Юлия Терновская
Синее золото

1

Если бы Марион Коул спросили, с чем у неё ассоциируется Прованс, то в первую очередь она назвала бы жару, затем – пчёл, и только потом – лаванду.

Нет, на самом деле её чувства и воспоминания не ограничивались только зашкаливающей температурой воздуха и насекомыми, их было гораздо больше. В память навсегда врезались напоённые щедрым солнцем пейзажи, бескрайние виноградники на фоне чистейшей синевы неба и, конечно же, лазурные лавандовые холмы, контрастирующие с куда более редкими, но не менее живописными золотистыми полями подсолнечника и пшеницы. Запомнились сонные деревенские улочки с домами из серо-бежевого песчаника, их яркие черепичные крыши, густая зелень горных склонов, средневековые часовни и монастыри, винные погреба, пёстрые ярмарки…

Буйство красок, когда-то вдохновившее Ван Гога и Сезанна, обрушивалось на человека, посетившего летний Прованс, с такой силой, что способно было свести с ума даже самого искушённого путешественника. Хотя самой Марион иногда казалось, что с ума здесь можно сойти и от менее возвышенных вещей. Например, она совсем не была готова к гастрономическим подвигам, которых от неё требовали местные жители, что возвели приём пищи в культ невообразимых масштабов. Или к тому, что французский, который она считала своим вторым родным языком, здесь окажется совсем не тем, на котором она привыкла изъясняться в Париже.

И всё же самым первым, что по прибытию схватило Марион в свои крепкие и горячие объятия, был настоящий летний зной. В Лондоне, где она провела большую часть жизни, лето обычно не спешило одаривать людей благословенным теплом, и, решившись на затею с поездкой на историческую родину матери, Марион ожидала встречи с ним больше, чем со всем остальным вместе взятым. Но Прованское тепло оказалось отнюдь не ласковым. И если в кондиционируемых помещениях аэропорта Авиньона, или автовокзала в городке Карпантрá, ещё одной точки её протяжённого маршрута, жара ощущалась чем-то не очень комфортным, но вполне переносимым, то прибыв на автостанцию в крохотный Моден, Марион поняла, насколько ошиблась в своих ожиданиях.

Солнце перевалило далеко за полуденную отметку, когда она устроилась за столиком на террасе скромного кафе напротив автостанции. Заказав лишь стакан воды со льдом, Марион устало откинулась на спинку стула и, то и дело крутя в руках оказавшийся абсолютно бесполезным телефон, принялась ждать. Конечно, можно было взять автомобиль напрокат ещё в Карпантра и не тащиться в медленном рейсовом автобусе, но машину пришлось бы возвращать. А её путь, в отличие от пути туристов, для которых по большей части и существовал сервис проката, был в один конец. Поэтому, уповая на уговор с управляющим места, куда она направлялась, Марион стала дожидаться обещанной им машины. Кафе, как и уверял достопочтенный Клод Ру, оказалось единственным на небольшой улочке у станции, поэтому перепутать место встречи было невозможно. А значит, оставалось только набраться терпения.

Проводив взглядом девчушку в лёгком цветастом платьице, Марион – в плотных джинсах, блузке и закрытых теннисных туфлях – почувствовала себя спёкшейся и до того уставшей, что уже сейчас, в самом начале пути, готова была пожалеть, что вообще решилась на эту поездку. Но вовремя себя одёрнула – отступать было не в её правилах, хотя предательский голосок внутри неустанно вопил, что она, как последняя идиотка, позволила заманить себя в ловушку.

В памяти услужливо всплыли события последних недель. Перебирая их как бусины на нитке, Марион уже не впервые задумалась о том, что не заупрямься она тогда, всё могло бы сложиться по-другому. Но назад дороги не было. Она здесь, и сколько продлится эта добровольная ссылка теперь зависит только от неё самой.

– Это правда?

– Если ты о Блё-де-Монтань¹, то да. – Отец, казалось, был само спокойствие. Будто они обсуждали одну из самых тривиальных сделок за всё время существования компании, а не расставание с памятным для их семьи местом.

– Но почему? – выдохнула Марион, опускаясь на стул напротив, всё ещё не до конца понимая, что именно её так задевает, заставляя всё внутри протестовать против такого решения.

– За землю дают хорошую цену. Содержать хозяйство таких размеров в сегодняшнем его состоянии невыгодно, я бы сказал – убыточно. Не говоря уже об имеющихся проблемах, долгах. Арендаторов почти не осталось, на туристов рассчитывать не приходится. Да и, по правде говоря, ты сама должна понимать, что полями и заводом надо заниматься, а уж на фермерство у меня совершенно нет времени. Как и желания, если быть до конца откровенным.

– А управляющий…

– …уже пятый год собирается на заслуженный отдых, и, похоже, на этот раз не удастся уговорить его повременить.

– Но это же Блё-де-Монтань…

– Да, детка, мне тоже жаль расставаться с фермой. Но поверь, так будет лучше. Земли примкнут к владениям Виктора Сезара, и будут использованы по своему прямому назначению. Это ведь далеко не самый худший вариант. Я бы даже сказал – лучший из возможных. У Сезара серьёзный агробизнес и совершенно иной подход к делу: техника, люди, оборудование, исследования. А Блё-де-Монтань застряла в прошлом веке…

В те дни Марион заново и заново прокручивала в голове разговор с отцом, состоявшийся как-то вечером после семейного ужина. Не менее недели мысленно постоянно возвращалась в кабинет Джейсона Коула, спокойного, рассудительного, и несокрушимого в своих доводах. Она прекрасно понимала мотивы отца, понимала абсурдность своих внезапно проснувшихся ревностных чувств к местечку, в котором бывала-то в последний раз в раннем детстве. Но ничего не могла с собой поделать – на душе кошки скребли от мысли, что у родового гнезда семьи Моро будет новый хозяин. Это казалось предательством.

Конечно, если задуматься, не меньшим предательством было и то, что с момента гибели матери, сама Марион ни разу так и не посетила Блё-де-Монтань. Даже когда не один год жила по ту сторону Ла-Манша. Всё это время она не особо интересовалась жизнью и делами фермы, просто знала, что где-то на юге Франции есть издавна принадлежавшая её семье земля. Сначала Марион поглотили учёба в Парижской школе изящных искусств, творчество во всём своём разнообразии, богемные тусовки и выставки. Затем был продолжительный роман, помолвка, подготовка к свадьбе. А потом – разрыв, депрессия, несколько лет апатии ко всему, что она так любила раньше. Ни искусство, ни путешествия, ни другие мужчины – ничего так и не смогло её встряхнуть, заставить жить, наслаждаясь каждым днём, как это до того, как её сердце растоптали. И тогда она забросила всё, ради чего жила до этого момента, и стала помогать отцу с делами. Джейсон Коул поначалу не особенно и верил, что дочь, с её творческим складом ума и романтичной натурой, сможет добиться существенных успехов на новом поприще. И был весьма удивлён, когда его малышка Мари неожиданно «показала класс» в сфере, к которой раньше не испытывала тяги.

Марион впитывала знания как губка, и, окончив престижные курсы менеджеров, пережив неприятие коллег и снисходительные взгляды партнёров отца, влилась в бизнес, показав себя здравомыслящим человеком, не боящимся работы и трудностей. И пусть на это ушло достаточно много времени, она добилась того, что её перестали называть всего лишь дочкой босса, и с её мнением стали считаться.

Вершина была покорена, но это не сделало Марион счастливее. В свои тридцать два она была человеком, успешно построившим карьеру, но чувствовала себя не на своём месте. Это видели её родные, это знала она сама. Наверное, именно поэтому Марион и позволила заманить себя в авантюру с фермой. Ведь если вернуть упущенное, изменить то, что уже свершилось, не представлялось возможным, то как-то повлиять на ход событий, которые только должны произойти, было в её силах. И это осознание грело изнутри, вселяло надежду, что не всё потеряно, что есть ещё вещи, способные затронуть её душу. Заставить покинуть привычный мир, который с каждым годом все сильнее и сильнее затягивал Марион, заставляя погрязнуть в серой обыденности, где нет места ярким краскам, а есть только разбавленные бесцветностью рутины полутона.

К тому же во всей этой истории с фермой чувствовалась рука Хелен, её мачехи, имеющей определённое влияние на некоторые решения отца. Марион не совсем понимала, какие цели преследует Хелен, подталкивая её решиться на поездку во Францию, но всегда считала мачеху мудрой женщиной. И, несмотря на то, что они так и не стали подругами, вполне доверяла её интуиции.

Эта затея стала вызовом. Пари.

Вызовом самой себе. И пари с отцом.

Нет, никаких ставок и картинно разбиваемых рукопожатий. Лишь договор, который она взялась выполнить.

Марион уже и не помнила, как получилось, что одна из бесед после памятного разговора о судьбе Блё-де-Монтань закончилась этим договором. Джейсон и Хелен обставили всё так, что она сама, будучи в здравом уме и твёрдой памяти, вызвалась наладить дела на месте, найти нового управляющего и передать ферму в его руки. В течение недели были оформлены все полагающиеся бумаги и доверенности, переданы коллегам дела, которыми Марион занималась в компании, куплены билеты и собраны чемоданы. Чистой воды авантюра затянула её в свой омут прежде, чем она успела опомниться. Но отступать было поздно. Появилась новая вершина, которую Марион Коул собиралась покорить. И пусть в фермерстве она понимала не больше, чем в своё время в отцовском бизнесе, освоение новой профессии не было для неё в новинку.

Лондон проводил её дождём и странноватым напутствием мачехи, проронённым той словно невзначай: «Надеюсь, ты наконец найдёшь то, что потеряла, дорогая». И если дождь Марион посчитала хорошим знаком, то слова Хелен окончательно убедили её в том, что она попала в искусно расставленные сети.

2

Ждать пришлось долго. Час промариновавшись в кафе, Марион уже хотела плюнуть на обещание управляющего прислать машину к оговорённому времени, и найти транспорт в Блё-де-Монтань самостоятельно. Должно же в этой дыре быть такси? Но сделать этого не успела – у станции остановился допотопный «Ситроен», а резво выпрыгнувший оттуда старичок целенаправленно направился к террасе.

– Прошу прощения, мадемуазель Коул… Вы ведь мадемуазель Коул? – француз говорил до того быстро и неразборчиво, что Марион впервые усомнилась в том, что прекрасно понимает по-французски. – Верно, кем же вам ещё быть, – не дав проронить ей и слова, он сам ответил на свой же вопрос. – Вы очень похожи на покойную матушку! Софи была чудо как хороша, я помню её ещё крохой. Бывало, заползёт мне на колени: «Бертран, ты женишься на мне, когда я вырасту?» Я и сам был тогда совсем молодой олух: «Нет, дорогая, я буду дряхлым стариком, ты на меня и не посмотришь». Кто ж знал, кто ж знал, что мне отмерено Господом больше, чем малышке Софи…

Мужчина был невысок, коренаст, с выпирающим брюшком, на которое он до смешного высоко натянул пояс брюк. И хотя лицо старичка покрывала сеть глубоких морщин, а волосы давно выбелило время, движения его оставались по-молодому резвыми, а глаза лукаво светились, когда он, улыбаясь из-под кустистых усов, стал осыпать Марион комплиментами, половину из которых та не поняла. Это потом она с досадой осознает факт, что местный диалект сильно отличается от того языка, на котором она легко изъяснялась раньше. А сейчас Марион лишь напряжённо вслушивалась в крайне эмоциональную речь мужчины, гадая, что за необычный акцент у собеседника.

– Месье Бертран, – прервала Марион старика, надеясь, что правильно расслышала имя, – а где же месье Ру? Второй день не могу до него дозвониться…

От Марион не укрылась перемена настроения старичка, когда она произнесла имя управляющего Блё-де-Монтань.

– О-ла-ла, мадемуазель Коул, вы не знаете, – не менее эмоционально, но уже с совершенно иной интонацией заключил он. – Простите старого дурака. Не представился, не объяснил ничего. Бертран Дюпон, ваш ближайший сосед, когда-то работал на вашего деда. – Марион пожала протянутую руку. – А старина Клод, упокой Господь его душу, так и не дождался заслуженного отдыха… Сердце.

– Но почему мне не сообщили?! – со смесью удивления и негодования воскликнула Марион.

Она была по-настоящему огорошена новостью. И как ей теперь разбираться с делами хозяйства? Ведь Клод Ру был единственным, кто мог ей помочь.

Бертран замялся.

– Такими вещами обычно занимался сам Клод… Простите, мадемуазель Коул.

Марион поняла, что нелепо спрашивать с добродушного старика-соседа то, чего он делать был абсолютно не обязан.

– Нет, это вы простите, месье Дюпон. Меня столь печальные новости слегка… ошеломили, – попыталась она оправдать свой тон. – И, пожалуйста, просто Марион, – решила сгладить впечатление.

– Хорошо, мадемуазель Марион. Но и вы уважьте старика – никаких фамилий, для вас я также просто Бертран. Что ж мы стоим? – спохватился он. – Прошу, пойдёмте.

Погрузив багаж в кузов видавшего виды грузовичка, собеседники устроились на передних сидениях. Марион вполуха слушала весьма словоохотливого соседа, попутно рассматривая местность через опущенное окно – никакого кондиционера, понятное дело, в старой развалине не было. Движение создавало иллюзию, что солнце палило не так нещадно – подставив лицо потокам воздуха, немилосердно треплющим её тёмные, немного не доходящие до плеч волосы, Марион размышляла о сложившейся ситуации. Смерть Клода Ру чрезвычайно всё осложняла…

Грунтовая дорога тем временем петляла, неустанно поднимая путников всё выше и выше – местность была предгорной. По словам Бертрана, в долине, где расположилось селение Блё-де-Монтань, был собственный микроклимат, а горные склоны на северо-западе защищали её от сильных ветров – даже легендарный Мистраль там был не столь зловещ. Но имелись в таком географическом положении и свои минусы. Например, дорогу, и сейчас ухабистую, во время разлива горных ручьёв и вовсе размывало напрочь. Рейсового транспорта в Блё-де-Монтань не ходило, а туристы предпочитали места с более развитой инфраструктурой – даже худой гостиницы, и той в старой деревушке не наблюдалось.

Виноградники, казавшиеся бесконечными по пути из Авиньона в Моден, уступили место лугам, то и дело перемежающимся дикими садами и рощицами. Попадались и одиноко стоящие раскидистые вечнозелёные дубы, можжевеловые деревья и даже кедры. А уже на подъезде к Блё-де-Монтань открылись виды на лавандовые поля, ещё сизо-зеленоватые, не налившиеся лиловыми оттенками, и небольшие горные террасы, засаженные подсолнечником или дынями, а то и вовсе пустующие и благоухающие разнотравьем. Даже неопытному взгляду было видно запустение, и сразу становилось ясно – земли переживают не лучшие свои времена. Вот что бывает, когда хозяйство теряет заботливого хозяина – Этьена Моро, деда Марион по материнской линии, не было в живых уже больше четверти века.

Марион, витающую где-то далеко в своих мыслях и обрывочных детских воспоминаниях, на землю вернули звуки, внезапно донёсшиеся откуда-то сзади. Вздрогнув, она обернулась, узрела их источник и ошарашенно на него уставилась.

– Porca miseria, che cazzo è? Che cazzo sto faccendo qua?

Отборная брань – а судя по интонациям, это была именно она – похоже, была итальянской. Как и тот, кто её произносил – в смуглокожем мужчине с помятым лицом, заросшем трёхдневной щетиной, с растрёпанной смоляной шевелюрой и краснющими глазными белками, в совокупности с услышанным, без труда угадывался представитель соседнего государства.

Только… каким образом он оказался на заднем пассажирском сидении? Вернее, как его можно было не заметить? Ответ напрашивался сам собой – мужчина, судя по всему, был в полнейшей отключке и всю дорогу не подавал признаков жизни. А Марион, не ожидавшая подобного подвоха, не озадачилась заглянуть назад, дабы иметь возможность заметить ещё одного пассажира грузовичка.

– Фабио! – прикрикнул на парня Бертран. – Не будь scemo! Мадемуазель Марион, извините этого кретина.

– Scusa, signorina! – болванчиком закивал тот, кого француз назвал Фабио, но уже на втором кивке болезненно поморщился, красноречиво потирая висок. – Месье Бертран, – обратился он к водителю, – окажите услугу, остановите агрегат, отл… проветриться надо, – произнёс он уже по-французски.

Бертран явно хотел крепко выразиться в адрес итальянца, но виновато глянув в сторону застывшей в растерянности пассажирки, передумал. Хотя по хмуро сдвинутым бровям старика-провансальца было ясно, что кем бы тот ему не приходился, серьёзной выволочки ему не избежать.

Встряхнувшись и прогоняя оцепенение, Марион сама обратилась к Бертрану с просьбой остановить машину – не хватало только, чтобы этот Фабио «проветрился» прямо в салоне.

– Простите его, мадемуазель, – неожиданно стал оправдываться старик, когда итальянец вышел. – На самом деле Фабио – хороший парень, и руки у него золотые, и голова, пусть горячая, но на плечах сидит крепко… А это… – неопределённо махнул он рукой, видимо, подразумевая страсть молодого человека к выпивке, – это всё молодость, глупость… – Марион лишь пожала плечами, искренне недоумевая, почему должна прощать какого-то итальянского любителя крепкого алкоголя, но Бертран быстро всё расставил по местам: – Такого механика ещё поискать! Да и нет в нашей глуши ему замены. А вот техника постоянно нуждается в ремонте.

Понятно… Вот и первый работник фермы. Её работник. Марион почувствовала, как у неё задёргался глаз.

А ведь это только начало!

3

Впрочем, остаток первого дня на новом месте прошёл без происшествий.

Бертран, не слушая никаких возражений, настоял на том, что прежде всего новой хозяйке Блё-де-Монтань нужно прийти в себя после дороги, отдохнуть и поесть. А так как в деревне не было гостиницы, а дом, в котором предстояло жить Марион, давно стоял необитаемым, любезно предложил одну из пустующих комнат в своём. Марион, здраво рассудив, что лучшего варианта ей не найти, решила воспользоваться гостеприимством соседа, потому что чувствовала себя выжатой как лимон, да и не прочь была, прежде чем окунуться в фермерские дела с головой, немного прощупать дно. И, судя по разговорчивости месье Дюпона, хотя бы в этом ей определённо повезло – старик был коренным жителем деревушки, другом почившего управляющего, когда-то трудился на благо фамилии Моро, и должен был знать о здешнем хозяйстве если не всё, то многое.

Женой Бертрана оказалась добродушная женщина, которая тут же стала опекать Марион, словно тётушка любимую племянницу. Наутро, после плотного завтрака, без которого мадам Дюпон не выпустила бы её из дома, Марион в сопровождении Бертрана, добровольно взявшего на себя роль гида, отправилась знакомиться со своими владениями.

Давешний грузовичок, довёзший их до первой остановки – семейного гнезда Моро, оказался также принадлежащим Марион. Точнее, числился единицей фермерской техники. Глядя на это детище, наверное, шестидесятых годов ушедшего века, несложно было представить, какой была остальная… А вот дом оказался настоящей крепостью! И, несмотря на то, что возрастом он несколько раз превосходил упомянутый грузовичок, выглядел намного серьёзнее собрата – каменные стены почти метровой толщины, два этажа, закопчённые камины, старый сад с вековыми деревьями. Уже много лет жилище пустовало, но за ним присматривали: стены, крыша и окна с закрытыми ныне ставнями, к огромной радости хозяйки, оставались целыми, и могли укрыть от жары и непогоды, случись такая в ближайшем будущем.

Дом, чтобы в нём более или менее комфортно можно было прожить несколько тёплых летних месяцев, требовал мелкого ремонта и большой уборки. К безмерному счастью Марион, в нём имелись необходимые современному человеку достижения прогресса, пусть и образца прошлого столетия. Бертран проверил щиток и убедился, что в доме есть электричество, а также пообещал прислать водопроводчика, который подключил бы дом к скважине и проконтролировал состояние водопроводных труб и сантехники. После осмотра, скрепя сердце, Марион приняла решение, что поля никуда от неё не денутся, а вот жилище… Дом следовало привести в порядок в первую очередь. Хозяйке нужен кабинет, где можно будет закопаться в гроссбухи и кипы бумаг, «оставленные в наследство» управляющим, а сейчас бережно выгруженные и сложенные Бертраном в углу прихожей. А также – спальня, ванная, кухня и гостиная.

Искренне поблагодарив Бертрана за участие и помощь, отмахнувшись от предложений найти кого-нибудь, кто смог бы заняться уборкой, Марион отослала его домой – негоже было злоупотреблять добротой провансальца. Уж с тряпкой и щёткой она управится, благо мадам Дюпон прозорливо снабдила гостью оными, вкупе с моющими средствами, комплектом свежего постельного белья и прочими мелочами, при этом охая и ахая, что сама не сможет помочь с таким деликатным делом, как приведение дома в жилой вид, – старушку беспокоило здоровье. Марион дала себе зарок обязательно отблагодарить соседку – разве сама она вспомнила бы о таких банальностях, как отсутствие жизненно важных простыней или полотенец, пока не столкнулась бы с ними нос к носу? Багаж её хоть и был достаточно велик, но всё же собирался в полном неведении, с какими бытовыми проблемами может столкнуться хозяйка дома, в котором много лет никто не обитал.

Физического труда Марион никогда не боялась, хотя с такой прорвой подобной работы, наверное, столкнулась впервые в жизни. К счастью, в саду была колонка, напрямую качавшая воду из скважины, и временное отсутствие той в доме не стало препятствием. Облачившись в самые удобные и простые джинсы и футболку (в доме было прохладно, толстые стены не давали уличной жаре воцариться внутри), вскоре новая хозяйка настолько увлеклась процессом выметания, выбивания и вымывания пыли, что не заметила, как день стал клониться к вечеру. Попутно составляя список того, что нужно приобрести, она освободила от хлама и грязи все необходимые ей помещения. И в конце дня без сил опустилась на гору старья, от которого собиралась безжалостно избавиться и которое сама смогла вытащить из дома и свалить рядом с крыльцом. Что делать со всем этим хламом, вывезти или попросту сжечь, она ещё не решила. Но точно не сегодня – Марион еле двигалась от усталости, была зверски голодна, а за душ и чашку кофе – способна на убийство.

Именно в таком состоянии, утомлённой, растрёпанной, насквозь пропылившейся и оседлавшей кучу никчёмного барахла, её и застал посетитель. Ворота на въезде не запирались, поэтому Марион не удивилась подъехавшему новенькому внедорожнику со слегка запылёнными, но всё же сверкающими чёрными боками, и лишь молча уставилась на выскочившего оттуда человека.

Заинтересованно оглядывая дом и окрестности, он подошёл ближе.

– Добрый вечер, могу я увидеть хозяйку?

По его произношению Марион сразу же сделала вывод, что мужчина либо не местный, либо хочет казаться таковым. По тому же, как он слегка мазнул по ней взглядом, было ясно, что лохматое чудовище, взгромоздившееся на кучу мусора, он считает кем угодно, только не хозяйкой. Марион вдруг развеселило это открытие – будучи дочерью Джейсона Коула, далеко не последним человеком в его компании, да и просто довольно привлекательной женщиной, последние годы она привыкла ловить на себе заинтересованные, учтивые и даже заискивающие взгляды мужчин. А в таком непоказном равнодушии, выказанном лишь потому, что её приняли за прислугу, было что-то интересное своей новизной и естественностью.

Прежде чем ответить, она намётанным взглядом профессионала рассмотрела мужчину лучше – высокий, с хорошей фигурой, широким разворотом плеч и правильными чертами лица, он мог бы стать идеальной моделью. Если бы Марион давным-давно не забросила свою художественную практику, она определённо предложила бы ему роль натурщика. Хорош! Было что-то породистое в чертах его лица, чего не объяснить словами, но что прекрасно передала бы кисть. А судя по тому, как уверенно он держался, по модному беспорядку светлых волос, холёным рукам с блеснувшими на запястье часами знаковой марки, субъект явно знал себе цену и привык этим знанием пользоваться.

– Добрый вечер, – Марион поднялась и сделала шаг навстречу. – Я вас слушаю.

Мужчина на секунду недоверчиво глянул на неё, смутился, но моментально взял в себя в руки и неподдельно заулыбался, обнажая ряд белоснежных зубов.

– О, прошу прощения, мадемуазель! Я – идиот!

– Думаю, не стоит быть столь самокритичным, – отшутилась Марион в ответ, кляня всё на свете, что на ней сейчас если и не платье и туфли на шпильке, то хотя бы что-то более опрятное. – Меня сейчас собственный отец не узнал бы, – и всё же тушеваться перед «породистым кобелём» она не собиралась.

– Венсан Обен, – спохватился незнакомец и протянул руку.

Его имя ей абсолютно ничего не говорило. Имя же хозяйки Блё-де-Монтань, француз, судя по всему, знал. Осталось выяснить – откуда, и зачем, собственно, она ему понадобилась.

– Марион Коул, – тем не менее произнесла она в ответ.

И на всякий случай обтерев руку о футболку, вложила её в ладонь мужчины. Снова последовала секундная заминка – Венсан Обен будто задумался, стоит ли целовать протянутую руку, и – к счастью Марион! – отказался от этой идеи, лишь легко пожав ей пальчики.

– Не стану скрывать, я здесь по делу – представляю месье Виктора Сезара, который очень заинтересован приобретением вашей земли, – без обиняков начал он. – Но вижу, что мой визит слегка… не вовремя.

Марион не успела ничего ответить собеседнику – их привлёк звук приближающейся машины. А спустя несколько секунд рядом с лощёным красавцем Обена остановился её обшарпанный «Ситроен».

– Салют, босс! Какие-то проблемы?

Босс?!

Марион готова была завыть – только этого типа здесь не хватало! Итальянец, уже не такой помятый, даже наоборот – гладко выбритый и широко улыбающийся, бодро вывалился из грузовичка и направился прямиком к беседующей паре. Весь вид этого… как там его… Фабио кричал о том, зачем он явился. Было даже что-то карикатурное в его облике – грубый рабочий комбинезон на лямках, надетый прямо на мускулистое голое тело, бандана с торчащими из-под неё буйными кудрями, и огромный разводной ключ, который итальянец, удерживая одной рукой, пристроил на плече. Обещанный Бертраном водопроводчик смахивал скорее на стриптизёра в образе водопроводчика…

– Могу ли я рассчитывать, что вы примете моё предложение поговорить в более подходящей обстановке? – проговорил Венсан, поглядывая на итальянца и явно понимая, что сделать это едва ли удастся здесь и сейчас. – Скажем, завтра вечером. Мы могли бы поужинать, здесь недалеко есть чудесное местечко.

При слове «поужинать» у Марион предательски громко заурчало в животе.

– Хорошо, месье Обен, – она решила, что в том, что она примет предложение человека Сезара, нет ничего крамольного – надо же выяснить, что конкретно он от неё хочет. – Только не завтра. Возможно, на следующей неделе?

Дел было невпроворот, и Марион не обманывалась на этот счёт. Ни завтра, ни послезавтра у неё точно не будет времени на встречу.

– Конечно, – откликнулся тот и, выудив из кармана визитку, протянул её Марион. – Когда вам будет удобно. Я буду ждать звонка.

На этом Венсан Обен откланялся и, холодно кивнув итальянцу, сел в машину и укатил восвояси.

– Хлыщ! – наградил нелестным эпитетом тот удалившегося, но поймав красноречивый взгляд Марион, поспешил перевести тему. – Ну, босс, показывайте, что у вас тут.

– Почему «босс»? – задала Марион интересующий её вопрос, когда Фабио наконец закончил работы с водопроводом, и они оба вышли на крыльцо.

– Ну вы же мой босс, – логично ответил он, но, кажется, поняв, что именно имеет в виду его работодательница, продолжил: – «Патрон» совсем вам не подходит. Звучит как-то слишком по-мужски.

– Возможно, – не стала спорить она с убийственным доводом работника.

– Хотите, буду называть вас «capo» или «mia generalessa»? – снова разулыбался он, вызвав у неё непроизвольную ответную усмешку.

– Нет уж, спасибо, – хотя Марион и не знала точного перевода предложенных итальянцем вариантов, об их значении нетрудно было догадаться. И лаконичное международное «босс» в исполнении нового подчинённого устраивало её гораздо больше, чем иронично-издевательское «мой генерал».

Возня с возобновлением водоснабжения дома продлилась несколько часов, и Марион в меру своих сил была вынуждена помогать итальянцу, чтобы процесс не затянулся ещё больше – была на подхвате, подавая нужные инструменты. А заодно и контролировала рабочего. Хотя, судя по всему, Фабио знал, что делает – то и дело бормоча под нос малопонятные ругательства, когда какая-то особо проржавевшая резьба не хотела поддаваться, а древняя сантехника обнаруживала течь, он всё же укротил все до единого стояки и краны, убедился в том, что допотопный бойлер исправно греет воду, а заодно поменял пару перегоревших лампочек, подкрутил расшатанные электрические розетки и даже отремонтировал покосившуюся дверцу кухонного шкафа, которая случайно попалась ему на глаза. Прав был Бертран – руки у рабочего действительно росли откуда надо. Марион решила повременить с, казалось, уже принятым решением уволить Фабио, и присмотреться к нему получше.

– Не отказался бы от чашки кофе, – заявил тот, усаживаясь прямо на ступени.

Наглости, однако, ему тоже было не занимать…

– Я тоже, – Марион устало опустилась рядом.

Кофе у неё не было. Но извиняться и что-либо объяснять она не собиралась.

– Болван! – итальянец вдруг хлопнул себя по лбу, сорвался с места и метнулся к автомобилю. – Мадам Дюпон велела передать, а у меня совсем вылетело из головы, – вернувшись, он покаянно протянул Марион какой-то свёрток. – Простите, босс.

Еда!

Тут же впившись зубами в выуженный из глубин свёртка сэндвич, Марион поймала на себе голодный взгляд рабочего, и молча кивнула ему на отложенный в сторону пакет, где имелись ещё как минимум три подобных. Уговаривать Фабио не пришлось, спустя мгновение он уже пристроился рядом и разделил позднюю трапезу с хозяйкой дома.

4

– То есть, через неделю можно будет начинать сбор?

– Можно. Но лучше через две-три, тогда концентрация эфирных масел…

– Ай!

– Мадемуазель Марион? Надеюсь, у вас нет аллергии?

Слава всем святым, аллергии на пчёл у неё не было. Иначе выжить в Провансе новоявленный фермер Марион Коул просто не смогла бы. Казалось, эти бесспорно полезные, но такие недружелюбные насекомые, преследуют её!

Планомерно посещая поле за полем, которые с каждым днём приобретали всё более насыщенный оттенок, Марион не переставала изумляться силе пчелиного гула, стоящего над цветочными рядами. Стоило ей забыться и провести рукой по притягательным своей лиловой красотой пушистым кустам, как очередная разъярённая пчела спешила ужалить незащищённые пальцы. Хорошо, что Марион не забыла внести в список необходимых мелочей антигистаминную мазь, когда они с Фабио ездили в Карпантра за покупками. Этот укус был уже четвёртым за последние пару недель!

– Ничего, месье Бертран, – поморщилась она, потирая ужаленный палец. – Продолжайте, я вас слушаю.

– Так вот, это поле, – он обвёл рукой окрестности, – может стать нашим спасением.

Марион, проследив взглядом за рукой француза, непонимающе уставилась на того. Она отметила, что старичок был явно доволен её реакцией, словно фокусник, который собирался показать что-то невероятное и верил в свои силы, несмотря на скептичные взгляды зрителей.

Дела на ферме шли не так, чтобы катастрофически, но плохо. Вот уже несколько недель Марион вникала в их состояние: сама или в компании Бертрана посещала поля, изучала гроссбухи месье Ру, в которые тот при жизни скрупулёзно заносил каждый сантим как прибыли, так и расходов, переносила данные в свой компьютер, знакомилась с немногочисленными работниками, арендаторами земель, имеющейся техникой, помещениями, слабыми местами хозяйства и его перспективами. И всё больше и больше убеждалась – за один сезон вытащить ферму из финансовой ямы способно только чудо. Нет, у неё, конечно, были собственные сбережения, которыми можно было закрыть имеющиеся долги. Но это было бы нечестно. С отцом у Марион был чёткий уговор – если вырученных с урожая средств не хватит, чтобы разобраться хотя бы с первоочерёдными расходами, Блё-де-Монтань уйдёт с молотка.

Безусловно, со временем ферму можно будет модернизировать и превратить в приносящее доход предприятие, задумавшись и о вложениях собственных средств, и о привлечении инвесторов. Но не сейчас, не в этом году. Сейчас Марион просто-напросто требовалось доказать, что Блё-де-Монтань способна выжить.

В полях уже начался сбор лаванды – наличествующий в хозяйстве и даже с переменным успехом работающий трактор ряд за рядом превращал пушистые лиловые кусты в изрядно похудевшие зелёные. После сушки цветы отправлялись закупщикам, а затем шли на производство косметической продукции.

На землях Блё-де-Монтань было высажено несколько сортов растения, которые даже на вид отличались друг от друга, и степень «зрелости» цветов у каждого была своя. Самое же отдалённое поле, на которое они с трудом забрались по узкой каменистой тропе, и вовсе было каким-то невзрачным, а цветы, на нём произрастающие – синевато-сиреневыми, а не привычными ярко-фиолетовыми.

– Вот оно, подлинное «синее золото». Вы ведь слышали, что лаванду называют именно так?

– Да, конечно.

– Так вот, мадемуазель Марион, это и есть настоящая лаванда. А всё остальное – лавандин, гибрид, выведенный учёными в двадцатом веке. Профессионалы никогда не спутают лавандин и лаванду. И только высокогорная лаванда идёт на изысканную парфюмерию. А лавандин… это мыло, мыло, и ещё раз мыло.

– Но ведь и мыла людям требуется гораздо больше, чем парфюмерии, – резонно заметила Марион, не совсем понимая, к чему клонит старик.

– А я ведь когда-то работал на нашем заводе… – с долей ностальгии протянул Бертран, хитро посматривая на молодую хозяйку фермы.

Завод, простаивающий уже много лет, по сути только носил такое громкое название, будучи на самом деле старым каменным сараем, в котором обнаружилась пара покрытых толстым слоем пыли котлов с множеством труб и приспособлений, назначение которых Марион понимала с трудом.

– Из лавандина можно получить в несколько раз больше масла, но эфирное масло лаванды имеет другой состав и более тонкий аромат, – Бертран растёр между пальцами сорванный цветок и помахал ими у девушки перед лицом. – Лаванда растёт на высоте более двух тысяч футов, требует особого ухода и не даёт такого урожая, как её «бастард», произрастающий ниже. Её собирают только вручную, по-особенному подсушивают. Но и выручить за лаванду можно гораздо больше, – старик взял эффектную паузу, – если не отдавать перекупщикам, а экстрагировать масло самим. За качество растений на этих нескольких акрах ручаюсь своим добрым именем! Как и за то, что стоит только старику Бертрану проговориться парочке старых знакомых, что завод в Блё-де-Монтань возобновил работу, желающие приобрести масло из лаванды, выращенной в уникальных условиях нашей долины, тут же дадут о себе знать. Мы ещё и знатно поторгуемся, я вас уверяю! – судя по хитрому блеску в глазах, он всё тщательно спланировал.

Но видя сомнения Марион, старик продолжил:

– Технология получения масла из лаванды не менялась сотни лет. Вы думаете, она поменялась за последние двадцать, а Бертран Дюпон не сможет совладать с агрегатом, с которым не расставался добрую половину жизни?

Энтузиазм провансальца был настолько заразителен, что Марион на секунду поверила, что из его идеи может что-то выгореть. Но…

– Оборудование, – выдохнула она обречённо. – Оно в таком состоянии… Скорее всего, неисправно.

– Пустяки, – уверенно заявил её собеседник. – Дайте мне неделю, Фабио Бонелли с его руками и инструментами, и, уверяю вас, дорогая мадемуазель, вы не пожалеете!

Марион задумалась. В принципе, что она теряет? К тому же сам Бертран так искренне верил в то, что у них всё получится, что отказать у неё просто не поворачивался язык.

– Не знаю, как вас благодарить, месье Дюпон, – лишь растерянно произнесла она, давая согласие.

– Не стоит, мадемуазель Марион. Возможность быть полезным для возрождения Блё-де-Монтань, это ли не лучшая благодарность?

5

Обещание поужинать с Венсаном Обеном совершенно вылетело из головы Марион, днями и ночами занимавшейся делами фермы. Но нынче, крутя в руках визитку Обена, случайно попавшуюся ей на глаза среди бумаг, она задумалась о том, что обещанный ужин – это не только возможность узнать, что конкретно хочет от неё человек Сезара, но и немного отвлечься, развеяться.

Решившись на звонок, Марион вышла во двор, прошла вглубь сада, поднялась на возвышенность, и, поравнявшись со старым миндальным деревом, набрала номер Обена. Связь в Блё-де-Монтань была ни к чёрту – первое время Марион приходилось изображать из себя со смартфоном шамана с бубном, ища место, где можно было поймать мобильную сеть. Методом проб она его определила, и теперь все важные звонки совершала только здесь.

Венсан, с воодушевлением отреагировавший на её звонок, пообещал заехать в шесть. Отложив дела до завтра – она заслужила небольшой отдых! – Марион потратила несколько часов на себя. Душ, макияж, платье, туфли, и – вуаля! – пугало с кучи старья превратилось в симпатичную стройную девушку, совершенно не выглядящую на свои тридцать с хвостиком. Конечно, шелушащаяся кожа на носу, всё ещё не привыкшая к щедрому Прованскому солнцу, слегка подпортила облик и настроение, но на самом деле была сущим пустяком по сравнению с тем, что Обен узрел при первой их встрече…

Отпустив такси, Марион уже стала подниматься по ступеням крыльца, когда услышала шорох за спиной.

– Кто здесь?

– Без паники, босс, – донеслось откуда-то из-за деревьев, и вскоре на площадку перед домом, подсвечивая себе путь фонарём, вышел итальянец.

– Какого чёрта, Фабио?

И правда, что он потерял в такое время перед её домом?

– Свидание не удалось? – Сначала нахал посветил фонарём прямо ей в лицо, заставив поморщиться и вскинуть руку к глазам, затем луч, плавно скользнув по фигуре, подчёркнутой платьем, переместился на открытую бутылку вина, которую Марион держала в другой руке.

Вот она, «прелесть» маленьких провинциальных городков! Все, всегда и всё знают о своих соседях, и даже не пытаются этого скрывать! Марион, выразительно вздохнув, молча опустилась на ступени.

– Если этот testa di cazzo вас обидел, только скажите… – видимо, итальянец по-своему расценил её реакцию, судя по даже в полутьме различимому выражению лица с хмуро сведёнными бровями.

Её вдруг разобрал нервный смех.

– Этот… – она повертела кистью свободной руки в воздухе, не находя подходящего эпитета.

– Testa di cazzo, – Фабио услужливо предложил ей свой.

– Testa di cazzo, – повторила она, даже не зная перевода (и подозревая, что вряд ли он окажется приличным, но внутренне с ним соглашаясь). Но объяснять что-либо передумала, лишь снова вздохнула. – Всё нормально, Фабио. Меня не так-то легко обидеть, – произнесла, едва сдерживая улыбку, вызванную его внезапной озабоченностью.

Или не такой уж и внезапной?

Впрочем, неважно. Не жаловаться же итальянцу, что Венсан Обен оказался наискучнейшим типом с гипертрофированным чувством собственной значимости! Да ещё и сидящим на таком коротком поводке у своего хозяина, что Марион сначала даже занятно было наблюдать за ухищрениями уверенного в своей неотразимости мужчины «продать» ей себя. Пока не надоело. Но французу не понравился деловой тон собеседницы, быстро расставившей все точки над «и» – она не намеревалась ломаться, набивая цену, она чётко озвучила то, что не собирается избавляться от своих земель. А уж намёки Обена о том, что на ферме есть люди, которые регулярно докладывают ему о состоянии её дел, и вовсе вывели Марион из себя! И пусть ничего сверхсекретного, что следовало бы хранить в тайне, в Блё-де-Монтань не было, сам факт, что кто-то доносит этому хлыщу о каждом её шаге, неприятно задел.

– Ясно. – Совершенно не понятно, что было ему ясно, но за то, что итальянец не стал развивать тему, Марион была благодарна.

– И всё-таки – какого чёрта ты тут делаешь? – вспомнила она, что Фабио так и не ответил на её вопрос.

– Кабаны, вы же сами жаловались, – он потряс перекинутым через плечо ружьём.

Верно, Марион уже не единожды замечала следы и вырытые ямы неподалёку от дома. Её уверили, что днём кабаны вряд ли подойдут к жилищу человека, но всё равно было не по себе.

– И что, ты собрался их всех перестрелять?

– Нет, припугнуть. Можно?

Поняв, что он спрашивает вовсе не разрешения пугать кабанов, а всего лишь хочет сесть рядом, Марион подвинулась.

– И как? Припугнул?

– Не успел.

– Жаль, – она, отбросив правила приличия, поднесла бутылку к губам и отпила прямо из горлышка – уж в присутствии итальянца можно было не бояться условностей. А потом жестом предложила вина Фабио.

– Кислятина! – отхлебнув, скривился тот, краем глаза наблюдая, как Марион расстёгивает ремешки на босоножках с высоким каблуком, и с наслаждением скидывает их с ног.

– Шабли Гран Крю! – возмутилась она в ответ, но про себя усмехнулась, вспомнив озадаченное лицо Обена, оставленного за столиком ресторана под открытым небом, когда она мстительно захватила с собой початую бутылку, за которую француз, пытавшийся произвести впечатление, выложил кругленькую сумму.

Итальянец же, противореча своей оценке, только сильнее приложился к вину. Марион вдруг осознала, что с памятного момента знакомства ни разу не видела его в подпитии, а в компании с бутылкой и вовсе узрела впервые. Фабио вкалывал, не разгибая спины – на разваливающейся в буквальном смысле слова ферме что-нибудь постоянно нуждалось в ремонте. Он то не вылезал из гаража, закопавшись в двигатель единственного трактора, которому давно пора было на покой, то чинил покосившиеся настилы для сушки, то заделывал дыры в прохудившейся крыше, то ездил в Моден или Карпантра с поручениями.

И Марион вдруг поняла, что присутствие итальянца уже не вызывало в ней раздражения. Оно незаметно стало каким-то привычным – ведь столько дел было сделано за эти дни бок о бок, столько совместных поездок в салоне трясущегося грузовичка предпринято… Она неожиданно для себя осознала, что не пытается держать Фабио на расстоянии, как любого другого мужчину. Что не чувствует дискомфорта, когда он вот так, как сейчас, брякнувшись на ступени крыльца, нарушает её личное пространство. Более того, ей вдруг необъяснимо для себя самой захотелось придвинуться поближе, устало опустить голову на плечо мужчины, тепло тела которого она кожей ощущала даже на небольшом расстоянии, их разделявшем. Ведь с ним было так… просто. Надёжно. В нём не было ни капли снобизма и напускной учтивости, к которым она так привыкла в Лондоне, или слащавого самолюбования, в котором она сегодня чуть не захлебнулась на встрече с Обеном. Определённо стоило туда сходить, хотя бы ради ощущения контраста, которое её сейчас посетило!

А ещё с Фабио не надо было «держать лицо», можно было оставаться самой собой. Быть резкой, порывистой, честной. Если смеяться, то в голос, если ругаться, то не выбирая выражений…

– А вы правда художник? – прервал он её размышления о своей персоне.

Ну вот, стоило ей случайно обмолвиться Бертрану об учёбе в Париже, и вся округа в курсе! Марион тихо рассмеялась.

– Правда.

– Что, и меня сможете нарисовать? – Этот вопрос задавал каждый второй, узнав о её дипломе.

– Смогу.

«Но не буду», – добавила она мысленно, припоминая, как не раз неосознанно останавливала взгляд на его фигуре, когда итальянец, занимаясь своей повседневной работой, не обращал на это внимания. На роль натурщика он подходил не хуже своего французского «конкурента», обладая внешностью, возможно, не такой аристократичной, но уж точно не менее харизматичной.

– Не представляю вас со всеми этими штуками.

– Да я и сама уже не представляю. Не помню, сколько лет не брала в руки кисти, – Марион на миг замолчала, вглядываясь в ночное небо, но видя перед глазами совсем не россыпь звёзд. – Когда человек, чей образ просматривается на всех твоих работах, втаптывает в грязь как твоё творчество, так и тебя саму… не очень-то хочется продолжать, – наверное, это выпитое вино, теплом разлившееся по всему телу и слегка затуманившее голову, позволило ей так легко выболтать то, о чём она избегала не то что говорить все последние годы, но и просто вспоминать.

– Кстати, босс, вы всё ещё должны мне кофе, – заявил Фабио, когда возникшая после её внезапных откровений пауза затянулась, а сама Марион поёжилась от дохнувшего прохладой ночного ветерка. Да и кофеварка теперь в её доме имелась…

Марион без колебаний вложила свою руку в протянутую ладонь итальянца и поднялась со ступеней следом за ним, поймав на себе долгий взгляд с отсветами фонаря в тёмной глубине и не отведя своего. Поняла, что её совершенно не радует перспектива остаться сейчас одной. Возможно, сказалось напряжение прошлых дней, и ей попросту хотелось обыкновенного человеческого участия, нужно было с кем-то поговорить. Просто поболтать ни о чём, чтобы не думать, не вспоминать.

А может, просто не хотелось, чтобы Фабио уходил…

6

Шум подъехавшего к дому грузовичка разбудил Марион раньше обычного. Почувствовав неладное, она натянула дежурные футболку с джинсами и выбежала навстречу посетителям.

– Плохие новости, босс.

– Что случилось?

– Пчёлы не покинули ульи! – эмоционально потрясая руками, заговорил выбравшийся вслед за Фабио из машины Бертран.

Ничего не понимающая Марион вопросительно на него уставилась.

– У вас есть выход в интернет? – попытался объяснить Фабио. – Посмотрите прогноз.

С интернетом дела в Блё-де-Монтань обстояли ещё хуже, чем с телефонной связью. Поэтому Марион использовала его возможности только при крайней необходимости – проверить почту, например. На другое не хватало ни времени, ни – самое главное – терпения.

– Не нужен никакой прогноз, мадемуазель! Прислушайтесь к старику, восьмой десяток лет топчущему Прованскую землю – будет буря! О-ла-ла… Столько трудов впустую!

Прогноз погоды Марион всё же посмотрела. Бертран оказался прав – уже во второй половине дня до Блё-де-Монтань доберётся фронт, несущий с собой грозу, ливень и сильнейший ветер. А после синоптики обещали ещё несколько дней проливных дождей.

Провансальцы крайне не любят плохую погоду, а каждый дождливый летний день считают потерянным – это она уже уяснила. Но ожидающаяся буря была не просто дождём, который испортит настроение обитателям Блё-де-Монтань, она могла обернуться настоящей катастрофой!

Лаванда. В поле, на которое они так рассчитывали, сбор должен был начаться буквально на днях – цветы «дозревали», впитывая изобильное тепло солнечных лучей, накапливая в себе необходимую концентрацию эфирных масел. Оставшиеся несколько дней не могли весомо повлиять на качество цветов, а вот ливень… Напитанная влагой лаванда не годилась для тех целей, которые были ей уготованы – сырьё не просушится, и велика вероятность, что и вовсе придёт в негодность. Поэтому придётся ждать, пока дожди пройдут и растения вернутся в состояние, когда сбор можно будет возобновить. А такой возможности у них не было, ведь Бертран сдержал слово – слух о том, что в Блё-де-Монтань будет своё масло дошёл до «нужных» людей. И с одним из них уже был заключён договор, неисполнение которого могло обернуться для фермы приговором. И дело даже не в сроках – на качестве лаванды дожди такой силы и продолжительности непременно скажутся далеко не в лучшую сторону, это Марион уже уяснила.

Не оставалось иного выхода – цветы нужно успеть собрать до бури. Вручную. О том, чтобы использовать технику, не могло быть и речи. И даже если бы у них и получилось загнать трактор по единственной ведущей на поле узкой тропе, Бертран Дюпон в этом вопросе был категоричен, утверждая, что техника нанесёт цветам вред больший, чем все дожди вместе взятые. И молодая хозяйка фермы склонна была довериться его опыту. Высокогорную лаванду, в отличие от лавандина, собирали способом, который не менялся столетиями.

В прямом смысле слова закатав рукава, Марион вместе со всеми, кто мог держать в руках серп или специальные ножницы, принялась за работу. Дороги были каждый час и каждые руки. Уже к обеду клубившиеся в стороне гор тучи стали стремительно приближаться, ветер усиливался, горизонт то и дело вспыхивал, а до слуха доносились далёкие раскаты грома. Все работники фермы были перекинуты на самое ценное поле, а вскоре к ним присоединились и жители деревни, которые официально не подчинялись Марион, но до которых дошли слухи о том, что на ферме требуется помощь.

Марион, давно живущей по современным законам бизнеса и не привыкшей в век, когда каждый сам за себя, к подобным поступкам, было до слёз приятно, когда люди поодиночке или группами приходили и приезжали со своим инвентарём в руках, и, лишь отмахиваясь на слова признательности, скорее приступали к работе. Она дала себе слово отблагодарить каждого.

Они не успели убрать совсем немного. Оставшийся кусок поля, конечно же, было жаль, но то, что основная часть лаванды была срезана и доставлена туда, где ей не страшны влага и ветер – было победой! И когда люди, побросав свои орудия труда, под бьющими, моментально промочившими всё насквозь струями дождя, под раскатистый аккомпанемент грома, не сдерживая эмоций, обнимались, поздравляя друг друга, Марион поняла, что всё не зря. Не зря она приехала сюда. Не зря, наплевав на здравый смысл, ввязалась в авантюру, не сулившую ничего, кроме головной боли. Не зря стёрла непривычные к крестьянскому труду руки до кровавых мозолей. Ради таких моментов, как бы высокопарно это не звучало, стоило жить!

Уже оказавшись дома, стягивая с себя и Фабио мокрую одежду, впитывая каждой клеточкой тепло мужчины, который неожиданно стал таким близким, она поняла, что сейчас, в этот момент, она счастлива. Безгранично, отдаваясь этому счастью без остатка, впервые за долгие годы открываясь ему навстречу, отбросив все доводы разума, доверяясь лишь заходящемуся в стремительном беге сердцу.

Марион и опомниться не успела, как у них с Фабио зашло всё дальше некуда. Закрутилось после памятной ночи, когда они пили кофе у неё на кухне и говорили, говорили, говорили… Обо всём на свете и ни о чём одновременно. Шутя о вещах важных, и серьёзно о всякой ерунде. А потом… Потом была пара случайных прикосновений пересёкшихся рук, встреча горящих глаз, осознание взаимного притяжения… Невесомый, словно спрашивающий разрешения поцелуй, постепенно перерастающий в сметающий все преграды рассудка вихрь… Стучащая в висках кровь, жаркие ласки осмелевших рук, лёгкий ветерок, врывающийся в распахнутые створки окон спальни и холодящий сплетённые тела…

Проснувшись рядом с итальянцем, украдкой разглядывая его загорелое тело на фоне контрастно-белых простыней, Марион тогда корила себя за то, что посчитала минутной слабостью. Корила и потом, когда вдруг поддалась этой слабости ещё раз. И ещё… А затем осознала, что ни за что на свете не хочет отказывать себе в ней.

Между ними не было каких-то договорённостей и обещаний. Была страсть, была невероятная тяга друг к другу. Днём Фабио вёл себя как образцовый (ладно, далеко не образцовый, но какой уж есть!) подчинённый, обращаясь к ней не иначе, как «босс», а она поддерживала эту игру. Впрочем, то и дело ловя на себе лукавые и немного осуждающие взгляды проницательного Бертрана, если тот оказывался рядом. А ночами безропотно сдавалась натиску вспыхнувших чувств к обаятельному наглецу, который ко всему прочему был на целых пять лет младше! Но двадцать семь – не восемнадцать, и хоть итальянец иногда и вёл себя так, словно только-только перешагнул совершеннолетний рубеж, Марион быстро стала подозревать, что это не более чем маска. Уж кому, как не ей знать, что такое бежать от себя, притворяться… Только она, наоборот, всегда стремилась быть взрослее, серьёзнее, чем есть на самом деле.

И Фабио, казалось, смог увидеть за наносным её настоящую. Но при этом лишь слегка приоткрыл завесу, за которой прятался сам – Марион чувствовала, что он далеко не тот простачок, которым хочет казаться. А порою, поймав на себе его непривычно серьёзный, задумчивый взгляд, который он тут же спешил спрятать, понимала, что докопаться до подлинного Фабио Бонелли будет нелёгкой задачей.

7

Но как же она ошибалась! И каких душевных сил ей стоило, поняв свою ошибку, сделать вид, что ей всё равно. Что ей совсем не больно.

Это случилось в Модене, куда они отправились на проводящуюся ежегодно ярмарку лаванды. Выйдя из лавки, куда она заскочила буквально на считанные минуты, Марион случайно стала свидетелем интереснейшей сцены на противоположной стороне улицы. Рядом с Фабио стоял не кто иной, как Венсан Обен. О чем мужчины говорили, из-за царящего вокруг гвалта было не разобрать, но по выражениям лиц и жестикуляции было ясно, что это явно не вежливая беседа о погоде едва знакомых людей. Мужчины спорили. Марион сбилась с шага и застыла, стараясь найти объяснение действу, что сейчас разворачивалось у неё на глазах. Пыталась отмести навязчивые подозрения, не желая верить в двуличие Фабио.

Но что бы ни твердило сердце, она доверяла своим глазам и сохранила способность трезво мыслить. Что могло связывать этих двух мужчин, если не она сама и её земля? Многое бы отдала Марион, чтобы ошибиться в своих догадках, но всё указывало на то, что они были верны… Последней каплей стал жест Обена, который, несмотря на возражения, сунул что-то в нагрудный карман Фабио, и, покровительственно хлопнув того по плечу, развернулся и ушёл прочь. Спустя мгновение итальянец повернул голову и наткнулся на взгляд Марион.

– Ключи, – ей стоило неимоверных сил не расклеиться и произнести это твёрдо.

– Мари, я…

– Ключи, Фабио.

Она протянула руку и, спустя минуту, растянувшуюся для них на вечность, ключи от машины легли ей на ладонь.

– Босс, я могу объяснить.

– Босс? Хотелось бы знать, Обена ты тоже так называешь?

– Марион…

– К чёрту, Фабио. Не надо слов, я видела достаточно. Ты уволен.

«Ситроен» долго не хотел заводиться, вгоняя Марион в ещё большее отчаянье. И кто знает, как бы всё сложилось, если бы она так и не смогла запустить двигатель грузовичка, если бы у Фабио действительно была возможность объясниться… Но через десяток минут она уже мчалась по просёлочной дороге, зная, что дать волю слезам сможет только здесь и сейчас, что, прибыв домой, снова возьмёт волю в кулак, запрячет эмоции настолько глубоко, насколько это вообще было возможно, опять закроется от всего мира и спрячется за маской непроницаемости, уже не один год верой и правдой служившей ей, и никогда ещё не подводившей. Не стоило пренебрегать этой маской и сейчас, не стоило показывать своё настоящее я. Даже здесь. Даже ему.

Этот отвратительный день никак не хотел заканчиваться.

Марион уже лежала в своей постели, пытаясь навести порядок в голове, осознать то, что она заигралась, что и здесь, в этом чёртовом Провансе, люди остаются теми же людьми – продажными и готовыми идти по головам, когда её разбудили крики.

Горел завод, который они восстановили. А вместе с ним сгорали все её надежды и мечты.

За считанные секунды собравшись и запрыгнув вместе с соседским мальчишкой, принёсшим новости о пожаре, в оставленный у дома грузовичок, Марион помчалась к заводу, лихорадочно соображая, что может сделать.

Пожарный наряд уже вызвали, но пока тот прибудет на место, старое здание грозило выгореть до основания. Вместе со всем, что было внутри. Вместе с огромной бутылью в оплётке из лозы, наполненной драгоценным маслом – уже завтра оно должно было отправиться своему новому владельцу. Бертран, взяв себе в помощники пару умелых рабочих, несколько суток колдовал над сырьём, вываривая его в огромных котлах. Уже была проведена очистка и экспертиза, и масло, опечатанное и хранившееся за новыми надёжными замками, ждало своей дальнейшей участи.

Вокруг завода суетились люди: кто-то бегал с вёдрами, кто-то громко причитал… Марион же, выбравшись из машины, застыла на месте. Она стояла и словно загипнотизированная смотрела, как пламя, вырывающееся из лопнувших окон, ещё недавно освобождённых от досок и вычищенных до блеска, лижет каменные стены. Скоро прогорят балки, и рухнет крыша. Подсознательно она ждала громкого хлопка, возвестившего бы о гибели стеклянного сосуда с его дорогостоящим содержимым, и уже представляла, как благоухающее, горьковато-пряное масло беспощадно пожирает огонь…

Но рык приближающегося трактора вырвал Марион из оцепенения. Не успела она опомниться и осознать, что происходит, как древний агрегат пронёсся мимо на всей возможной для него скорости, направляясь прямо на горящее здание. Старые, но крепкие деревянные ворота с железными засовами и креплениями, служившие для того, чтобы сгружать в подсобное помещение сырьё, трактор протаранил не сразу – только с четвёртого или пятого раза. Но всё же они поддались натиску тяжёлой машины, чудом выдержавшей такое испытание.

Отогнав трактор от освободившегося прохода, Фабио выскочил из кабины, и с ходу, хватая у кого-то ведро с водой и опрокидывая его на себя, кинулся внутрь.

Самоубийца! У Марион подкосились колени…

Время, казалось, замедлило ход, мгновения, которые он пропадал внутри, растянулись на часы…

Но на самом деле Фабио понадобился всего десяток-другой секунд, чтобы, задержав дыхание, кинуться в открывшийся проход, сориентироваться в помещении, схватить то, зачем он решился на этот шальной поступок, и выскочить наружу. А ожоги на руках… не такая и большая плата, заживут…

8

– Ох, мадемуазель Марион, мы будем скучать!

– И я, месье Бертран!

– Обещайте нас навещать.

– Непременно…

Прощание с месье и мадам Дюпон вышло до невозможности сентиментальным. Старушка то и дело вытирала слёзы, да и Бертран расчувствовался ни на шутку, заключив молодую хозяйку, с которой они так много сделали и пережили за это лето, в крепкие дружеско-отеческие объятия.

Остаток своего пребывания в Блё-де-Монтань, Марион провела в делах и разбирательствах. Полиция и пожарная комиссия нашли следы горючего и установили факт поджога, но кто именно приложил к происшествию свою руку, пока оставалось загадкой. У Фабио Бонелли было стопроцентное алиби – итальянец приехал из Модена ко времени, когда пожар уже начался, и люди, в чьи попутчики он напросился, могли это подтвердить. Против Венсана Обена у Марион не было ничего, кроме домыслов, хотя она и была уверена, что он заимел на неё зуб и вполне мог быть причастным к происшествию.

Но – самое главное – масло, полученное из «синего золота», было спасено, а деньги, за него вырученные, позволили Блё-де-Монтань остаться на плаву. Свою лепту в доходы фермы, конечно, внесли и цветы лавандина, а также плата арендаторов, небольшой урожай других культур и даже мёд, но львиной долей стало именно лавандовое масло. Результаты работы Марион были не умопомрачительными, но доказывали, что ферма может окупить вложенные средства и имеет право на жизнь. Новый управляющий, на поиски которого она потратила немало времени и сил, должен был приступить к работе со дня на день, и теперь Марион здесь ничего не держало.

Почти ничего, если уж быть до конца с собой честной.

Фабио в последний раз она видела в ту злосчастную ночь. Среди хаоса, царящего у потушенного наконец прибывшими пожарными здания, она чуть не упустила возможность поблагодарить итальянца. Карета скорой помощи уже собиралась его увозить, когда Марион подошла. Столько всего нужно было сказать, но им так и не дали этой возможности – врачи торопились, травмы Фабио требовали внимания специалистов в клинике.

«Всё, что было – было по-настоящему, босс», – единственное, что она услышала в ответ на свои сбивчивые слова благодарности.

То, что он сделал, не укладывалось ни в какие рамки! Его поступок был сумасбродным, глупым, безрассудным. Но доказывал многое. Фабио знал, что на кону гораздо больше, чем просто масло, он знал, что это масло значит для Марион. Он знал истинную цену их «синего золота».

Иногда ей казалось, что он знал даже больше, чем она позволила ему о себе узнать.

И она давно простила итальянца. Ещё тогда, когда не знала подробностей его прошлого, поведанных как-то Бертраном.

О том, что ещё несколько лет назад Фабио служил в армии у себя на родине, и даже успел поучаствовать в боевых действиях в Африке. О том, что во время своего отсутствия потерял родителей и младшую сестру в автокатастрофе. А для таких новостей, как известно, не бывает подходящих моментов – на фоне эмоционального срыва у молодого сержанта произошёл крайне неприятный конфликт с кем-то из представителей высшего командования, и он лишился всего – контракта, звания, наград. Не захотел возвращаться жить в родной город, и какое-то время скитался в поисках заработка и места, где смог бы найти пристанище. Пока его не занесло сюда, на юг Франции – Бертран давным-давно знал отца Фабио, и случайно встретив рукастого парня в соседнем городке, сообщил тому, что в Блё-де-Монтань как раз очень нужен механик, способный продлить жизнь старой технике.

Раз в год Фабио позволял себе надраться до потери сознания, потому что призраки прошлого в годовщину дня, когда его жизнь навсегда перевернулась, тревожили его особенно сильно. Именно последствия подобного возлияния Марион и наблюдала при первой их встрече – Бертран тогда забрал из Модена не только новоиспечённую хозяйку фермы, но и своего подопечного, вторые сутки не вылезавшего из какого-то мутного бара.

И пусть осознавать факт, что Фабио успел поработать и на Обена, было неприятно, она всё же могла понять, что толкнуло итальянца связаться с тем. Деньги нужны всегда и всем, а разваливающаяся ферма, хозяева которой вот-вот решатся её продать – это не то, за что обычно держатся. Конечно, с момента, когда тут появилась сама Марион, кое-что изменилось… Но ситуация с пожаром доказала, что Фабио не был способен на подлость. Во всяком случае, полиция сняла с него все подозрения, а версию произошедшего из уст самого итальянца она так и не услышала – выписавшись из больницы и получив разрешение покинуть Блё-де-Монтань, тот уехал в неизвестном направлении, заскочив в деревню лишь для того, чтобы собрать свои скромные пожитки и попрощаться с семьёй Дюпон.

Специфический запах масляных красок Марион не спутала бы ни с чем другим. Когда-то он был таким привычным, так много значил для неё. Но память сыграла удивительную шутку: запах ещё не до конца высохшего полотна вдруг померк перед другим, ставшим за прошедшее лето ещё более родным… И сейчас, глядя на холст, где преобладали насыщенные лазурные и лиловые оттенки, лишь немного оттенённые розовато-оранжевыми тонами заходящего солнца, она будто снова ощутила аромат лаванды, как если бы и вправду оказалась на изображённом поле.

– Красиво! – Марион не заметила, как подошла Хелен, тихо встав за её спиной. – Раньше я считала, что пейзаж – это не твоё. Но готова признать, что ошибалась. Рада, что ты снова пишешь.

– Нашло что-то… – Марион, погружённая в свои мысли, даже не обернулась.

– И всё-таки надо было летом вырваться к тебе в Прованс. Хоть на недельку!

– Тебе бы там не понравилось.

– Шутишь?

– Нет. Жара, пыль, насекомые… – вытирая кисти, пояснила Марион. – Ты бы сбежала на второй день. В Сен-Тропе. Или Ниццу.

Хелен промолчала, что было красноречивее любых возражений.

– Помнишь, перед отъездом ты мне пожелала найти то, что я потеряла, – отложив инструменты в сторону, Марион повернулась к мачехе. – Что ты имела в виду?

– Думаю, ты бы поняла, если бы нашла, – вздохнула Хелен, пожав плечами.

– И всё-таки?

– Себя, дорогая! Я пожелала тебе найти себя.

– А я думаю, что нашла…

– Тогда почему же ты здесь, в Лондоне?

Действительно, почему?

– Спасибо, – прошептала Марион, порывисто обнимая озадаченную таким внезапным проявлением чувств мачеху, и загадочно улыбаясь наконец оформившемуся до конца решению.

На этот раз Марион, наученная горьким опытом, сразу же взяла такси из Авиньона, и спустя пару часов уже была на месте. Блё-де-Монтань встретила её ясной и пока ещё безветренной погодой, порыжевшей зеленью виноградников, стелющимся ароматным дымом очагов, доносящейся издалека пальбой охотничьих ружей и непривычной тишиной – ни стрекота насекомых, ни кваканья лягушек, ни птичьего многоголосия.

Марион ещё не знала, что она будет делать… точнее, не знала, каким именно из огромного и хаотичного списка дел в её голове, стоит уделить первоочерёдное внимание. Нужно подготовить дом к зиме, приобрести нормальный автомобиль, оценить состояние пустующих полей, закупить посевной материал и удобрения, найти рабочих для восстановления завода, задуматься о собственной винодельне и мыловарне, пересмотреть договоры аренды… Добиться от полиции результатов в расследовании пожара, в конце концов!

Нет! Первым делом она зайдёт в гости к месье и мадам Дюпон. И узнает, нет ли новостей от Фабио Бонелли. Бертран должен знать, как связаться с итальянцем, и она выудит из старика эту информацию, чего бы ей это не стоило!

Телефонный звонок прервал её раздумья прямо на пороге дома и заставил насторожиться.

– Хелен? Что-то случилось? – Мачеха никогда не звонила просто так.

– Ты уже на месте, дорогая? – раздалось по ту сторону трубки. – Как добралась?

– Спасибо, хорошо. Что-то с отцом? – взволнованно проговорила Марион. – В компании?

– Нет-нет… Всё в порядке, не переживай, – успокоила её Хелен. – Тебя тут ищет какой-то наглый тип. И он, похоже, совсем не говорит по-английски. Болтает что-то по-французски и, кажется, по-итальянски – ты же в курсе, я не сильна в языках. Ты его точно знаешь? Мари, ты меня слышишь?! Ответь! Или я вызываю охрану!.. Ты смеёшься? Боже, да что с тобой?

В оформлении обложки использована иллюстрация с сайта freepik.com.

Примечания

1

Bleu de Montagne – горная лазурь, лазурит; дословно: горный синий цвет (фр.)

Вернуться