, единый

кристалл, лишь поворачиваемый той или иной гранью. Известно же, что любое качество,

547

достигшее предела, переходит в противоположность. Даже любовь съедает сама себя. Разве не

так было с его матерью, которая ради любви к мужчине пыталась убить своего ребёнка?

Источником тёмного стала любовь. Разве не любовь подвела её к краю душевной бездны?

В сон приходит Тень. Да, эту тонкость следует отметить: именно Тень приходит в его сон, но не

он возвращается туда, где она обитает всегда. Туда ему уже не нужно.

– Ты ждёшь моей помощи, – говорит она. – Но ты её ещё не заслужил.

И это всё. Больше она ничего не говорит и не разъясняет. Просто снисходительно роняет лишь

одну фразу. Но как же эту помощь заслужить? Очевидно, для нового чувственного прострела

требуется ещё больший заряд ненависти. Но разве можно зарядиться ненавистью специально? И

потому все попытки повторить новое ощущение не удаются. А, может быть, если качества и

чувства обратимы, то тут сгодится и заряд любого другого чувства? Главное – сконцентрировать и

прострелить. Нельзя ли в один мощный заряд собрать всю свою любовь? И тут Роман с

удивлением обнаруживает, что любви в нём почему-то куда меньше, чем ненависти…*16

* * *

Спустя несколько дней Роман по бормотанию матери догадывается, что она пересчитывает

яйца вокруг него: уж для чего ей это нужно, не понятно. Эх, если бы там снова оказалось

раздавленное яйцо! Но мать спокойна. Судя по всему, она лишь переворачивает кладку и отходит.

И снова забытьё, с чёрным, бесконечным, но уже привычным отчаянием (привычным, оказывается,

может быть всё). Потом – пробуждение от каких-то неясных звуков и шумов. Слышится далёкий,

словно в густом тумане гудок тепловоза, отнесенное ввысь громыхание грома: видимо, с небес

спускается гроза. Роман какое-то (не совсем понятно какое) время бесцельно наблюдает за

нудным покачиванием одной неопределённой мысли на потолке своего мышления, замечая, как

мысль обретает конкретность. Теперь уж, наверное, всё: к жизни ему не пробиться. Спасибо ей за

робкую надежду последнего времени: в его полужизни и эта надежда – счастье. Гром становится

всё слышнее, хотя он по-прежнему как за глухой перегородкой. А какие там сейчас запахи, какая

свежесть воздуха, грозовой аромат озона, дождевые капли, каждую из которых можно просто

ощущать глазами (или пусть даже одним глазом, лишь бы было это возможно) как самую

величайшую драгоценность, несравнимую ни с какими алмазами и бриллиантами! Ох уж, эти

дожди и грозы Пылёвки, эти бурные потоки воды, которые неслись прямо сквозь его дом. Но ведь

нечто похожее в эти минуты происходит сейчас и здесь, за стеной дома и за его собственной, куда

более толстой стеной отчуждения. Как же прорваться к этой близкой грозе? И если уж он сам не

способен пробиться к миру, то почему бы миру не хряснуть как следует по его скорлупе и не

расколоть её?! Ведь мир такой большой, ему это так просто! Тут хватило бы и какого-нибудь одного

незначительного щелчка!

И тут страшное отчаяние и уже однажды испытанная дикая ненависть к этому прекрасному, но

недоступному и безразличному миру вскипает, как дёготь! Такой горячей ненависти, такой

ненависти-агонии у него ещё не бывало, она такова, что после неё обычные, нормальные люди

просто не живут. («Вот оно, вот оно, – мелькает где-то в «боковом» сознании, – вот то, чем я

заслужу расположение Тени!») Нет, под его худыми синими рёбрами сейчас не куриные яйца, а

кнопки атомных зарядов, нажав на которые, он уничтожит всю эту ненавистную мучительницу

жизнь! Тут и требуется-то лишь одно маленькое движение, рывок, шевеление, чтобы успокоить мир

и себя вместе с ним. Ненависть, презрение, отчаяние снова полыхают в его мозгу тем же чёрным,

пронзительным солнцем. И вдруг! Вдруг это чёрное солнце пробивается в тело – и не одним, а

сразу сотнями чувствительных серебряных пунктиров. Словно пчёлы, стремительно вылетевшие

из мозга, они с невероятной болью прорисовывают, определяют тело. Они жалят всюду, где только

возможно! Он чувствует, чувствует почти всё тело! Он его почти видит ощущениями! Энергия,

качнувшая всё его существо, не понятна – это атомная энергия ненависти, наконец-то

взорвавшаяся в голове. Она что-то соединяет, рвёт, пульсирует, бурлит, клокочет! Сердце получает

долгожданный внутренний толчок и само толкает кровь. Он готов прорваться в этот мир. А мир?

Хочет ли этого мир? Где же, ты, мир?!

И мир откликается! Он снисходит до Романа, до этого совершенно покинутого им человека.

Сильнейший удар грома рвёт глухую пелену, взламывает все стены и препятствия! Два пика

сходятся – внутренний и внешний. Человек как от испуга вздрагивает всем существом, вскрикивает

и сам слышит этот крик. И вдруг! ВДРУГ! Он чувствует ВСЁ СВОЁ ТЕЛО ОДНОВРЕМЕННО И

СВЯЗАННО, КАК ОДНО! И это не сон! Это не сон! Это его крик! Это его тело! Но тут же он

оказывается ослеплённым белым светом очередной молнии. Его глаз открыт, и этот глаз видит! И

новый, очередной, сильнейший разряд грома! Ох, что творится в этом мире! Вот он, мир – такой

долгожданный, и такой знакомый, и уже почти забытый. «Я всё же вернулся, вернулся сюда!» Это

сразу очевидно, в этом нельзя сомневаться ничуть. Это не спутаешь ни с какой иллюзией или

сном. Он вернулся ночью, в грозу и в ливень.

548

И новая вспышка! Теперь это – включенная электрическая голая лампочка под потолком. И в её

свете чужая, очень полная женщина с выставленной вперёд челюстью, в ночной рубашке, стоящая

перед кроватью. Она яростно крестится, глядя на новое явление сына. Её глаза безумно

вытаращены, а рот с больными жёлтыми зубами широко открыт. Она смотрит на него, едва

оторвавшего голову от подушки. Для того, чтобы лишь на несколько сантиметров приподнять её

атрофированными мышцами, Роман использует все свои оставшиеся физические силы и все свои

силы духовные. С его выпирающих рёбер свисают раздавленные яйца со слизью, желтком и

скорлупой. Родился!

Безумными глазами Алка смотрит на бледно-розовую культю своего сына, высунувшуюся из-под

одеяла, на его единственный голубой глаз (который она не видела ещё ни разу в жизни), на шрам,

идущий через лоб, пустую глазницу, щёку и теряющийся в длинной светлой бороде.

Роман с трудом обводит взглядом всю комнату. Как дорога сейчас каждая деталь этого мира:

старый круглый стол, покрытый цветистой скатертью, часы с кукушкой на стене, тикающие

отчётливо, а не словно сквозь вату, как было мгновение назад. В чёрном окне видно

пульсирование ночных молний, капельки воды с той стороны стекла. А ведь дождь ещё и слышно.

Оказывается, делать всё одновременно нелегко. Трудно сразу видеть, чувствовать и слышать.

Видя дождь, он забывает слушать его. Как это удивительно: слышимое видеть, а видимое

слышать! Он разучился это делать. А ещё он чувствует холод. Боже, да он по-настоящему мёрзнет!

Его уже просто колотит от холода, но как это сладко – мёрзнуть в этом замечательном мире! Какое

это блаженство!

Жизнь, оказывается, бьёт тут всё с той же интенсивностью, которая теперь кажется просто

чудовищным фонтаном. Обыкновенный кусок хлеба после длительного голодания кажется не

хлебом, а неким сверххлебом. В обыденности жизнь – не более, чем просто жизнь. Никто не

ощущает её как трижды жизнь или более того. Но сейчас она именно такова. Она такая

невероятная, такая потрясающая. Похоже, она специально красуется сейчас перед ним.

– Гроза, – как-то даже растерянно, с грудным хрипом произносит Роман своё первое слово

здесь, которое, пожалуй, понимает только он сам, потому что по звуку это лишь какой-то

нечленораздельный хрип.

И Алку скашивает это непонятное и, видимо, страшное слово, прозвучавшее для неё сильнее

грома. Она валится на колени, потом, словно не удержавшись, заваливается на спину, стукнувшись

головой о ящик комода, и её колотит припадок. Роман слышал уже немало её припадков, ну,

значит, пройдёт сейчас и этот. Он снова смотрит на сверкнувшую молнию в окне. Какая,

оказывается, у молний необыкновенно проникающая вспышка. Когда вспыхивает молния, то

кажется, будто она частично вспыхивает прямо в комнате. Слышится гудок стремительно

приближающегося поезда. Так, значит, отсюда этот звук куда сильнее, чем оттуда! Этот гудок,

приближаясь уже окончательно, просто в клочья рвёт мёртвую плёнку, в которую он был так долго

и так надёжно обёрнут. И ливень такой полный и сочный, как хруст свежего зелёного яблока. И всё!

Сил больше нет. Голова сама падает на жёсткую слежавшуюся подушку (он и не знал, что она так

жестка). Мир исчезает. Вот он, подарок, преподнесённый жизнью перед окончательным уходом.

Прощай же, сочный, радостный мир…

Но это искреннее прощание оказывается ложным.

Потом, в течение нескольких дней всё так же долго находясь в полузабвении, но уже без всяких

снов, Роман страшно боится своего ухода куда-нибудь дальше сновидений. Мир мёртвых его уже

пугает – а вдруг он не отпустит? Несколько дней его тело болит и стонет от своего первого

подъёма. Боль во всех мышцах, перенапряжённых в тот момент. Но что это за боль! Душа просто

поёт от боли, она поёт самой болью. Оказывается, сама боль может быть песней! Но страха очень

много. Как знать, что отказало в нём при взрыве, что происходило потом на протяжении всех этих

лет? Не повторится ли это? Поднимется ли он ещё раз?

И лишь у матери никаких страхов уже нет. В эти дни она лихорадочно чистит и моет всё в доме,

белит стены (ах, как пахнет извёсткой и свежестью!) меняет шторки на всех окнах, простирывает

вязаные коврики-половики. Жизнь вдруг наполняется для неё таким смыслом, которого она не

знала никогда. Никогда она не жила в такой жизни, в какой живёт сейчас.

А сердце, оказывается, так легко и открыто. Всякий раз сердце Романа взрывается лишь от

одной мысли, что он всё-таки живёт, и этот живой комочек в груди приходится успокаивать

специально. Осознавая себя в реальном, уже вроде как открытом времени, Роман вдруг

обнаруживает, что ему не надо часов. Часы идут где-то внутри его. Время с точностью до минут он

может назвать в любое мгновенье дня и ночи. Этот отсчёт не сбивает даже сон. Да если бы только

одно это… Теперь ему легко даётся многое.

Телевизора в доме нет, но хватает и радио. Страна гудит такими переменами, что, кажется, до

рокового взрыва на пыльной дороге она была совсем другой. В той, старой, стране были сплошные

успехи, а теперь, напротив, говорят, что в прошлом всё было плохо. А ведь и вправду плохо.

Просто, видя плохое, воспринимали его хорошим (прав был в этом Иван Степанович). Люди тогда

словно не могли переступить через самих себя. И он немногим отличался от других. Однако вся ли

549

правда говорится сейчас? О прошлом, возможно, вся. Но говорится ли она о настоящем? Если не

говорится, значит, начнётся новый, но такой же замкнутый круг.

Конечно, вот теперь он мог бы жить по-другому. Нашлись всё-таки люди, рискнувшие всё

перевернуть. У них потому всё и вышло, что они ковырнули под корень. А он петушился и

кукарекал на какие-то «отдельные недостатки». И, выходит, как был за бортом, так за бортом и

остался. Всегда хотел чего-то лучшего, а какое оно, это лучшее, и сам не знал. Даже и не

предполагал таких чудес. Откуда было знать, что это лучшее называется демократией? К тому же,

главное он пропустил – провалялся. А теперь он куда такой?

Попросив у матери зеркало, Роман долго всматривается в себя. Любопытно сравнить своё

внутреннее состояние с внешним обликом. Бывают случаи, когда люди, теряя память, не узнают

себя, не помнят вкуса привычных продуктов. Но тут всё, можно сказать, наоборот. Он вышел из

своей бездны с ещё большим знанием мира и себя самого. Конечно, героического в этом выходе

нет ничего. Жулькни его тротилом в той металлической коробушке чуть сильнее, и он остался бы

дебилом и полной скотиной. Просто тут везение, да и всё. Хотя и везение почему-то бывает не для

всех.

В конце второго месяца своего возрождения, когда уже можно не только сидеть на кровати, но и,

держась за стенку, выходить во двор, чтобы погреться летним теплом, Роман вдруг догадывается,

что хорошо бы дать телеграмму Матвеевым. Не хочется оставаться полумёртвым в их памяти.

Если они будут знать, что он живёт, то и ему от этого легче будет. Мать рассказывала, что за эти

годы гости были дважды. Один раз был Матвей, оставив ей денег на всякие расходы, а ещё

заезжала бывшая жена Ирина со своим мужем. Конечно, надо как-то сообщить о себе и Голубике,

но ей-то, наверное, лучше чуть позже. Попросив у матери бумагу и устроившись на кровати с

подушкой под спиной, Роман долго сидит, думает, как написать Матвею эти несколько слов и,

наконец, догадывается: «Готовь удочки Роман». Эх, как ловко, оказывается, можно рассказать обо

всём тремя словами! Хотя поедет ли он когда-нибудь в Пылёвку на самом деле – это ещё не

известно.

Мать, собираясь на почту с листком сына, вдруг вспоминает, что Ирина наказывала обязательно

дать ей телеграмму, если с Романом что-то случится. А разве не случилось? Текст телеграммы с

адресом Ирэн написала сама. Теперь два эти листка надо просто переписать на бланки. Мать идёт

на почту и отбивает две телеграммы: Матвеевым – так, как просил Роман, и Ирэн – с готовым

текстом: «Срочно приезжайте Алла».

ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ

Спасибо за боль…

До полустанка Брусничный Ирэн и Иван Степанович успевают добраться на третий день после

получения телеграммы: сначала самолётом, потом на электричке. Голубика в чёрном гипюровом

платке с густым извилистым узором и в чёрном платье. По дороге много плачет. Иван Степанович

успокаивает её, как может. Сам он ровен и сосредоточен: если уж вышло так, то просто исполни

свой долг. Хотя ситуация у них, конечно, не совсем обычная. Про Романа они вновь услышали в то

время, когда органы искали хотя бы каких-то его родственников. Ирэн же, неожиданно для отца,

ухватившись за эту ниточку, постоянно следила потом за судьбой Романа. Когда же она в первый

раз, да ещё вместе с мужем поехала навестить полумёртвого бывшего мужа, Иван Степанович

был озадачен:

– Ты знаешь, как хорошо я к нему относился, – сказала он тогда дочери. – Но ведь у тебя уже

другая семья, и у него была другая жизнь. Какая между вами связь? Это же просто что-то

непонятное.

– Я не знаю, папа, какая между нами связь, – ответила тогда Голубика, – но она есть. Меня в

этом даже Андрей понимает.

В их руках – венок из пластмассовых цветов, купленный ещё дома в похоронном бюро. Конечно,

лучше бы взять его на месте, а не везти через половину Советского Союза, но где, чего найдёшь в

незнакомом месте? Тем более что это почти дефицит. Некоторая заминка при покупке венка

возникла с выбором ленточки. Самой подходящей Ирэн и Иван Степанович посчитали надпись «от

детей». Ну, хотя бы усреднённо как-то…

До полустанка их подвозит попутка. Люди на короткой улице с удивлением оглядываются на

чужих людей, не решаясь спросить, к какому покойнику они едут. Ирэн, уже зная дом Аллы,

пытается издали разглядеть ворота, обычно открытые в таких случаях настежь. Однако там всё

спокойно и нормально. «Не успели, что ли?!»

Они боязливо подходят к ограде. Прежде чем дёрнуть за шнурок защёлки, Голубика, прищурив

глаз, заглядывает в щель между досок и каменеет.

– Смотри… – шепчет она, вцепившись ногтями в руку отца.

550

Роман сидит в ограде на берёзовом чурбаке, сбоку которого навалены два костыля. Он в старом

коротком женском халате, из-под которого видна одна голая нога в стёртом тапочке. У него

длинная белая борода и белые, теперь уже совершенно седые волосы; лицо худое, измождённое,

с одним отсутствующим и другим – глубоко запавшим глазом. Могло бы показаться, что это вообще

не он, а какой-то старец с иконописными, но «попорченными» чертами лица. Только куда денешь

неизменную черту его фигуры – перекошенные плечи, которые теперь из-за его слабости

перекошены ещё круче? Кроша кусок чёрного хлеба этот совершенно седой, одноногий и

одноглазый святой, прошедший по обширному полю добра, счастья и греха, кормит куриц и сильно

подросших уже цыплят.

Сдёрнув с головы платок, Голубика комком запихивает его в сумку. Иван Степанович мечется

взглядом, не зная, куда деть венок. Роман, услышав суету за воротами, вдруг кричит им, немного

незнакомым глухим голосом:

– Иван Степанович, Ирэн, за шнурок, за шнурок дёрните!

Сам он нашаривает рукой костыли, чтобы подняться, но Ирэн, бросив сумки в воротах под ноги

отца, подбегает быстрее. Обняв голову бывшего мужа, целует его в лоб, в щёки…

– Здравствуй, здравствуй, моя милая Голубика, – говорит Справедливый своим басом, который

теперь кажется ещё более глубоким, севшим ещё ниже.

– Ромушка, миленький! Ты живой, совсем живой, – плача, приговаривает она. – Как хорошо-то,

Ромушка! Как здоорово!

Всего лишь второй раз в жизни он для неё не Мерцалов! Первый раз она назвала его Ромушкой,

когда узнала о гибели родителей и вот теперь снова. Какой чуть мило-прикартавленной музыкой,

лесным прозрачным ручейком звучит его имя из её губ. Никакой другой голосок не сможет так

красиво обкатать это имя. Выходит, дождался, о чём мечтал. Вот дождался так дождался…

Роман старается выдержать и тоже не расплакаться.

– Мать рассказывала, что ты приезжала, – говорит он. – Ох, Ирэн, святая ты женщина…

Проходите, Иван Степанович, проходите. Да не прячьте вы эти цветочки. Не оставляйте их за

воротами, не пугайте соседей.

Тесть – с венком, букетом, сумками с колбасой и ватрушками – подходит к ним, растерянно

оглядываясь на покосившиеся, но плотные ворота.

– Но как ты нас узнал? – спрашивает он, изо всех сил делая вид, будто не удивлён ничему: ни

неожиданно живому бывшему зятю, ни потрясающим изменениям его внешности. – Ты что, сквозь

доски видишь?

– Да я ведь знал, что вы скоро подойдёте, вот и сидел, поджидал. Просто теперь я многое знаю

наперёд.

– Поджидал? – смеётся Голубика, пытаясь справиться с собой, и почти по-домашнему

выговаривает ему: – А что же тогда в таком виде? Почему не оделся для встречи гостей?

– И вправду, – смущаясь и краснея, бормочет Роман, – не додумался. Не придал значения

своему патрету.

Потом они все вместе сидят на маленькой веранде, где стружками свисают липучие смолистые

ленты от мух, пьют густой чай, белёный молоком, с городскими ватрушками. Роман переодет в

чистую белую рубашку, купленную матерью несколько дней назад в лавке и чуть великоватые в

поясе брюки, морщинисто стянутые узким ремнём. Иван Степанович, никак до конца не осознавая,

что перед ним тот же Роман, которого он хорошо знал, постоянно с оторопью и гневным

придыханием косит глазами на его пустую штанину и всё вздыхает:

– Это просто удивительно… Давно уж я заметил по жизни такую особенность, что чем более

человек силен, чем боольшими талантами и возможностями обладает, тем меньше он имеет

личного счастья и тем более является фигурой трагической.

– Да ладно вам, Иван Степанович… Чего уж теперь философствовать об этом…

– Глупая война! Нашим кремлёвским идиотам всё крови не хватает.

Теперь о войне, или о братской военной помощи, говорят уже всюду и открыто. Только Роману

это совсем не интересно.

Мать, убирающая со стола, молчалива. На гостей смотрит настороженно, ревниво, с опаской. А

убравшись, уходит из дома.

– Ладно, – говорит Иван Степанович, чувствуя скованность Романа и Ирэн, – поговорите без

меня. Я там во дворе неплохой топор приметил, пойду, дровишки поколю, вспомню крестьянское

детство.

– Почему в прошлый раз ты приезжала с мужем? – спрашивает Роман бывшую жену, проводив

взглядом Ивана Степановича.

– Приехать к тебе одной было бы нечестно перед Андреем. А вот сейчас он приехать не смог –

в командировке.

– Ох уж эти командировки, – смеётся Роман. – Не обманывай меня, не выйдет. Ты ведь немного

поссорилась с ним. В этот раз он тебя уже не понял. Он сказал: «Ну, был у тебя когда-то муж, да и

был. Его что, без тебя не похоронят?». И он, пожалуй, был прав.

551

Голубика смотрит на него расширенными синими глазами. А он успевает любоваться ими: и эта

потрясающая женщина когда-то принадлежала ему! Теперь же Ирэн, находясь в полном своём

расцвете, просто совершенство. А волосы её всё такие же пепельные, какие были и в детстве –

теперь его Голубика не красится. Бог ты мой, и эта худенькая фарфоровая девочка бегала когда-то

босиком по чистому песку протоки на Ононе, где шелестят серебряные тальники! Чёрт возьми, и

это была такая жизнь! Такая жизнь! А ведь она и была-то совсем недавно… Через что он прошёл!

Сколько было испытаний, мучений, женщин, упадков и подъёмов, а этот синий взгляд пронизывая

всё так и остаётся с ним.

– Именно так он и сказал, – обескураженно подтверждает Ирэн. – Слово в слово. К тому, что от

тебя ничего не скроешь, надо ещё привыкнуть. Конечно, он немножко ревнует, но, кажется, всё

понимает. Так что, ничего страшного. Помиримся. Живём-то мы неплохо.

– Я знаю. Но мне не хочется, чтобы у тебя были неприятности из-за меня.

– Ничего, всё утрясётся. Детей он не обижает. У нас ведь с ним и общий ребёнок есть. Видишь,

какая я нехорошая: трое детей, и все – от разных мужиков… Одно меня оправдывает, что других

мужчин, кроме мужей, у меня не было.

– Ты, Ирэн, святая. Это мужики не те.

– А хочешь, я к тебе вернусь? Я ведь чувствую какой-то долг перед тобой…

– Что ты говоришь?! Какой долг?! А муж?

– То, что было у нас с тобой – выше. Возможно, другая женщина стала бы высчитывать и

выгадывать, а я не умею. Главное для меня и есть самое главное. А в жизни главным может быть

лишь что-то одно – его и нужно держаться. На самом деле я всю жизнь любила и люблю только

тебя, хотя и живу с другим мужчиной. Ну, как бы это объяснить? Ну, скажем так: разве можно

сравнить мужа и Бога?

– Бога?! Эх, куда тебя занесло!

– А что? Женщине всегда нужна опора. Почему люди верят в Бога? Потому что каждому из них

нужна опора. Люди его никогда не видят, но им хочется верить, что он есть. Ты же для меня был

всегда, хотя, конечно, на самом деле, ты и не Бог. Муж есть муж, а внутренняя опора для меня –

ты.

– Зачем я тебе? Тем более, такой?

– Что значит «такой»? – спрашивает она в запале и лишь потом, будто уткнувшись в эту догадку,

на мгновенье замолкает. – А знаешь, – продолжает она, глядя словно внутрь себя, – ведь вот

такой-то покалеченный, ты мне даже нужнее, если можно так сказать. Нужнее для меня самой,

для моей потребности быть необходимой, для сострадания, ну, если хочешь, то для радости моей

души…

– Ты совсем запуталась, – останавливает её Роман, – то я для тебя внутренняя опора, то

объект сострадания. Как это совместить?

– Это вполне возможно, – говорит Ирэн, – потому что я женщина. А то, что я чувствую – это,

наверное любовь…

– Нет, это невозможно, – почти с болью произносит Роман. – Мне уже не нужна такая сильная

привязанность к этому миру, как любовь. Мне никому не хочется причинять боль…

– Перестань! – вскочив, кричит Голубика. – Я не пойму: сильный ты или слабый?! Ведь так

обрекать себя, говорить такое – это слабость!

– С точки зрения мира, в котором мы находимся сейчас, думать так, конечно, слабость. Но я не

весь принадлежу этому миру.

– Как это – «не весь»? Ты о чём?

– Хорошо, объясню иначе, с другой стороны. Я просто не имею права принимать твою помощь.

Я слишком обидел тебя. И я помню это. Уходя когда-то, я знал, что грешу. Я грешил сознательно,

заранее согласившись честно принять любое наказание, без права и надежды на помощь. Но ведь

это ещё не все мои грехи. Так что, всё, что я получил – вполне заслуженно.

– О чём ты говоришь?! – восклицает Ирэн. – Да тем, что тебе досталось, уже всё искуплено!

– Напротив. Самый великий мой грех – это само возвращение сюда. Выкарабкиваясь оттуда, я

опёрся на тёмное. Так приходят лишь дьяволы. А жизнь их не терпит. И моё наказание неминуемо.

Жизнь, проклятая мной, не простит меня. Будто снизойдя до меня, она позволила мне снова

вернуться сюда, но это временно. Она знает мои грехи. Знает, что, собираясь на войну, я

уничтожил фотографии и письма родных мне людей. Это было похоже на обряд самоуничтожения.

Помню, как я сидел у печки и пошевеливал кочергой свою сгорающую жизнь, пепел себя самого.

Конечно же, это было колдовство. Я сам себя приговорил, увеличив свой душевный кариес, как

называл это состояние мой чёрный воинственный жрец прапорщик Махонин.

– А я думаю, что жизнь тебя простит, – едва-едва понимая его, говорит Ирэн. – Выбравшись из

такой ямищи, второй раз ты уж туда, конечно, не упадёшь.

– Но почему? Смерть и впрямь не страшна. Я пока ещё вроде как немного оттуда. У меня и

сейчас перед глазами смутные фантомы из того, как принято говорить, загробного мира. Нет, они

совсем не страшные, как их представляют. Для меня они были спасением. Без них я сошёл бы там

552

с ума от одиночества. Зато теперь они мне знакомы и примут меня, как своего. Выход туда – вот,

как эта дверь – встал и вышел. Жизнь для меня – уже совсем не то, что раньше. Моя жажда в ней

утолена. Всё, что было ярким, потускнело. Иной раз мне кажется, что смерть даже достойней

жизни. Напрасно мы слишком негативно относимся к понятиям «смерть» и «мёртвый». Эти слова

вызывают обычно страх и трепет, потому что идут от представления, что смерть – это некий

абсолютный конец. А на самом-то деле мёртвый – это лишь ушедший из этой реальности. Потому-

то у меня и нет страха перед смертью.

– Что ты говоришь! – снова отчаянно восклицает Голубика. – Ты посмотри, как прекрасна наша

жизнь! Не сам ли ты всегда говорил об этом?!

– Да, жизнь прекрасна! Она прекрасна, как серебристая икринка, прилепившаяся к брюху

большого чёрного кита смерти, плывущего в океане небытия. Жизнь прекрасна, но ведь это она

зависит от великой смерти, а не наоборот. И жалкое цепляние человека за свою маленькую жизнь

просто унизительно. Недостойно, что ли… Ничего гордого в этом нет, а есть лишь только одно

горькое. Зачем я так сильно упирался, выкарабкиваясь сюда? Не унизительно ли было прилагать

для этого такие крайние, уже просто дикие усилия? Просто мне из моей подвешенности надо было

куда-то двигаться. Выход в жизнь оказался ближе. Но этим-то нечеловеческим надсадом я сжёг

всю остальную, возможную жизнь. Вся она потрачена на возвращение. В этот раз меня не родили –

в этот раз я создал себя сам и родился сам. А это, оказывается, очень энергозатратно, и потому я

выработан полностью.

– Как можно считать жизнь ничтожной, выйдя из такого, из чего вышел ты? – изумляется Ирэн.

– Её ничтожность трудно заметить. Ведь жизнь – это ещё и наркотик, отвлекающий от мысли об

её ничтожности. От этого наркотика отходишь, лишь находясь вне жизни. Хотя именно там-то её

хочешь больше всего.

– Боже, что ты несёшь, что ты несёшь!

– Да, я говорю вещи, недопустимые для жизни, можно сказать, ересь. За неё я и буду наказан

Жизнью. Такие разочарованные люди, вроде как гнилые жизненные дыры, ей не нужны. И она,

сохраняя здоровье своей ткани, будет вынуждена освободиться от меня. Ты думаешь, на

самоубийства люди идут лишь по своей воле? Увы, в этом скрыта и воля Жизни, способной

очищаться от гнили на собственном теле. Она, как всё живое, сама исцеляет себя, указывая тому

или иному человеку на выход. Если же он не понимает или слишком ерепенится, она всегда

найдёт другой способ. Жизнь на самом деле не такая уж ласковая матушка. Скорее, она даже

агрессивна к нам, чем ласкова. Я это знаю.

– А Серёга – твой лучший друг и мой двоюродный брат, который был невероятно талантлив? И

он, по-твоему, гниль, больная клетка Жизни?

– Конечно. Хоть он мне и друг, но куда денешься от правды? Мне кажется я его видел там, но

не помню как…Серёга был дорог для тех людей, что его окружали, но для Жизни он был лишь

одной из её клеток. И когда в нём пропала сила Жизни, когда упругость жизненного полотна на нём

провисла – Жизнь протянула Серёге верёвку.

– Да, я смотрю, у тебя целая философия самоубийства, – едко произносит Голубика. – Жизнь –

ничтожна, самоубийство – оправдано. Для того, чтобы так рассуждать, надо, наверное, быть

слишком сильным или, напротив, сломанным.

– Х-мм, сломанным… – задумчиво повторяет Роман. – Интересно сказала. Возможно, ты в чём-

то права. Сломанный, как попавший под какую-то большую телегу. Я даже вот что сразу

представил. Историю движут люди. И когда они понимают, что делают в ней что-то необходимое,

то ощущают себя гармонично и на своём месте. А для всех остальных это время сумбура,

ломающего их. Такие люди для истории вроде расходного материала… Как песок на рельсах,

чтобы колёса не буксовали. Ведь всё происходящее сейчас в стране идёт не просто так. Надо же

было на чём-то, на каком-то человеческом топливе и песке к этому подойти. Так что, без

необходимого сырья тут не обошлось… Возможно, мы с Серёгой и есть такое топливо. Только

сгорели по-разному. Однако, то, что я говорю, – это не совсем философия самоубийства. Потому

что с другой-то стороны у меня, можно сказать, воспевание Жизни. Только с предостережением,

что недопустимо в Жизни перегорать, теряя её силу. Иначе получишь такой пессимизм, как у меня.

Правда, не напрягаться, а чадить по жизни, подобно коровьей говёшке в огороде, когда там мусор

жгут, тоже не годится. Так что ничего нового я тут не изобрёл – надо выбирать срединный путь.

– Но ты-то, разочарованный, кажется, сейчас инструмент самоубийства выбираешь для себя…

– Что ты! В этом нет нужды. Ведь я как раз из ерепенистых, из непокорных. Только Жизнь сама

придумает способ, как залатать тот провисший кусочек своей ткани, которым являюсь я. Вероятней

всего, это будет какой-нибудь трагический случай. Ну, метеорит, в крайнем случае, шлёпнется мне

на макушку. Я видел однажды удар волосатой молнии – вот если бы так же, только поточнее! Это

было бы сладко и чувствительно.

– Ты что же, ждёшь теперь этой случайности?

– Это не будет случайностью. Если разрезать апельсин на дольки вместе с кожурой, дать

человеку, никогда не видевшему апельсина, одну дольку и сказать, что это весь плод, то он решит,

553

что кусочек кожуры это нечто случайное. Случайности перестают существовать, когда видишь

жизнь широко и в целом. Всё для меня придёт в своё время.

– И тебе не страшно так рассуждать?

– Усталый не боится ничего. Не боится даже нескончаемой дороги. Да и чего там бояться?

Когда рождается ребёнок, люди говорят: «Началась жизнь». А когда человек умирает, люди

говорят: «Его не стало». Но ведь на самом-то деле у человека и до его рождения были свои истоки.

А когда он умер, его не стало только здесь. Жизнь начинается не здесь, не здесь и завершается. А

по-моему, так она и не завершается вовсе. Так что, душе моей надо лишь поспать, отдохнуть и

топать дальше.

– Только есть ли это «дальше»? – спрашивает из-за спины Иван Степанович, который уже

некоторое время стоит у порога.

Бывший тесть разогрет работой с топором. Его лицо с толстым носом поблёскивает испариной,

рукава бордовой траурной рубашки завёрнуты по локоть.

– А иначе всё было бы слишком примитивным и бессмысленным, – отвечает Роман, не

поворачиваясь, но словно видя его спиной. – Человеческая жизнь, на мой взгляд, имеет не один

смысл, не только тот, что мы ищем здесь.

– Вот как?! – шёпотом, с внезапным большим интересом восклицает Иван Степанович, садясь

на табуретку перед ним. – Как это не один?! Каков же второй? Где он?!

– Первый, доступный нам смысл, – говорит Роман, – состоит в том, чтобы просто жить, радуясь

жизни как процессу. И то, чего мы добиваемся – ну там, сына вырастить, дерево посадить, дом

построить – это лишь его верстовые столбы или игрушки, которыми мы наряжаем нашу жизнь, как

ёлку в Новый год. Хотя и тут мы уже иной раз сбиваемся, более ценя как раз эти игрушки, а не

саму ёлку. И то, что смысл жизни – в жизни самой, в её процессе, мы отчётливо осознаём лишь в

последние годы её, когда она настолько дорожает сама по себе, что ценность блестящих игрушек

просто меркнет. Однако и тут нас ждёт разочарование. Ведь если смысл жизни в самом её

процессе, то, значит, когда этот процесс исчезает, то исчезает и смысл. Так что же, жизнь

бессмысленна вообще, в принципе? Ну, сделал ты там чего-то для других, но для тебя-то – всё!

Игрушки сняты, ёлка пожелтела – пора её на свалку нести. То есть, у каждого человека, как бы ни

была наполнена его жизнь, перед смертью есть мгновение, когда он понимает, что жизнь его на

самом-то деле не имела никакого смысла. Хотя, конечно, это можно осознать и раньше: и в

середине жизни и даже в молодости, что уж, конечно, никуда не годится. Это, кстати, один из

уничтожающих доводов и инструментов Жизни. «Вот видишь, – разведя руки, говорит она кому-

нибудь из нас, – вот такая я. Нет во мне смысла. Вот и подумай. Реши сам, как тебе уйти».

– И что же тогда? – с интересом спрашивает Иван Степанович, хорошо понимая его. – Какой же,

по-твоему, есть смысл ещё?

– А он вынесен за пределы этой жизни. Он находится как раз в том лесу, откуда ёлки приносят.

И доступен лишь нашей Душе. Но не сознанию. Собственно, само отсутствие истинного смысла

здесь как раз и свидетельствует о существовании другой нашей ипостаси. Во всяком случае, её

существование становится тогда вполне логичным и необходимым, так сказать, для полноты

картины.

– Хочу понять: ты что же, говоришь о нашем существовании в некоем мире, где обитают

Христос, Бог-отец, ангелы, архангелы, черти, Будда и прочее, прочее, прочее?

– Да нет же, нет, – отмахивается Роман, – всё это образы и условности, придуманные здесь. На

деле же там такая грандиозная картина, которая, что называется, не для наших умов. Нам её

невозможно вообразить. Сам для себя я называю её просто – Большая Жизнь.

– Но, может быть, этот мир – лишь фантазии ума, работающего в силу некоторых обстоятельств

в ином режиме? – спрашивает Иван Степанович. – Ну, вроде инстинкта самосохранения, чтобы

психика не страдала?

– А чего бы это нашей безжалостной, жёсткой природе беспокоиться о нашей психике? Никакой

гуманностью она не озабочена, она просто такая, какая есть, и всё. Я тоже думал: мало ли что

могло мне привидеться там, где, как мне кажется (или в самом деле), я был? Но ведь если бы мой

мозг метался в поисках хоть какого-либо смысла, чтобы, как вы говорите, облегчить страдания

психики, то он предлагал бы мне вариант за вариантом. А он не мечется. Он без всяких сомнений

выдаёт лишь одно.

– Ладно, допустим, что всё это так, – соглашается дотошный Иван Степанович. – Но что же

тогда делать здесь?

– Жить, как живётся, искать счастье и смысл жизни, которого у нас на самом-то деле нет.

– Но почему бы истинному смыслу Большой Жизни не приоткрываться уже тут? Ну, хотя бы в

последнюю минуту, чтобы уход не был таким горьким?

– Так вы же провожающим успеете о нём шепнуть. И тогда уж совсем обессмыслите их жизнь –

они здесь ничего искать не станут. И тогда что? А то, что жизнь человеческая замрёт. Э-э, каких

только хитростей ни придумывали люди, чтобы как-нибудь весточку оттуда передать, да, увы, – не

получается. Именно поэтому люди иногда заключают, что дальше ничего нет. А это значит лишь то,

554

что все информационные фильтры мироздания работают безотказно! Нельзя допустить, чтобы

один мир разрушался информацией другого.

– Но ты-то, выходит, постиг этот второй, потусторонний смысл, если с таким, можно сказать,

пренебрежением отзываешься о собственной жизни? – чуть язвительно замечает Ирэн.

– Нет, не постиг. До тех пор, пока я остаюсь здесь – этот смысл для меня недоступен. Моё, как

ты говоришь, пренебрежение от другого. Я ведь уже говорил. Просто всю свою будущую жизнь я

вроде бы как прожил. Прожил даже то, что мне могло бы ещё предстоять…

– Как это?! – едва не в голос спрашивают они оба.

– У меня была масса времени, чтобы пережить в воображении сотни вариантов своего

возможного будущего. И я пережил их все. Удивительно даже: я всю жизнь страдал, что жизнь моя

слишком коротка, а сам закончил её с перевыполнением плана, досрочно. Да ещё так ветвисто.

– Но одно дело – воображать и другое – жить – с сомнением замечает бывший тесть.

– Всё зависит от умения полноценно и полно переживать воображаемое. Я прошёл по каждому

из вариантов день за днём, шаг за шагом. От реальности это отличается лишь тем, что там всё

происходит быстрее. Но все открываемые истины, переживания, чувства так же реальны и

правдивы. Сейчас я знаю, например, чувства отца, у которого женится сын или когда у него

рождается внук. Я знаю, что такое старость, опыт, мудрость. Причём, всё это прожито не в одном

экземпляре, как бывает в жизни, а во множестве.

– Удивительно! – восклицает Иван Степанович. – Неужели такое возможно?

– Возможно, хотя тут есть одна неприятность. Вот смотрите: как мы воспринимаем своё

прошлое? Ведь для каждого из нас оно постепенно становится уже в какой-то степени не своей,

отдалённой жизнью. Оно превращается для нас в кино, которое мы смотрели много лет назад. Так

вот, таким же отдалённым и прожитым видится мне сейчас и всё моё будущее. Оно будто написано

на многочисленных листах тонкого матового папируса. Но понятно, что сока жизни в этой толстой

пачке листов уже нет. Моим вынужденным излишним воображением всё это возможное будущее

превращено в некую сухую формальность.

– Ну, а происходящее перед тобой сиюминутно разве не интересно? – спрашивает Голубика.

– Как ни печально, но и это – всё тот же папирус и кино. Я вообще нахожусь сейчас где-то в

стороне от собственной жизни. Спросите: где? Да похоже, одной ногой (очевидно, той, которой у

меня реально нет) ещё там, откуда вернулся. Такое путешествие не проходит бесследно. Было бы

странным, если бы я пришёл оттуда весёлым, блаженным херувимчиком.

– И всё-таки жизнь богаче любого воображения, – убеждённо говорит Ирэн. – В ней всё равно

отыщется что-то такое, чего ты даже не мог предполагать.

– Эх, знала бы ты, моя Голубика, сколько раз мы сидели с тобой и говорили обо всём этом в

моём воображении! Только в какой-то из этих бесед ты была без Ивана Степановича, в другом вот

на этом стуле сидел твой муж, в третьем – кто-то ещё незнакомый… Но эти варианты меняют не

многое. Сейчас я лишь перелистываю знакомые сценарии. Говорю с вами, а у меня на всё –

готовые ответы и даже блоки мыслей.

– Что ж ты не оградил от своего пожирающего воображения хотя бы один вариант, которым

можно было здесь жить?

– Признаюсь, есть одна такая версия. Я её, можно сказать, заблокировал. И, признавшись в

этом, я невольно признаюсь и в том, что всё-таки какая-то вера у меня осталась.

– Ну наконец-то! – радостно и непосредственно восклицает Голубика. – У тебя вправду есть

один «живой» вариант? Какой же?!

– Мне не хочется тебя обижать, но он связан не с тобой. Я же знаю, что у тебя уже всё устроено.

– Ну и что, что не со мной? Разве это важно!?

Иван Степанович поднимается и выходит вроде как по какому-то делу. Хотя какое тут у него

дело? Просто он не может слышать их личных разговоров. Он хочет подождать, когда закончится

эта тема, и вернуться.

– А ты действительно любишь девушку или женщину из этого зарезервированного варианта? –

живо и даже весело спрашивает Ирэн, проводив взглядом своего деликатного отца. – Извини, что я

так выражаюсь.

– Люблю. Ещё до взрыва я написал ей большое письмо. Оно занимает целую тетрадь. Вон, на

комоде лежит.

Голубика подходит к комоду, накрытому плюшевой накидкой и заваленному разными

безделушками, берёт и с интересом рассматривает обложку тетрадки в потёртом матовом

целлофане.

– Можешь посмотреть, – разрешает Роман, угадав её желание. – Всё равно это письмо стало

публичным. Тетрадку просто замызгали. Видимо, в госпитале её читали многие.

Открыв первую страницу, Голубика пробегает несколько строк, потом открывает тетрадку на

половине, потом сразу смотрит в конец.

– Но она-то хоть любит тебя?

555

– Что значит «хоть»? – насторожившись от её странного тона, от потускневшего вдруг голоса,

спрашивает Роман. – Что там?

– Нет-нет, ничего, – отвечает Ирэн, стараясь как можно спокойней и аккуратней, обеими руками

положить тетрадку на место.

– Подай мне её, пожалуйста, – просит Роман даже с какой-то обидной требовательностью.

Голубике ничего не остаётся, как выполнить просьбу. Роман быстро находит конец своим

записям и читает там последнюю строчку, написанную таким родным, но забытым почерком:

«Прощай, мой любимый, прощай, моя несудьба… Лиза».

Рука с тетрадкой медленно опускается на колено.

– Подожди немного, – просит Роман.

С минуту он сидит с окаменелым лицом, потом встряхивает головой, убирая длинные пряди

волос назад, и улыбается, как прежде.

– Ну и ладно. Всё, это – уже пепел, – говорит он. – Её ответа я не видел. Значит, Лиза была в

госпитале. И теперь уже всё изменилось. Теперь у меня нет и этого «живого», как ты сказала,

варианта. В течение трёх лет я избегал думать лишь о нём. Я оставлял это для жизни. Когда-то я

обещал ей написать такое письмо о любви, которое никто и никогда не написал никому за всю

человеческую историю. И вот как раз несколько дней назад я понял, что я напишу ей о об этом

чувстве такое, чего не знает никто. Жаль, что теперь это уже не нужно. И для меня это очень

сильный удар. Жизни больше нет.

– Странно, – говорит Ирэн, – а что, других женщин и девушек на этом свете уже не осталось?

– Всё остальное прожито.

– Всё?

– Всё!

Он поднимается на костыле, берёт с комода пакет со старыми письмами, отправленными с ним

из госпиталя. Быстро пробрасывает их.

– Так и есть, – грустно заключает он, – кто-то послал ей мою пустую открытку. Она меня уже не

ждёт, она получила моё разрешение на всё.

Ирэн ничего не понимает, но спросить не решается.

В избу входит Иван Степанович, садится у порога, пытаясь уловить: не мешает ли?

– Ты уж извини меня, Рома, – просит Голубика. – Это всё моё дурацкое любопытство…

– Ничего, ничего. Ты здесь ни при чём. Главное, что события уже произошли. К тому же,

видишь, я уже всё пережил.

– Пережил? – удивляется она. – Взял и вот так мигом пережил? Разве так возможно!?

– Я успел, – говорит Роман. – Переживать можно и быстро. Хотя только что мне было очень

тяжело. Очень. Что ж, теперь можно взглянуть и на этот вариант.

Он садится за стол, на какое-то время застывает, положив руку на лоб. Иван Степанович сидит

притихший, понимая, что вернулся, кажется, не вовремя.

– Всё верно, – произносит Роман. – Она сейчас открывает ключом дверь своей квартиры. Ах,

какая она красивая! Возвращается с занятий. Уже старшекурсница. На ней новое сиреневое

платье, которого я, конечно, не видел. А несколько минут назад внизу у подъезда она рассталась

со своим парнем. Он её сокурсник. Что ж, вот и явился Пьер Безухов. Ей нравились два

толстовских героя: Андрей Болконский и Пьер Безухов. Ну, я-то, видимо, был для неё кем-то вроде

Болконского. А вы ведь помните, что у Толстого всё заканчивается Пьером. Так и здесь. Отношения

у них прекрасные. Я в её душе остался как рана. И она меня старается, как бы это сказать,

закрыть. Она очень честная, порядочная девушка. И ждала меня ровно столько и ровно так, как мы

договорились. И это очень мудро. Так и надо поступать, не тратя жизнь на пустые ожидания. Она

оставила меня тогда, когда надежды уже не осталось. Это правильно и логично. Тут я сам виноват,

что всё же каким-то чудом выкарабкался. Ситуация оказалась нештатной – вот и всё.

– Послушай, – говорит Ирэн, – ну и что с того, что у неё парень? Что, мужчинам уже не

полагается бороться за женщину? Ведь ты победишь его даже тем, что просто объявишься живым.

И тогда с ней случится нечто похожее на то, что произошло со мной. Эка беда, что ты уже чуть-

чуть не тот? Мужчину шрамы украшают.

– А так же отсутствие ног и глаз, – грустно усмехнувшись, говорит Роман. – Нет, тут всё иначе.

Уже поздно. Она ведь была Принцессой…

Голубика сидит в полном замешательстве, и тогда Роману приходится рассказать всё о Лизе, о

чистой открытке, о том обряде, который они придумали для себя, но главное – что больше всего

потрясает Ирэн – о строгом кодексе Принцессы, которого придерживается Лиза.

– Удивительно! – восклицает Голубика, выслушав его. – Такая девочка! Я горжусь тобой.

Горжусь, что она у тебя была. Какие невиданно чистые принципы! Я даже позавидовала.

Принцесса… Надо же… И, впрямь – Принцесса. Кое-что я, наверное, даже взяла бы для себя, хоть

и возраст у меня уже не тот. Только, может быть, как-нибудь по-своему приму. Знаешь, Мерцалов,

(уже извини, Рома, что снова по фамилии, но сейчас мне хочется назвать тебя как-то

поофициальней), вот к ней у меня вообще никакой ревности нет. Я хотела бы даже подружиться с

556

ней, хотела бы даже жить рядом с ней. Помню, были у тебя раньше разные вольные разговоры

насчёт мужской свободы. Так вот, против Лизы я бы ничуть не возражала. Была бы даже «за».

Ведь она тебя не уменьшает. И мне жаль, что ты говоришь, будто всё уже поздно.

– Поздно потому, что она уже не Принцесса. К ней уже прикасался этот «Пьер». Она говорила

про себя, что она хрусталь. А хрусталь бьётся лишь один раз. Вот и всё.

– Удивительно, что, пройдя через такое, ты остаёшься таким щепетильным, что ли… Ну,

подумаешь…

– Нет уж, пусть хоть что-то остаётся правильным.

Иван Степанович едва выдерживает эти откровенные разговоры, при которых Роман и Ирэн

просто не обращают на него внимания. И он, маясь от неловкости, пытается увести разговор в

другую сторону.

– Ты вот сказал, – напоминает он, – что видел сейчас девушку, пришедшую домой. Как это тебе

удаётся?

– Не то, чтобы вижу… Великой тайны тут нет. Всё просто. Умение предполагать свойственно

каждому человеку. О всяком будущем событии он может сделать тысячи предположений, включая

и верное. Беда лишь в том, что это верное предположение человек не различает. Кроме того, ему

требуется много энергии, чтобы выстроить все возможные предположения. Я же, сидя в своей

мёртвой яме, научился сначала выстраивать их все, а потом придумал как отсекать неверные. Нет,

даже не так. Пожалуй, нельзя сказать, что в этом я чему-то научился или понял – я ничего не

делал специально, всё вышло само собой. Просто постепенно у меня сложились такие

сокровенные, можно сказать, свойские отношения с информацией, что она сама стала давать мне

лишь очевидное.

– А ну-ка, ну-ка, – загораясь, просит Иван Степанович, – скажи, что происходит сейчас у нас

дома?

– Дома… Испытать меня хотите? Дома… Ничего не понимаю. В вашей квартире чужие люди…

– Как чужие!? – вскрикивает Иван Степанович, но тут же спохватывается. – Ах, так мы же новую

квартиру получили, а в старой-то, конечно, чужие.

– Понятно. Новую квартиру вам дали на работе, и вы после этого сделали выгодный обмен. Да,

вот вижу, в вашей новой квартире – знакомые вещи. А в гостях у вас сегодня Серёжка. Как же он

вырос! Серёжка сейчас в ванной тайком от Тамары Максимовны ровняет ножницами свой чуб. А то

пострижен какой-то лесенкой.

– Ну вот, папа! – подхватывает Голубика. – Я же говорила, пусть в парикмахерскую сходит, а ты

всё: я сам да сам.

Иван Степанович, слушающий с открытым ртом своего бывшего зятя, который когда-то не хотел

играть в шахматы по теории, автоматически возражает:

– Ничего страшного, подумаешь, барин! Мог бы и с таким чубом походить.

– Нет, с такой причёской взрослый парень ходить не станет, – теплея улыбкой, говорит Роман. –

Это вы уж слишком. К тому же, он влюблён сейчас в одноклассницу Катю, и потому кривой чуб ему

совсем ни к чему. Да вы не волнуйтесь, он сейчас всё сделает хорошо.

– Так вот в кого он, оказывается, втрескался, – говорит Ирэн. – Кто бы мог подумать? Рыжая,

курносая! Но потрясающе, как ты всё это видишь!

– Потрясающе! – повторяет и её отец, находясь буквально в какой-то растерянности.

– А что, Иван Степанович, как идёт работа над вашей книгой «Будущее без христианства и

революции»?

Бывший тесть смотрит так, будто над ним треснуло небо.

– Как?! Ты и это знаешь? Даже название? Как это понимать? Это что, мистика какая-то, или

что?

– Более того, я знаю, как называются и две первые ваши книги. Это «Великие преступления

христианства» и «Вторая трагедия России».

Умный и образованный Иван Степанович сидит в прострации. Точно в таком же удивлении

находится и Голубика. Роман специально не прерывает их недоумения, улыбаясь куда-то вниз.

– Но как?! – только и удаётся сказать бывшему тестю, схватившемуся за голову своими

сильными гранёными пальцами.

– Ирэн, ну ты-то чего так смотришь на меня? – засмеявшись, спрашивает Роман. – Ведь ты же

сама мне об этом когда-то рассказывала.

– Я?!

– Ну, конечно!

– Ой, да я уж забыла…

– А вот я не мог забыть. Вы уж извините, Иван Степанович, за розыгрыш. Но эти названия я

давно уже знаю от Ирэн. И, кстати, после нашего расставания с ней я потом постоянно жалел о

том, что потерял возможность общаться с вами. Вы в своё время задали мне столько каверзных

вопросов, что я потом всю жизнь невольно на них отвечал и всё словно перепроверял. Для меня

эти вопросы очень много значили. Мне кажется, что, зная названия ваших книг, я мысленно

557

наполнял их своим содержанием, я, как будто, тоже писал их внутри себя. Потому и помню так

хорошо. Сейчас же, учитывая новое время, нетрудно предположить, что вы как раз работаете над

третьей книгой.

– Н-да, – озадаченно произносит Иван Степанович, чуть оправляясь. – Разыграл. Ну что ж,

тогда я воспользуюсь твоими способностями, можно сказать, провидца. Скажи: и в каком же

направлении ты мысленно пишешь третью книгу?

– Думаю, она самая трудная и, боюсь, может оказаться неудачной. Будущее без христианства

очень далеко и непредсказуемо. С социализмом-то, как с последствием революции люди

справятся быстро. Уйдёт поколение, которое жило при нём, и социализм, превратившись в миф,

будет вспоминаться потом как мечта, которая почему-то оказалась позади. А вот с христианством

туже. Религия ведь как универсальный пластырь, липнущий ко всему. Поэтому явный возврат к

язычеству (или к чему-то подобному, но уже на другом уровне) возможен лишь через очень

большое время, как будто уже на другом витке.

– Эх, – грустно кивает головой Иван Степанович. – К сожалению, примерно к таким же выводам

прихожу и я.

Голубика сидит, виновато глядя на отца.

– Папа, прости меня, что я выболтала твою тайну, – просит она.

– А, – отмахивается Иван Степанович, – у меня не было перед ним секретов. Я бы и сам всё

рассказал, если бы вы не разбежались, дурачки…

– Кстати, две первые ваши книги, Иван Степанович, как мне известно, находятся сейчас в

издательстве, ожидая своей участи…

– Нет-нет, папа, этого я не говорила, – тут же поспешно заверяет Ирэн и вдруг без всякого

перехода поворачивается к Роману. – А, знаешь, Рома, у меня плохое предчувствие. Поедем с

нами, а? Я не знаю, как и что будет, но мы всё как-нибудь устроим… Я боюсь за тебя… Хочешь, я

буду с тобой рядом, я буду тебя оберегать?

Она говорит это, не опасаясь отца, который сидит, опустив голову от такого неожиданного её

признания, как будто огорчённый, что она испортила такой интересный для него разговор. Роман

задумчиво и с улыбкой, похожей на недоумение, смотрит в окно. По комнате как-то боком, стараясь

быть незамеченной, проскальзывает мать. Видя всё это время синие глаза Ирэн и Ивана

Степановича, Роман вдруг обнаруживает, что и глаза его матери с синевой, но больше уходящие в

голубизну, как у него. Правда, её глаза заметить непросто. Она никогда не смотрит прямо. Взгляд

матери обычно ускользает. Никому не глядя в глаза, она, возможно, даже не знает, какие они

бывают у других людей. Но сейчас любопытно другое – все они тут объединены голубизной: на

четыре человека – семь синих или синих с голубизной глаз. «Синий прилив Судьбы», – вспоминает

Роман. Все эти люди очень плотно впаяны в его Судьбу.

– Да-да, – подтверждает он мысль Голубики. – Ты правильно сейчас подумала: как я могу

теперь оставить её? Я отношусь к ней по-разному. Ну вот, как бы ты относилась к человеку,

который постоянно находится рядом с тобой, но который когда-то всячески хотел тебя умертвить?

Обычно всё это (даже это!) прощается, но я воспринимаю это слишком остро и почему-то так,

будто я всё ещё нахожусь в зародыше. Но иногда мне бывает просто наплевать на это. И, тем не

менее, ты права: оставить её я уже не могу.

– Мне даже страшно общаться с тобой – ты считываешь всё, о чём я думаю…

– А я теперь, знаешь ли, даже удивляюсь, почему мысли на лицах людей заметны не всем? Или

вот ещё время… Иван Степанович, сейчас ведь одиннадцать часов тридцать четыре минуты?

Бывший тесть смотрит на наручные часы и сидит ничего не понимая. Осматривается в доме,

отыскивая часы, которые Роман мог бы увидеть, но ничего не находит.

– Я так много тренировался с временем, – поясняет Роман, – что чувствую его и так. А вот про

мать ты зря подумала, будто она ненормальная. Она сгорела от первой и последней же для неё

любви. Да, сейчас она вот такая, какой мы её видим, но когда-то она была молодой,

легкомысленной, влюбчивой девчонкой. За то и пострадала. Теперь она забитая и

невежественная. Хотя, наверное, и это отклонение. Веры в моё выздоровление у неё не было

никакой, что меня и спасло. Будь у неё вера, то могло бы прийти и отчаяние. А тот, кто отчаялся,

способен на всё. Она же, не задумываясь, годаоми старательно, обыденно и привычно, примерно

так же, как она каждый день подметает пол, ухаживала за мной. Я не знаю почему. Может быть,

потому что я чем-то похож на того мужчину, которого она так и не нашла… Зато я знаю, что второй

раз нас свела Судьба. Видимо, Судьба не могла устроить нашу встречу как-то иначе и потому

сделала так. Мать бросила меня ребёнком – и ещё большим ребёнком получила. Причём, и

первый, и второй раз я пришёл в этот мир человеком тени.

– Человеком тени? – вскинув удивлённый взгляд, спрашивает Иван Степанович. – Что это

значит?

– Очень важно, как именно человек видит этот мир вначале, – поясняет Роман. – Не зря же

младенцы, с первых дней попавшие к животным, уже не перевоспитываются и никогда не

становятся полноценными людьми. Детей с тенью, с уже непоправимым началом, рождается всё

558

больше. Теперь, я слышу, по радио говорят обо всём. Число бросаемых младенцев растёт в

стране с каждым днём. Процентов шестьдесят из них преступники, а остальные (почти все) рано

кончают жизнь самоубийством или становятся алкоголиками и наркоманами. И лишь какой-то

мизерный процент выкарабкивается. Такая вот жизненная раскомандировка. Они-то и

концентрируются потом в тюрьмах. Я видел их там. Это такая жуткая, угрюмая картина… Когда они

широкой рекой текут по двору, то их головы в серых шапках качаются, как на волне. И в основном в

этой реке – отверженные, не встреченные светом. Когда они в большой массе, то от этого

качающегося потока тянет мертвящим холодом. Страшно, если он вырвется наружу. Самые

прочные, надёжные берега той реки – это стволы автоматов и клыки овчарок. Видя зэков в

Выберино, я наивно вычислял: это сколько же потребуется духовной энергии, чтобы хоть как-то

выправить их!? Каждого по отдельности. Каждого с его отдельной, кривой судьбой. Тогда я думал,

что выправить их можно. Но теперь я понимаю, что тюрьма их не выправляет, а помогает их

становлению. Тёмному становлению. И лучший способ борьбы с ними – это просто их не рожать.

Другого способа нет. Люди должны приходить в этот мир по-светлому.

– Что значит «по-светлому»? – уточняет теперь уже Голубика.

– По-светлому – это когда ребёнка ждут, любят, жаждут, когда счастливы от его появления. Когда

люди, ждущие его, любят друг друга. Тогда и ребёнок чистый. Встреченный любовью и лаской, он

входит в мир, как во время зенита, когда тени почти нет. Но если этого тепла и света мало, если

солнце достаётся ему, как на закате, а ещё хуже, если света нет вовсе, значит приходит человек

тени. И эта укосина в нём навсегда. Трудно представить состояние ребёнка, который в этом мире,

оказывается, никому не нужен. Какая невероятная агрессия обрушивается на него с самого начала!

Ответить ей он никак не может и потому вынужден лишь как губка впитывать её в себя, чтобы

ответить потом, если удастся выжить. Можно, конечно, считать, что в эти мгновения он ещё ничего

не понимает. Конечно, новый рождённый человек не понимает ещё ни одного слова, но агрессию

он понимает и чувствует, потому что он уже живой. Вот так же, совсем ничьим, отверженным, не

нужным никому, я лежал, а точнее сказать валялся, первые часы своей жизни в этом мире. Самые

первые часы моей жизни были самыми чёрными её часами. Моё рождение уместней назвать не

«рождением», а «отвержением». Можно сказать, что я родился «отвержено». Я уж не говорю о том,

что отвержение меня началось раньше, прямо в утробе. Каждый из нас – это полигон битвы

светлого и тёмного, но уж на мне-то они порезвились! Большая Жизнь предлагала нашей Жизни:

«Я даю тебе нового человека, принимай». Но наша Жизнь в обличье моей матери отвечала: «Не

возьму, он мне не нужен». Конечно же, никто не давал матери полномочий единолично, от имени

всей Жизни, решать такой ответственный вопрос. Потому-то мать и наказана тем, что потом у неё

началось существование, а не жизнь. Так или иначе, но я оказался проявлением тёмного,

начавшегося с моего неизвестного отца, посоветовавшего матери избавиться от меня. Причём

избавиться вроде как ради любви. Ну, как ещё должно поступать коварство, если не так?

– Ты думаешь, что сам факт рождения имеет такое большое значение? – спрашивает Голубика.

– Конечно. Ведь он-то и определяет потом всю нашу Судьбу. Мы неправильно относимся к

жизни. Мы считаем, что мы на всём её протяжении переходим из одного события в другое. На деле

же, все свои события мы всегда несём с собой. Мы в любой момент жизни состоим из всего, что у

нас за плечами. Но начало – это основа. Начало важно настолько, что, по сути, всю жизнь

человека можно сформулировать одной строкой, которую и следовало бы писать на его могиле.

Например, на моей могильной плите, если бы я был склонен к актёрству, можно было бы написать:

«Рождённый тёмным». Люди мало задумываются над тем, что ничем другим они не ухудшают так

всю жизнь в целом, как рождением тёмных детей. Может быть, рождать светлых людей – это и есть

самое главное, доброе дело. Наверное, это искупает многое. Неважно кто как живёт: бедно или

богато, целомудренно или развратно – всё это, по большому счёту, пустяки. Всё нечистое снимется

и простится рождением светлого ребёнка. Как бы ни был ты грешен, но светлым человеком ты

добавишь в этот мир чистый луч, который пронзительно пойдёт сквозь время.

– А вывод-то твой хитрый, – с тёплой улыбкой замечает Голубика. – Ведь рождению такого

ребёнка должна предшествовать любовь, а любви без духовности нет.

– Конечно, – соглашается Роман. – Надо, чтобы всё происходило так, как было с нами. Хотя за

Юрку я боюсь – пожалуй, я мог бы встретить его и ласковей. Не напортил ли я чего? Ведь тогда я

многого не понимал. Я очень виноват… Повинись за меня перед ним… Может быть, это что-то

поправит.

– Не волнуйся, он хороший мальчик, – лучась внутренним светом, говорит Ирэн. – И всё же мне

не легко с тобой согласиться. Если начало так важно, то как быть, например, с Серёжкой? Почему

у него такая судьба? От чего он так рано ушёл? Ведь у него-то с рождением всё было в порядке.

Это уж потом…

– Кто знает, как было с ним на самом деле? Хотя с Серёгой могло быть всё иначе. Он был

слишком светлым. Он оказался уязвимым, слабым местом на жёсткой ткани жизни. Для него

главное было не остаться одиноким. И потому он оказался жертвой. Серёга не столько погиб,

сколько его убили. Убили те, кто сделал его одиноким. И я – первый убийца его. Помню, как

559

однажды, когда Серёгу чуть не задушил его отец, он пришёл ко мне в общежитие, чтобы найти

поддержку и сказал: «Хорошо, что у меня есть ты, да Элинка». И я тогда чуть сквозь землю не

провалился. Хороша опора – он верит двум близким людям, уже предавших его. Как с такой опорой

можно жить? Его убила ложь и неискренность нашего мира. Люди, по большому счёту, умирают не

от голода, болезней или чего-то ещё, а именно вот по таким душевным основаниям. Я на него

долго злился за то, что он, вроде бы как бросил меня, а потом понял, что его уход был ответом

мне, за моё предательство. Первым-то бросил его я. Ведь человека бросают, перестав быть

искренним с ним…

– Да ты прямо в какого-то злодея себя записал, – замечает Ирэн.

– Увы, полным дьяволом или злодеем я быть не мог и не могу. Моё везение в том, что я не

оказался совсем тёмным. Меня спасли тепло и свет другой моей матери. Бедная мама… Никто так

выстраданно не ждал ребёнка, как она. Она-то своей любовь и вытянула меня из тени насколько

смогла. Ну, и потом уже, как новый спасательный круг, наивная мечта стать волшебником. Хотя,

наверное, все, кто знал про неё, в душе смеялись надо мной.

– Меня это умиляло, но никогда не казалось смешным! – горячо заверяет Голубика. – Я всегда

удивлялась, как пришло тебе в голову мечтать о волшебстве…

– Это опять же от мамы. Она была знахаркой, и я рос среди таинств и чудес. Для меня эта

мечта оказалась органичной. Добрая душа мамы всегда была рядом. Впрочем, мне и сейчас

кажется, что она где-то здесь…

Роман смотрит в окно, почему-то вдруг вспомнив другое окно – окно дома на подстанции в

Пылёвке, откуда открывается широкий простор с видом на село и на кладбище, где похоронены

родители. Голубика сидит не шевелясь, кажется, слыша даже его молчание. Её отец тоже молчит.

– Мало мы ценим наши детские мечты, – задумчиво продолжает Роман. – И мечты исподволь

руководят потом нами всю жизнь. Однако, во мне всегда было и нечто, что поило меня

своеобразным тёмным вином. Это опьянение связано с разрушением. Не помню, чьи это строчки:

«Есть опьянение в бою, и бездны мрачной на краю…»

– У Пушкина, – подсказывает Иван Степанович.

– Это сказано очень точно и похоже. В этот момент ты будто отдаёшь дань дьяволу, и он

благодарит тебя хмелем этого опьянения. Самое тёмное опьянение наступает тогда, когда ты

открыто идёшь против светлого… У меня странное ощущение… Я будто повторяюсь, когда всё это

говорю… Как будто я уже это когда-то говорил или слышал…

– Может быть, тебе бы всё-таки как-нибудь поближе к нам… – снова робко напоминает бывшая

жена.

– Ирэн, ну для чего я так долго толкую тебе про это противостояние тёмного и светлого? Я всё

ещё остаюсь горячей точкой их столкновения, которое я обострил до предела. Тут трудно сказать,

что будет. Смысл их действий не проявляется сразу. Тот же взрыв, в который я попал, унёс много

жизней, а для меня он, возможно, был проявлением светлого. Я был остановлен, и не стал

убийцей. Значит, это было не по Судьбе. Тормознут я был, конечно, жестко, но как ещё остановить

того, кто едет самоутверждаться, прикрывшись бронёй? А уж я-то, с прежним своим запалом,

наломал бы там дров – будь здоров. Головорез из меня вышел бы первостатейный. Вот из-за этой-

то борьбы, полигоном которой я остаюсь, находиться рядом со мной опасно. Жизнь не простит

моего пренебрежения к ней. Я ведь сейчас вроде грубого, наглого гостя, который сидит за столом,

ругая хозяйку. В один прекрасный момент она возьмёт меня за шкирку и пинком за порог.

– Удивительно, что ты видишь теперь всё в неком будто мистическом свете, – замечает

Голубика. – Обычно о тёмном и светлом в человеке говорят условно, а для тебя это так же

реально, как стол или стакан.

– Ты думаешь, я сочиняю небылицы? Люди обычно видят лишь сами события, которые

представляются им случайными, не связанными между собой. Мне же открылась возможность

видеть истинный, мистический каркас жизни, на котором события развешаны, как бельё не

верёвках. Нити этого каркаса натянуты прямо и геометрически упрощённо. Что, собственно, и

обеспечивает прочность жизни. Так вот, представляя этот истинный, мистический каркас, можно не

только правильно истолковывать минувшие события жизни, но и достаточно точно предполагать

будущие. Теперь моя жизнь видится мне совсем иначе. Многие события её оказались связанны

совершенно неожиданно…

Задумавшись, словно заново выстраивая в голове своё прошло, Роман смотрит куда-то мимо

Голубики.

– Например? – спрашивает она.

– А вот как ты думаешь, мои родители погибли случайно?

Ирэн беспомощно смотрит на него, понимая, что ей, конечно же, никогда не ответить на этот

вопрос.

– Вовсе нет, – продолжает Роман. – Их смерть – это плата за мою жизнь. Заступившись за меня,

отверженного, они вроде как поддержали тёмное. Помощь тем, кто рожден тёмными требует

жертв. Поэтому выкинь из головы всякие мысли о помощи мне. Я думал связать свою жизнь с

560

Лизой, но и это было бы неправильно. Я и тут сомневался. Ей тоже надо держаться подальше от

меня. Но она-то хоть не узнает ничего. А ты просто забудь. Ты сама не понимаешь, с чем хочешь

связаться…

– Но причём здесь гибель твоих родителей? – не соглашается Голубика. – Какая связь? Они

погибли, когда ты был очень далеко от них.

– В предельно простом и прямом мистическом каркасе жизни нет понятий удалённости по

времени и расстоянию.

– По-твоему получается, что всё у нас предопределено?

– В какой-то степени – да. Но предопределено нами же. Вот смотри: ты думаешь, что между

нами всё оборвалось после того, как мы расстались? А помнишь ли ты своё проклятие на улице

возле дома Текусы Егоровны? Ты ещё сказала тогда, что с той женщиной, которую ты всё время

называла Смуглянкой, а я Смугляной, мы никогда не будем жить хорошо? Ну? А теперь припомни

время, когда ты словно забыла о своём проклятии, когда прошлое, связанное со мной, перестало

тебя мучить. Когда это было?

– Пожалуй, к лету … года.

– Всё верно! Вот именно после этого я и встретил Лизу. Это произошло потому, что ты отпустила

меня. А с Ниной у нас и впрямь шло всё по твоему предсказанию, через пень-колоду. Всё это,

конечно, можно считать совпадением, я тогда на улице и сам посмеялся над твоим проклятием, но

ведь тебе в тот момент удалось создать многие дальнейшие события.

Голубика некоторое время сидит, задумавшись.

– Прости меня за ту глупость… А чем я могу помочь тебе сейчас? Ром, а Ром, поедем с нами, а?

– Ты, кажется, меня не слышишь… Попробую объяснить уж совсем по-житейски. Ну вот скажи,

пожалуйста: зачем я тебе? Ты хотя бы знаешь, сколько женщин было у меня вообще?

– Да уж, конечно, немало. Было бы мало – это был бы не ты. Только не надо со мной так… Я не

настолько мелкая, чтобы меня можно было так просто оттолкнуть. Как я могу что-то в твоей жизни

принимать или отвергать? Ревность здесь смешна. Теперь ты просто велик для меня… Именно так.

И не смейся, не надо. Ты для меня, как великан. Ты так значителен в моих глазах, что можешь

делать что угодно и любить кого хочешь – моего чувства это не уменьшит. Кажется, я в своём

чувстве достигла совершенства. Знаешь, если бы мы жили сейчас рядом, то ты мог бы вспоминать

и рассказывать о чём хочешь, кроме одного. Кроме того, что однажды, уйдя от меня, ты уже через

пятнадцать минут познакомился с другой (а в этот раз я вообще никак не хочу её называть).

Конечно, я понимаю, что наша любовь не равна, что я люблю тебя куда больше, но я благодарна

тебе за то, что ты пробудил во мне такую любовь. Другому бы это не удалось. Женщина иногда

заблуждается, думая, что если её чувства не удалось пробудить какому-то одному мужчине, то это

сделает другой. Но чувства женщины всегда эквиваленты что ли мужчине, который их пробуждает.

И каждый конкретный мужчина способен пробудить лишь какую-то свою глубину чувств, чаще

всего такую, на которую способен сам, и может случиться, что женщине вообще может не

встретиться тот, кто перевернёт её полностью, до дна. Когда я вижу равнодушных женщин, то

понимаю, в чём им не повезло. Им не повезло лишь с какой-то единственной встречей. Так что

меня не обидит ничто, исходящее от тебя. Ничто, кроме этих пятнадцати минут. .

– Но ведь я предал тебя! Предал свою первую, самую чистую любовь.

– Это не предательство. Теперь я понимаю каждый твой шаг. Я была вместе с тобой во всех

твоих ошибках.

– А боль, которую я тебе причинил?

– Она-то и помогла мне полюбить тебя по-настоящему. Может, это неправильно, но я поняла,

что если ты несёшь другому только хорошее и приятное, никогда не причиняя боли, то любовь не

возникнет. К тому же, боль от тебя оправдана тем, что в нашем расставании и моей вины больше,

чем достаточно.

– Да просто мы с тобой очень разные…

– Разные? А ведь всё, что я сейчас слышу от тебя, с одной стороны кажется мне удивительным,

а с другой – уже моим. Мне не надо к этому привыкать. Всё новое, что ты сообщаешь, как будто не

приходит в меня, а открывается во мне уже как моё. Ты – это во многом я. Ты невероятно родной и

близкий мне человек. Но главное, чего я не понимала раньше, так это того, что ты мужчина Пути.

– Мужчина Пути? – удивляется Роман. – Не слишком ли громко для моей путаной жизни?

Мужчина Пути, путь которого не определён, – усмехается он внутрь себя.

– А это не твоя вина. Тебя запутало время. Сейчас было бы другое дело. Но Путь у тебя всё

равно есть. Путь поиска Пути труднее всего. Другие мужчины лишь плывут по жизни. Просто имеют

работу, ходят на неё и вечером возвращаются домой к борщу. Или задерживаются с друзьями

пивка попить. И это всё, на что они способны. Таких, как ты, немного. А женщин, может быть, и

вовсе нет. Да это и не для женщин. Дело женщины – Очаг. Очаг, к которому мужчина возвращается,

черпает новые силы и продолжает Путь. Мужчина, не имеющий Очага, далеко не уйдёт. Ведь

мужчина должен знать, что его тылы во всех отношениях надёжны, что у него есть дети – его

продолжение, причём продолжение общее, вместе с ней – с любимой женщиной. И осознание этой

561

основы пополняет его силы. А с точки зрения женщины, Очаг без мужчины Пути, не имеет смысла.

Глупо создавать Очаг для того, кто никуда не идет, кто всего лишь отрабатывает дни своей жизни и

провожает их пивом.

– Был у меня похожий разговор, был…, – задумчиво произносит Роман – Но она меня не

поняла.

– Поэтому главная задача женщины, – продолжает Голубика, – найти мужчину Пути. Не

догадываясь об этом раньше, я пыталась навязать тебе что-то своё, не совсем умное, и одумалась

лишь после твоего ухода. Я ведь всегда пыталась найти мужчину, достойного моей любви.

Именно так возвышенно и самонадеянно я это провозглашала. Я просто запуталась в чувствах. Я

видела, как ты красив и привлекателен, ловила взгляды женщин на тебя. Но ведь ты уже мой, уже

словно присвоенный. И я говорила себе: «Ну и пусть красив, ну и пусть хорош. А я вот такая, что

мне и этого мало». Глупая… Я не спешила отдать тебе всю свою любовь. А когда ты ушёл, для

меня будто небо разверзлось. Оказывается, наша встреча была по Судьбе, а я не успела, вроде

как не позволила себе в полную свою возможность полюбить. Близок локоть, да не укусишь. Если б

ты знал, как я хотела тогда тебя вернуть! Ну, ты помнишь, что я вытворяла… Все эти письма,

жалобы на завод… Стыдно… И Юрка не случайно так долго жил у твоих родителей. Я надеялась,

что пока он там, родители будут влиять на тебя. Я просто не знала, что придумать. Прости меня…

– Эх, Голубика, Голубика… Моя фарфоровая девочка…

– Я после твоего ухода все свои взгляды на мужчин и на жизнь перетряхнула. Мне и папа в этом

помог. Мы долго с ним всё обсуждали. Он объяснял мне, что такое мужчина. Обычно он говорил:

«Ну, вот смотри: Роман ушёл. А почему? Потому что были такие, такие и такие обстоятельства. А

как ещё мог тут поступить нормальный, сильный мужик? Думай сама…» И я думала. Я мысленно

смотрела на всё твоими глазами, видела со стороны себя, дуру, со всеми своими закидонами и

понимала, что другого выхода у тебя просто не оставалось. А если и был выход, так он не для

тебя, такого… Теперь-то я понимаю, что когда у нас настали трудные времена, мне надо было

просто дать тебе полную свободу и, довольствуясь малым, следовать за тобой всюду и во всём…

Возможно, про Мужчину Пути и про Очаг я сказала слишком пафосно, могу и проще. Всякой

женщине лень делать что-то по дому только для себя. Но когда она моет те же тарелки для другого

– в этом уже есть смысл. Женщина должна быть востребованной. Она нуждается в жертвенности,

она реализует себя ею. Только, конечно, если мужчина действительно достойный. А мужчина,

настоящий мужчина, имеющий важное дело, всегда нуждается в помощнице, которая для него, как

база как основа. Вот и всё. И всё так просто. Наверное, не все женщины согласились бы со мной,

но я – именно такая. И мне нужен Мужчина Пути. Ты ушёл от меня, потому что не мог принять всё

готовое. А ещё, конечно, потому, что посчитал недостойным мириться с моей холодностью. И это

по-мужски. Когда я поняла это, то стала уважать тебя ещё больше. Ведь другой на твоём месте

успокоился бы, терпел бы меня, струсил уходить. А ты ушёл. Мне же надо было выбрать совсем

иной образ жизни – понять тебя и всюду тянуться за тобой: скитаться по квартирам, уехать в

деревню, если бы это потребовалось. И всегда быть поддержкой. Мне следовало переносить всю

боль, которую ты мне причинишь, идти на любые испытания, которые дашь. Но быть с тобой. Это

трудно, но лишь тогда у меня было бы всё настоящим. Тогда и ты не был бы всю жизнь одинок. Я

была суждена тебе, а я устранилась от своего предназначения. Устранилась лишь потому, что не

смогла принять твоё сильное, принципиальное мужское начало. Какой же недалёкой я была!

Теперь-то я знаю, что если тебе повезло встретить сильного мужчину, то многое перестаёт иметь

смысл: достаток, квартира или машина или, например, разница в возрасте, как бывает у кого-то, а

также все другие разницы. А вот если мужчина так себе, ни рыба ни мясо, то там уж полный

простор поломаться, повыпендриваться, повыгадывать в том или другом…

– Но если бы ты стала следовать за мной, как нитка за иголкой, то сама эта ситуация не

унизила бы тебя?

– Служение настоящему мужчине не унижает, а возвышает. Но у меня такое было возможно

лишь с тобой. С мужчиной моей жизни. Нет, даже так – с единственным мужчиной моей жизни.

– Ты для меня снова, как когда-то давно – потрясающее открытие, – тихо говорит Роман. –

Когда-то, встретив тебя в троллейбусе, с этой трубкой от гардины, я обнаружил, что ты совсем не

та, какой помнилась с детства. Потом, когда ты принесла мне Юрку, я и вовсе был потрясён тем,

какой ты открылась. И вот сейчас ты снова другая.

– А на самом деле, – грустно признаётся Голубика, – я всегда была такая, как сейчас. Просто на

мне была маска неискренности, которую я считала защитой. И только боль, которую ты мне

причинил, сорвала её с меня. Так что, спасибо тебе за эту боль.

Роману вспоминается вдруг момент, когда в минуты казни своего Насмешника, он пошёл в дом

за водой и вдруг замедлившись стал смотреть в окно, на самом-то деле видя мысленным взглядом

чуть ли не весь мир. Смотрел он тогда и думал, что нет у него в мире ни одной дружественной

души… А она и тогда была и есть сейчас …

– Вот я и дождался, – грустно произносит он больше, кажется, сам для себя. – Я всю жизнь

ждал некую сверх женщину, способную приподняться над своей женской сутью для того, чтобы

562

принять и мужскую суть. Я и предполагать не мог, что эта женщина раньше была рядом со мной.

То, что я сейчас от тебя слышу, может говорить лишь та, которая и впрямь любит истинно. Однако

я должен повторить – для меня многое уже в прошлом.

– Но почему ты заранее хоронишь себя? В тридцать четыре-то года! Взгляни, что творится

сейчас вокруг, как меняется страна! Начинается что-то совсем новое! Сейчас ты легко найдёшь

себе любое применение. Подумаешь: нет ноги и глаза. Зато есть жизнь.

– Да, время сейчас наступает, кажется, интересное. Есть где развернуться. Лежал я как-то,

слушал радио и подумал, что я не дотянул до него совсем немного.

– Что значит – «не дотянул»? – снова изумляется Голубика. – А сейчас ты где?

– А ты думаешь, здесь? Я инвалид не столько физический, сколько духовный. Я перегоревший,

сломанный, как ты сказала. Всё, моя дорогая, я свою лезгинку уже оттанцевал…

– Но разве тебе уже ничего не хочется сделать? Ты сделал уже всё?

– Больше всего мне жаль, что я так и не вырубил фигуры всех волшебников, какие только есть.

Я хотел заселить ими целую детскую площадку, а может быть, и больше – ведь можно было бы

сделать целый дворец волшебников. Но, думаю, это сделает кто-нибудь другой…

– Рома, и всё-таки я, может быть, чем-то могу тебе помочь?

– Уже ничем. Спасибо тебе за всё. Ты приехала похоронить меня. Будем считать, что ты

выполнила свой долг. Успокойся и живи дальше. Только не думай, будто я рисуюсь – я и раньше не

был склонен к этому, а теперь – тем более.

– Как ты можешь быть таким жестоким?!

– Ты же знаешь – если требуется, то я могу быть любым. Ты моя женщина, как поняли мы это

сегодня, и поэтому сделаешь всё, как я прошу. Уезжай спокойно…

* * *

Чуть больше года спустя, в двадцатых числах июня, на подходе к полустанку Брусничный

случается авария – сходит под откос товарняк с порожними нефтеналивными цистернами.

Очевидно, что это событие было предначертано не для всех. До полустанка она дотянулась лишь

одной цистерной и лишь до одного крайнего дома – дома матери Романа. Люди были рады, что

при аварии всё обошлось малыми жертвами, ведь на полустанок мог обрушиться и весь состав.

Поэтому других погибших, кроме полубезумной женщины и её сына-инвалида, не оказалось.

Роман, предвидя что-то подобное, думал, что это будет только для него. Однако Жизнь, которой

виднее, решила это по-своему, прихватив и его мать.

Телеграмму для Голубики уже некому было отправить, но на её мысленном общении со своим

Романом, которое продолжается постоянно, это не отражается никак.

Утверждали, что потом, после аварии, целая неделя была ознаменована красивейшими

закатами с преобладанием облаков с оранжевыми подпалинами. Конечно, когда в книгах пишут о

том, что вот, мол, ушёл человек, и его проводила какая-нибудь рожь на обочине дороги, пенье птиц

или какие-то там закаты и облака, то это не более, чем поэтическая выдумка. Ну что, скажите,

природе до смерти кого-то одного из людей? Да, пожалуй, так оно и есть… Возможно, и наши

закаты с преобладанием облаков с оранжевыми подпалинами оказались простой случайностью,

но, возможно и так, что мечта Романа Мерцалова обратиться в красивые облака стала

реальностью… Ночью же, на третий день после происшествия, был такой сочный, многоструйный

ливень, от которого Роман был бы просто счастлив… Никогда наша душа не бывает такой чистой и

одинокой, как во время ночных очистительных ливней.

Ушёл волшебник – не первый и не последний на этой Земле. Конечно же, он был волшебником,

потому что кем бы ни был он на самом деле, как бы не жил, но он мечтал стать волшебником. Ведь

мечта – это та же реальность, та же жизнь, только жизнь чуть-чуть невоплощённая… *17

Примечания

*1

Однажды, ещё в начале перестройки одна молодая женщина, дочь моего хорошего знакомого

пожаловалась:

– Не знаю, чем мне заняться. Хотелось бы зарабатывать больше, да не знаю как.

– А какое твоё любимое занятие? – спросил я.

– Мыть окна. Бывает так, что если у кого-то в гостях я вижу грязные окна, то предлагаю:

«Давайте, помою».

– Так это же здорово! – воскликнул я. – Чего тут думать?! Подбери людей, зарегистрируй фирму

и занимайся любимым делом на здоровье. Сейчас появляется всё больше богатых людей,

которым просто лень мыть свои окна.

– А как было у тебя? – спросила она. – Ты всегда знал, что тебе нужно?

563

– Всегда.

Я ответил очень уверенно, потому что это правда. В этом смысле мне повезло так же, как и

моему герою Роману Мерцалову. Я почти никогда не мучился выбором, у меня всегда находилось

какое-нибудь дело, которое нравилось.

Приятно, когда твои герои молоды и знают, как им поступать. Живя вместе с ними, ты и сам как-

то по-новому, куда ярче ощущаешь хотя бы тот же запах гуталина на солдатских ботинках, куда

отчётливей слышишь перестук вагонных колёс. Ведь чем больше ты обгонять по возрасту своих

героев, тем больше сомнений: а, может быть, в молодости это было не так? Может быть, чего-то из

того что было, я уже не помню или понимаю не так?

Вспоминается поучительный случай, произошедший со мной, когда я написал свой первый

роман. Рукопись эта вызвала некоторый резонанс среди нашей читинской пишущей братии. На

творческом семинаре, где была представлена моя работа, присутствовал патриарх забайкальской

литературы Василий Иванович Балябин. До семинара я говорил с писателем Александром

Латкиным, который был замечателен тем, что никто из читинских писателей ему не нравился. И об

этом предстоящем событии он тоже отозвался с усмешкой.

– Я даже знаю, что там будет, – уверенно заявил он. – Балябин обязательно скажет: «Ну что ж,

товарищи, я это, конечно, не читал, но я скажу».

– Как же он может что-то сказать, если не читал? – удивился я.

– А вот так и будет – увидишь.

И вот семинар. Отзывы о романе были неплохие, а то и хвалебные. А я всё наблюдал за

Балябиным – патриарх, как ни как. И видел, что чем лучше говорили о моей работе, тем мрачнее

он становился. Наконец, слово дали ему.

– Ну что ж, товарищи, – сказал он, – роман-то я, конечно, не читал, но я скажу…

Я взглянул на Латкина – тот сидел, давясь от смеха.

– А вот давайте-ка, посмотрим, что он тут пишет, – несколько даже угрожающе произнёс между

тем Балябин.

С этими словами он открыл рукопись, состоящую из объёмной стопки машинописных страниц, и

начал тихо, я бы сказал, вдумчиво читать. Прочитал один листок, прочитал другой. Он патриарх,

ему всё можно. Я смотрел на окружающих: слушали внимательно. Интересно и мне: чего ж не

послушать написанное тобой в исполнении самого Балябина? А он, кажется, и сам уже немного

увлёкся. Наконец, остановился, снял очки и укоризненно произнёс:

– Ну вот, видите? А вы говорили…

И всё. На этом его выступление закончилось. Однако что именно должны были тут понять

слушатели, осталось не понятым. У него и уточнять не стали. Балябин имел обыкновение

выступать долго и все были рады уже тому, что его выступление закончилось. Чуть позже кто-то из

писателей начал обсуждать начальный фрагмент романа, где мой молодой герой, мальчишка,

мечтая научиться летать, прыгал с табуретки и пытался задержаться в воздухе. И в этом месте

Балябин снова вскинул голову.

– Ну вот, видите, – сказал он. – Какая это глупость! Как можно прыгать с табуретки и надеяться,

что полетишь?

Ему и тут не стали благоразумно возражать. Я же едва не взорвался со своим тогдашним

пылом. Да что ж тут не понятного?! Ведь это же мальчишка! (Роман и назывался-то «Молодой

Бояркин»!) Но я, слава Богу, сдержался. Меня остановило одно, внезапно сделанное открытие.

Василию Ивановичу были не понятна глупая попытка мальчишки летать лишь потому, что ему-то к

тому времени исполнилось уже восемьдесят лет. Хотя, возможно, когда Балябин сам был

мальчишкой то и он прыгал с табуретки или делал что-то такое же глупое. Но он всё это просто-

напросто забыл!

Да что Балябин… По прошествии двух десятков лет, пока писался новый роман, я и в себе

начал обнаруживать нечто похожее. Подошёл однажды к окну и вижу, как на детской площадке с

множеством всяких сооружений тренируются трое подростков, пытаясь преодолевать снаряды с

прыжками и разными ловкими выкрутасами. Я даже залюбовался ими. Подумал, что будь я сейчас

в их возрасте, то обязательно оказался бы на этой площадке. Сейчас это вроде какого-то уличного

спорта, а вот раньше почему-то не додумывались до такого. И вдруг вспомнил! Ну почему же не

додумывались-то!? Да ведь я и сам, отправившись в детстве во дворы, воротами старался не

пользовался. Перемахивал и один забор и другой. Причём, мне нравилось делать это легко и лихо.

А ещё, кстати, вспомнилось более позднее. Ведь в детстве я никогда не ходил шагом. Моя бабушка

жила через огород, и я часто бегал к ней. Именно бегал. Тогда я даже удивлялся: почему это

взрослые ходят, если бегать быстрее? Зато уж я-то мчась вдоль картофельных рядов, то тарахтел,

как мотоцикл, изображая переключение скоростей, а рукой вкручивал газ, или несясь вскачь с

лошадиным ржанием, подстёгивал себя какими-нибудь прутиком или ремешком…

Какая это страшная вещь – старость! Она страшна тем, что ты забываешь собственную жизнь,

свои самые живые, самые свежие ощущения. Наверное, для того, чтобы сохранять молодость,

надо не забывать впечатлений молодости. Ведь приятней-то всего жить, когда ты молод!

564

*2

В детстве, особенно если ты ещё не учишься в школе, тебе всё равно понедельник сегодня или

воскресенье. Не важны и даты. Календарь для тебя – это лишь толстая, неудобная книжка,

вставленная в железную скобку со страничками на которых нарисованы портреты разных

знаменитых людей. Но вот просыпаюсь я в одно обычное утро, и мама вдруг сообщает мне, что

сегодняшний день у меня особенный. В этот день я родился, то есть, явился на этот интересный

белый свет. Во, как интересно! Ещё вчера я даже не догадывался, что я вообще когда-то родился.

Ну, не задумывался, да и всё.

– А загляни-ка под подушку, – предлагает мама, – посмотри что зайчик тебе принёс…

Не понимая про какого такого зайчика говорит мама, я засовываю руку под подушку и

обнаруживаю там книжку! Автора книжки я не помню, помню только, что она рассказывала о

героическом спасении челюскинцев. А наверху было написано «Мои первые книжки». Впрочем, в

тот момент я читать ещё не умел, эту надпись я прочитал позже, а когда прочитал то никак не мог

взять в толк, почему писатель сообщает, что это его первые книжки? Нам-то какое дело до этого?

Однако подарок «зайчика» показался мне удивительным! У нас в комнате на этажерке хранилось

несколько затасканных книг, но все они были взрослые, без картинок. Но тут-то совсем другое

дело! Конечно же, я был так счастлив, что мне тут же захотелось научиться читать. А пока я видел

на страницах сильных, храбрых людей, льдины, самолёты на лыжах, корабль. Моему восторгу не

было предела!

На следующий год я учился уже в первом классе и заранее знал, когда у меня будет такой

замечательный день, как день рождения. Я помнил об этом, конечно же, лишь потому, что снова

ожидал «зайчика». И вот, едва дождавшись этого радостного утра, я заглядываю под подушку но,

увы, ничего там не нахожу. Почему-то в этом году «зайчик» меня уже не поздравлял, он уже,

видимо, был не так рад моему рождению. Я мог бы, конечно, и обидеться, да только на кого

обижаться? Кто он этот загадочный «зайчик»?

Когда я учился во втором классе, я тоже заглянул под подушку. И снова ничего там не нашёл. И

потом каждый год, до тех пор, пока не повзрослел и окончательно не разочаровался в этом

дурацком «зайчике», я заглядывал под подушку и ничего там не находил. Меня больше не

поздравляли и ничего не дарили. Каждый новый день рождения начинался для меня с огорчения и

разочарования. Все мои подарки на день рождения так и ограничились той единственной книжкой

про героических челюскинцев.

Но почему же мне больше ничего не дарили? Да потому что у нас это не было принято. А уж что

касается той первой книжки ( моей первой книжки, как оказалось), так это было нечто вроде

случайности, которая сбила меня с толку на всё время всего моего детства.

И потом, когда меня во взрослой жизни спрашивали: «Что ты хотел бы получить в подарок?» я

обычно отвечал: «Не беспокойтесь, мне ничего не надо. Я к подаркам не привык. Не избалован». И

это правда. Более того, я и радоваться-то подаркам по-настоящему не научился, до сих пор

принимая их с некоторой неловкостью. Культура принятия подарков, если можно так сказать, у

меня оказалась не выработанной. И никого винить в этом не стоит. Подарки не были приняты и у

родителей. Бывало, скажут мне, что у бабушки сегодня день рождения, я бегу к ней.

– Бабушка, с днём рождения тебя!

– Ой, так сегодня что ли?! Ну, и ладно…

И всё. Бабушка принимала моё поздравление спокойно. Ну родилась, да и родилась… Не

велика важность… Я уж не говорю о том, что точную дату своего дня рождения она не знала, дата

была определена приблизительно. И с её семерыми детьми вышло так же. По документам

выходит, например, что моя тётя Валентина родилась через четыре месяца после мамы. Эта

несуразица тоже возникла оттого, что никто вовремя не догадался запомнить точную дату

рождения сестёр, а когда потребовались документы, записали наугад. Жена дяди Аполлона,

старшего брата моей мамы, поступила ещё любопытней. Дядя Аполлон старше тёти Шуры на

несколько лет, и она решила документально его омолодить. Работая в сельском совете, сделала

мужу небывалый подарок – поправила где надо дату его рождения на два года, так что пенсию

дядя Аполлон зарабатывал потом ещё два лишних года…

Самый большой подарок я получил не ко дню рождения. Это произошло, когда я был уже

девятиклассником. В школе классом старше учился Пашка Баранов. Пашка один во всём селе

щеголял в коричневом пальто, в то время как все остальные пацаны носили ватные телогрейки. У

меня сохранилась фотография сельской детворы на которой все в кирзовых сапогах, в чёрных

штанах, чёрных шапках и телогрейках – зона, да и только. Только детская какая-то… А вот Пашка

был при коричневом пальто. И откуда только оно у него взялось? Я в своих фантазиях далеко не

ушёл – мне тоже мечталось заиметь коричневое пальто. Почему не синее или какое-то ещё?

Потому что другой-то цвет и в голову не приходил. Другой цвет был бы уже перебором. Коричневое

по сравнению с чёрнотой телогреек – уже и без того немалая дерзость. Родителям я намекал на

565

это пальто постоянно, но они будто не слышали, не смотря на то, что во время летних каникул я

едва не с четвёртого класса работал в колхозе, и уж на пальто-то, конечно, заработал.

И вот как-то весной мой отец поехал в райцентр, в город Балей и (ну прямо, как в сказке про

аленький цветочек) спросил меня: чего тебе там купить? А чего тут спрашивать? Конечно же,

коричневое пальто… Сказал я ему об этом уже просто так, без особой надежды: когда они меня

слушали?

Отец приехал вечером. Когда я пришёл из школы (с секции по баскетболу), помню, как обычно

мокрый и взмыленный (какой душ в деревенской школе?), отец сидел на кухне, рассказывая маме

о своей поездке. И по такому случаю, кажется, был чуть-чуть навеселе.

– Сашка, а ты ведь вроде просил меня что-то купить? – будто только теперь вспомнив, спросил

он. – Ты чего просил-то, а?

– Пальто, – ответил я, махнув рукой, ну, чего издеваться надо мной лишний раз?

– А какое пальто-то? – спросил отец.

– Да коричневое, конечно, какое же ещё…

– Правда что ли? Так оно мне вроде коричневое и попалось. Вон пойди-ка, погляди.

Отец кивнул на занавеску, за которой была наша так называемая спальная. Я смотрел на эту

занавеску и не мог поверить: неужели там на кровати лежит сейчас моё коричневое пальто? Я

этому и верил и не верил. Отдёргиваю занавеску. Ёлы-палы! Пальто! Новое, пахнущее городским

магазином. И именно коричневое! Я уж не помню по размеру оно мне было или нет, главное,

малыом пальто не оказалось. Остальное же никакого значения не имело. И я его надел… Ну, что тут

скажешь? Когда ты после унылой рабочей телогрейки надеваешь, нечто отличное от неё, то это

уже что-то! Ты в такой момент не пальто на себя надеваешь, а целый новый мир.

Ох уж, и пощеголял я потом в этой обнове! А ведь некоторые люди ещё и сейчас говорят, будто

счастья на белом свете нет. Да как же нет-то?! Вот если бы они попробовали надеть то моё

волшебное коричневое пальто, то никогда бы уже не сомневались в существовании счастья…

*3

Уж в чём явное преимущество автора перед читателями, так это в том, что он имеет

возможность общаться с героями книги и вне рамок повествования. Иногда автор приглашает героя

к общению, но случается и так, что герой сам врывается к нему. Понятно, что в этом месте

повествования мне со своим героем лучше было не сталкиваться. Что хорошего мог услышать я от

него тут? Да только куда ж денешься от того, кто постоянно рядом?

– Ну, ты и удружил, – недовольно бурчал Роман в этот раз, – надо ж было так опозорить меня!

Мало тебе эпизода с Элиной, так ты ещё и такую гадость придумал…

– А что, мой друг, ты считаешь, что в жизни, которую ты ведёшь, должны быть одни сплошные

удовольствия?

– Ну всё, всё! – замахал он руками. – Хватит уже, хватит! Больше ни слова! Мне всё понятно и

так. Всё, я пошёл…

Хорошо, что этот разговор оказался коротким.

Для чего, спрашивается, пишу я эти примечания? Вообще, исходя из первоначального замысла,

роман предполагал более сложное строение с открытыми авторскими вставками, которые я хотел

назвать предглавами, межглавами и подглавами. Мне казалось их необходимость состояла вот в

чём.

В моём родном селе Ундино-Поселье, что находится в Балейском районе Забайкальского края,

течёт река Унда. Отсюда и название села, которое поначалу называлось Поселение на реке Унда.

А на Унде, почти уже перед самым вливанием её в Онон, есть большой остров, заросший

черёмухой, который называется «Меж Унды», то есть, посредине Унды. В детстве я слышал это

название, как «Мешунды», не вдумываясь в смысл названия. Мы говорили: «Поедем в Мешунды»

или «Косили мы нынче сено в Мешундах…»

Думаю, что любое литературное произведение похоже на реку, имеющую по руслу различную

глубину. Автор то «заглубляет» читателя в жизнь героев, то поднимает к собственной авторской

позиции. И эта его позиция похожа на своеобразную мель реки. Пожалуй, ни один пишущий не

минует в своём повествовании этих авторских мелей, от чего его произведение лишь выигрывает,

поскольку река красива не только полноводьем, но и шумливыми перекатами. Судя по всему,

глубиной произведения можно считать и художественность повествования, которая вправе

несколько отступать, когда у автора есть необходимость напрямую высказать свои мысли или

позицию. Я же решил пойти ещё дальше, превратив эти авторские мели, в своеобразные острова,

которые назывались бы у меня, «межглавами» (Мешунды), «предглавами», «подглавами».

Подобные вставки в произведение имеют право на существование уже потому, что в нашей жизни

есть факты, которые писатель просто не имеет права переплавлять в литературу. Он обязан лишь

максимально правдиво, почти документально поведать о них. Почему бы читателю, плывущему по

реке повествования, не давать возможность выходить на эти авторские острова, чтобы он мог

передохнуть и взглянуть на течение со стороны, получая дополнительный угол зрения? Ведь читая

566

книгу, он порой невольно останавливается и сам, вспоминая что-то, создаёт, таким образом, в

русле этой реки острова собственного опыта. Более того, можно сказать, что чем больше личных

островов создаст читатель на реке того или иного произведения, тем ценней для него эта книга.

Так что уж авторские-то острова тут вполне законны…

На эти вставки можно взглянуть и по-другому. Не очень хорошо, когда произведение плоское,

без теней. Объём, тень, воздух в книге обязательны, ведь жизнь именно такова. Но ещё

интересней, если своеобразная тень есть и у всего произведения в целом. В данном случае, тенью

основного текста романа как раз и могут служить мои биографические вкрапления.

Так было задумано мной вначале, однако постепенно в ходе работы, пришло решение

исключить «личные» отступления из главного русла романа, но оставить их в примечаниях,

предоставив читателю возможность выбора либо отвлекаться на них, заглядывая в конец книги,

либо плыть без всяких остановок…

*4

Было у меня однажды выступление по национальному вопросу, похожее на мини-лекцию Ивана

Степановича, на партийном собрании совхоза «50 лет СССР» в селе Боржигантай, тогда ещё

Читинской области. В те годы я заочно учился в литературном институте имени Горького, где

преподавалась такая неуклюжая дисциплина, как «История партии». Однако изучая этот объёмный

и нудный предмет, я почему-то пришёл к выводам, которые оказались совершенно

противоположны тем истинам, что желал внушить нам наш чрезвычайно серьёзный

преподаватель, по слухам бывший консул в Соединённых Штатах. И эти свои выводы, в частности

прогноз, что Советский Союз в скором времени обречён на развал, я изложил в контрольной

работе. Конечно же, тогда мне крупно повезло в том, что проверял мою контрольную не бывший

дипломат, а другой, менее радикальный преподаватель. И, как мне показалось, эта работа

озадачила его. А поскольку в литературном институте было принято писать резюме на

контрольные работы, то отзыв преподавателя состоял из совета не умничать, а лучше ещё глубже

и внимательней изучить работы В.И.Ленина. А куда же глубже, если я и без того дошёл до развала

страны? Как правильно истолковать рекомендацию преподавателя я тогда так и не понял, потому

что, не смотря на резкость отзыва, работа была оценена на четвёрку. Теперь-то я понимаю, что

моя контрольная заслуживала и пятёрки, но преподаватель не мог поставить «отлично» хотя бы из

соображений собственной безопасности.

Помню, моей работой заинтересовался кое-кто из сокурсников, её уносили, чтобы переснять. Я

же, признаться, сделав эти выводы, и сам не был уверен в их правильности. Но потом вдруг

многое стало сбываться. И поначалу я даже гордился этим: «Ну вот, видите, видите, я же говорил».

Однако чем дальше заходил процесс разрушения страны, чем больше становилось жертв и

неприятностей, тем меньше высовывался я со своим «я», потому что это походило уже на какое-то

карканье. Ну, говорил, да и говорил. Мало ли кто о чём тогда говорил…

Но это было после, а во время написания контрольной я жил ещё в совхозе.

И вот однажды на партийном собрании, кажется, совсем даже и не к месту, я прочёл целую

лекцию по национальному вопросу. Зал слушал меня так, будто в зале не было никого. Закончив

выступление, я вернулся на место.

– Ну что ж, товарищи, – сказал парторг, будто подводя итог, – а как у нас дела с кормами на

отарах и молочно-товарных фермах?

На мою лекцию никто никак не среагировал. Все сделали вид, что в зале меня попросту нет. В

мою сторону даже не смотрели. Осторожность была даже во взглядах глаз. Хотя шли уже

восьмидесятые годы.

Через неделю после партсобрания в дверь моего дома постучался незнакомец. Подтянутый,

серьёзный, с выражением значительности на лице. По-городскому вежливый, со сдержанным, но

представительным брюшком. Не называя себя, нежданный гость сообщил, что хочет просто

побеседовать со мной. По всей манере поведения, по жестам было очевидно, что человек это не

гражданский. Да и вопросы его прямо касались темы моего, казалось бы, никем не замеченного

выступления. Я не стал скрываться и юлить. Лекцию, прочитанную в клубе, я даже более

развёрнуто повторил и для него. Теперь моя «аудитория» состояла лишь из одного слушателя,

притом слушателя, особенного, но по ходу лекции мне стало понятно, что я владею и этой

«аудиторией». Строгий гость слушал меня очень внимательно, задавал уточняющие вопросы. И

чем дальше углублялся я в тему, тем больше убеждался, что ему это интересно уж просто «по-

человечески». Конечно, сам факт, что меня проверяют, не мог не раздражать. Спросил он меня,

конечно, и об источниках информации на основании которой я делаю такие выводы. Уж не

наслушался ли я каких-нибудь вражеских голосов по радио? «А зачем тут какие-то голоса? –

удивился я. – Вот они источники, – я показал стопку учебников по истории партии и книг с работами

Ленина, – надо лишь свежо и непредвзято взглянуть на них». Честно излагая свои взгляды, прямо

отвечая на вопросы строгого гостя, я не знал, что может последовать дальше. Ведь должен же

какой-то вывод сделать и он…

567

Однако никакого вывода не последовало, никакого резюме, как в институте, он мне не написал

и даже ничего не ответил. А просто попрощался (не помню, пожал руку или всё обошлось так) и

направился к двери.

– Вы хотя бы сказали какое у вас звание, – попросил я, кажется, лишь для того, чтобы показать

ему свою догадливость.

– Подполковник, – просто ответил он, оглянувшись.

– Это хорошее звание, – слегка усмехнувшись, ответил я. – Я польщён оказанной честью.

Желаю вам и полковником стать…

Как только человек вышел на крыльцо, тут же откуда-то со стороны подкатил чистый,

отдраенный УАЗик. Гость мой сел и уехал. И снова я не знал чего ожидать. Встречу ли я этого гостя

когда-нибудь снова? Но время шло и я забыл даже его лицо.

И встретил. И опять же совершенно неожиданно.

Уже в новом тысячелетии мы с группой писателей ездили в Приаргунск на литературный

праздник района. Сидели на сцене, произносили свои речи, отвечали на вопросы. Потом начался

концерт местной самодеятельности, и кто-то из писателей остался на краю сцены, кто-то сошёл в

зал, если можно так назвать скамейки, расставленные прямо на площади. Я отошёл в сторонку,

чтобы сфотографировать сцену, и тут ко мне подошёл мужчина в возрасте. Поздоровался, подав

руку, как знакомый.

– Не узнаёте? – спросил он.

– Не узнаю.

– А помните, в Боржигантае мы беседовали с вами о национальном вопросе? Вы ещё пожелали

мне, чтобы я стал полковником…

– И вы им стали?

– Нет, знаете ли, не получилось…

Наверное, это был он. Именно он и должен был быть, но я совсем не помнил его. Поверил на

слово, не мучая память. Оказывается подполковник уже давно на пенсии, живёт здесь, в

Приаргунске.

– Я сегодня кабанчика зарезал, – неловко улыбнувшись, сообщил он, – может быть, зайдёте,

посидим, поговорим, выпьем немного.

– Спасибо за приглашение, но мне некогда, – отказался я.

Какие чувства были у меня при этом? Во мне невольно ворохнулось ощущение внутреннего

дискомфорта, которое было и много лет назад. Подполковника в отставке мой отказ, кажется, не

обидел, но я простившись с ним холодно и с некоторой неприязнью, был, пожалуй, не прав. Ведь

мне следовало бы «спасибо» ему сказать за то, что когда-то он молча выслушал мою лекцию и,

видимо, не написал куда положено отрицательного отзыва или резюме. И, возможно, из-за этого не

получил полковника…

*5

Как трудно бывает нам порой переломить себя. На что мы только не идём, чтобы остаться при

своём мнении, чтобы сохранить свою позицию или обиду.

Моя тётка по матери – тётя Валя живёт на станции Макковеево в сорока минутах езды от Читы.

Замужем была два раза. Со вторым мужем Василием разошлась так, что он тут же на территории

одной усадьбы построил себе (не без помощи тёти Вали) другой дом и отселился в него. Василий

чем-то очень сильно обидел тётю Валю, и жить с ним под одной крышей она не захотела.

Однажды зимой, когда им обоим шёл уже седьмой десяток лет, Василий серьёзно заболел. Тётя

Валя видела, как её бывший муж ходил в больницу и как, возвращаясь оттуда, покачивался от

слабости. То, что ему плохо, видела вся улица. Тётя Валя проследила, как Василий вошёл в дом, и

стала ждать, когда задымит труба его печи, потому что на улице как раз стояли самые лютые

морозы. К вечеру печка не затопилась. Тётя Валя пошла к соседу через дорогу и в разговоре

намекнула, что хорошо бы, мол, сходить и посмотреть что там с соседом (так она «официально»

звала теперь Василия). Прямо попросить не могла, не хватило духа. Вернулась домой и стала

наблюдать теперь ещё и за соседом. Но тот почему-то никуда не пошёл. Идти и намекать ему ещё

раз или попросить прямо значило для тёти Вали показать, что бывший муж всё ещё что-то значит

для неё. Весь вечер душа её маялась. Ночью тётя Валя почти не спала. Печка Василия не

затопилась и утром. Глядя на кирпичную трубу, словно встывшую в утренний туманный

сорокаградусный воздух, тётя Валя уже всё поняла. Сходила к другим соседям, попросив теперь

уже открыто: «Сходите, посмотрите». Почему-то не пошли и те…

Страшно представить, но так прошло ещё два дня. И тогда тётя Валя уже уверенно вызвала

милицию. Милиция приехала, и тётя Валя видела в окно, как Василия голого (почему голого – не

понятно) на носилках забросили (так выразилась она сама) в машину. Её просили прийти в

качестве понятой, но она отказалась. Ответила: «Ещё скажут, что украла чего-нибудь…»

568

Василию выкопали могилу на станции, но дети от первого брака решили похоронить его в Чите.

И увезли. А могила осталась открытой. Люди ходили потом мимо, кивая: «Это Васькина могила».

Но после пригодилась и она – зарыли в ней какого-то бездомного бедолагу.

Что тут сказать, что добавить? Тут и комментарии не нужны. Это могло бы быть темой другого

романа или повести. Сюжет с тётей Валей чем-то похож на сюжет рассказа Валентина Распутина

«Василий и Василиса». Моё реальное повествование могло бы называться «Василий и

Валентина», и по-моему, оно куда резче и трагичней, чем у Распутина.

*6

Почему отношения между людьми очень редко бывают определившимися до конца? Почему

многие из нас то и дело меняют друзей, жён, мужей? Живёт мужчина с одной женщиной, а ему

нравится другая. Спрашивается: ну, почему бы ему не любить именно ту, что рядом? Ведь это же, в

конце концов, и удобней, и правильней и справедливей… Так нет же, гонит его что-то дальше…

Любуешься иногда: надо же, как счастлива эта пара! Вот вам пример: можно, оказывается, жить

хорошо и дружно. Однако проходит совсем немного времени и вдруг выясняется, что люди эти хоть

и живут вместе, да уже далеко не так дружно. А потом, глядишь, и вовсе разбежались. Только и

остаётся удивиться: да когда ж успели они пройти путь от страстной привязанности до полной

неприязни или безразличия? Сплошь и рядом такое… Всё что течёт и изменяется, в первую

очередь изменяется именно в отношениях, в этом самом главном для нас. Рыба любит, где глубже,

а человек, где лучше. Человека постоянно тянет в лучшую выгоду, в комфорт, в лучшие условия и,

конечно же, в лучшие отношения. Казалось бы, всех причин, по которым один человек уходит к

другому столько, что их не сосчитать, а на деле причина-пружина тут одна. Всё это брожение

происходит по амбициям Души. Живёт человек вроде бы стабильно и благополучно, а Душе его

тесно. Живёт с одним, а Душа потянулась к другому. Вот это-то её влечение, как нечто

неугомонное, действующее изнутри с постоянным, упорным усилием, незаметно кривит или,

напротив, правит ситуацию, принуждая человека к тем или иным жизненным перестановкам. И не

важно правильна иная перестановка или неправильна, здраво это или не здраво. Неугомонная

Душа готова весь мир перевернуть, все твои представления о мире поставить вверх ногами, а своё

желание осуществить. Наблюдаешь, бывает, за человеком и диву даёшься: да в какую же это

нелепицу-то, несуразицу и глупость его несёт! А что тут поделаешь? Такова амбиция его Души,

которая кажется человеку самой правильной из всех возможных.

Постоянство изменений – это закон жизни, но изменять свою жизнь по законам и стремлениям

Души способен лишь человек. Само по себе это обстоятельство плохим не назовёшь. Лишь бы

Душа досталась путная. А вот непутёвая-то помаоет и помучит…

*7

Однажды зимой восемьдесят третьего года я ехал в Читу на автобусе через станцию Дарасун.

На окраине станции на остановке в автобус суетливо вскочил молодой мужчина. Оказавшись в

салоне, тут же склонился к водителю и затеял с ним какие-то переговоры. Водитель, долго с чем-то

не соглашался. Пассажиры не слышали слов мужчины, зато видели, что говорит он, молитвенно

сложив руки на груди. Видимо, это-то и сработало. Автобус, в конце концов, неожиданно свернул с

привычной трассы и поехал куда-то вглубь посёлка. Остановился около больницы. Мужчина,

выскочив из автобуса, быстро побежал к дверям.

– Ему надо жену с ребёнком забрать, – пояснил, наконец, водитель, повернувшись к

пассажирам, – подождём немного.

Против этого не стали возражать даже те, кто по каким-то причинам спешили. Ждать пришлось

минут пятнадцать. Видимо, у мужчины что-то там не срасталось, хотя, конечно же, всё это дело

было спланировано им заранее.

Но вот он и его жена появились.

– Вы уж простите, что мы задерживаем вас, – сказал мужчина, поднимаясь в автобус с грудным

ребёнком в одеяльце, – они отпускать не хотели. Но как тут оставаться?! Четырёх я уже похоронил.

И пятого хоронить не хочу. Тут просто не врачи, а коновалы!

Мужчина был молодой, здоровый, но раздражённый и в то же время до последней степени

виноватый перед пассажирами. Его жена выглядела совершенно измученной. У неё были тонкие

ноги, тонкие пальцы, на одном из которых свободно болталось обручальное кольцо. Под глазами

серые круги. Автобус резко и поспешно дёрнулся с места, и она не удержавшись, завалилась в

проходе. Сидела потом, и не хотела вставать, вяло отмахнувшись от руки какого-то мужчины,

предложившего ей помощь. Немного посидев и отдышавшись, поднялась сама. Взяв ребёнка у

мужа, женщина села на свободное сиденье позади него. Ребёнок дышал с каким-то тонким

птичьим свистом, задыхаясь. И души всех пассажиров автобуса оказались похожими на бусинки,

прошитыми единой сквозной ниткой этого свиста. Никто уже не мог ни о чём говорить и даже

просто дремать. Отец поминутно оглядывался на ребёнка с каким-то перекошенным жалостливым

выражением на лице. Мать же не видела никого, кроме своего крохи. Всю дорогу она как-то

569

странно помогала ему дышать: то, чуть откидывая одеяльце с лица, то, снова прикрывая, видимо,

для того, чтобы он дышал тёплым воздухом. И от этой её непрестанной заботы создавалось

впечатление, будто женщина держала в руках саму нить дыхания младенца. Сколько же времени

она уже просидела вот так? Ведь кажется, что именно она-то, зависнув над ребёнком без всякого

сна, и не позволяла окончиться его жизни. Сколько же сил и напряжения требовалось ей для этого!

А ведь у них уже умерло четыре ребёнка! И всем они давали имена, надеясь, что каждый из них

будет жить, а потом хоронили в маленьких гробиках! Казалось бы, пора уже вообще потерять все

силы, надежду и веру, махнув рукой на мысль о детях. Но человек, как видно, не может или даже

не способен терять веру, если она есть…

Интересно было бы знать – жив ли тот ребёнок? Каким человеком он стал, если жив? Но как-то

боязно об этом узнавать…

*8

Люди уходят из жизни по-разному. Одни естественно и просто, другие – так, что нелепей не

придумать. Граница со смертью всюду рядом. В Омском профтехучилище, где я когда-то учился,

был очень строгий директор. Он был из бывших военных. Волевой, интеллигентный, не пьющий.

Вернувшись из армии, я встретился с ребятами, с которыми вместе учился, и узнал от них

поразительную историю смерти этого человека.

Он погиб дома. Однажды вечером, приняв душ и вытираясь в ванной, директор поскользнулся

на мокром полу и упал вместе с большой бутылью, которая стояла там, и которую он сбил локтём.

Бутыль обогнала его в падении лишь на какую-то долю секунды. От удара о кафельный пол от неё

осталось дно с острыми зазубренными краями, и директор упал спиной на него. Жена в это время

накрывала на стол, делая бутерброды к чаю. Их дети: девочка и мальчик были уложены спать, и

жена с уютом в душе ожидала, когда муж выйдет в своём мягком халате для их позднего ужина.

Она слышала, как муж выключил воду и, видимо, уже вытираясь, начал что-то напевать. Она

пошла предупредить, чтобы он не шумел – можно разбудить детей, и открыла дверь как раз в тот

момент, когда муж рухнул на пол. Его не стало сразу и без всякой надежды – это было видно по

мгновенно застывшим глазам. Что, кому сделал этот человек, что его так срочно и внезапно

увлекло или вызвало в небытие?

Василий Макарович Шукшин утверждал, что о человеке надо знать три вещи: как он родился,

как женился, и как умер. Так вот самое большое разнообразие наблюдается, пожалуй, в последнем

пункте. Только какое же знание даёт о человеке его смерть? Ну вот хотя бы в случае с

директором?

В день, когда мы с сестрой хоронили маму на станции Маккавеево, где уже покоятся наши

бабушка и прабабушка, муж сестры Володя вспомнил, что тут же недалеко похоронены и какие-то

его родственники. После простой и краткой церемонии наших похорон на зимнем пронизывающем

ветру мы отправились навестить могилы всех хотя бы немного знакомых людей в обществе

которых будет теперь находиться и наша мама. Подошли и к месту погребения этих далёких

родственников. Отец и сын были похоронены рядом. И тут Володя рассказал их историю.

Отец попивая, подрабатывал тем, что грузил лес автокраном. Калымили они как-то ночью. Отец

на кране, а сын (ему было восемнадцать лет) помогал, как стропальщик. Отец, как обычно работая

«под мухой», положил стрелу крана на провод высокого напряжения, а сын внизу взялся за крюк. И

его убило. То есть, убил-то его, по сути, пьяный отец: я тебя породил, я тебя и пропью. Отец

пережил сына лишь на два года – окончательно спился и умер.

Говорят: зачатие и рождение человека – есть великая тайна и загадка. Почему рождается тот

или иной человек, для чего предназначен? Всё это известно лишь там, откуда человек приходит,

откуда посылается в этот мир. Но, пожалуй, и смерть, как убеждаемся мы, не меньшая тайна, с

которой уходят уже туда. И нам она тоже неизвестна, потому что её, видимо, знают тоже лишь

там.

Но мы-то всё равно хотели бы что-нибудь понять. Только что поймёшь здравым рассудком в

этой последней истории с отцом и сыном? Почему умер отец – более или менее ясно: сам к этому

шёл. А сын? Тут-то и загадка… Тут и кивок в сторону какого-нибудь высшего, потустороннего

смысла не утешает…

*9

Интересен был советский дефицит: все эти машины, мотоциклы, право купить которые

предоставлялось передовикам производства.

Позже мы узнали, что генсек товарищ Леонид Ильич Брежнев любил гонять на автомобилях.

Только не на Жигулях или Москвичах, конечно. У него был целый парк иномарок, подаренных

главами различных государств. Мы такие машины увидели только в новое время. Глупо было

думать, что, ощущая под собой эти мощные, красивые и удобные автомобили, Брежнев не

сравнивал невольно социалистический строй с его Жигулями и капиталистический с Фордами и

прочими марками. Конечно, он это преимущество знал. Во всяком случае, дарители машин хорошо

570

помогали ему почувствовать это. Но куда тут прыгнешь? Он не был Лениным, то есть, не был

революционером, который сказал бы: «Стоп ребята, что-то тут не то!» Ему было не до этого – жил,

да и всё, катался, гонял, если уж так посчастливилось. В общем, как большой, наивный ребёнок.

Не всё было, конечно же, чисто и свято в представлениях нашего тогдашнего руководства о

социализме, который они строили. Они лепили его без веры, без искренних убеждений, потому и

профукали, в конце концов.

Когда на экраны кинотеатров вышла комедия «Приключения итальянцев в России», она мне

жутко не понравилась. Больше всего тем, что там безжалостно били Жигули. Ведь мы же хорошо

представляли, что такое подобная машина, из скоольких стабильных и нелёгких

стодвадцатирублёвых зарплат она состоит. На экране же машины гнут и мнут, как банки из под

консервы килька в томатном соусе. Более того, из-за перековерканных автомобилей мне не

понравился в том фильме и актёр Евгений Евстигнеев, которого я раньше обожал. Теперь же я

думаю: а вот что бы мог я почувствовать, если б мне в то время рассказали, что генеральный

секретарь партии товарищ Леонид Ильич Брежнев, гоняя по Москве, уханькал такую машину,

которою у нас в то время даже не видели? Честно скажу, не знаю, что именно я бы мог тогда

почувствовать, но, очевидно, что весть о кончине генсека я уже не встретил бы потом с

содроганием.

В своё время в народе гуляло много баек о визитах нашего высшего руководителя в разные

города. Слышал, например (уж не знаю правда это или нет), что перед приездом Брежнева в

Иркутск, в городе на той улице, по которой он должен был проехать выкрасили в зелёный цвет все

заборы. Более того, покрасили и кирпичную заводскую трубу. Но лишь с той стороны, которая

видна с дороги. Интересно было представить состояние маляров, работавших на высоте. Они ведь

понимали весь юмор своей работы. Крася трубу, они, возможно, задумывались: «А вот мчась мимо

на большой скорости с мигалками на крыше, посмотрит Леонид Ильич в эту сторону или нет?»

Если не посмотрит, то трубу, конечно, можно было бы и не красить. А если взглянет? Вот ради

этого возможного взгляда великого политического деятеля они и красят. И хорошо, что красят.

Работа срочная, хорошо оплачиваемая. Удивительно, что даже возможный предполагаемый взгляд

генсека стоит так дорого.

Мне и самому приходилось выступать в качестве украшения для Леонида Ильича, когда в 1974

году, он в рамках празднеств на Малой Земле приезжал в Новороссийск и посещал там большой

противолодочный корабль «Красный Крым». Я был тогда курсантов школы морских специалистов в

Анапе и нас привозили в Новороссийск для так называемого «оцепления». Нам следовало в своих

белых голландках, в бескозырках с белым верхом и ленточками «Морчасти погранвойск»,

красоваться вдоль дороги, по которой проедут машины. Мне не повезло тем, что я стоял не на

главной улице, а на пересекающей её, недалеко от перекрёстка (морячками была украшена не

только главная улица, но и все пересекающие её, возможно, опять-таки ради случайных взглядов

генсека). Зато повезло тем, что эта улица была недалеко от «Красного Крыма». И вот он момент,

который, конечно же, должен был запомниться мне на всю жизнь. Сначала мчатся чёрные Волги, а

за ними торжественная открытая Чайка. И в ней сам генеральный секретарь. Рука приветственно

поднята. Его благородная седина, кажется, светит уже сама по себе, а золотые звёздочки на груди

и вовсе излучают уж просто лазерные лучи, прожигающие не только пространство солнечного дня,

но и пространство исторического времени…

Но главное опять же не в этом. Не видя уже ничего дальнейшего, происходящего где-то за

углом, я слышал, как моряки на корабле гаркнули: «Здравия желаем, товарищ генеральный

секретарь коммунистической партии Советского Союза!» (Кажется, так). В оцеплении после этого

мы простояли ещё минут двадцать не более, потому что Брежнев тоже уехал оттуда. Нас

погрузили в автобусы и отвезли в Анапу.

Естественно, что оказавшись в центре такого грандиозного исторического события, я потом

хотел знать о нём всё досконально. И вот свежие газеты. А в газетах речь товарища Брежнева,

произнесённая на борту большого противолодочного корабля «Красный Крым». Переворачиваю

страницы газеты «Красная Звезда» и теряюсь. Там этой речи часа на два не меньше. Когда же он

успел её высказать, если, как мы знаем, скороговоркой генсек говорить не умел?

Потом на политзанятиях от нас требовали, чтобы мы эту речь законспектировали. Я не стал её

даже читать, потому что совершенно точно знал: Брежнев этой речи не произносил, и, пожалуй,

вряд ли сам знает о её существовании.

Ложь, кругом одна ложь. Возможно, она-то подобно кислоте и разъела, разрушила

социалистический строй и великую страну. Самая грандиозная ложь состояла в провозглашении

равенства всех. Тем более что сами кричавшие о равенстве, никогда себя равными не считали.

Разве может равный лезть в вожди по головам, да и по черепам тоже? А потом, оседлав красную

трибуну, вести за собой толпу и одобрять научные статьи в учебниках о роли личности в истории,

тем самым уже научно отделяя себя как личность от народа (толпы)? Люди никогда равными не

были и никогда равными не станут. Унизительным это видится лишь недалёкому человеку, потому

что именно в этой-то неравности и содержится основа взаимоуважения. Другую личность следует

571

уважать не за сходство с тобой, а за отличие. (Ведь разве не этим интересен тебе другой

человек?). Уже одно такое понимание неравенства лишает основы для гордыни и заносчивости. А

так же основу национализма, фашизма и прочей мерзости…

*10

Конечно же, Роман – это не я. (Уж где я хочу максимально отстраниться от своего героя, так это

именно здесь.) И его родители – не мои родители. Родители Романа очень похожи на мою тётю

Машу – сестру отца и на дядю Мишу – её мужа. А рождение Романа на рождение моего

двоюродного брата Андрея, которого вырастили тётя Маша и дядя Миша, забрав его у своей

племянницы Альбины. Но, пожалуй, на этом-то всё биографические сходства и заканчиваются.

Писателю никогда не следует сдваивать свою судьбу с судьбой своих героев – это слишком

чревато. Опасно линию жизни героя превращать в прогноз собственной судьбы. Чтобы

обезопасить себя лучше уж как можно отчётливей определить свою авторскую, в какой-то степени

постороннюю, позицию.

Неловко было говорить о гибели родителей Романа, зная их реальных прототипов: тётю Машу и

дядю Мишу. Но ко времени написания этой главы тётя Маша уже умерла. Правда, она не погибла

на пожаре, а умерла от сахарного диабета, вероятно спровоцированного частым употреблением

бражки, которую в то время много пили по всем сёлами и деревням Читинской области, да и не

только Читинской, конечно. Не сказать, чтобы тётя Маша конкретно спилась, но бражка податливо

подталкивала её к концу. Много людей в сёлах погибало от спиртного, да и сейчас продолжают

гибнуть… Вот он истинный-то пожар, для которого не требуется огня. Наверное, не случайно о

человеке, погибшем от спиртного, говорят, что он сгорел. Огонь алкогольного пожара полыхает в

России неугасимо, прожорливо, медленно и верно… А теперь к нему добавился ещё и

наркотический пожар…

Дядя Миша умер когда ему было семьдесят шесть лет. За месяц до его смерти в родительский

день мы с моей сестрой приезжали к нему, живущему у Андрея. Нас удивило, что дядя Миша до

сих пор курит (не брезгуя, конечно, и водочкой), пристрастившись к табаку с семи лет. И пережил

при этом многих. Мы тогда ещё посмеялись: «Так это ж настоящая реклама курению!» Дядя Миша

тоже посмеялся и заверил, что протянет на этом свете ещё года два. Но так уж вышло, что не

прожил потом и месяца. Когда мы его хоронили, сестра моя высказала, пожалуй, правильную

мысль: ничего от него не осталось, совсем ничего, ни дел, ни интересных мыслей, ни собственных

детей…

Что ж тут поделаешь – люди проживают свой век и так. Уважение к старости одно, а правда –

совсем другое. Но тут ведь уж как повезёт. Кому какая Судьба достанется, такую и пронесёшь всю

жизнь на своих плечах…

*11

Романа провожает только Митя Ельников, а меня, автора, все герои, живущие на Байкале.

Всякий раз уезжая откуда-то, мы оставляем там сразу целый круг друзей и знакомых. Жаль

отпускать из действия романа сразу так много хороших персонажей. Моему главному герою в

рамках повествования встретиться с ними уже не суждено, но я, как автор, бываю на Байкал и

сейчас.

И вот приехав однажды в Выберино (или в Выдрино, как оно есть по жизни), я вошёл в дом

прототипа Мити Ельникова – Юрия Копырина. Юра, обрадовавшись встрече, тут же выставил на

стол бутылку. Он всегда имел тягу к неспешным и душевным беседам, но я торопился на поезд.

Юра стал настаивать. Я хотел уйти, он заслонил собой дверь. Я попытался отодвинуть его в

сторону, он не захотел отодвигаться. В конце концов, схватившись, мы упали на пол и принялись

бороться, собрав в кучу все половики. Смех и грех – иначе не скажешь. Его маленькая, но боевая

жена Шура (или Настя, по повествованию) пришедшая с улицы, наблюдала за нами, ничего не

понимая. А потом взяла в руки валенок, пытаясь понять кто же тут у них в гостях, и кому, исходя из

серьёзности и характера схватки, первому врезать по башке. Очень скоро я сообразил, что

большого, кряжистого Юру мне не одолеть. Но и поезд ждать меня не станет.

– Юра, – пришлось мне тогда схитрить, – я сейчас только сбегаю за сумкой к дяде и вернусь.

Юра поверил. Я побежал к дому дяди Аполлона. Дядя был уже на взводе. Мы запрыгнули в его

Жигуль и поехали на станцию. Дядю я ни о чём не успел предупредить, а когда мы проезжали

мимо дома Юры, тот выскочил на дорогу, растопырив руки. Дядя Аполлон от неожиданности едва

не съехал в кювет. Оглянувшись, я увидел, что Юра грозит мне кулаком. Эх, какой же неловкой

вышла наша встреча…

В следующий раз, уже на собственной машине, я приехал на станцию только через десять лет.

Но Юра уже умер. Не было в живых и его жены. Выходит, что прощаясь со мной и уходя из этой

жизни, Юра погрозил мне кулаком. Но я надеюсь, что обиделся он на меня не всерьёз.

От дома Копыриных, уже заселённого другими людьми, я поехал на улицу, где жил печник и

Демидовна. Однако отыскать их дома не мог. К тому же, много общаясь с их литературными

572

воплощениями в романе, я полностью переключился на вымышленные имена, забыв настоящие.

Так что спрашивать у прохожих где живёт Демидовна или Илья Никандрович было всё равно, что

говорить о каких-то никогда не существовавших людях. Стоя в замешательстве посредине улицы, я

увидел как открылись широкие ворота одной из оград, откуда молодая, ширококостная женщина,

выкатывала на улицу конную телегу, взявшись за оглобли обеими руками. Конечно же, это была

дочь Демидовны, которая и внешне была очень похожа на неё.

– Мою маму звали Шурой, – поправила она меня. – Только мама умерла уже восемь лет назад.

Я поинтересовался про печника. Но она его не помнила. Не помнили старика и другие редкие

прохожие, встреченные на улице. Меня это изумило и потрясло. В это невозможно было поверить,

ведь дома этих людей всё ещё согревали печи, монументально сложенные забытым мастером.

В целом захирело и всё Выдрино. Приехав туда ещё раз в 2006 году (а это был уже год

экономического подъёма), я удивился, что за последнее десятилетие в посёлке не построено

ничего. Всё лишь разбиралось и разрушалось. Уныние царило и в пожарной части, в которой я

когда-то работал. Деревянной тренировочной вышки будто и не существовало никогда – даже

место, где она стояла трудно было определить. Мне хотелось войти в караульное помещение,

чтобы всколыхнуть воспоминания, но я не решился. Подумалось, что новые люди не поймут моей

странной ностальгии. К тому же Каргинского (Каргопольцева) к тому времени тоже не было в

живых. Умер. А его жена сгорела около печки в искусственной, какой-то капроновой шубе, когда

была пьяна. В общем, в пожарной части хоть и остались какие-то мои знакомые, но не осталось

никого из прототипов тех героев с которыми жил Роман Мерцалов…

Я сел в машину и долго смотрел сквозь стекло, не зная куда ещё можно поехать. Как обидно это

потрясающее бесследное исчезновение всего! Где та титаническая жизненная работа,

произведённая людьми, которые стали у меня Демидовной, Ильёй Никандровичем и другими?

Несправедливо, когда что-либо создаваемое усилием всей жизни человека, тает и растворяется

бесследно. А как велика и от того страшнао скорость этого растворения! Почти по пятам за нами

ползёт накрывая и растворяя всё прожитое и пережитое вовсе ни какая-то фантастическая, а

самая реальная, туманная волна забвения… Как неправилен и несправедлив мир, устроенный с

таким тотальным, всепоглощающим забвением! («Как скучно, наверно, было бы быть вечным!» –

подумал я в тот момент в беспамятном посёлке Выдрино). В жизни происходит тьма событий,

масса движений и всё это почти тут же оседает в бездну забвения! Так в чём же тогда, скажите,

смысл происходящего, смысл самогоо сиюминутного настоящего?!

А, может быть, дело обстоит так, что этот наш активный, с множеством событий, мир, связан

какими-то нитями с другим, неактивным миром и мы подпитываем его своей энергией, своими

событиями? В том пассивном мире ничто не происходит само по себе – ну, не может происходить,

и всё тут! Так уж там положено. И потому он питается событиями нашего мира. Что для нас капля

дождя, упавшая с неба? Совсем ничего! А там величайшее событие! И так во всём, во всех

мелочах. Вот эта-то функция мотора и даёт смысл существования нашему, активному, бурному

миру. Хорошо, если хотя бы так… Но ведь это лишь фантазия, не имеющая реальной основы…

Просто фантастический сюжет. А как на самом деле? Должно же, обязательно должно где-то

оставаться то, что происходит сейчас, то, что совершается сиюминутно. Просто мы ещё не всё

знаем про жизнь. Живём в ней, делаем что-то, совершаем, ворочаем, а вот не знаем, и всё тут.

Лишь это-то незнание и утешает…

*12

И после этого мы снова сидели вместе с Романом, не глядя друг другу в глаза.

– Зачем ты позволяешь мне такое? – угрюмо спросил он. – Понятно, что я живу лишь в твоём

воображении, но зачем ты толкнул меня на такое? Если ничего подобного не было в твоём опыте,

то зачем оно мне?

– Потому что ты совсем другой, – пришлось пояснять ему. – Ведь ты во многом превосходишь

меня. Превосходишь внешностью, страстями, может быть, даже самой жаждой жить. И это

понятно. Зачем автору герой, который хуже или проще его самого, который имеет меньшую

свободу действий и поступков? Почему автор не может позволить герою поступать так, как не

поступал сам? Не беспокойся, в эпизоде с Гуляндам Салиховной ты был совершенно логичен.

– Стыдно это всё… – произнёс Роман, глядя в сторону. – Даже перед самим собой стыдно. А уж

что подумают другие…

– Ничего, ничего, – успокоил я своего героя, – плохо будут думать не столько о тебе, сколько

обо мне. Ведь это я предложил тебе ситуацию, в которой ты не был способен действовать иначе.

А, кроме того, всё это такие мелочи в сравнении с тем, что тебе ещё предстоит. .

*13

Ах, сенокос, сенокос… Уж не знаю почему, но всякий раз возвращаясь к моменту, где Матвей

набивает травой свой мешок, я всю эту картину вижу, словно из окна мчащегося поезда. Мчится

поезд, осваивая вместе с тобой, лежащим на полке вагона, всё новые и новые, будто, бесконечные

573

просторы, и вдруг на каком-то пятачке этого ритмично проплывающего изумрудного пространства

ты обнаруживаешь копошащегося, неутомимого человечка-жучка, набивающего в мешок траву для

коровы. И на мгновение этот мужичок кажется тебе каким-то ничтожным со своими мелкими

заботами и радостями. Но если, уже стремительно удаляясь от него, ты вдумаешься поглубже, то

непременно сделаешь одно простое открытие: у этого человека есть своя жизнь, которая,

возможно, куда полноценней и богаче твоей. Быть может, в том мелком, как тебе кажется,

копошении посреди зелёных или каких там угодно: голубых или чёрных (пашенных) просторов,

смысла куда больше, чем в твоём высокомерном движении по пространству; что, смысл жизни для

этого человека определён куда отчётливей и крепче, чем для тебя; что по большому-то счёту,

смысл существования куда основательней на фоне практической, сиюминутной жизни, а не на

фоне вековой мудрости, собранной в книгах, читаемых и почитаемых тобой. У каждого своя жизнь

и свой смысл этой жизни. У кого-то он в постукивании колёс, у кого-то в мешке с изумрудной

травой. Но он обязательно есть… Или должен быть…

*14

Мой отец – Гордеев Николай Григорьевич болел сахарным диабетом. Первое недомогание он

почувствовал после уборочного сезона, отработав там комбайнёром и даже установив какой-то

новый рекорд. Больницу он никогда особенно не жаловал, а тут припёрло – пришлось идти.

Вернувшись из больницы повеселевшим, отец даже похвастался, что принимал его сам главврач –

вроде как честь какую-то оказал передовику производства. Заключение же специалиста было

таково, что всё его недомогание – пустяки. Оно от неправильного, нерегулярного питания по время

уборочной страды (так называлось это тогда). Курс глюкозы для поддержания организма – и

порядок. Эта-то глюкоза, очевидно, и подпитала диабет…

…Идут девяностые годы, я пытаюсь заниматься коммерцией. Знаю, что отец болеет, но

съездить к нему некогда. У отца на фоне диабета начинается гангрена. И снова я, непутёвый сын,

не могу вырваться и съездить домой. Но вот уже и тянуть некуда. От матери пришло письмо, что

отцу совсем плохо, его надо бы переправить в Читу, а сделать это невозможно – никто не везёт.

Успехи мои в коммерции пока не велики, своей машины нет. И я нанял старенький Москвичок

весёлого почти оранжевого цвета.

Приехав, в Боржигантай, вошёл в дом, поздоровался с мамой, спросил, где отец?

– В тепляке, – ответила она, угрюмым кивком указав во двор.

Я вошёл в тепляк и не мог вздохнуть от сладкой вони гниющего мяса. Отец лежал на кровати, а

нога его свисала над тазом в который из ноги стекало что-то мутно-белое. Отец, совершенно

измождённый болью, смотрел на меня и, кажется, не узнавал. Было впечатление, что он просто

сильно пьян.

Я был в шоке! Какая же я сволочь, что не нашёл возможности приехать раньше! Да только

откуда ж было мне знать, что его не станут лечить в больнице, как безнадёжного, что по всему селу

нельзя найти машину, чтобы отвезти отца хотя бы в райцентр – в Могойтуй, потому что для

частников в совхозе нет бензина? Из местной больницы, минимально выполняя свой врачебный

долг, приходили, осматривали больного, беспомощно жаловались, что у них тоже нет машины, и

уходили. А как понять маму, которая лишь переселила отца в тепляк, да написала мне письмо? Её

просто невозможно понять. Она с боольшей готовность чем все смотрела на отца, как на

безнадёжного. Смирившись с обстоятельствами, которые казались ей непреодолимыми, она уже,

что называется, несла свой крест…

Мама вообще была у нас странной. В детстве я всегда поражался тому спокойствию, с которым

она рубила головы курам. Она никогда не просила об этом отца. Сама шла во двор, ловила

подходящую курицу, голову на чурку, тюк топором и готово. Меня, если я видел это дело,

совершаемое легко и словно мимоходом, просто сковывало ужасом, но мама, кажется, всегда

была спокойной. Или, может быть, просто делала вид? Не знаю. Во всяком случае куриное мясо я

в детстве не ел. Другая же, как мне казалось, противоположная особенность мамы состояла в том,

что она была певуньей. Ах, как замечательно и голосисто она пела! Голос её был силы

необыкновенной. Когда она была ещё совсем маленькой, к нам в село (в село Ундино-Поселье)

приезжали московские артисты. А так как гостиницы у нас не было, то артистов расселяли в

свободные дома. Просторный дом моей бабушки, несмотря на семерых её детей, тоже считался

подходящим для этого. И вот однажды, готовясь к концерту в клубе, артисты стали распеваться

прямо в доме. Мама послушала, послушала их, а потом вышла на крыльцо и передразнила перед

любопытной ребятнёй, собравшейся в ограде. Она повторила практически всё. Артисты же,

услышав её, удивлённо повыглядывали из дверей. Попросили маму пропеть что-нибудь ещё.

Голосом её они были поражены и потом, уезжая, просили бабушку, чтобы та позволила взять это

дарование с собой. Они обещали устроить её в музыкальное училище. Но бабушка не

согласилась, и, вероятно, страна не получила от этого еще одну Дуню Бурлакову. Маме же на её

творческую судьбу (если тут уместно так сказать) досталось лишь пение в художественной

самодеятельности. Там она пела народные песни, а так же песни из репертуара Лидии

574

Руслановой. Мне же почему-то запомнилось, как трогательно пела она песню о Ленине со

словами: «Ленин с нами и люди спокойны, если рядом Владимир Ильич…» Сам видел, как глаза

слушателей в зале наполнялись от этой песни слёзами умиления.

К слову сказать, у моего отца в детстве было прозвище Ленин. Ну, во-первых, потому что его

маму звали Леной. В селе многих тогда звали по матерям. «Это чей парнишка-то бегает?» «Так

Катин», или «Машин», или «Ленин». А во-вторых, потому что родился мой отец, как и великий

вождь, 22 апреля.

Так вот теперь этот заживо сгнивающий Ленин находился совсем рядом, в тепляке, а мама

каким-то образом, оставалась невозмутимой. Или опять же мне это просто казалось? Наверное,

так. (До сих пор хочется верить, что именно так…)

Кое-как устроив отца на заднее сиденье Москвича, выехали в Читу. Но как долго тащились мы

туда! Сейчас, когда у меня есть хорошая машина, я не знаю сколько нужно сделать подъёмов и

спусков по сопкам, чтобы приехать из Боржигантая в Читу. Моя «японка» их просто не замечает.

Водитель почти оранжевого Москвича это число знал точно. Как было ему этого не знать, если его

машина еле-еле вползала на каждый?

Дорога казалась мне вечной. Мы ехали с открытой форточкой, чтобы салон хоть немного

проветривался. Лицо водителя было постоянно повёрнуто к свежему воздуху – за такую долгую

дорогу можно и окриветь. На отца я боялся оглядываться. А если оглядывался, то видел его

затуманенный и какой-то отгораживающий взгляд, потому что боль на тряской дороге была

сильнее. Кажется, отец просто не видел ничего вокруг. Всю дорогу он молчал. Стоны были ему не

нужны – отец сам был одним сплошным бессильным стоном.

До областной клинической больницы доскреблись уже ночью. Какое это унижение быть бедным

– бедным настолько, чтобы привезти отца в таком состоянии, на таком советско-московском

драндулете… А ведь я со своей коммерцией лишь о том и мечтал, чтобы жить получше и всех

родных вытянуть из этого унизительного существования. Только когда это ещё будет? Больные

родители ждать не могут.

В приёмной, я встретил высокого, чем-то рассерженного врача, сообщил, что привезли

больного.

– Откуда? – спросил он.

– Из Могойтуйского района.

– Мы его не примем, – ответил врач, – везите в Могойтуй.

Я почувствовал, как меня пробивает волна бешенства и жара. До Могойтуя больше ста

километров в обратном направлении. Мне казалось я сейчас просто разорву этого равнодушного

эскулапа. Однако эмоции пришлось сдержать. Нет уж, дорогой, никуда мы больше не поедем…

– Хорошо, – сказал я, как можно спокойней, – мы увезём его туда, куда вы скажите. Но ведь вы

– врач, а там – больной. Окажите ему первую помощь. Хотя бы взгляните на него.

Врачу этот довод показался убедительным. Он вышел, открыл дверцу «Москвича», посмотрел в

лицо моего отца, откинул тряпку с ноги и уже не раздумывая, распорядился:

– Заносите! Быстро!

После осмотра врач вышел в приёмную.

– Ногу надо срочно ампутировать.

Я лишь кивнул головой, вошёл к отцу.

– Всё, батя, – сказал я ему, не зная, дойдёт ли до него смысл моих слов, – надо отрезать.

– Я не дам, – словно очнувшись, вдруг хрипло, но совершенно осмысленно ответил отец.

И я понял его. Как в деревне без ноги? Как хозяйство, как мотоцикл, как дрова и сено?

Сельскому жителю без ноги никак нельзя. Но, кажется, отец просто не понимал, что ступни у него

уже нет – она ещё дома вытекла в таз.

– Режьте, – сказал я, повернувшись к врачу.

– Вы ему кто? – как и полагается, осведомился он.

– Сын, – ответил я, доставая паспорт.

Оказавшись без одной ноги и поправившись, отец через какое-то время приспособился к

своему новому положению: ездил на «Урале», а уж колоть дрова на протезе, так это для него и

вовсе оказалось простым делом. Когда я к нему так же изредка приезжал, занятый судорожным

коммерческим выкарабкиванием, отец даже хвастался тем, как он ко всему приловчился. Одна вот

только печаль – за оградой отец старался показываться как можно реже. Ему было стыдно, что

теперь он без ноги. Казалось бы, что за стыд? А вот и стыд. Просто отец был из породы тех

активных, жизнерадостных мужиков, что по дороге ни одну женщину не обделят красноречивым

мужским взглядом. (Возможно, как раз в отместку за это мама с такой готовностью и списала его в

разряд безнадёжных…) И вот теперь отцу, находящемуся ещё в расцвете сил, стало казаться, что

как мужчины его уже нет.

А потом настала очередь второй ноги. Зимой я снова получил письмо от мамы, что отцу

становится всё хуже. В Боржигантай мы приехали вместе с сестрой и её мужем Володей.

Отец, бледный, лежал на диване.

575

– Ну что, как дела? – спросил я его.

– Да вот теперь уж точно помирать надо…

Начали сборы. Отца едва загрузили в машину, собственных сил у него не было никаких. Это

казалось таким непривычным, что даже возникало нелепое подозрение: капризничает что-то, а вот,

мол, делайте со мной, что хотите, а я и помогать не буду… Во всё время сборов он молчал и лишь

когда машина выезжала за село отец, оглянувшись в заднее окошечко, вдруг грустно произнёс:

– Ну всё, прощай Боржигантай…

Произнёс он это тихо, будто сам для себя, но у всех нас – комок в горле, потому что это звучало,

как прощай жизнь… Мне захотелось его поправить: «Ну почему же, «прощай»? Но ни я, ни кто

другой так его почему-то и не поправил…

Отец молчал и в пути. Я подумал: может быть, подрёмывает? Нет, просто смотрел в окно на

мелькающие верхушки голых деревьев и молчал. Мама его состояние описала так: «Почернел

палец на второй ноге». Нам стало понятно, что придётся отнимать и эту ногу. Но, как наделись мы

по дороге, резать придётся или до стопы или уж до колена.

В больнице врач попросил меня снять с ноги отца повязку. Я стащил носок, надетый сверху.

Дома на ногу никак не могли натянуть унт и потому засунули ногу в самый большой валенок,

который только нашёлся. Носок слетел вместе с повязкой, и я увидел то, что видеть, наверное,

полагается лишь врачам, специально для этого подготовленным: там было одно мясо и нога

чёрная до колена. Оказывается, дома отец не показывал её даже врачам, а когда мама настаивала

на этом, то он кричал, обвиняя её, что она просто хочет поскорее избавиться от него. Вот так и

существовала версия про один почерневший палец.

Врач сказал, что ногу нужно срочно отнимать по бедро. Отец лишь согласно покачал головой, и

нам стал понятен и его обречённый вид по дороге, и его прощание с селом.

Несколько дней отца готовили к операции. Мы по очереди с сестрой навещали его. В утро

назначенного дня он чувствовал себя неплохо. До этого у него была высокая температура, но в

этот день она была сбита. Мы говорили с отцом почти два часа. Было решено, что после операции

он останется в городе, мы снимем для них с мамой отдельную квартиру.

– Ну, значит, всё, – сказал он, – Боржигантая я уже не увижу.

Отец сидел на кровати. Мы с сестрой стали собираться, чтобы уйти. Подхватили сумки и

поднялись.

– Что-то мне сегодня поразговаривать охота, – сказал вдруг отец, пытаясь задержать нас ещё.

И тогда я пообещал, что мы обязательно поговорим с ним после операции. Он согласился,

грустно кивнув головой. Позже, пытаясь понять его состояние, я догадался, что соглашаясь в тот

момент, он будто пасовал перед нашей занятостью – у нас много дел, а он лежит тут, ничего не

делает.

Выходя из палаты, я как обычно оглянулся на отца. Он сидел на кровати, опустив вниз свою

единственную ногу, которой завтра уже не станет, в очках с толстыми линзами. У меня возникло

желание остаться и всё-таки поговорить ещё о том, о чём он как будто не договорил. Только о чём?

Кажется, сегодня обсудили уже всё.

И это был последний мой взгляд на живого отца. После операции он умер.

…Однажды, два годя спустя, я увидел, как в торговый зал моей, наконец-то оперившейся

фирмы вошёл Боржигантайский главврач, назначивший когда-то отцу глюкозу. Он ходил,

приценивался, выбирая продукты для оптового закупа. Видимо, теперь и он подался в коммерцию

– врачам платили мало. Подойти к этому односельчанину я не смог. Потому что не знал что ему

сказать. От врачебного дела он отошёл: понял, что дело это не его. Почему вот только раньше-то

не понимал? Пожалуй, лишь потому что раньше врачам платили неплохо.

Прошли годы, врач уехал в Москву к детям и, по слухам, неплохо устроился там.

Однако, видимо, для того, чтобы чаша моей горечи по отцу была полной, позже я узнал, что

отец наш ушёл в свои пятьдесят девять лет не только по вине Боржигантайского врача. После

отнятия второй ноги ему назначили переливание крови. Моя сестра, навестившая отца на другой

день после операции, узнав про это назначение, сказала, что нам, родственникам, наверное,

следовало бы, в таком случае сдать свою кровь (тогда это даже полагалось, вроде как для

компенсации).

– Мы готовы к этому, – сказала она, – потому что у отца довольно редкая группа крови.

– Да какая она редкая, – отмахнулся врач и с удовольствием доложил, – мы уже перелили…

– Ну вообще-то, насколько я знаю, четвёртая группа крови считается редкой, – заметила сестра.

И тут она увидела, как врач принялся дрожащими пальцами листать историю болезни отца,

чтобы отыскать в ней нужную графу. Она видела, как лицо его сделалось бледным и виноватым,

если тут можно выразиться так. И ей стало всё понятно: отцу влили не то.

Сестра рассказала мне об этом лишь спустя десять лет…

«Это был замечательный строй», – говорят сейчас бывшие деятели социализма и даже простые

люди. Что ж, по некоторым пунктам я с ними не спорю, а вот по «пункту» отца не соглашусь

никогда.

576

*15

Наша мама пыталась покончить с собой. Последние, самые немощные годы жизни, она провела

в семье своей дочери, моей сестры Татьяны. Три инсульта не повредили её памяти. Она помнила

стихи, выученные в детстве, не забыла имён и прозвищ односельчан. Но ей было уже всё не

интересно. Видя угасание мамы, мы с сестрой никак не могли придумать способа как пробудить её

интерес к жизни. Мама привыкла жить в деревне. Ей требовалось хозяйство, заботы, огород, ей

нужны были её куры, собаки, свиньи, коровы. Другого смысла и дела она не знала. Но как это

возможно в стенах городской квартиры? И потому мы всячески заставляли её жить как-нибудь по-

другому: делать гимнастику, соблюдать диету (иногда мама жаловалась мне на сестру, мол, та

держит её впроголодь). Мы поднимали её с кровати и заставляли ходить (так рекомендовали

врачи), а иногда даже требовали этого, надеясь, что если мама чуть-чуть преодолеет себя, станет

двигаться, то дело пойдёт на поправку, и летом она сможет жить на даче. А дача для неё уже почти

что такая же жизнь, что и раньше.

А закончилось всё это совершенно неожиданно.

Однажды Володя, муж сестры с сыном Степаном вернулись домой и не нашли маму на её

кровати. В квартире было совсем тихо. Стёпа открыл ванную, в которой не горел свет, и увидел,

что бабушка лежит в пустой холодной ванне. Края ванны были захватаны её окровавленной рукой,

а сама она подолом рубашки прикрывала порезанную ногу. Мама лежала в темноте, затаившись,

испуганная тем, что оказалась застигнутой за убийством себя, огорчённая, что ей не позволяют

закончить задуманное.

Представляю её жалкую, измождённую болезнью, расстроенную этой неудачей, и моё сердце

сжимается в комок… В молодости у мамы были густые рыжие волосы, которые она заплетала в

форме корзинки. Такой она осталась на портретах, сделанных специально на память, хотя,

конечно, чёрно-белые фото не сохранили цвета её рыжих волос. Но в последний год жизни мама

была пострижена коротко, под мальчишку. Эта её седая, короткая причёска вызывала ощущение

нежной жалости, которое возвращается ко мне всякий раз, когда где-нибудь на улице я вижу

пожилую женщину с такой причёской. Всякий раз мне хочется подойти к этой старушке и заботливо

обнять её, потому что она кажется мне совсем беспомощной. А ведь к маме я почему-то не мог так

подойти…

Маму подняли из ванны и перенесли на кровать. Оказывается она пыталась китайскими

ножницами с пластмассовыми ручками перерезать вену под коленкой парализованной ноги. Нога

эта была бесчувственной, её легче было пилить тупым. Правда, и кровь из неё толком уже не

текла. Маму увезли в больницу, зашили порез. Там почему-то посчитали рану случайной: упала

старушка и порвала ногу. Врачей не стали переубеждать, чтобы не заводить какого-нибудь

милицейского расследования. Но рана её так и не зажила. Организм был уже не способен что-либо

заживлять. Спустя несколько дней мамы не стало.

Пытаясь представить состояние мамы в её последние дни, я специально несколько раз пытался

мысленно погрузиться в него сам и не разу не справившись с душевной тяжестью, выныривал из

этого состояния, как из-под воды, где нельзя долго не дышать. Какая это отчаянная безнадёжность!

Не жизнь, а лишь какая-то дряблая оболочка жизни с полностью вытекшим смыслом… Господи, да

зачем же жить на этом белом свете, если жизнь завершается таким несчастьем и

безнадёжностью?!

В первые дни после смерти мамы меня мучила вина, что мы, видимо, сделали не всё

возможное для неё. Надо было сделать что-то ещё боольшее… Но почему мама пыталась

покончить с собой? Этот вопрос не давал мне покоя до самых похорон, а в день погребения, до

меня вдруг дошла та простая мысль, что пиля ножницами ногу под коленкой, мама пыталась

убежать не только от жизни, но и от нас – своих детей, принуждавших её жить. Это потрясающее

понимание пришло, как горький привет от неё. Ведь когда мы по сути-то измывались над ней, мама

нас не ругала и не корила. Она просто сидела или лежала потом и как-то отчаянно, горько и, как

нам казалось без всякой причины, рыдала, выла.

Какие же мы дураки! Нельзя заставлять человека жить, если у него уже не осталось для этого

сил! Нельзя мешать ему жить так, как у него получается сейчас, ведь жизнь в половину или в

четверть нашей жизни – это тоже жизнь… Жизнь мамы и наша жизнь очень сильно отличались

друг от друга. А мы этого не понимали. Не понимали того, что жизненные интересы у нас и у неё

могли быть разными. Уже, находясь на койке, мама часто несколько раз с горечью восклицала о

том, что мы ничего не делаем для неё. И нас захлёстывала обида. Как это «ничего»?! Да мы в

последние годы только о том и думали, как бы спокойней и комфортней устроить её жизнь. А уж

про дни её немощи и говорить нечего. По первому её слову мы были готовы мчаться куда угодно.

Ей же, оказывается, всё мало. Что это, как не пустой, старческий каприз? Но стоп, стоп! Ведь, на

самом-то деле, некоторые её просьбы мы просто игнорировали, делали вид, что не слышим их. Ну

вот, например, попросила она меня как-то съездить в Макковеево и присмотреть место для её

могилы, а потом заехать в магазин и купить ткань на обивку гроба. Мама была готова даже

577

объяснить всё насчёт ткани, а я лишь отмахнулся от неё. Нам было понятно, что если уж случится

это страшное, то мы и сами всё решим, сами и во всём разберёмся. Но маме-то я этого не говорил,

не успокаивал, мне было неловко и больно даже заикаться об этом. И, выходит, я отворачивался

от того, что становилось для неё всё более насущным. Вот потому-то и упрекала она нас, что мы

ничего для неё не делаем… Для неё необходимы было именно это.

Когда мы заставляли её ходить, она подчиняясь нам, делала такие неимоверные усилия,

которые мы, здоровые, оценить просто не могли. Для нас в жизни было много ценного и

соблазнительного, а для неё вся жизнь состояла из мучений, боли, немощи. Мы же словно

говорили ей: «Продолжай мучиться. Живи и мучайся». Конечно, мы в этом требовании больше

думали о себе. Мы держали её на этом свете для себя. Мы слишком привыкли, что мама есть и не

знали как станет без неё.

В то время, когда маме хотелось, чтобы мы сочувственно приняли её такой, какая она была в

своей беспомощности, мы видели свою задачу в том, чтобы заставить её перестать быть

беспомощной и жить дальше.

Слишком поздно мы поняли, что заботиться о близком человеке – это не значит изводить его

требованиями или заботой. Это не значит стремиться как-то его изменить. Любому человеку,

которого ты любишь, следует сказать лишь одно: «Я не совсем понимаю ту жизнь, которой ты

живёшь, мне трудно сочувствовать состоянию, в котором ты находишься, но если ты не в силах

ничего изменить, а я не в силах тебе помочь, то я приму то, что есть».

Но мама такого понимания не видела от нас. Поэтому и рыдала. Рыдала от безысходности.

Какое это наказание – умирать и быть не понимаемой даже в том, что ты умираешь! Боольшего

одиночества, чем перед смертью, наверное, просто не бывает, потому что это состояние не хочет

разделить никто…

Но почему же мы всё-таки были так жестоки с мамой в её последние дни, почему понимание о

необходимости элементарного сочувствия не пришло раньше? Задумываюсь об этом и вдруг со

страхом и удивлением обнаруживаю, что причина этого опять же в самой маме. Вспомнилось

простое: подстригала она меня как-то в детстве машинкой, которая очень плохо брала. Волосы

постоянно зажёвывало, мама дёргала рукой, было невыносимо больно.

– Больно, – жаловался я.

– Терпи, – говорила мама, продолжая своё дело.

– Ну, больно же, – ныл я, уже обливаясь слезами.

– Ну, и что? – отвечала мама. – Мне-то не больно…

Ох, как я тогда злился на неё за это посмеивание. И если бы это было только однажды. Мамино

выражение «мне-то не больно», было одно из её любимых выражений…

Так что же, выходит, теперь мы с сестрой как-то подсознательно мстили ей за это? Не хочется

думать об этом. Мы этого не хотели…

Прости нас, мама…

*16

Ох, бедная, бедная, наша мама! Мы с сестрой выросли в селе, уехали оттуда и будто навсегда

оторвались от неё. Когда я бывал дома, то словно приезжал в её застывшую, как мне казалось,

жизнь, а меня, такого вот приезжающего, мама уже не могла воспринимать как совсем своего.

Ровно через год со дня смерти отца, мы с сестрой приехали домой на поминки. Выпив

поминальные стопки, сидели и говорили о том о сём, чаще всего вспоминая, конечно, отца,

любившего побалагурить. Мне нужно было сходить в туалет (или проще – в уборную, как говорят в

деревне). Пройти туда можно было через загон, где находились быки и коровы. Было начало

марта, день стоял тёплый, кое-где подтаивал снег, а во дворе – жижа от талого снега и навоза.

Пробираясь около забора, где подтаяло меньше, я вдруг увидел, что большой бык, закрывающий

дорогу, косиотся на меня, опустив рога. Я знал, как гасить такую агрессию – бывало, просто

прикрикнешь на животное или стеганёшь чем-нибудь, и этой злости как ни бывало. Чтобы бык

освободил дорогу, я прикрикнул на него и слегка пнул ногой, что такому бычаре, было очевидно не

больнее щекотки. Только сегодня этот приём не сработал. Да и вообще, такое, наверно, возможно

лишь с животными, которые тебя знают. Бык вдруг резко бросился на меня. А это вам ни

сухощавый и вёрткий бычок, каких показывают по телевизору в передачах про корриду.

Деревенский бык массивный и откормленный. Если он наступит копытом на грудь – грудная клетка

хрустнет, как спичечный коробок. Одного его толчка крепким лбом хватило, чтобы свалить меня в

скользкую жижу. Уж не знаю, как мне это удалось, но я успел повернуться и уже лёжа на спине

упёрся ногами в его жёсткие рога. И бык юзом начал толкать меня по двору. Позади был забор, в

который мне предстояло въехать головой, и тут я обнаружил на земле частоколину от

палисадника, мимо которой стремительно «проезжал». Рейка была лиственничная, тяжёлая.

Схватив её обеими руками, я что есть силы врезал быку промеж рогов. Он на мгновение опешил, и

мне хватило этого, чтобы вскочить. Конечно, отвозил его я как следует. В деревне с животными,

нападающими на людей, иначе нельзя – их «лечат» сразу. Петухов, которые, случается, нападают

578

на детей, успокаивают проще – голову на чурку и топором по шее. Драчливого петуха уже не

перевоспитаешь.

В дом я вошёл в самом жалком виде: увазюканный в навозе, с руками, дрожащими от

негодования. Гости с недоумением обернулись на меня.

– Кто это тебя так? – удивлённо спросила мама.

– Бык, – ответил я. – Это что же такое-то, а!? Почему он бросается на людей? С ним надо что-то

делать… Запорет же кого-нибудь.

– Мишка, что ли? – ещё больше удивилась мама, и вдруг я увидел, как лицо её стало тёплым и

ласковым. – Да он, наверное, просто поиграть с тобой хотел…

– Ничего себе поиграть! А если бы он, вот так, играючи запорол меня? – ошарашено спросил я.

– А-а, – отмахнулась мама, как будто я сказал о чём-то пустом и совсем нереальном.

Я прошёл на кухню, стал отмывать руки, находясь в полной прострации. Я пытался хоть что-

нибудь понять. Что всё это значит? Почему на лице мамы не скользнуло даже тени тревоги за

меня?

Надо сказать, что в детстве-то я особенно послушным не был. И мама длинных бесед со мной

не вела. Объяснения были краткими и предельно доказательными: прут, верёвка, ремень или что-

нибудь другое подходящее для воспитательной цели, оказавшееся под рукой, например, край

мокрой простыни. И даже эти сильные средства не действовали на меня в должной мере

убедительно. Все они имели не общее, а можно сказать, местное, локальное значение. Зажила

задница и эффект внушения прошёл. Но как-то, когда я что-то натворил в очередной раз, чем

очень сильно обидел маму, она сказала лишь одну фразу, которая осталась в моей памяти

навсегда.

– Эх, ты… – с горечью вздохнув, произнесла она. – Я из-под тебя столько говна повытаскивала,

а ты…

И я сжался, как пришибленный. Мама так и сказала: «говна». И это слово не заставил бы меня

изменить ни один редактор. Мамина фраза оказалась для меня переворотной. Это потом я узнал,

что из-под грудного ребёнка вытащишь что угодно без всякой брезгливости, но тогда я этого

понимать ещё не мог. И это «вытаскивание» показалось мне тяжёлым, брезгливым трудом. Не

знаю, как вырвались такие слова у мамы, ведь она-то не могла так считать. Но видимо, она как-то

почувствовал, что именно это меня проймёт. Так оно и вышло. Пристыдила она меня, можно

сказать, до самого донышка. До меня вдруг дошло, что мама всегда делала для меня всё

возможное, даже всё самое неприятное, а я не уважаю её. И вот после этой фразы моё отношение

к маме стало совсем иным. Наверное, уже более взрослым… Лишь после этого я по-настоящему

оценил её заботу.

Но что же стало с мамой теперь? Я стоял около умывальника, тёр руки и лицо, и вдруг мне в

голову пришло совершенно невероятное открытие: этот бык, всегда находящийся рядом, животное,

с которым мама каждый день общается, которого постоянно гладит по спине, проходя по двору,

куда дороже ей, чем я – далёкий, изредка приезжающий, сын! Сначала эта мысль показалась мне

абсурдом, чепухой, но ведь это её отношение ко мне и к привычному быку видно, как говорится,

невооружённым взглядом. Ну, а как ещё иначе истолковать её искреннюю попытку оправдать

своего Мишку? Вспомнилась тут, кстати, мамина привычка часами пропадать во дворах, наблюдая

за курами, за поросятами, за коровами. Обычно она стояла перед ними так долго, что, казалось,

животные просто втягивали, вовлекали её в свою жизнь. Отец, бывало, и посмеивался над её

пропаданием во дворах, бывало, и раздражался, если когда надо не находил её в доме. И вот

теперь до меня дошло, что животные, за которыми ухаживала мама, и впрямь, становились частью

её мира. Они-то всегда рядом в отличие от детей, которые живут какой-то непонятной для неё

жизнью, за которой нельзя вот так непосредственно наблюдать…

Спрашивается: почему так диаметрально противоположно расходятся сейчас миры отцов и

детей? Раньше, если верить Тургеневу, дети противостояли родителям, то есть, между ними было

такое расхождение, о котором можно было спорить. Сейчас же, благодаря прогрессу и быстрому

времени, дети так резко и так далеко отрываются от родителей, что причин для споров и

конфликтов у них даже не находится. Пребывая в разных мирах, в которых мало общего,

некоторые отцы и дети, кажется, просто не способны понимать друг друга.

*17

Однажды, ещё в процессе работы над романом, я кратко рассказал о нём одной знакомой

женщине, сообщив ей и о трагическом финале. И вдруг эта женщина попросила:

– А, знаешь, пусть он не умирает. Я прошу тебя: пусть не умирает. Обещай, что он не умрёт.

Сначала я даже опешил. Да что ей до него? Ведь это же не реальный человек, литературный

персонаж. Или, может быть, она просто ассоциирует Романа со мной? И в ответ на её настойчивую

просьбу, я не очень внятно пообещал:

– Хорошо, я подумаю. Мне и самому не хочется, чтобы он погибал.

579

– Вот видишь, вот видишь! – радостно воскликнула она, словно ища во мне спасение моему же

герою. – Наверное, это всё-таки возможно!

И потом, изредка видя меня, она всякий раз спрашивала:

– Ну, как он там? Ты его не убил? Если убьёшь, то я даже разговаривать с тобой не буду…

Убить своего героя нелегко. Правда, для меня-то он, конечно, не мёртв. Жизнь и смерть

литературных героев условна. Можно легко откинуть назад несколько страниц книги и встретить

его там живого и невредимого. И в памяти оставить не таким, каким он оказался в финале, а каким

он был раньше, например, подтянутым и загорелым, блестящим от пота, пахнущим овечьей

шерстью. Любой герой способен жить лишь в границах, обусловленных рамками произведения,

хотя некоторые герои, в том числе и Роман Мерцалов, успевают в этих рамках прожить всю свою

жизнь.

Снова вспоминаю с какой искренностью моя несчастная мама верила нашим советским

фильмам. Посмотрев в клубе какое-нибудь кино, она подолгу раздумывая над ним, подсчитывала в

каком примерно году происходило действие фильма, и сколько примерно лет героям сейчас. «О,

так они уж давно все померли», – случалось, говорила она. А, находясь полупарализованной в

постели, мама смотрела один из длинных бразильских сериалов. И, наверное, он как-то облегчал

её участь. Правда, Изауры и Рамиросы жили, не старясь, а маме становилось всё хуже. Потом

некоторые серии ей пришлось пропускать. Потом она и вовсе перестала их смотреть… Сериал же

ещё долго продолжался и после её смерти.

Конечно, как не жалеть мне своего героя… Но с другой стороны кто ж убил его, если не я? Кто

подвёл к этой черте? Трудно сказать. Произведение росло и создавалось само. Я же был лишь

инструментом этого процесса. Иной раз я сам оказывался бессильным перед логикой развития

романа. И мой герой жил сам по себе. Жил и требовал от меня тех или иных событий, будто

питаясь моими событиями, моим опытом, моими впечатлениями и чувствами. И выходило так, что

мы много лет жили с ним вместе, только будто на разных пластах. Вместе служили в армии, вместе

жили на Байкале, вместе работали на стрижке. Только, например, живя на своей подстанции,

Роман читал книги, вырубал из чурки Насмешника, сажал тополя и стругал книжные полки, а я,

живя на своей подстанции занимался литературным трудом.

Мне не удалось выполнить просьбу своей знакомой, роман закончен так, как закончен.

– Ты думаешь, это я заставил тебя пережить столько страданий? – задаю я Роману последний,

итоговый вопрос. – На первый взгляд кажется будто это так. Но ведь я всего лишь описал жизнь,

прожитую тобой в пространстве моего воображения. Я, и вправду, не хотел чтобы ты погибал, но

ты вошёл в такой крен, что я уже не смог тебя вытянуть. А придумать какой-то сказочный,

чудесный финал не посмел. Это было бы ложью. А она тебе совсем не подходит…

Только Роман уже ничего не отвечает и мне… Он куда-то ушёл. Возможно, к вам…

Оглавление

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Эпоха в три дня

Глава вторая

Слеза

Глава третья

Странный дембель

Глава четвёртая

Почему всё не так?

Глава пятая

Покорение открытого города

Глава шестая

Фантики

Глава седьмая

Искренний день

Глава восьмая

Пасьянс

Глава девятая

Расплата

Глава десятая

Прилив Судьбы

Глава одиннадцатая

Душевный примак

Глава двенадцатая

Каверзные вопросы

Глава тринадцатая

Эхо Большого Гона

Глава четырнадцатая

Девятка крестей.

Глава пятнадцатая

Ласковый капкан

Глава шестнадцатая

Прекрасная пара

Глава семнадцатая

Новая Ирэн

Глава восемнадцатая

Кукушка!

Глава девятнадцатая


Новый год – семейный праздник

Глава двадцатая

Свой дом

Глава двадцать первая

Воля событий

580

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава двадцать вторая


Один день новой жизни

Глава двадцать третья

Проигрыш

Глава двадцать четвёртая

В люди

Глава двадцать пятая

Освоение

Глава двадцать шестая

Принцип печника

Глава двадцать седьмая

Созвездие Золотого Велосипеда

Глава двадцать восьмая

Смысл черемши

Глава двадцать девятая

Выезд!

Глава тридцатая

Краткое тепло

Глава тридцать первая

День итогов

Глава тридцать вторая

Тишина

Глава тридцать третья

Своё небо

Глава тридцать четвёртая

Рубашки

Глава тридцать пятая

Область высокого давления

Глава тридцать шестая

Отцова ревизия

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава тридцать седьмая

Чёрная волна

Глава тридцать восьмая

Варежки

Глава тридцать девятая

Прорастание

Глава сороковая

Флюгер

Глава сорок первая

Поездка к другу

Глава сорок вторая

Ожидание

Глава сорок третья

Облака

Глава сорок четвёртая

Нашествие

Глава сорок пятая

Летние перепады

Глава сорок шестая

Животные – не люди

Глава сорок седьмая

Холодный мир

Глава сорок восьмая

Вся правда о мужиках

Глава сорок девятая

Искусство обольщения

Глава пятидесятая

Студёные звёзды…

Глава пятьдесят первая

Разрешённая любовь

Глава пятьдесят вторая

Дымное время

Глава пятьдесят третья

Новые чувства

Глава пятьдесят четвёртая

Горячая работа

Глава пятьдесят пятая

Душа на разрыв

Глава пятьдесят шестая

Напряжённая идиллия

Глава пятьдесят седьмая

Тёщина подмога

Глава пятьдесят восьмая

Жёлтый мешок с изумрудной травой

Глава пятьдесят девятая

Новый идиллический момент

Глава шестидесятая

Увидеть море

Глава шестьдесят первая

На трясине

Глава шестьдесят вторая

За крючками

Глава шестьдесят третья

Триста быков на острове

Глава шестьдесят четвёртая

Нудная тема расставания

Глава шестьдесят пятая

Болото, где водятся лишяи

Глава шестьдесят шестая

Рождение Насмешника

Глава шестьдесят седьмая

Конец треугольника

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Глава шестьдесят восьмая

Желание парить

Глава шестьдесят девятая

Звёздочка

Глава семидесятая

Обряд

Глава семьдесят первая

Варежка с обочины

Глава семьдесят вторая

Свежий кавалер

Глава семьдесят третья

Шнурок

Глава семьдесят четвёртая

Шире шаг!

Глава семьдесят пятая

Большая неподвижность

Глава семьдесят шестая

Ночной ливень

581

Глава семьдесят седьмая

Спасибо за боль…

Document Outline

ЖИЗНЬ ВОЛШЕБНИКА