Егор Букин
Блик на сердце

Я вынашивал эту любовь как ребенка…

Запись 1

Это только ночь.

А ночь всегда врет.

Стоит лишь светло-голубому небосводу потемнеть, утратить яркость, надеть сапфировый плащ вечера, стоит лишь зажечься цепочке желтоватых фонарей, чей свет слегка дрожит в стылом темном воздухе, стоит лишь брусчатке в ледовых клочьях впитать этот грязный свет, покрыться матовой желтизной, стоит лишь усталым машинам ярче открыть свои глаза, – как тут же из мира – моего романтического мира – исчезает косой солнечный луч, высвечивающий правду, а на смену ему приходит мерцающий лунный блеск, все преувеличивающий, все изменяющий, но сам по себе иллюзорный, потому что город красит небо медным заревом и никакой луны в нем не видно.

И в эту ночь я как никогда прежде слышал рысиную поступь приближающегося прощания; вдыхал зловонный смрад из скалящейся пасти разлуки; чувствовал на шее когти расставания, о существовании которых прежде даже не мог и помыслить…

Обычно мы с одногруппниками спокойно расходимся прямо около этого столба. Кто-то ждет свой транспорт на этой остановке, кто-то переходит на другую сторону, кто-то идет в магазин за вечерним энергетиком. Но сегодня на пары пришло всего пять человек, которых мы растеряли по пути. Наш отряд, казалось, не заметил потери бойцов.

И вот мы стоим около переполненной остановки, тонем в подмороженном воздухе, рассеянном желтом свете, и я, не отрываясь, смотрю на Нее, пытаясь отсрочить уже подкатывающее к горлу слово «пока», которое мы в шутку привыкли говорить друг другу нараспев тонкими голосами. По снежно-белой куртке струятся чуть поблескивающие на свету белые, с золотым отливом, волосы, вырвавшиеся из-под белой же вязаной шапки в виде чепчика; на шее такого же цвета пышный шарф. Совершенно белая, Она кажется кем-то из другого мира, и все вокруг на мгновение расплывается, обрамляется зыбким, нереальным контуром сна, где ясно видится лишь одно: лицо, вобравшее в себя все сущее. Она вдруг кажется мне роднее и ближе, чем когда-либо прежде. Что за странная игра света и тени, думаю я. Ночью все совсем по-другому. Ночью правят иные законы,

Она тоже смотрит на меня и чего-то ждет – холодом по спине, странным покалыванием в затылке, тонкой дрожью в руках я знаю, чего именно Она ждет. Ждет, что я попрощаюсь.

– Я что-то хотел у тебя спросить, но забыл, – говорю я и глупо улыбаюсь.

Она усмехается и отвечает:

– Ладно, как вспомнишь, так скажешь. Пока-а-а, – тянет она в привычной манере. Я отвечаю тем же.

Ее ладонь ложится мне на спину. Я в ответ приобнимаю Ее одной рукой, чувствую всего две секунды шуршащую поверхность белесой куртки, – на прощание мы привыкли слегка обниматься. Обычная история, так прощаются друзья, прощаются уже довольно долго и это никогда ничего не значило. Но сегодняшняя ночь полна безумия, сегодняшняя ночь все коверкает и за то короткое прикосновение, – которое столько раз уже случалось, которое никогда ничего не значило, как случайное столкновение рук в общественном транспорте, – за то короткое прикосновение я вдруг чувствую в груди взрыв петарды, само биение жизни, вдруг вторгшееся в мое тело, древнее буйство крови… а затем чувствую, как Ее рука отделяется от моей спины, как я делаю то же самое, как Она уходит, махая мне, уходит, уходит, отворачивается и идет к подземному переходу – уходит, уходит… А я стою и пытаюсь хоть как-то объяснить то необъяснимое, что сквозь толстый, бетонный слой дружбы мощной струей прорвалось наружу – пытаюсь объяснить и не могу, потому что никогда прежде такого не было.

Впереди три выходных. Мы не увидимся. А Она уже скрылась в толпе людей. Я перевожу взгляд на другую сторону улицы и среди темных силуэтов вижу этот белый, вырванный из чужого, светлого, – не моего – мира комочек, подплывающий к остановке.

Затем вижу Его в переполненном автобусе, еле доставая до поручней, стиснутый со всех сторон людской массой; в темных дворах, где притаились панельные дома; в сумеречной квартире; в книжных строках, не понимая, о чем читаю; наконец на белом листе, который заполняю в надежде на то, что избавлюсь от Нее, хотя на деле рвусь – одновременно надеюсь на то, что это лишь наваждение, шутка ночи, и одновременно надеюсь, что это окажется правдой, которую я давно не ощущал… Я боюсь быть проклятым и вместе с тем хочу им стать. Каждым шрамом прошлого не хочу повторения, но все-таки новой надеждой мечтаю о новой попытке.

И как понять – правда ли то, что происходит, или лишь накручивание самого себя? Устойчивый теплый свет или просто огненный блик на сердце, яркий, но обманчивый? Почему сердце не отзывалось пару лет, и почему вдруг так резко отозвалось? Почему никаких мыслей не было еще вчера, и почему они теперь комком червей копошатся в голове, извиваются и впиваются в каждый участок и без того воспаленного мозга? Почему я не хотел писать, но теперь сижу и не могу остановиться, заполняя лист один за одним, как в припадке? Почему я так спокоен и в то же время так взволнован; так воодушевлен и так напуган; так уверен и так скептичен? И почему чешется внутри груди, скребется теплыми лапками, просится наружу это ненавистное сердце, столько раз штопаное-перештопаное? И почему от каждой буквы, не пойми откуда появляющейся на экране «Ворда», оно мутузит меня похлеще Майка Тайсона, так, что я едва успеваю вздохнуть, чтобы продолжить писать этот сучий текст, лишь бы остановить поток мыслей – накрученный или искренний? И откуда эта дрожь в холодных руках, бегающих по замызганной клавиатуре? И откуда это все? И как мне остановиться? И Господи, заткнись, успокойся, отойди, выбеги в ледяную улицу, где уже битый час валит снег! Но не могу, не могу, не могу…

Запись 2

Из окна веет легкой прохладой декабря. В комнату заглядывает унылый бело-серый день, какой всегда бывает после ночного снегопада и падения температуры до нуля. Я задергиваю плотные бежевые шторы, чтобы свет не сбивал меня, и комната погружается в полутьму. Глаза прожигает экран монитора. Из-за недосыпа чувствую себя паршиво и угрюмо, – две чашки кофе не помогли, – мысли заплетаются, но все равно среди них проскальзывает что-то отдаленно напоминающее прошедший день, из-за чего сердце предательски сжимается.

Мы же договорились, что это лишь выдумка.

Запись 3

Наверное, день тоже может врать. Особенно суббота. Особенно в распаренном переполненном трамвае, за окнами которого проносится снежная ночь со всеми сказочными огнями, запахами и переливами. Она написала первой. Сердце ударило по легким, я задохнулся, – но Она всего лишь прислала какой-то анекдот, потому что в интернете наше общение ограничивалось только этим. Я же привык к этому. Так почему ждал чего-то другого, чего-то нового, магического и чудесного?! Потом начались двадцать минут пустого онлайн-общения, полностью состоящего из смешных постов и комментариев к ним, каждым из которых – признаюсь хотя бы себе – я пытался переманить Ее из лагеря под названием «дружба» в лагерь под названием «нечто большее». Снова обратившись ребенком, я пытался удержать Ее в нашем чате как можно дольше, словно маленький мальчик, пытающийся удержать маму, когда та уходит из темной страшной комнаты, в которой тот останется в одиночестве. Но увы, я не смог ничего придумать кроме обмена тупыми картинками с расистскими шутками. Вообще ничего. Всего двадцать минут. Если бы мы отвечали сразу, на это ушло бы не больше трех. А ведь я еще пытался строить из себя занятого человека, не отвечал по нескольку минут, – чтобы что? Что я хотел доказать в тот момент?! Я же не был ничем занят кроме как мыслями о Ней! Всего двадцать минут. Не больше трех в реальной жизни. А грудь горела так, словно меня бросили в кипящее масло. Всего двадцать минут. Не больше трех в реальной жизни. Мы говорили ни о чем, решительно ни о чем, тупой обмен картинками, а я представлял Ее заливистый смех после таковых сообщений. Улыбался ему. Обнимал его. Не больше трех в реальной жизни. А потом кончились смешные посты, кончились мои комментарии, Ее смех – и Она ушла. А трамвай все так же мчал меня в зиму, а я все так же то смотрел на экран телефона, то убирал его в карман, то смотрел, то убирал…

Запись 4

И вот сегодня крестик в углу экрана. Как сложенные на груди руки мертвеца. Нажми и похорони. Это было лишь помутнение, лишь ночной обман, шутка привыкшего жить в одиночестве мозга, очередная сердечная проделка поэта-романтика – за последний год я переживал десяток подобных наваждений, и они никогда ни до чего не доводили. Значит, и больно быть не должно. Нажми и похорони. Ведь все повторяется: случайно что-то почувствовал, теперь сомневаюсь, завтра забуду, послезавтра буду разгонять потухший жар, испугаюсь его, потом откроюсь ему и в момент, когда буду готов, окончательно пойму, что все время сам себе врал, радостно обманывался, ужасно из-за этого разочаруюсь, обижусь на самого себя и буду некоторое время отходить, пока снова не стану свободным. Так почему бы сразу не перепрыгнуть на последнюю стадию? Не нужно насильно думать, не нужно самого себя поливать бензином. Нажми на крестик и похорони. Это лишь сбой в программе. То, что так долго кодировал как «друга», не может стать чем-то другим. Нажми и похорони. Зачем я смотрю на список друзей онлайн? Она же не в сети. А если и будет, я Ей не напишу. Хочу написать, нет, не хочу, лучше бы Она написала сама, но Она этого не сделает, а вдруг сделает, а может скинуть какой-нибудь анекдот и от этого строить диалог, но нет, это глупо, может сделать комплимент, но надо было тогда делать его вчера, да, в следующий раз обязательно сделаю, но может, все-таки написать, да нет, я же просто себя накручиваю, сердце молчит, но впрочем, я в этом не уверен, я просто себя накручиваю, но одновременно хочу, чтобы это оказалось правдой. Заткнись, Боже, заткнись, нажми этот чертов крестик и перестань анализировать! Чем больше анализируешь – тем больше путаешься.

Наконец навожу курсор на крестик. Он вспыхивает красной рамкой. И вдруг я начинаю вспоминать, то, что случалось раньше.

В такие моменты обычно вспоминаешь первую любовь, после которой все ломается, но та уже давно канула в Лету защитных механизмов психики, все стирающих, и я вспомнил вторую, после которой я перестал понимать, что именно чувствую. Если вообще чувствую. На мгновение я застываю, понимая, что Она чем-то похожа на ту рыжеволосую девочку, из-за которой я сгорал все время практики в летнем лагере. Это было как солнечный удар, описанный Буниным, – резкий, сильный и болезненный. Тем летом я превратился в того, кто стоит рядом с ней и задыхается от чувств, нахлынувших на сошедшее с ума сердце; того, кто стоит рядом и дрожит как последняя тряпка; того, кто не может даже вымолвить слова, хотя проклятущее сердце отзывается на каждое ее движение и буквально орет, – до потемнения в глазах, – что нужно подойти и что-то сказать, ибо она-де тоже на тебя смотрит. А ничего не получается, ведь ты оголенный нерв, который может только ощущать – тягу, жар, боль – и желать: посмотри на меня, улыбнись мне, дотронься. Периодически, – но уже без сердечных треволнений, – я вспоминаю ее взгляд, перехваченный в столовой. Она смотрела мне прямо в глаза. В те несколько секунд мне казалось, что пульс стучит всюду одновременно. Тогда исчезли дети, ворующие друг у друга хлеб и отказывающиеся есть пюре с рыбой, исчез даже мой напарник, который не умел молчать и вечно что-то рассказывал, словно несколько секунд молчания могли его убить. Меня настолько сильно накрыло в тот момент, что я не мог сдвинуться с места, словно тело прибили к кресту или повесили на него сотню тяжелых гирь; я даже не смог выдержать ее взгляд и отвел глаза, а потом всю оставшуюся смену себя проклинал за то, что не улыбнулся или хотя бы не кивнул, – потому что Алену я больше не видел, она уехала раньше всех вожатых по неизвестной мне причине.

И что теперь? Теперь я жду точно такого же взрыва. Но может быть, я растратил весь тротил чувств в прошлый раз, и теперь для пожара нужно время? Может быть, сейчас происходит именно то самое чудо жизни, а моя психика просто блокирует его, вспоминая прошлые неудачи? Но ведь лицом Она ужасно похожа на Алену – так может, все повторится?

На самом деле, призраки прошлой любви всегда преследуют нас и незримо оказывают влияние на всю жизнь. Может быть, образ прошлых привязанностей уже стерся из памяти, оставшись только среди строк, – рифмованных и нерифмованных, – но он все равно следует за нами, куда бы ни шли, и прямо воздействует на наш выбор. Интересно, думаю я, а как живут баловни судьбы, которым повезло с первого раза? Любовь – великая лотерея жизни. Кому-то везет, кому-то нет. А я даже в обычной ни рубля не выиграл.

Я трясу головой и прогоняю часть мыслей.

В последнее время единственным верным способом разобраться в себе и найти решение я считаю тактику ОПН – отпустить, постараться не зацикливаться и наблюдать. Это малодушная максима, но каких еще можно придерживаться, если не понимаешь самого себя?

Крестик в углу экрана. Нажал и похоронил.

Будь что будет.

Запись 5

В окна смотрит белый день. Улица, словно прокуренная, полнится утренней молочной дымкой. Из нее то тут, то там высовываются квадратные головы мрачных домов.

Я лежу на кровати и смотрю в потолок, от которого местами тонкими змейками отходит краска. Перевожу взгляд на шестиглазую люстру, половина из которых у нее только для вида – три из шести лампочек не работают. Молча беру с пола стакан воды, заготовленный вчера вечером, а затем неспешно отпиваю. В голове всполохами, накатами, рваные клочки сна – закатное солнце, как огромная бронзовая монета; почти пустое шоссе, накрытое персиковой фатой; отдаленной нежностью радиоприемника звучит «Sunsetz»; ¹свежий, отдающий водорослями, запах; смех, улыбки, веселье; не вижу людей, но точно чувствую: мои одногруппники, наша шобла со второго ряда; теснота на заднем сидении; кто-то сидит в упор, почти на моих коленях; чьи-то волосы отсвечивают медью; вдруг очень близко Ее лицо, мерцающее закатом; полуоткрытые губы; затем, словно в замедленной съемке, Она что-то говорит, я что-то отвечаю, камера приближается к ее лицу, ближе и ближе, она что-то говорит, я что-то отвечаю, отчетливо слышу: «Посмотрим, посмотрим», – и сон кончается. Странное ощущение. В груди, кажется, тишина похлеще, чем на кладбище, но сон из головы никак нейдет.

Я встаю и иду в ванную. Вода с шумом льется в раковину. Смотрю на свое лицо, растягиваю губы в улыбке. Всего на мгновение допускаю мысль о Ней – и вдруг в сердце с ревом, словно зубья бензопилы, вонзается чувство, так, что я даже пошатываюсь. Застываю, пытаясь собраться с силами. Не получается.

Кажется, это повторяется. Каждый раз одно и то же.

Еще вчера ты жил спокойно, любил себя, любил свое окружение, давно забыл о существовании одиночества, потому что был полон, спокойно и стойко начал принимать все, что происходит, даже с миром умудрился подружиться, несмотря ни на что, – и вдруг в твою жизнь вбрасывают, как гранату, новое чувство, которое постепенно, как рак, поглощает все твое существо – сначала исподволь, а потом все больше и больше, каждую мысль, каждое ощущение, каждое направление – и вот ты уже ничего не можешь с ним сделать, никак не получается разжать мышцу в груди, что постоянно сжимается, так больно, но так сладко и так радостно. Проклятущее сердце, как же дико оно на все отзывается, как же страстно оно ждет малейшего повода, насколько же тугой петлей оно привязано, словно собака. Кто его привязал? Другой ли человек, или все-таки я сам, потому что наконец зализал старые раны и вновь захотел убиться о какие-нибудь грабли, чтобы они были точно с такой же ручкой и били в то же самое место, потому что других граблей я просто не видел?! Действительно ли начинают рушиться стены дружбы, или я просто не нашел для злостного эксперимента над собой никого более подходящего, из-за чего опыт стал еще страшнее и бесчеловечнее? Чувства ли это в конце концов или просто бредни воспаленного мозга?!

Может ли сердце врать? Особенно тому, кто привык опираться только на него, никогда не слушая голову?

А ответа нет. Теряется равновесие и уверенность; никак не получается понять, насколько все правдиво.

Все говорят, – я и сам это понимаю! – что нужно попробовать что-то сделать и там будет яснее. А ты иди попробуй хоть что-нибудь провернуть среди одногруппников, каждый из которых – даже Она! – знает о том, что́ было на первом курсе, потому что твоя первая любовь, которая помимо того, что растоптала тебя как снег на улице, еще и всем все рассказала! Да, то было давно, и мы с ней можем посмеяться над этим, мы уже давно нормально общаемся, на все это давно плевать, – но все равно каждый из них знает наше прошлое в мельчайших – сука! – подробностях! Иди попробуй пригласить Ее куда-нибудь, когда Она все прекрасно помнит, когда я сам все это понимаю, ведь я чертов раб своего прошлого, своих первых двух горьких опытов! Иди попробуй написать хотя бы «как дела?», когда никогда в жизни Ей такого не писал – начнутся вопросы, подозрения… И не дай Бог кто-то узнает о том, на кого направлены мои переживания – не дай Господь Бог…

Запись 6

Я сижу на парте, прислонившись к стене, и смотрю на Нее, которая переговаривается с одногруппницей, сидящей рядом со мной, – так же, на парте. Смотрю на светло-желтые, с оттенком бисквита, волосы; на белесую прядь, спадающую на левую часть лица; на улыбку и серо-голубые глаза; на тонкие плечи в оправе светло-коричневой рубашки – смотрю и вдруг понимаю, что внутри меня прорывается какая-то преграда. То, что я старался держать под контролем, пришло в движение, ласково подхватило и куда-то понесло. Да я и не сопротивлялся, – больше не хотел сопротивляться, – поскольку это новое, совершенно отличное от того, что было раньше, чувство освещает самые темные уголки души еще робким, но уже столь влиятельным светом; делает невесомым, как пушинка. Я вижу, что это чувство растет, нарастает и внутри, и вокруг, переливаясь и искрясь, а я просто боялся поверить, отрицал, анализировал, хотя понимал: вон оно, уже здесь…

Это новое, странное, никогда прежде не приходившее чувство, не приносит тяжести и постоянного напряжения, какое было два предыдущих раза из-за непонятности и веры в то, что возможный союз избавит от проблем, – а значит, его упущение может привести к их усугублению. Теперь же в этом чувстве кроется легкость и спокойствие, еще больше повышающие интерес к жизни, если не сказать больше – гармония. Я не горю по вечерам от тоски или отсутствия кого-то, как было два раза до этого. Я просто улыбаюсь и радуюсь тому, что временами снова чувствую это нежное, словно объятия летнего вечера, тепло – спокойное, уверенное и здоровое. Если раньше мое сердце горело на инквизиторском пламени, то теперь оно тлеет на медленном огне. Я попросту не завязал такой тугой узел, какой вязал раньше, – в любой момент я могу его с улыбкой отпустить и забыть все как интересную историю, давшую вдохновение. А ведь жизнь поэта измеряется именно такими вдохновениями. Да и жизнь любого человека тоже. Проблема кроется лишь в том, что в грудь уже пробралась ловкая и чертовски незаметная надежда… Пусть она еще совсем кроха и совсем робкая, она уже всякий раз приписывает к мысли «если ничего не будет – нестрашно» ключевое дополнение «но лучше пусть будет». И это «лучше пусть будет» набатом врывается в голову всякий раз, стоит мне подумать о том, чтобы бросить и отпустить, вернуться к старому восприятию Ее как просто знакомой, одногруппницы, подруги. И в такие моменты я понимаю, что надежда все громче и громче бьет в свои колокола, оповещая о том, что я все-таки попался.

Запись 7

Я смотрю на желтый, почти пшеничный, почти бисквитный, словно цвет Ее волос, свет фонаря. Смотрю на белесые снежинки, словно клочки шерсти из Ее шарфа. Смотрю на ночное, почти серо-голубое, небо, словно Ее глаза. И вдруг меня накрывает упоительное чувство медленного парения в невесомости, чувство неодолимого, почти нереального счастья. Впервые в жизни – впервые – в моей голове возникает мысль о том, что я счастлив, действительно счастлив. Впервые в жизни. Я смотрю на эту синеву, вспоминаю Ее и вдруг по груди сладким, теплым сиропом разливается чувство. Да славится Она и благословится, думал я, да будет вечен Бог, давший это небывалое чувство, да будь что будет, да хоть бы утроилась боль от пережитых неудач – они стоят того, что я чувствую сейчас! Ей-богу стоят.

Я не мог идти. Я бежал, почти вприпрыжку. Хотелось броситься на тротуар, прямо на холодный асфальт, в снег и лед, и оросить его слезами счастья, покрыть поцелуями. Да славится все это и благословится! Славится и благословится! И пусть ничего не выйдет, пусть чувство завтра же пройдет – плевать! Главное, что сейчас я счастлив так, как не был никогда прежде. А если и завтра оно не пройдет – пусть благословится и славится втройне.

Запись 8

Аня, которая давно все поняла и стала моим поверенным (да и сама со мной делится своими секретами), оборачивается и показывает на телефон. Я беру и смотрю «ВК»: «Кажется, Инга все-таки …болка. Она буквально только что спросила об этом у Нее. Кажется, Она тоже теперь знает».

Вчера Инга нашла мои стихи и прозаические отрывки, посвященные Ей. Но я бы никогда не подумал…

Все мои родственники оказались правы. Не живи с душой нараспашку. Сразу заметят и сразу раздавят. Но по-другому я жить не умею.

И вдруг – как удар кувалдой по голове – Она кажется мне чужой, совершенно далекой и недосягаемой, хотя сидит в полутора метрах от меня. И тут я окончательно убеждаюсь, что ни в чем себя не накрутил. Если больно – значит правда. Я вижу, как Она о чем-то перешептывается с Ингой. Потом они вдвоем выходят. Вдвоем. И тут за грудной клеткой снова складывают хворост, зажигают погребальный костер и швыряют в него мое сердце. То, что еще вчера рвалось слезами счастья, сегодня растоптано и кинуто в огонь. В тот самый огонь, что горел два раза до этого. Снова, снова и снова. И хотя никакого отказа не было, Она все равно кажется мне совершенно чужой.

Они вернулись минут через пять. Мои уши горели нехорошим огнем.

Теперь Она все знает.

Все знает.

Знает.

Что-то завязало мне язык и оно же не давало кинуть даже мимолетного взгляда на бисквитные волосы, словно они принадлежат голове Горгоны, потому что теперь каждый жест, каждое слово и каждый взгляд будут восприниматься по-иному. И точно так же Она сама начала отстраняться – совпадение ли это, или правда, – но Она даже не кинула на меня взгляд, когда рассказывала доклад, обводя глазами всю аудиторию. Она была так близко, но теперь стояла невероятно далеко, словно в другом мире.

Теперь Она все знает.

Все знает.

Знает.

После пар я с час бродил по холодным, покрытым желтыми отсветами фонарей, улицам, матерясь и разговаривая с самим собой, спугивая криками сидящих на деревьях ворон.

А потом мне стало плевать. И это лучшее чувство на свете.

Запись 9

На следующий день я просыпаюсь с чувством небывалой свободы, словно с головы сняли терновый венец, с плеч – гору, с рук – наручники, а с ног – кандалы. Это уже была не та романтичная легкость, что была недавно, но та легкость, граничащая с легкой усталостью и сонливостью, какая обычно бывает при отливе чувств.

Я делаю кофе со сливками и захожу в «ВК». Среди сообщений из бесед, которые я все равно не читаю, светится сообщение от Ани:

«В общем, я вчера поговорила с Ней, и Она в целом нормально настроена, сказала, что ты хороший, милый и интересный, но что тебя рядом с собой не видит. Но и на мой вопрос о том, кого именно рядом с собой видит, она ничего не смогла ответить. Так что это ситуация исправима! Попробуй, может, поухаживать, посмотри, я думаю все нормально будет».

Странно, но в голове отпечатывается только несколько слов: «Ты хороший, милый, но Она рядом с собой тебя не видит». Моя жизнь состоит из сплошных «НО». К чему мне вот эти фразы о том, что я милый и хороший? Очевидно, что такие слова говорятся только для того, чтобы человек разорвался не полностью, а только чуть-чуть, – ну там без рук остался или без ног. Проходили уже, знаем.

Отец часто говорил мне, что я очень хороший, порядочный и положительный человек, но всегда добавлял, что таким, к сожалению, живется тяжело. И подчас я с этим соглашаюсь – я действительно хороший человек, слишком – сука! – хороший, чтобы иметь простое, земное счастье, заключенное в чьих-то холодных ладонях, что согреваешь своими, в улыбке, появляющейся на чьем-то лице просто оттого, что ты пришел, в запахе чьих-то волос, струящихся по щекам и плечам. Я слишком хороший и, наверное, слишком сильный для того, чтобы падать на чьи-то руки. Я слишком привык справляться со всем в одиночку, прибегая лишь к клавиатуре и белому листу. Лирика и проза – вот, кто всегда держит меня на плаву, вот, кому я готов до конца доверить всю боль и все счастье, подчас выпадающее на моем пути. Вот, где моя любовь и нежность. И я сам устроил такую жизнь, сам ее принял и – чего греха таить – вполне ею был доволен. Так что ничего необычного сегодня не произошло. Это в духе моего романтизма.

А в окна тем временем смотрит абсолютно счастливый солнечный зимний день. Перестукиваются трамваи, гудят машины. И люди наверняка идут с букетами в рестораны, смотрят кино, пьют чай, слушают музыку, прикрыв глаза.

Но как только я осознал, что чувствую себя спокойно и совсем не расстроен, в дамбу на сердце постучали… а потом подорвали, и та с грохотом разлетелась на десятки бетонных глыб, которые вместе с бешеным потоком отвратительных и разрушительных чувств хлынули прямо на крохотного меня, купающегося в озере жизни. Я понимаю, что мне плевать, но внутри все равно что-то предательски болит и ноет, и ноет, и ноет, и жалобно скрипит, словно ржавая калитка старого дома, в который кто-то вошел по ошибке. Из меня, кажется, против воли, исторгается мат, я стучу кулаком в стену, обжигаю его болью и мечусь по кухне, словно в предсмертной агонии – а так оно и было, я хоронил очередную влюбленность, очередной порыв чувств, который еще недавно цвел душистой сиренью, а сегодня я самостоятельно эту сирень срубаю, пилю на ветки и швыряю в огонь, потому что переезжаю в другой сад. В который раз я это делаю?..

Я обнаружил это чувство к старой знакомой, как женщина обнаруживает, что беременна: сначала с испугом, потом с непониманием, с мыслью о том, чтобы ничего никому не рассказывать, а потом с радостью, потому что давно ждал чего-то светлого, и наконец с открытостью, когда слова сами лезут из горла. Я вынашивал эту любовь как ребенка, подпитывал ее встречами, разговорами, короткими сообщениями, взглядами, улыбками, смехом, «случайными» прикосновениями и комплиментами; я взращивал ее от крохотного зародыша до чего-то бо́льшего, когда уже не можешь себя сдерживать от переполняющего тепла и радости, – но я и думать не мог о том, что любовь в очередной раз окажется мертворожденной, что ей не суждено развиться в нечто огромное и космическое, не суждено вырваться на свободу, что она замерзнет насмерть где-то там, в обычной правде жизни, – еще совсем крохотная, совсем крохотная…

Когда я закончил писать, тут же захотел спать – настолько сильно я себя измучил. Зато сейчас я не чувствую ничего, кроме усталости и сонливости, ни о чем не думаю и на все плюю. Наверное, у сердца тоже есть предел, после которого оно начинает работать на холостых оборотах – просто, чтобы тело функционировало.

Я оглядываюсь и вижу в окне соседней комнаты ломтик июльского неба, хотя сейчас властвует декабрь, – небо полыхает ярко-оранжевым, словно моя грудь несколько часов назад; небо выплевывает рыжие языки заката, а те, пробиваясь сквозь окна, превращают квартиру в апельсин. Небо тоже горит, – горит каждый день, – и все-таки оно продолжает жить и двигаться дальше, несмотря ни на что.

Я отворачиваюсь обратно к монитору.

Совершенно плевать, что будет завтра, послезавтра и в понедельник, когда я снова увижу Ее. Плевать, может, Аня была даже и права в том, что прямого отказа не было, а значит, можно пробовать дальше.

Но лучше не пробовать, а плюнуть и просто жить, наблюдать и наблюдать. Ведь ничего необычного не произошло, мы взрослые люди, я вроде жив и здоров, так какие могут быть проблемы? Просто делаем вид, будто все нормально и ничего не было. Я так всю жизнь живу, я в этом мастер. А разве что-то произошло? И ведь правда ничего.

Отныне мой девиз: «Будь что будет».

Но надежда, это извечное проклятие и чудо жизни, уже подросла, уже не хотела, чтобы я просто выбросил Ее из головы… Чтобы надежда исчезла, ей нужно четкое слово «нет», а не размытое «я не вижу его рядом с собой», к тому же сопровождаемое «но я не знаю, кого именно вижу рядом с собой». Именно в такое надежда и вцепляется, как тигр в антилопу.

Надежда во всем видит только подтекст, она никогда не сдается и всегда перевирает слова, превращая отказ, в котором чувствуется хотя бы минимальная неуверенность, в возможность продолжать.

И она же достает из закромов памяти строчку, которая вдруг становится моим девизом: «Show must go on».

Запись 10

В этот раз крестик в углу экрана ничего не похоронил. Я действительно на все плюнул и как ни в чем не бывало отправил Ей очередной смешной пост. Несколько минут мы обменивались забавными сообщениями вокруг этого самого поста, но потом все снова стухло. Она в принципе не особо общительная – Она больше слушает (как и я), поэтому чаще всего именно Ке вытаскивали на какой-либо разговор, а не Она кого-то. И вот наш разговор потух. Но только не потух костерок, раздувшийся у меня под сердцем…

Я пододвигаю клавиатуру и пишу: «Если не секрет, зачем ты сменила свою красивую (стираю) свою милую (стираю) свою прекрасную аватарку на этот белый квадрат?» Еще раз все обдумываю и отправляю версию со словом «прекрасную».

А потом захожу в ее профиль и смотрю. Почему-то от сочетания очков в круглой тонкой оправе (которые я видел только на этом фото), подкрашенных гранатовой помадой губ и чуть закрученного золотистого локона, спадающего вниз, меня бросает в безумный жар страсти, сопровождаемый буйством крови, какого я не испытывал еще никогда, – и тем не менее он все равно ощущается как нечто легкое и понятное.

Наконец я слышу звук уведомления, похожий на цокот копыта.

– Мне просто надоела моя ава в «ВК», и я решила поставить что-то нейтральное. У меня, конечно, были мысли потом снова ее сменить и поставить что-то еще. Например… черный квадрат.

Я усмехаюсь и пишу:

– Очень зря, аватарка у тебя была потрясающей.

– Ну-у-у, – отвечает она вместе с удивленным и смущенным эмодзи.

В голове очень четко возникает Ее образ, на лице которой отразилось выражение присланного Ею смайлика. В этот момент руки заливает холодным по́том волнения, в груди что-то очень приятно рвется, из лопаточных костей пробиваются крылья, а на лице появляется эта дурацкая улыбка, о существовании которой я, казалось, давно позабыл…

Я продолжаю:

– Я тебе точно говорю, очень хороша. – И следом: – Это все потому, что я думаю тебе очень идут те очки.

– Спасибо-о-о, давненько я их не надевала.

При мне Она их не носила никогда.

– Надеюсь, наденешь в ближайшее время?

– Я подумаю.

Кажется, еще с утра я говорил о том, что все кончено и пути назад нет? Всего несколько часов назад.

– Ну ты в них просто ну чудо, Боже мой, – пишу я мокрыми руками по засаленным клавишам в припадке дикой нежности, не имея сил выразить ее словами, которые доступны людям, находящимся в дружеских отношениях. Да и можно ли вообще объяснить словами то невыразимое, что теплым сиропом растекается по всем твоим жилкам?

– Спасибо, но мне не нравится смущаться…

– Тогда извиняюсь, но я не виноват, что ты настолько хороша и заслуживаешь всех моих слов.

Ответом мне послужил лишь смущенный до безумия смайлик, а следом за ним уставший.

Кажется, я перестарался. Но думаю я об этом не очень долго. Мне хочется написать что-то еще, но я снова по-глупому, по-детски, не знаю, с чего начать – за душой только комплименты, которые, видимо, роились внутри меня уже пару лет.

Я стучу по клавиатуре, пытаюсь составить из возникших наборов букв слова и предложения, но ровным счетом ничего не получается. Так глупо и так по-детски. Так смешно и так обычно для такого состояния…

Я возвращаюсь в Ее профиль, открываю фотографию и с улыбкой смотрю прямо в глаза – весьма большой черный зрачок в серо-синем обруче; словно глубокое ночное озеро среди высокой травы. Тонкие золотистые очки, чуть поблескивающие на свету, слегка спущены на нос. И пышные пшеничные волосы, и этот локон, этот локон… На мгновение Она кажется мне похожей на Мэрилин Монро, – но затем я уверенно заявляю: Она намного лучше.

Сейчас Ее лицо затмевает собой все остальные – прошлые, настоящие и даже будущие. Лицо, которое я вот уже несколько лет наблюдал почти каждый день и совсем не обращал на него внимания, сегодня изменилось окончательно, подернулось той нежно-персиковой дымкой, встречи с которой ждет каждый человек, но не каждый дожидается.

Боже, думаю я, ведь я и правда попался. Снова попался. Причем совершенно неожиданно и там, где даже и ждать не мог, словно на мину в лесу. И только в этот раз от всего происходящего в душе умиротворение и легкое, но такое нежное и приятное тепло, поднимающее вверх, только в этот раз я чувствую, что при случае смогу с легкостью отпустить, но в то же время надеюсь, что все будет хорошо, непременно хорошо, только в этот раз голову не разрывает от переполняющих мыслей, но при их возникновении становится приятно – неужели именно так и должно быть? Неужели два раза до этого я любил неправильно? Неужели любить – не значит постоянно гореть, а вспыхивать лишь периодически?

И вдруг понимаю: именно так и есть.

Впервые я начал растить нечто более здоровое, легкое и понятное, – ведь два раза до этого я растил инвалидов, непосильной ношей висевших на сердце и не приносивших ничего кроме постоянных запутанных мыслей, агонии и боли, в которых, чтобы выжить, я вынужден был находить утешение и счастье.

Запись 11

Глупость, думаю я. Такая ребяческая, детская глупость. Но вот мы с одногруппниками сидим в столовой, я рассказываю о том, как выполнил за другого человека выпускную работу на курсах и смотрю на Ингу. Смотрю и все нормально. А потом вдруг решаю посмотреть в глаза Ей, сидящей рядом. И я продолжаю рассказывать все ту же историю, смотрю Ей в глаза, смотрю, как Она слегка улыбается, и вдруг понимаю, что из головы пропали все мысли. Так глупо, так по-детски глупо, но ничего не получается сделать. Мысли пропали, зато заговорило сердце. И я слегка замедляю свой рассказ, чтобы понять, что же я хотел сказать дальше. А в голове ничего, совсем ничего. А в глазах только Она. Только Она. И снова на роже эта тупая улыбка, которую не получается унять. А в глазах только Она. Только Она. Это так смешно, так глупо, так по-детски, но так прекрасно, – Господи, так прекрасно!

Мы прощаемся у входа в универ. Два человека идут в другую сторону. Третьего забирают на машине. А я думаю: хоть бы забрали вообще всех, хоть бы никого не осталось кроме нас с Ней, хоть бы в сторону остановки мы пошли только вдвоем, чтобы просто говорить ни о чем, просто идти сквозь стылую ночь и говорить.

Боже, думаю я, в кого же я превратился?

– Слушай, – говорит мне Аня, – если бы ты был ей совсем неинтересен, то она бы давно сказала нет прямо.

– Ну не знаю… – говорю я и чувствую: что-то внутри предательски дернулось, зацвело, распустилось.

– А что «не знаю»? Даже если бы она прямо тебя не послала и продолжила общаться, то общение было бы натянутым.

Худшее, что можно сделать с влюбленным человеком, – посеять в нем надежду.

Я почувствовал, как на сердце выплескивают ведро кипятка, как он медленно растекается по груди, обжигая ее, потом спускается вниз, к животу, а потом и еще ниже…

Я не нахожу, что ответить, и потому просто благодарю Аню за поддержку и веру.

А в троллейбусе, прижатый к стенке людской массой, вдруг придумываю контраргумент: Она ведь узнала о моих неожиданных чувствах не от меня лично, а значит, как будто ничего не произошло – может, Она вообще думает, что я ничего не знаю. Да и в конце концов каждый по-разному реагирует на признания…

А поверх этого думаю: какого черта я вообще себя принижаю? Почему я разучился верить в чудо из-за каких-то там неудач?

Я стою на светофоре, смотрю на его красный глаз, кажущийся слегка размытым в морозном вечернем воздухе. Стою, переминаюсь с ноги на ногу, сгибаю окоченевшие пальцы на ногах. Вешаю сумку на плечо и сжимаю-разжимаю кулаки. И вдруг в голову молнией вторгается мысль: я же не успел рассказать Ей о том, почему «Триумфальная арка» – моя любимейшая книга.

На улице минус двадцать пять, дует обжигающе-холодный ветер, все покрыто поблескивающим под фонарями льдом, руки щипает даже в перчатках, но я достаю телефон, снимаю одну из них и пишу в заметки мысль, которую потом распишу для Нее. И все только для того, чтобы увидеть в ответ всего лишь одно – только одно – сообщение…

А потом я сижу на диване без света – лишь далекие отсветы фонаря легким сиянием проникают в комнату. Сижу и слушаю «Apocalypse»,² и – мне даже не стыдно признаться – заливаюсь слезами – слезами счастья. Первый раз в жизни слезами счастья. Первый раз в жизни слезы получились хорошими. И думаю: Господи, ведь эта невероятная легкость, это тепло, эти нежные мысли, – это же Божий дар, снизошедший на меня после всего дерьма, что я пережил. Я упивался этим чувством, вдыхал его, трогал, слушал, целовал, записывал, чтобы не забыть…

Удивительно, думаю я, пока в одном человеке что-то цветет пышным цветом, источает дурманящий аромат, искрится и переливается, в другом не происходит ровным счетом ничего. Это так несправедливо, но так обычно, до ужаса, до отчаяния обычно.

И стоило этой мысли проникнуть в голову, как я понял, что уже пересел на другие качели… Они со страшной силой несли меня в другую сторону, а может быть, на дно, где прекрасно видно, что все ее заигрывания – не более чем игра. И где очень хорошо видна ее отрицательная защитная реакция, когда я проявляю больше чувств, чем положено.

Запись 12

Хочу помочь Ей надеть куртку, когда Она никак не может попасть рукой в рукав. Она отказывается.

«Справлюсь сама».

Мы идем по слякотному асфальту под присмотром фонарей. Грязным мутным пятном разверзлась лужа. Я протягиваю Ей руку, чтобы помочь перешагнуть. Она отказывается.

«Сама справлюсь».

Я предлагаю ей помочь с презентацией для выступления. Она отказывается.

«Да я и сама справлюсь».

Она поскальзывается. Я рефлекторно выбрасываю руку, чтобы Ее поддержать. Это даже не чувства, это тупой рефлекс, который срабатывает у каждого человека.

«Не надо, я сама».

Хочу выслушать, помочь, пожалеть. Она сама с собой говорит, Она отказывается, Она отказывается.

Зову куда-нибудь. Она говорит, что не знает. Три раза подряд говорит, что не знает, что это пугает ее.

Если не хочешь говорить «нет», скажи, что не знаешь. Золотое правило.

И голова-то прекрасно понимает, что если все настолько безнадежно, то нужно скорее убегать, потому что из этого очевидно ничего не выйдет. Но как растолковать это сердцу, которое всю мою жизнь было сильнее головы?..

Я кусаю ногти и ломаю пальцы, потом хватаю ими горячую кружку и терплю, терплю, терплю, – потому что не могу коснуться ими Ее, не могу согреть их о чью-то кожу. Об Ее кожу!

Боже, думаю я, по-настоящему понимаешь, что такое одиночество, только когда влюбляешься.

Пока в одном что-то раскрывается, другой прячется, закрывается, защищается. Это так несправедливо, но так обычно, до ужаса, до отчаяния обычно.

Ну разве я не заслужил хоть частички справедливости?

Запись 13

А потом я понял, что все повторяется. Все метания по очереди. Ночами я счастлив, заливаюсь слезами и пишу абсолютно светлые, преисполненные нежностью стихи (каких никогда не писал), а утром, когда высвечивается правда, в отчаянии бью по стенам и дверцам шкафа до того состояния, что кулаки потом больно сжимать; заливаю себе в глотку сладко-жгучую настойку, хотя вообще-то совсем не пью; и пишу убийственные стихи, чтобы не убить себя, – одним словом, натурально хочу сдохнуть, раствориться, изрубиться, расщепиться, уничтожиться… Все повторяется.

Запись 14

Последний учебный день. Все зачеты сданы. Впереди – январь, где мы увидимся с Ней лишь два раза на экзаменах, а потом февраль, где мы не увидимся вовсе, потому что начнется практика…

Я еду в троллейбусе и сквозь запотевшее стекло высматриваю падающий снег и грязно-желтые головы фонарей. И вдруг, как обухом из-за угла, как внезапно налетевшим потоком ветра, на меня набрасывается дикая тоска и втыкает кривые лезвия мыслей о том, что я не увижу Ее до весны, ни лица, ни руки, ни тени, и не услышу ни вдоха, ни смеха, ни шага…

И вместе с тем думаю о том, насколько жалкими кажутся мои попытки вывести Ее на разговор, насколько жалки все мои сообщения в чате, потому что я Ей ни капельки не нужен.

Но если все повторяется, то может, в этот раз я должен справиться?

Запись 15

Но я не справляюсь.

Такого не было даже в прошлые разы, когда я был моложе, чувственнее, наивнее. Я думал, что сейчас все совсем по-другому. Половодье чувств все слабее, кровь кипит все реже, – так почему я мечусь по комнате, беру книги и кладу их обратно, и не могу найти себя места, царапаю грудь руками, намереваясь ее разорвать, потому что внутри что-то противно скребется?! Я бегу к холодильнику, чтобы унять тревогу. Но единственное, что может показать на алкотестере что-то больше нуля – кефир. Тогда я бегу к шкафу и быстро одеваюсь, потому что эта сумасшедшая тревога пинает меня, гонит, подначивает на жуткие мысли.

Не дожидаясь лифта, я лечу вниз по лестнице, несколько раз практически падая.

На улице еще темно. Небо только-только окрашивается в светлые тона. Перебегаю дорогу на красный. Слышу разъяренный гудок клаксона. Я бегу в церковь. Чувствую, что если не добегу, то сгорю.

– Всего вам хорошего, счастья, здоровья, удачи, любви, – говорят мне попрошайки, всегда сидящие у ворот.

Я спешно кидаю благодарность и желаю им того же.

Перед высокими деревянными дверьми снимаю шапку и крещусь. Захожу. Покупаю пять свечей по двадцать рублей и иду к иконам. Вижу, что пришел прямо на службу. Людей слишком много. Мне не по себе. Чувствую, как потею, как дрожат руки, сжимающие свечи, как трясутся колени. Священники в золотых рясах читают молитвы. Пожилые люди сидят и слушают, либо стоят и крестятся. Я засматриваюсь на неровное дрожание огоньков возле икон и молюсь – о спокойствии, о любви, но больше молюсь о Ней, чтобы у Нее все было хорошо. Ставлю четыре свечи и смотрю службу. Ко мне подходит женщина в черном платке:

– Еще не решили кому поставите? – кивает она на последнюю свечу у меня в руке.

– Пока нет.

– Поставьте Богородице. Скоро начнется служба.

Я киваю и иду к оной. Зажигаю от другой свечи и ставлю. Крещусь.

Паршивое скребущее чувство по-прежнему сидит в сердце, – но по церкви я метаться не могу.

Когда начинается служба, я тихонько выхожу обратно в морозный день. Последний раз крещусь у входа, надеваю шапку и ухожу. И вдруг, как озарение, в голове возникает мысль о том, что скоро все разрешится, что все будет хорошо (по крайней мере не так плохо) и, куда важнее, приходит спокойствие, словно всю гадкую тревогу я оставил где-то здесь.

Запись 16

Казалось бы, я давно стал тёртым калачом в этих делах. Я несколько раз разбивался об это чувство, пережил сотни перестроек, и теперь был точно уверен, что буду спокойным…

Но вот я стою рядом, чувствую, как все внутри дрожит и передает эту дрожь рукам, которые жаждут хотя бы на мгновение коснуться Ее, а потом не выдерживают, касаются – и чувствуешь себя одновременно прекрасно – поскольку ощутил под пальцами ее кожу – и ужасно, ненавидишь себя – потому что не смог сдержаться.

И откуда эта дикая аккуратность, преисполненная нежности и заботы, когда Она кажется сделанной из стекла, – одно неловкое движение и разобьешь? Ведь такой аккуратности не было никогда и ни к кому.

И откуда этот страх, дурацкий, мерзкий, несвойственной достаточно уверенному в себе мужчине?

И это желание, заглушающее все остальные, – Господи, пусть Она поймет (ведь Она знает), что́ я чувствую, пусть Она услышит стук моего сердца, пусть Ее накроет волна нежности, которую я еле-еле сдерживаю, пусть что-то внутри Нее переключится…

Запись 17

Я разгоняюсь по трассе и переключаю передачи. Вокруг – блестящие на солнце снежные поля. В радио играет «Please, Please, Please Let Me Get What I Want» The Smiths.

– Ну вот, сходишь на этот концерт, может, найдешь себе кого-нибудь. Конечно, неизвестно, кто на них ходит, но…

– …я не могу кого-то искать. У меня есть Она.

– А что Она?

– В сущности ничего… Ну то есть мы общаемся, вроде все хорошо.

– Слушай, ну нельзя же все время находиться в подвешенном состоянии. Будь чуть решительнее и пусть она сразу скажет: «Да-да; нет-нет». Чтоб было понятнее. А то оставил бы ты ее да шел дальше.

– Я не могу так просто переключиться на кого-то другого, если мне кто-то нравится. Не могу даже в том случае, если понимаю, что к хорошему это не приведет. Если вижу, что отдаю любовь не тому человеку. Сердцу не прикажешь, знаешь ли.

– Это очень плохо.

Я ничего не ответил.

Запись 18

Мы сидели в какой-то кафешке после пар всей нашей шоблой и разговаривали. Она – напротив меня. Я говорил и неотрывно смотрел Ей в глаза, не замечая, кажется, остального лица, чуть тронутого светом; Она улыбалась, чуть показывая зубы; задавала вопросы и дополняла меня. Волшебство момента пронизало меня, превращаясь в пьянящую атмосферу надежд и желаний, смешанных воедино, – светлых, счастливых.

Я знаю, что в мире нет справедливости и знаю, что все всегда случается просто так. Но сейчас я отказывался верить, что это чувство возникло просто так, просто как вдохновение. Ведь оно возникло после того, как я видел в любви спасение, чтобы укрыться от самого себя, после того, как я покалечился об это чувство, после того, как прошел через ненависть, отвращение и равнодушие к нему, после того как наконец полюбил себя и перестал в любви нуждаться, но понял, что, появись она, жизнь станет намного красочнее и лучше, и наконец открылся этому чувству и сразу его получил, такое светлое, исполненное такой огромной, небоскребной нежностью. Неужели такое чувство могло возникнуть просто так?.. Я не хочу, чтобы оно проходило, я хочу, чтобы оно росло, и очень хочу разделить его с Той, к кому оно направлено, хотя вижу, что в Ней ничего не происходит. Может быть, только пока не происходит? Господи, ведь оно не могло возникнуть просто так, иначе зачем все это было?..

Когда разговор зашел в тупик, а я – болван – не смог придумать ничего нового, Она повернула голову и слушала, что говорили одногруппники за соседним столом.

Запись 19

– Слушай, да пошла она… Имей гордость. Ты ей столько нежностей пишешь, а она… Впрочем, она ничего не сделала, но все равно – ну ее. Ха-ха-ха-ха.

– Реально, – соврал я.

Наверное, нужно бороться до конца, поскольку это единственное, что остается делать человеку в этой свалке, названной жизнью. Бороться за то немногое, что ему дорого, за то немногое, что дает детскую радость. Бороться до того момента, пока шансов совсем не будет. И даже тогда – бороться еще хотя бы немного.

Запись 20

«Да, ты прав. Я не вижу тебя дальше друга».

Я не знаю, в какой момент все начало стремительно рушиться. Но это символично случилось первого числа.

Я узнал слишком много правды, слишком много обещаний дал (не пытаться – самое главное из них). Результат очевиден – не выдержал. Кинулся на улицу. Сразу же показалось, что я герой дешевого романа, потому что вокруг наблюдал только улыбающиеся парочки, которые одним своим существованием глубоко меня оскорбляли и подмывали кого-нибудь избить.

Несколько часов я бродил по ночному городу, от злости и бессилия мечтая схватить туберкулез, и если не умереть, то уж точно загреметь в больницу – вот тогда-то Она попляшет! Я знал, что это очень по-детски, но ничего не мог с собой поделать. Тяжело осознавать, что ты человеку правда нравишься и приятен, но не в том смысле, в котором хочется. Тяжело осознавать, что ты уже, может, распланировал каждый день будущего лета вместе и даже знакомство с семьей мельком представлял, но тебя не видят дальше друга… И всегда все упирается в это проклятущее НО. Либо все взаимно, НО человек отношений не хочет и потому тебе отказывает. Либо «может, что-то и будет», НО все-таки в человеке ничего не просыпается и твое чувство остается невзаимным. Либо и то и другое вместе.

На мгновение я подумал, что проклят. Затем на минуту. Теперь я думаю об этом все время, ведь то, что повторилось трижды, – уже закономерность.

Запись 21

Странный день. Странное настроение. Не сказать, что я хочу повеситься, но и не сказать, что хочу – могу – улыбнуться.

В такой яркий солнечный зимний день меня то захлестывает дикая усталость с постоянными вздохами, опустошением и вспышками злости на Бога (впервые я снял и кольцо «Спаси и сохрани», и крестик – я больше не хочу верить в Него, по крайней мере пока, – он злой), то захлестывает не вполне понятной надеждой – то ли о том, что даже с Ней все еще может получиться (хотя очевидно, что это не так), то ли о том, что сейчас откуда-то появится Кто-то и все забудется и станет хорошо. Но я не верю в то, что могут возникнуть новые чувства поверх старых. Надеюсь. Но не верю. Это ненормально.

Странный день. Странное настроение. Я всеми силами хочу продолжать жить как ни в чем не бывало, общаться, узнавать, но процесс внутри меня уже запущен. Он сильнее моего желания. Он призван защищать, чтобы выжить. Я чувствую, что замыкаюсь, прячусь и наверняка не смогу вымолвить ни слова, если мы с Ней встретимся. Но я постараюсь. Я должен побороть эти защитные механизмы. Они – дурацкие. Я не хочу, чтобы повторилось то, что было пару лет назад. Но именно оно теперь и повторяется.

Странный день. Странное настроение. И чаю хочется выпить, и яду в него насыпать.

Запись 22

Сегодня очень солнечно и даже тепло; по улицам тает снег. Кажется, как будто на мгновение пришла весна. По всем законам книг и фильмов сегодня должно произойти что-то хорошее. И наверняка эта история должна закончиться какой-нибудь новой встречей, как в фильме «500 дней лета». Но в жизни чудес не бывает. Моя жизнь доказывает мне это каждый день.

Сейчас я стараюсь общаться как ни в чем не бывало и, наверное, в целом даже спокоен. (Я на что-то надеюсь? Да.) Но иногда может накатить такая усталость, что хочется только лежать и вздыхать. Все наверняка пройдет. Вопрос лишь один: «Как скоро?»

Жалко, конечно, жалко. Но с этим ничего не поделаешь. Самое разумное здесь – с улыбкой отпустить. Пусть эта улыбка будет грустной и лживой, но отпустить. Ведь правда временами было хорошо. Пусть и только мне. Но ведь было же. А теперь с этим пора прощаться. Наверняка завтра же я изменю свое решение. Но сегодня я настроен на прощание с этим чувством и на его замену чем-то другим.

При этом я не хочу его убивать – пусть спокойно уйдет само. Кажется, я в любой момент готов отдаться другому человеку (хоть и не совсем понимаю, как такое может быть) – так зачем же себя калечить, убивая в себе нынешнего человека? Пусть живет и пока приносит радость, ведь даже сейчас он на это способен (пусть и с перерывами на боль), а как придет время, я с улыбкой его отпущу и уйду к другому. Пусть живет. Сердце все еще безумно отзывается на Ее имя и хочет петь его каждую свободную минуту; все еще представляет то, чему быть не суждено. И все же пусть живет. Я настроил себя на то, что готов перейти к другому при первой же возможности. Наверное, я все еще не хочу этого, не верю в это и даже не вполне на это надеюсь, но все же настроен и готов. Проблема лишь в том, что такое состояние может длиться не один год – кто знает, когда я встречу кого-нибудь другого?..

Что ж, это и вправду был просто блик на сердце, как солнечный блик на приближающемся холодном лезвии ножа, – яркий, быстрый, но навсегда врезающийся в память.

Вопрос лишь один, всегда выходящий вместе с усталым вздохом: к чему все это было?

К чему?

…но я и думать не мог о том, что любовь в очередной раз окажется мертворожденной.

Примечания

1

Песня группы Cigarettes After Sex

Вернуться

2

Песня группы Cigarettes After Sex

Вернуться